Скачать fb2
Урочный час

Урочный час


Рэй Брэдбери Урочный час

    Ох, и весело будет! Вот это игра! Сто лет такого не было! Детишки с криком носятся взад и вперед по лужайкам, то схватятся за руки, то бегают кругами, влезают на деревья, хохочут. В небе пролетают ракеты, по улицам скользят проворные машины, но детвора поглощена игрой. Такая потеха, такой восторг, столько визга и суеты!
    Мышка вбежала в дом, чумазая и вся в поту. Для семи лет она горластая и крепкая, и на редкость твердый характер. Миссис Моррис оглянуться не успела, а дочь уже с грохотом выдвигает ящики и сыплет в мешок кастрюльки и разную утварь.
    — О господи, Мышка, что это творится?
    — Мы играем! Очень интересно! — запыхавшись, вся красная, отозвалась Мышка.
    — Посиди минутку, передохни, — посоветовала мать.
    — Не, я не устала. Мам, можно, я все это возьму?
    — Только не продырявь кастрюли, — сказала миссис Моррис.
    — Спасибо, спасибо! — закричала Мышка и ракетой метнулась прочь.
    — А что у вас за игра? — крикнула мать ей вслед.
    — Вторжение! — на бегу бросила Мышка.
    Хлопнула дверь.

    По всей улице дети тащили из дому ножи, вилки, консервные ножи, а то и кочергу или кусок старой трубы.
    Любопытно, что волнение и суматоха охватили только младших. Старшие, начиная лет с десяти, смотрели на все это свысока и уходили гулять подальше или с достоинством играли в прятки и с мелюзгой не связывались.
    Тем временем отцы и матери разъезжали в сверкающих хромированных машинах. В дома приходили мастера — починить вакуумный лифт, наладить подмигивающий телевизор или задуривший продуктопровод. Взрослые мимоходом поглядывали на озабоченное молодое поколение, завидовали неуемной энергии разыгравшихся малышей, снисходительно улыбались их буйным забавам и сами, пожалуй, не прочь бы позабавиться с детишками, да только солидному человеку такое не пристало...
    — Эту, эту и еще эту, — командовала Мышка, и ребята выкладывали перед ней разнокалиберные ложки, штопоры и отвертки. — Это давай сюда, а это туда. Не так! Вот неумеха! Так. Теперь не мешайся, я приделаю эту штуку, — она прикусила кончик языка и озабоченно наморщила лоб. — Вот так. Понятно?
    — Ага-а! — завопили ребята.
    Подбежал двенадцатилетний Джозеф Коннорс.
    — Уходи! — без обиняков заявила Мышка.
    — Я хочу с вами играть, — сказал Джозеф.
    — Нельзя! — отрезала она.
    — Почему?
    — Ты будешь дразниться.
    — Честное слово, не буду.
    — Нет уж. Знаем мы тебя. Уходи, а то поколотим.
    Подкатил на мотороликах еще один двенадцатилетний.
    — Эй, Джо! Брось ты эту мелюзгу. Пошли!
    Джозефу явно не хотелось уходить, он повторил не без грусти:
    — А я хочу с вами.
    — Ты старый, — возразила Мышка.
    — Не такой уж я старый, — рассудительно сказал Джо.
    — Только будешь смеяться и испортишь все вторжение.
    Мальчик на мотороликах громко, презрительно фыркнул:
    — Пошли, Джо! Ну их! Все еще в сказки играют!
    Джозеф поплелся прочь. И пока не завернул за угол, все оглядывался.
    А Мышка опять захлопотала. При помощи своего разномастного инструмента она сооружала непонятный аппарат. Сунула другой девочке тетрадку и карандаш, и та под ее диктовку прилежно выводила какие-то каракули. Жарко грело солнце, голоса девочек то звенели, то затихали.
    А вокруг гудел город. Вдоль улиц мирно зеленели деревья. Только ветер не признавал тишины и покоя и все метался по городу, по полям, по всей стране. В тысяче других городов были такие же деревья, и дети, и улицы, и деловые люди в тихих солидных кабинетах что-то говорили в диктофон или следили за экранами телевизоров. Синее небо серебряными иглами прошивали ракеты. Везде и во всем ощущалось спокойное довольство и уверенность, люди привыкли к миру и не сомневались: их больше не ждет никакая беда. Ведь на всей земле люди дружны и едины. Все народы в равной мере владеют надежным оружием. Давно уже достигнуто идеальное равновесие сил. Человечество больше не знает ни предателей, ни несчастных, ни недовольных, а потому не тревожится о завтрашнем дне. И сейчас полмира купается в солнечных лучах, и дремлет, пригревшись, листва деревьев.
