Скачать fb2
Проклятье на последнем вздохе или Underground

Проклятье на последнем вздохе или Underground

Аннотация

    В том, что мысль и слово материальны, вы уже не раз убедились в своей собственной жизни. Ежедневно не только с помощью дел, но и с помощью слов мы создаём вокруг себя собственную судьбу и влияем на судьбы окружающих.
    Случайно во время эпидемии захороненный живьём Егор, очнувшись в могиле, в сердцах проклял свою жену Наталью и её дом.
    Через тринадцать лет проклятье начало сбываться и свой дом Натальи, случайно или нет притянувший к себе мощные артефакты, начал мстить и постепенно уничтожил всю новую семью Натальи. А, вернувшийся в её правнуке, Егор решительно поставил последнюю точку в окончании рода.


Елена Гладышева Проклятье на последнем вздохе или Underground

    Книга частично основана на реальных событиях.
МИСТИЧЕСКИЙ ТРИЛЛЕР В ТРЁХ ЧАСТЯХ

Пролог

    В первую пятницу после новолуния сходите в церковь,
    купите семь свечей, но сдачи с покупки не берите.
    Подойдите к иконе Богородицы, поставьте три свечи,
    остальные зажгите у иконы Спасителя и, перекрестясь, скажите:
    Господи, сожги огнем Духа Святого
    Слова проклятья раба (имя).
    Во имя Отца и Сына и Святого Духа.
    Аминь.
(из книги целительницы Натальи Степановой)

1

    Наталья шла возле пустой подводы. Она с трудом выдергивала ноги, обутые в мужнины кирзовые сапоги из раскисшей, хлюпающей, грязи, но на телегу не садилась.
    Тёмные дождевые облака затянули небо плотной пеленой. Холодный осенний дождь, промочивший насквозь Наталью и всё вокруг, бездушно размывал по лицу горькие вдовьи слёзы, размеживая мутной пеленой её нелёгкую прошлую жизнь от совсем неизвестного будущего.
    C голых веток деревьев, с потемневших крыш капала сырость. Осень оплакивала осиротевшие избы, но и у неё не хватало слёз.
    Наталья только что похоронила мужа. Молча закидала скользкими комьями глинистой земли его наспех сколоченный гроб и сверху насыпала неровный холмик.
    Распрягая лошадь, Наталья слушала как жалобно в хлеву мычала второй день некормленая и не доеная корова, беспокоились свиньи и куры, но она их не услышала.
    В избе, сбросив тяжеленые от грязи сапоги, она бессильно опустилась на лавку и застыла, бессознательно наблюдая за грязными лужами от разбросанных ею сапог, растекающимися по полу и стремившимися в мохнатую темноту углов.
    На печи запищала обоссавшаяся годовалая дочка Нюрка. Этот слабый, детский плачь больно резанул Наталье слух и сердце. Она достала початую бутыль самогона, налила почти полную кружку и выпила её залпом «за упокой души ново-приставленного раба божьего Егора» и чуть не задохнулась, ощутив сильный ожёг горла и всех внутренностей разом.
    Её организм, впервые познакомившийся с алкоголем в таком количестве, сдал сразу. Дверной косяк поплыл перед глазами Натальи, голова закружилась в, нахлынувшем откуда — то, вихре и её непослушное, ватное тело безвольно сползло с лавки на холодный пол.
    На остывшей печи закряхтела старая бабка, прижимавшая к себе хныкающую Нюрку.
    Монотонный стук бесконечного дождя по крыше приглушил натужный собачий вой, заставивший деревенских в страхе перекрестить не один лоб. Умерших теперь хоронили почитай каждый день.

2

    Нынешняя долгожданная весна с, распустившейся, нарядной, как невеста на выданье, черёмухой, с вишнями и яблонями в белом цвету в садах, кружила голову сладостными мечтами.
    Зазеленевшая в лужках, молодая травка радовала и, застоявшуюся в хлевах за зиму скотину и малых детишек. А взрослые деревенские жители спешили с земляными работами. Весенний день — год кормит!
    Ромашковое лето с дурманящим запахом свеже — скошенной травы, со сладким с горчинкой вкусом спелой земляники, с ночными соловьиными трелями, с промытыми росами зорями, с налитыми солнцем спелыми колосьями пшеницы, связанными в снопы, с рябиновыми бусами, как бы в шутку подаренными немного смущенным Егором, пролетело незаметно.
    Короткое бабье лето быстро прошелестело пожелтевшими листьями и смылось, зарядившим почти на месяц, дождем. По утрам ещё зелёная трава стала покрываться седым инеем, а в хмуром, потемневшем небе всё чаще слышалось курлыканье журавлиных стай. Птицы улетали на юг, к теплу.
    Злая осень вместе с бесконечными свинцовыми тучами принесла не только холодную ветреную непогоду, непролазную грязь и дикую тоску, но и страшную беду: в деревне свирепствовал тиф.