    Миссис Моррис выглянула из окна второго этажа.
    Дети. Она поглядела на них и покачала головой. Что ж, они с аппетитом поужинают, сладко уснут и в понедельник пойдут в школу. Крепкие, здоровые, и слава богу. Она прислушалась.
    Подле розового куста Мышка что-то озабоченно говорит... а кому? Там никого нет.
    Странный народ дети. Другая кроха — как бишь ее? Да, Энн — она усердно выводит каракули в тетрадке. Мышка что-то спрашивает у розового куста, а потом диктует подружке ответ.
    — Треугольник, — говорит Мышка.
    — А что это тре...гольник? — с запинкой спрашивает Энн.
    — Неважно, — отвечает Мышка.
    — А как оно пишется?
    — Тэ...рэ...е... — начинает объяснять Мышка, но у нее не хватает терпения. — А, да пиши как хочешь! — и диктует дальше: — Перекладина.
    — Я еще не дописала тре...гольник.
    — Скорей, копуха! — кричит Мышка.
    Мать высовывается из окна.
    — ...у-голь-ник, — диктует она растерявшейся Энн.
    — Ой, спасибо, миссис Моррис! — говорит Энн.
    — Вот это правильное слово, — смеется миссис Моррис и возвращается к своим заботам: надо включить электромагнитную щетку, чтоб вытянуло пыль в прихожей.
    А в знойном воздухе колышутся детские голоса.
    — Перекладина, — говорит Энн.
    Затишье.
    — Четыре, девять, семь. А, потом бэ, потом фэ, — деловито диктует издали Мышка. — Потом вилка, и веревочка, и, шеста... шесту... шестиугольник!
    За обедом Мышка залпом осушила стакан молока и метнулась к двери. Миссис Моррис хлопнула ладонью по столу.
    — Сядь сию минуту, — велела она дочери. — Сейчас будет суп.
    Она нажала красную кнопку автомата, и через десять секунд в резиновом приемнике мягко стукнуло. Миссис Моррис открыла дверцу, вынула запечатанную банку с двумя алюминиевыми ручками, мигом вскрыла ее и налила горячий суп в чашку.
    Мышка ерзала на стуле.
    — Скорей, мам! Тут вопрос жизни и смерти, а ты...
    — В твои годы я была такая же. Всегда вопрос жизни и смерти. Я знаю.
    Мышка торопливо глотала суп.
    — Ешь помедленнее, — сказала мать.
    — Не могу, меня Бур ждет.
    — Кто это Бур? Странное имя.
    — Ты его не знаешь, — сказала Мышка.
    — Разве в нашем квартале поселился новый мальчик?
    — Еще какой новый, — сказала Мышка, принимаясь за вторую порцию.
    — Который же это — Бур? Покажи его мне.
    — Он там, — уклончиво ответила Мышка. — Ты будешь смеяться. Все только дразнятся да смеются. Фу, пропасть!
    — Что же, этот Бур такой застенчивый?
    — Да. Нет. Как сказать. Ох, мам, я побегу, а то у нас никакого вторжения не получится.
    — А кто куда вторгается?
    — Марсиане на Землю. Нет, они не совсем марсиане. Они... ну не знаю. Вон оттуда, — она ткнула ложкой куда-то вверх.
    — И отсюда. — Миссис Моррис легонько тронула разгоряченный дочкин лоб.
    Мышка возмутилась:
    — Смеешься! Ты рада убить и Бура, и всех!
    — Нет-нет, я никого не хотела обидеть. Так этот Бур — марсианин?
    — Нет. Он... ну не знаю. С Юпитера, что ли, или с Сатурна, или с Венеры. В общем, ему трудно пришлось.
    — Могу себе представить! — Мать прикрыла рот ладонью, пряча улыбку.
    — Они никак не могли придумать, как бы им напасть на Землю.
    — Мы неприступны, — с напускной серьезностью подтвердила мать.
    — Вот и Бур так говорит. Это самое слово, мам: не...при...
    — О-о, какой умный мальчик. Какие взрослые слова знает.
    — Ну и вот, мам, они все не могли придумать, как на нас напасть. Бур говорит... он говорит, чтобы хорошо воевать, надо найти новый способ застать людей врасплох. Тогда непременно победишь. И еще он говорит, надо найти помощников в лагере врага.
    — Пятую колонну, — сказала мать.
    — Ага. Так Бур говорит. А они все не могли придумать, как застать Землю врасплох и как найти помощников.
    — Неудивительно. Мы ведь очень сильны, — засмеялась мать, убирая со стола.