    В семье Натальи первым умер свекор. Деревенская кузня осталась без кузнеца.
    Потом слегла и заботливо ухаживавшая за ним свекровь. Ежась под недобрым взглядом мужа, Наталья, отпахав в колхозе очередной, так и не оплаченный трудодень, дома хваталась за любую работу, лишь бы реже подходить к больной. Она панически боялась за себя и за Нюрку, которую всё ещё кормила грудью.
    И Егор, понимая это, хоть и обижался на жену, сам как мог, ухаживал за больной матерью.
    Только схоронили свекровь, как заболел и Егор. Он, то метался в сильном жару, то затихал на какое — то время, то снова начинал бредить.
    Фельдшер, сосланный в их деревню еще при царе за крамольные слова и идеи, давно помер от беспросветного пьянства. И Наталья лечила мужа сама. Но Егору становилось все хуже. Его лицо сделалось одутловатым и красным настолько, что не стал заметен шрам на щеке. И у него жутко зудело тело, расчесанное от укусов тифозных вшей.
    Егор «сгорел» за четыре дня. Пометавшись и поохав, он вдруг весь вытянулся и застыл.
    Перепуганная Наталья побежала за деревенским священником.
    От батюшки несло самогоном и луком. Этим противным запахом за последние дни провоняла вся деревня. Других лекарств — не было. А тех, что удалось достать в аптеке соседнего городка, было ничтожно мало и они закончились уже на первой неделе этой страшной эпидемии.
    — Да тут состояние полного не стояния, — выдохнул жутким перегаром батюшка.
    — Что? — не поняла Наталья.
    — Я говорю, что упокоился твой комсомолец, раб божий Егорка, — перекрестился поп, — хоронить надобно!
    — За что ж ты нас так, Господи! — простонала Наталья.
    — А потому, как в храм надо чаще ходить, — грубо урезонил её поп. — Потому, что только всевышний может понять и простить человеческие прегрешения, ибо сам есть источник доброты!
    Наталья сунула священнику хлеб, бутыль самогона для мужиков, уже который день в промозглую непогоду копавших могилы на погосте за церковью, а сама поплелась к соседу, ставшему поневоле в эту страшную осень гробовщиком. Тот уже привычно быстро сколотил гроб из плохо обструганных досок и сам поставил его Наталье в сени.
    — Говорила тебе, что уезжать нам надо было, — причитала Наталья, везя на подводе, громыхающей по разбитой дороге, гроб с телом мужа. — А ты уперся, что избу тебе жалко. Вон пустая теперь твоя изба стоит!
    Наталья коснулась губами мокрого от не перестающего дождя лба Егора. Ей почудилось, что у него в этот момент слегка дернулась щека. Наталью охватила паника, но всего лишь на секунду. Но это была бесконечно долгая секунда, которую она с содроганием вспоминала всю свою оставшуюся жизнь. Мужики тут же закрыли крышку гроба и заколотили её гвоздем, словно вонзившимся Наталье в самое сердце.
    — Егорушка, как же мы теперь будем без тебя? — тоненько заскулила Наталья и тут же осеклась под тяжёлым взглядом седого соседа.
    Небольшая стая чёрных ворон снялась с голого, почерневшего от сырости дерева и с громким карканьем разлетелась в разные стороны.
    Мужики ловко опустили гроб в могилу, прямо в лужу, образовавшуюся от непрерывно льющего дождя, присыпали землей и ушли. У них сегодня было ещё много работы. Тут уж не до нюансов чужого душевного состояния.
    Не замечая, струящихся по шее холодных дождевых подтёков, Наталья озябшими руками, как смогла, образила могилу. Приладила простой деревянный крест, перекрестилась на него и долго стояла возле, в беспамятстве, глядя на мокрую, быстро раскисающую на глазах горку, машинально обтирая свои грязные руки о подол юбки.
    — Зря мы не уехали отсюда! Теперь — то уж ничего не воротишь!
    А уехать они хотели ещё тогда, когда начали случаться странные шумы в их доме. То они испуганные выскакивали во двор на грохот от будто бы упавшего где — то рядом огромного камня. Но двор был пуст.
    Лишь лохматый пес Узнай удивленно вертел сонной мордой, не понимая, что так сильно могло напугать его хозяев. То вдруг посреди ночи отчётливо слышался шум воды, заливавшей подпол. Тогда вся семья хваталась за ведра и черпаки, чтобы вычерпать воду, которой нигде не было.
    Утром набожная свекровь спешила в церковь. Другого способа отвести от семьи надвигавшуюся беду она не знала.
    — И ты бы, Егорушка, хоть разок лоб — то свой перекрестил, — обращалась она к непослушному сыну. — Чай рука — то не отвалится.
    — Религия, мать — это опиум для народа! — втолковывал ей Егор. — Простому человеку она застит путь к светлому будущему.
    — И где ты слов — то таких нахватался? — крестилась мать.
    — Не к добру это! — пугали деревенские старухи. — Уезжать вам надо!
    А куда ехать — то? Здесь они родились и выросли. Здесь живет вся их немногочисленная родня. И на погосте за церковью — родные могилки.
    И ещё у них оставалась слабая надежда на чудо. Да ещё их изба крепкая и тёплая, и хозяйство немалое. Сколько труда во все вложено!
    В тот год вымерло почти полдеревни. Много опустевших домов стояло теперь заколоченными.
    — В гражданскую смертей меньше было, — шептались по избам.

    Наталья с трудом разлепила глаза, силясь очнуться от тяжёлого сна. Давно проголодавшаяся, Нюрка громким ревом требовала к себе материнского внимания. Наталья приложила плачущую дочь к груди. Нюрка жадно присосалась к мамкиной сиське, прикусив её всеми своими шестью зубками. Наевшись, она задремала, так и не отпустив грудь.
    Сама, почти заснувшая, Наталья непроизвольно разжав руки, чуть было не выронила Нюрку.
    Легкий шлепок по оконному стеклу вовремя заставил её очнуться. Наталья кинулась к тёмному окну, увидев, прислоненную к стеклу грязную ладонь. Но это был небольшой кусок глины, размываемый косым дождем, сменившимся к ночи плотной снежной завесой.

3

    Сначала было очень хорошо. Так хорошо, как никогда. И очень спокойно. Потом в ушах противно загудели комары, до тошноты разболелась голова, заныло всё, будто раздавленное, тело. Егор мучительно очнулся и тут же пожалел об этом. Ему было плохо и он сильно замёрз, особенно застыли онемевшие ноги.
    Он силился открыть широко раскрытые глаза, но всё равно ничего не видел. Кругом было темно, темнее чем ночью и, до боли в ушах, тихо.
    Егор попробовал повернуться, но его локти уперлись во что — то твёрдое. Приподнявшись на, ослабевших от болезни, руках, он больно стукнулся лбом о низкий потолок и застонал, пугаясь своего голоса.
    Звенящая тишина, духота, запах досок и мокрой земли — всё смешалось в его помутнённом сознании. Егор силился что — нибудь понять. Стресс собрал резервные силы организма. На время к нему вернулось сознание, заставившее волосы встать дыбом.
    Он пошарил руками вокруг себя. Очень тесно и жестко. Нет! Надо проснуться! Это всего лишь кошмарный сон! Егор никогда не считал себя глупым человеком, но сейчас он соображал слишком медленно и злился на себя за это. Он, поднял руку, чтобы потереть разболевшийся лоб и снова застонал, сильно ободрав её о сырую, плохо обструганную доску.
    Поначалу неосознанное беспокойство теперь сменилось диким ужасом. Слепые в темноте глаза тщетно пытались различить что — либо вокруг.
    — Натаха, — позвал он осипшим от страха голосом. — Натаха!
    Ему никто не ответил.
    — А, а… — переполненный животным страхом Егор метался в гробу, напрасно колотил по доскам и руками, и ногами, и головой.
    Это бред какой — то! Такого не могло случиться, по крайней мере с ним! Человеческий мозг обычно старается сопротивляться тому, что может принести ему зло или просто ему не нравится.
    — Натаха, за что ты меня живого — то закопала? А, а… — ему становилось все душнее и страшнее.
    — Вот тебе и светлое будущее, уж куда светлее?
    Егор из последних сил упёрся руками в верхние доски, пытаясь их немного приподнять над собой. Но они не поддавались. Мешал слой земли, насыпанный сверху.
    — Ладно бы уж на войне убили, хоть не так обидно было бы!
    В его памяти вдруг возникла злая старуха, клявшая его последними словами, когда он пришёл раскулачивать её сына, бандита в недалёком прошлом, убивавшего и грабившего жителей в соседних сёлах. От слов проклятий старухи Егору тогда стало так жутко, прямо как сейчас!
    — Господи, если ты есть, отмени эту мою нелепую смерть! Обет даю: если выживу, в церковь пойду, как мать просила! И Андрюхе будёновку отдам, которую я у него заныкал, а он подумал, что потерял.
    — Господи, помоги! Спаси меня, господи! — стонал Егор, жадно заглатывая последний, сильно разряженный воздух.
    Крестясь дрожащей рукой, он силился вспомнить слова хоть одной молитвы, с ужасом осознавая, что и это ему уже не под силу. У него кружилась голова и заплетались обрывки мыслей.
    — Натаха, за что? Живого и прямо в ад!
    Да будь ты проклята, ведьма! И будь навечно проклят твой дом, в котором ты будешь жить! — хрипел Егор, теряя сознание.
    Вокруг него было пусто, как и внутри его. Может быть он уже умер?
    Словно во сне ему вдруг привиделась мать. Молодая, красивая, с длинными русыми косами она подошла к Егору и осыпала его маленькими, влажными лепестками белых цветов.
    От их прикосновения Егор почувствовал покой и умиротворение. Ему снова стало легко и хорошо. Черты матери понемногу размылись, а потом и совсем исчезли, как и ощущение, окружающей его реальности.
    Вдруг Егор неожиданно легко выбрался из могилы. Сверху было тоже темно и шёл косой дождь. И он пошёл домой. Он подёргал дверь, но не смог её открыть. Она оказалась запертой изнутри. Егор подошёл к тёмному окну и слабо постучал. В избе было тихо. Силясь заглянуть в избу, он прислонился к стеклу, оперевшись на него рукой.
    На лавке, прижав к себе Нюрку, дремала Наталья.
    — Натаха, — позвал Егор, не слыша своего голоса.
    Наталья вздрогнула, едва не выронив дочь, и метнулась к окну.
    Какая — то сила отшвырнула Егора в сторону.
    Он последний раз конвульсивно загрёб руками воздух. Из его груди вырвался крик, исходивший откуда — то из самого подсознания. У него носом пошла кровь и, скорчившись, он затих.
    Из разбитых досок на его лицо сыпалась мокрая, холодная земля.