    Мышка сидела и так смотрела на стол, будто видела на нем все, о чем рассказывала.
    — А потом в один прекрасный день, — продолжала она театральным шепотом, — они подумали о детях!
    — Вот как! — восхитилась миссис Моррис.
    — Да, и они подумали: взрослые вечно заняты, они не заглядывают под розовые кусты и не шарят в траве.
    — Разве что когда собирают грибы или улиток.
    — И потом, он говорил что-то такое про мери-мери.
    — Мери-мери?
    — Ме-ре-ния.
    — Измерения?
    — Ага! Их четыре штуки! И еще про детей до девяти лет и про воображение. Он очень занятно разговаривает.
    Миссис Моррис устала от дочкиной болтовни.
    — Да, наверно, это занятно. Но твой Бур тебя заждался. Уже поздно, а надо еще умыться перед сном. Так что, если хочешь поспеть с вашим вторжением, беги скорей.
    — Ну-у, еще мыться! — проворчала Мышка.
    — Обязательно! И почему это дети боятся воды? Во все времена все дети не любили мыть уши.
    — Бур говорит, мне больше не надо будет мыться, — сказала Мышка.
    — Ах, вот как?
    — Он всем ребятам так сказал. Никакого мытья. И не надо рано ложиться спать, и в субботу можно по телевизору смотреть целых две программы!
    — Ну, пускай мистер Бур не болтает лишнего. Вот я пойду поговорю с его матерью и...
    Мышка пошла к двери.
    — И еще есть такие мальчишки, Пит Бритз и Дейл Джеррик, мы с ними ругаемся. Они уже большие. И они дразнятся. Они еще хуже родителей. Даже не верят в Бура. Воображалы такие, задаются, что уже большие. Могли бы быть поумнее. Сами недавно были маленькие. Я их ненавижу хуже всех. Мы их первым делом убьем.
    — А нас с папой после?
    — Бур говорит: вы опасные. Знаешь почему? Потому что вы не верите в марсиан! А они позволят нам править всем миром. Ну не нам одним, ребятам из соседнего квартала — тоже. Я, наверно, буду королевой.
    Она отворила дверь.
    — Мам!
    — Да?
    — Что такое лог-ги-ка?
    — Логика? Понимаешь, детка, это когда человек умеет разобраться, что верно, а что неверно.
    — Бур и про это сказал. А что такое впе-ча-тли-тель-ный? — Мышке понадобилась целая минута, чтобы выговорить такое длиннющее слово.
    — А это... — мать опустила глаза и тихонько засмеялась. — Это значит ребенок.
    — Спасибо за обед! — Мышка выбежала вон, потом на миг снова заглянула в кухню. — Мам, я уж постараюсь, чтоб тебе было не очень больно, правда-правда!
    — И на том спасибо, — сказала мать. Хлопнула дверь.

    В четыре часа загудел вызов видеофона. Миссис Моррис нажала кнопку, экран осветился.
    — Здравствуй, Элен! — сказала она.
    — Здравствуй, Мэри. Как дела в Нью-Йорке?
    — Отлично. А в Скрэнтоне? У тебя усталое лицо.
    — У тебя тоже. Сама знаешь, дети. Путаются под ногами.
    Миссис Морис вздохнула.
    — Вот и Мышка тоже. У них тут сверхвторжение.
    Элен рассмеялась:
    — У вас тоже малыши в это играют?
    — Ох, да. А завтра все помешаются на головоломках и на моторизованных «классах». Неужели мы тоже году в сорок восьмом были такие несносные?
    — Еще хуже. Играли в японцев и нацистов. Не знаю, как мои родители меня терпели. Ужасным была сорванцом.
    — Родители привыкают все пропускать мимо ушей.
    Короткое молчание.
    — Что случилось, Мэри?
    Миссис Моррис прикрыла глаза, медленно, задумчиво провела языком по губам. Вопрос Элен заставил ее вздрогнуть.
    — А? Нет, ничего. Просто я как раз об этом и думала. Насчет того, как пропускаешь мимо ушей. Неважно. О чем, бишь, мы говорили?
    — Мой Тим прямо влюбился в какого-то мальчишку... его, кажется, зовут Бур.
    — Наверно, у них такой новый пароль. Моя Мышка тоже увлеклась этим Буром.
    — Вот не думала, что это и до Нью-Йорка докатилось. Видно, друг от дружки слышат и повторяют. Какая-то эпидемия. Я тут разговаривала с Джозефиной, она говорит, ее детишки тоже помешались на новой игре, а она ведь в Бостоне. Всю страну охватило.
    В кухню вбежала Мышка выпить воды. Миссис Моррис обернулась:
    — Ну, как дела?
    — Почти все готово, — ответила Мышка.
    — Прекрасно! А это что такое?
    — Бумеранг. Смотри!
    Это было что-то вроде шарика на пружинке. Мышка бросила шарик, пружинка растянулась до отказа... и шарик исчез.
    — Видала? — сказала Мышка. — Хоп! — Она согнула палец крючком, шарик вновь очутился у нее в руке, и она защелкнула пружинку.
    — Ну-ка, еще раз, — попросила мать.
    — Не могу. В пять часов вторжение. Пока! — И Мышка вышла, пощелкивая игрушкой.
    С экрана видеофона засмеялась Элен.
    — Мой Тим сегодня утром тоже притащил такую штучку, я хотела посмотреть, как она действует, а Тим ни за что не хотел показать, тогда я попробовала сама, но ничего не получилось.
    — Ты не впе-ча-тли-тель-ная, — сказала Мэри Моррис.
    — Что?
    — Так, ничего. Я подумала о другом. Тебе что-то было нужно, Элен?
    — Да, я хотела спросить, как ты делаешь то печенье, черное с белым...

    Лениво текло время. Близился вечер. Солнце опускалось в безоблачном небе. По зеленым лужайкам потянулись длинные тени. А ребячьи крики и смех все не утихали. Одна девочка вдруг с плачем побежала прочь. Миссис Моррис вышла на крыльцо.
    — Кто это плакал, Мышка? Не Пегги-Энн?
    Мышка что-то делала во дворе, подле розового куста.
    — Угу, — ответила она, не разгибаясь. — Пегги-Энн трусиха. Мы с ней больше не водимся. Она уж очень большая. Наверно, она вдруг выросла.
    — И поэтому заплакала? Чепуха. Отвечай мне как полагается, не то сейчас же пойдешь домой!
    Мышка круто обернулась, испуганная и злая.
    — Да не могу я сейчас! Скоро уже время. Ты прости, я больше не буду.
    — Ты что же, ударила Пегги-Энн?
    — Нет, честное слово! Вот спроси ее! Это из-за того, что... ну просто она трусиха, задрожала — хвост поджала.
    Кольцо ребятни теснее сдвинулось вокруг Мышки; озабоченно хмурясь, она что-то делала с разнокалиберными ложками и четырехугольным сооружением из труб и молотков.
    — Вот сюда и еще сюда, — бормотала она.
    — У тебя что-то не ладится? — спросила миссис Моррис.
    — Бур застрял. На полдороге. Нам бы только его вытащить, тогда будет легче. За ним и другие пролезут.
    — Может, я вам помогу?
    — Нет, спасибо. Я сама.
    — Ну хорошо. Через полчаса мыться, я тебя позову. Устала я на вас смотреть.
    Миссис Моррис ушла в дом, села в кресло и отпила глоток пива из неполного стакана. Электрическое кресло начало массировать ей спину. Дети, дети... У них и любовь, и ненависть — все перемешано. Сейчас ребенок тебя любит, а через минуту ненавидит. Странный народ дети. Забывают ли они, прощают ли в конце концов шлепки, и подзатыльники, и резкие слова, когда им велишь — делай то, не делай этого? Как знать... А если ничего нельзя ни забыть, ни простить тем, у кого над тобой власть — большим, непонятливым и непреклонным?
    Время шло. За окнами воцарилаеь странная, напряженная тишина, словно вся улица чего-то ждала.
    Пять часов. Где-то в доме тихонько, мелодично запели часы: «Ровно пять, ровно пять, надо время не терять!» — и умолкли.
    Урочный час. Час вторжения.
    Миссис Моррис засмеялась про себя.
    На дорожке зашуршали шины. Приехал муж. Мэри улыбнулась. Мистер Моррис вышел из машины, захлопнул дверцу и окликнул Мышку, все еще поглощенную своей работой. Мышка и ухом не повела. Он засмеялся, постоял минуту, глядя на детей. Потом поднялся на крыльцо.
    — Добрый вечер, родная.
    — Добрый вечер, Генри.
    Она выпрямилась в кресле и прислушалась. Дети молчат, все тихо. Слишком тихо.
    Муж выколотил трубку и набил заново.
    Ж-ж-жж.
    — Что это? — спросил Генри.
    — Не знаю.
    Она вскочила, поглядела расширенными глазами. Хотела что-то сказать — и не сказала. Смешно. Нервы расходились.
    — Дети ничего плохого не натворят? — промолвила она. — Там нет опасных игрушек?
    — Да нет, у них только трубы и молотки. А что?
    — Никаких электрических приборов?