Часть 1 За всё в этой жизни надо платить

1

    Подпоручик Шмелёв курил, когда к нему в купе вошёл хорошо одетый господин. Он так и отметил про себя, что господин, а не рабочий или просто нынешний интеллигент.
    У Шмелёва даже перехватило дух, как тогда, когда он шёл в наступление в офицерской цепи, идущей без выстрела. А, когда из окопов застучали пулемёты, он побежал вперёд на густые цепи противника, не кланяясь пулям.
    Лицо у господина было устало и болезненно бледно. А из вещей всего лишь один небольшой саквояж. Откуда он взялся на этой богом забытой станции? Ну да это не важно. Главное, что он был из господ.
    Вошедший приветственно кивнул, снял шубу и степенно сел напротив.
    — Разрешите представиться: подпоручик Шмелёв Владимир Львович, — чётко, по — военному представился Владимир, хотя сейчас одет он был в гражданское платье.
    — Дитрих, — кивнул господин. И заметив удивлённый взгляд своего нового знакомого повторил: просто Дитрих — горный инженер.
    Но Шмелёва всё устраивало. Горный инженер говорил с таким акцентом, что было понятно, что из Германии он приехал совсем недавно.
    — Главное, что не товарищ? — поинтересовался Владимир. — А то я уже задыхаюсь среди товарищей!
    — А вы не боитесь? — усмехнулся Дитрих довольно грустно.
    — Вас нет. И вообще я уже устал бояться, но уважаю порядок, — как бы в подтверждение своих слов Шмелёв махнул рукой, разгоняя сигаретный дым, потому, что его попутчик вдруг сильно закашлялся. — Прошу прощения. Это лучшие сигареты из тех, что можно сейчас достать, — немного преувеличил он. — Сам плохо переношу.
    — Это вы меня извините, — расстегнул ворот Дитрих. — Я неважно себя чувствую.
    Вслед за пронзительным паровозным гудком, вагон дёрнулся и, плавно набирая скорость, состав отошел от станции, слегка погромыхивая на стыках рельс.
    — В Москву изволите ехать? — не прекращал разговор Шмелёв.
    — Пока в Москву. Я немного отдохну, с вашего позволения. — Дитрих прикрыл глаза.
    Ну что же, Владимир и так был счастлив. Он прекрасно понимал, что перед ним такой же горный инженер, как он — выпускница института благородных девиц.
    Шмелёв так и не принял советскую власть, не смотря на то, что она уже разменяла свой семнадцатый год, служить ей не он собирался, как бы плохо ему не было.
    Расцветший было НЕП, вселивший слабую надежду на возврат к прежней жизни, теперь приказал долго жить. Как оказалось, это просто был вынужденный шаг назад.
    А сейчас в России, переживавшей прошлогодний неурожай, тяжело было всем. Ни в магазинах, ни на базаре ничего нет. Но в газетах ни словом не упоминалось о настоящем положении дел, о том, что люди мрут от голода, а в Поволжье были случаи, когда ели себе подобных.
    Этот холёный немец почему — то вселял во Владимира шальную надежду на то, что все его проблемы временны и скоро разрешаться каким — либо образом и жизнь изменится и опять всё будет хорошо, как прежде. И вот этот поезд, весело постукивая колёсами, мчит его не просто в Москву, а прямо в его счастливое завтра.
    За окном в паровозном дыму, стелившемся по земле из — за низкой облачности, проплывали заснеженные поля, леса, полустанки. Зима только началась, а в душе у Владимира заливался жаворонок.
    Дитрих дремал, прислонившись к оконному стеклу и немного задрав голову вверх. Поначалу он негромко засопел, а потом, не открывая глаз, рванул ворот рубашки. Он начал задыхаться.
    — Vorsichtig Fahren![1] — еле слышно прошептал немец, не открывая глаз.
    Шмелёв непонимающе смотрел на своего попутчика.
    — Надо заехать в церковь, — настойчиво повторял Дитрих по — немецки. — Надо вернуться.
    На бледном лице немца выступили капельки пота. А в разрезе его рубашки стали видны бинты, на которых проступала кровь. Он, по — прежнему не открывал глаз и нервно произносил отрывистые, бессвязные фразы. Он бредил.
    Владимир понял, что у Дитриха огнестрельные раны. Он слишком много видел их на своём веку, что бы ошибиться.
    Что же делал этот лощёный немец в этой глуши и за что его так побили?
    Владимира пробил нервозный интерес и он невольно стал внимательнее прислушиваться к невнятному монологу своего попутчика.
    — Ты не понимаешь! Там карта. Она осталась в церкви, — расстраивался Дитрих, не ведая, что его подслушивают.
    — А где эта церковь? — с интересом спросил Владимир, понимая, что из — за пустяков такой господин, как Дитрих расстраиваться не стал бы.
    — Село похожее, — невнятно ответил Дитрих, приходя в сознание.
    — Похожее на что? — заинтересованно переспросил Шмелёв.
    — Там священник Мирон, служитель церкви, — немец начал дышать ровнее, тряхнул головой и, с трудом открыв глаза, посмотрел перед собой мутным взглядом. — Я что — то говорил? — спросил он подпоручика, пытаясь прочесть в глазах Владимира правду.
    — Скорее мычал, бредил наверно, — успокоил его Шмелёв.
    — Извините за беспокойство, — Дитрих чувствовал себя неловко. И пытался оправдаться. — Просто по роду своей деятельности я привык думать вслух.
    — Да, — мысленно согласился с ним подпоручик. — Ты думаешь так громко, что не услышать твои мысли можно только, если покрепче заткнуть себе уши.
    Дитрих рассеянно огляделся и пошёл было к двери. Но он был так слаб, что Шмелёв начал опасаться, как бы его попутчик не завалился при очередном покачивании вагона. Лишь когда в дверь постучал проводник, предлагая морковный чай, немец вернулся на своё место.
    Подпоручик Шмелёв долго курил в тамбуре, прищурив глаза от дыма сигареты, размышляя над свалившейся на него информацией о столь загадочной карте, настолько ценной, что этот немец притащился за ней из своей более — менее сытой Германии в такую даль и в такую пору и получил за это огнестрел.
    Шмелёв был крайне взволнован и к тому же азартен по натуре. Сначала он решил сойти на первой станции, вернуться на ту, где сел немец и отыскать карту. Что он будет с ней делать, Шмелёв пока не представлял. Но сейчас ему шла масть! И карта сама шла к нему в руки. Наверно на этот поезд он купил счастливый билет!
    Но тогда он ещё не был готов замарать свою честь явным воровством и поехал в Москву. Но уже весной дела у него пошли настолько плохо, что он был вынужден признать, что одной честью сыт не будешь. Шмелёв с трудом наскрёб денег на железнодорожный билет до станции, название которой он запомнил слишком хорошо, что бы забыть. Ведь у него тогда был очень необычный попутчик, да и перед этой станцией долго стоял их поезд, потому, как перед ним чистили занесённый снегом путь. И зашмыгнул поглубже свои принципы.
    В уездном городке Владимиру не составило большого труда разузнать про село Подхожее с приходом отца Мирона.
    Но церковь оказалась закрытой. На двери висел амбарный замок устрашающего вида.
    — Отец Мирон помер этой зимой, — пояснил Шмелёву сопливый мальчишка в отцовской рубахе. — Старый он уже был. А нового нам не присылают. Говорят, что у нас теперь приход маленький. Вот наши старухи церковь и закрыли, чтоб не растащили чего ненароком. Свои — то не возьмут, а вот чужие могут, — как — то подозрительно скосил он на Владимира свои нахальные глаза.
    — Попа вам нового надо? Будет вам поп, — мысленно пообещал Шмелёв подхожевцам и вздохнул, подняв к потолку хитрый взор.