    — Ничего такого, — сказал Генри. — Я смотрел.
    Мэри прошла в кухню. Жужжанье продолжалось.
    — Все-таки ты им лучше скажи, чтоб кончали. Уже шестой час. Скажи им... — Она прищурилась. — Скажи, пускай отложат вторжение на завтра.
    Она засмеялась не очень естественным смехом.
    Жужжанье стало громче.
    — Что они там затеяли? Пойду, в самом деле, погляжу.
    Взрыв!
    Глухо ухнуло, дом шатнуло. И в других дворах, на других улицах громыхнули взрывы.
    У Мэри Моррис вырвался отчаянный вопль.
    — Наверху! — бессмысленно закричала она, не думая, не рассуждая.
    Быть может, она что-то заметила краем глаза; быть может, ощутила незнакомый запах или уловила незнакомый звук. Некогда спорить с Генри, убеждать его. Пускай думает, что она сошла с ума. Да, пускай! С воплем она кинулась вверх по лестнице. Не понимая, о чем она, муж бросился следом.
    — На чердаке! — кричала она. — Там, там!
    Жалкий предлог, но как еще заставишь его скорей подняться на чердак. Скорей, успеть... о боже!
    Во дворе — новый взрыв. И восторженный визг, как будто для ребят устроили невиданный фейерверк.
    — Это не на чердаке! — крикнул Генри. — Это во дворе!
    — Нет, нет! — задыхаясь, еле живая, она пыталась открыть дверь. — Сейчас увидишь! Скорей! Сейчас увидишь!
    Наконец они ввалились на чердак. Мэри захлопнула дверь, повернула ключ в замке, вытащила его и закинула в дальний угол, в кучу всякого хлама. И как в бреду, захлебываясь, стала выкладывать все подряд. Неудержимо. Наружу рвались неосознанные подозрения и страхи, что весь день тайно копились в душе и перебродили в ней, как вино. Все мелкие разоблачения, открытия и догадки, которые тревожили ее с самого утра и которые она так здраво, трезво и рассудительно критиковала и отвергала. Теперь все это взорвалось и потрясло ее.
    — Ну вот, ну вот, — всхлипывая, она прислонилась к двери. — Тут мы в безопасности до вечера. Может, потом потихоньку выберемся. Может, нам удается бежать!
    Теперь взорвался Генри, но по другой причине:
    — Ты что, рехнулась? Какого черта ты закинула ключ? Знаешь, милая моя!..
    — Да, да, пускай рехнулась, если тебе легче так думать, только оставайся здесь!
    — Хотел бы я знать, как теперь отсюда выбраться!
    — Тише. Они услышат. О господи, они нас найдут...
    Где-то близко — голос Мышки. Генри умолк на полуслове. Все вдруг зажужжало, зашипело, поднялся визг, смех. Внизу упорно, настойчиво гудел сигнал видеофона — громкий, тревожный. «Может, это Элен меня вызывает, — подумала Мэри. — Может, она хочет мне сказать... то самое, чего я жду?»
    В доме раздались шаги. Гулкие, тяжелые.
    — Кто там топает? — гневно говорит Генри. — Кто смел вломиться в мой дом?
    Тяжелые шаги. Двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят пар ног. Пятьдесят непрошеных гостей в доме. Что-то гудит. Хихикают дети.
    — Сюда! — кричит внизу Мышка.
    — Кто там? — в ярости гремит Генри. — Кто там ходит?
    — Тс-с. Ох, нет, нет, нет, — умоляет жена, цепляясь за него. — Молчи, молчи. Может быть, они еще уйдут.
    — Мам! — зовет Мышка. — Пап!
    Молчание.
    — Вы где?
    Тяжелые шаги, тяжелые, тяжелые, страшно тяжелые. Вверх по лестнице. Это Мышка их ведет.
    — Мам? — Неуверенное молчание. — Пап? — Ожидание, тишина.
    Гуденье. Шаги по лестнице, ведущей на чердак. Впереди всех — легкие, Мышкины.
    На чердаке отец и мать молча прижались друг к другу, их бьет дрожь. Электрическое гуденье, странный холодный свет, вдруг просквозивший в щели под дверью, незнакомый острый запах, какой-то чужой, нетерпеливый голос Мышки — все это, непонятно почему, проняло наконец и Генри Морриса. Он стоит рядом с женой в тишине, во мраке, его трясет.
    — Мам! Пап!
    Шаги. Новое негромкое гуденье. Замок плавится. Дверь настежь. Мышка заглядывает внутрь чердака, за нею маячат огромные синие тени.
    — Чур-чура, я нашла! — говорит Мышка.
Top.Mail.Ru