2

    И все — таки Наталья из деревни уехала. Она устроилась работать на железную дорогу путейцем. Таскала тяжеленные шпалы, кувалдой забивала в мёрзлую землю железные костыли, орудовала ломом наравне с мужиками. В общем, пахала как лошадь, но зарплату получала почему — то заметно меньше, чем они.
    Высокая, жилистая с детства привыкшая к тяжелому деревенскому труду, Наталья на работе всё же уставала неимоверно.
    А вечером, идя домой с работы по железнодорожным путям, она собирала в холщевую сумку, упавшие с паровозов, куски угля, чтобы по — лучше протопить печь в маленькой коморке в бараке, где её ждали вечно голодные Нюрка, бабка и клопы.
    Зима в этом году выдалась лютая. Брезентовые рукавицы каленели и совсем не гнулись на сильном морозе, а без них холодный, колючий уголь примерзал к рукам и они потом, не смотря на грубые мозоли, трескались до крови. Но и эту маленькую радость ей не всегда удавалось донести до дома. Несколько раз ее ловили милиционеры и заставляли вытряхивать весь, собранный ею уголь в ведро. Ведь у них дома тоже были печки.
    Плача горючими слезами, Наталья злилась и в душе желала им за их коварство всего самого плохого и страшного. Но, когда увидела одного из них рухнувшим замертво с железнодорожной платформы от пули, преследуемого им бандита, тут же простила ему все свои обиды.
    Питались Дувайкины картошкой и салом, привезенными из деревни. А шали, платки и другую справную одежду на базаре меняли на сахар и молоко для маленькой Нюрки.
    Но всё же утром, еле разлепив глаза и пытаясь размять ноющее после вчерашней усталости тело, Наталья слабо надеялась, что сегодня им станет лучше. Ведь хуже — то уже некуда.
    Стараясь не разбудить Нюрку и многочисленных соседей, Наталья затопила остывшую за ночь печь. Заворожено глядя на жаркое пламя, разгоравшихся поленьев и с треском разлетавшихся ослепительных искр, попила кипяточку со светлой, спитой заваркой и размоченными сухарями и потуже заколола свою длинную косу, чтобы она не разметалась под платком.
    Собравшись, Наталья вышла в темный, длинный коридор, где её тут же притиснул сосед Митяй, живший в соседней комнатке со своей многочисленной семьей. Маленький, худенький с противным запахом изо рта, он едва доставал ей до подбородка, но она с трудом с ним справлялась. Вот такой он был охальник!
    — Да уйди ты, ирод! Вот Манька твоя увидит и тебе мало не покажется! Забыл, паразит, как она тебе в прошлый раз твою лысину тазом проломила? — пыталась оттолкнуть своего приставучего соседа Наталья.
    — Не увидит она, не увидит, спит ещё, — продолжал елозить похотливыми руками Митька по Наталье, стараясь залезть к ней под юбку, но вдруг отлетел в угол и заматерился. Видно сильно стукнулся.
    Это еще один её вечно пьяный сосед Санька Истомин в темноте прокладывал себе дорогу к двери.
    Почувствовав свободу, Наталья выскользнула на улицу, благодарно покосившись на своего спасителя Саньку, пристроившегося по нужде в углу двора.
    Вечером всё видевшая бабка вкрадчиво посоветовала уставшей до черта Наталье: — Пригляделась бы, ты, к Саньку. Холостой ведь. Ну, пьет, так он же пока одинокий. Не вытянешь ты одна Нюрку, вымоталась вся! Не равен час сляжешь!
    Бабка была хоть и старая, но не выжившая из ума. И переживала она не только за Наталью, их кормилицу, но и за Нюрку, которой, не стань Натальи, светил хотя бы детский дом. А уж она, — немощная бабка и вообще никому была бы не нужна.
    С первого взгляда Александр к себе не располагал, да и со второго тоже. Сверлящие светлые, глядящие в упор, глаза, упрямая линия рта и глубокая продольная бороздка чуть выше переносицы предупреждали о властности и строптивости его характера и не сулили ничего хорошего. Но, исходящая от него, мужская сила — притягивала к нему.
    Другого выбора у Натальи не было и она решилась.
    К концу недели Наталья, понимавшая, что бабка права, робко зашла в открытую комнатку Саньки, собрала разбросанные там рубахи и штаны и долго стирала их в корыте, а потом тщательно выполоскала их под колонкой. Санька работал кочегаром на паровозе, потому — то его одежда колом стояла от пота, грязи и угольной пыли.
    Красные от ледяной воды руки Натальи сходили с пару. Она старательно отогревала их своим дыханием и снова полоскала и полоскала посветлевшие рубашки.
    Потом повесила всё во дворе под Санькиным окном.
    Придя домой, как всегда пьяным, Александр всё же оценил геройский поступок Натальи и в приподнятом настроении с бутылкой самогона и с сахарным петушком для Нюрки зашел к ней в комнату.
    В это голодное время Санькин презент был просто сказочным.
    — Я извиняюсь, я к вам по — соседски, попытался что — то изобразить Санька, но у Натальи вдруг навернулись слезы. Она вытолкала опешившего Александра из комнатки, но потом, разрыдавшись, все же вышла к нему сама. Хлынувшие из омута её синих глаз слёзы, крупными каплями потекли по её длинному носу и смуглой, бархатистой коже щёк.
    Неожиданная трогательность происходящего, непосредственность и очарование молодости Натальи смутили Александра, переполнив его грудь доселе неизведанными, нежными чувствами. Тем более, что из пацанов он уже давно вырос, а желанная женщина и чистоплотная хозяйка под самым боком его вполне устраивала.
    Рядом с Александром Наталья оттаяла и вскоре поняла, что она беременна. Они с Александром расписались. Наталья стала Истоминой. Они объединили свое нехитрое хозяйство — таз, корыто, два чугунка, ложки и огромный, медный самовар Натальи.
    Санька пил, гонял соседа Митьку иногда и с топором. Доставалось и Наталье с бабкой, но получку отдавал почти всю, да и Нюрке иной раз приносил то черствый пончик, то еще что — нибудь из того, что сам не доедал в пивнушке, через которую он обычно шел домой с работы.
    — Терпи, — советовала бабка плачущей Наталье, — авось и остепенится когда — нибудь.
    И Наталья бесконечно терпела, как привыкли терпеть почти все бестолковые русские бабы и продолжала бредить своим домом — негоже по углам ютиться, семья ведь теперь.
    Хотя и молодые они были, здоровые и сильные, но время было тяжелое. Пока построили свой дом, они успели родить двух сыновей.

3

    Утомленное за день, но всё ещё жаркое солнце медленно клонилось к закату, удлиняя тени деревьев.
    Наталья села в тенёк на краешек лавки, стоявшей в конце небольшого, чистого скверика, примыкавшего к привокзальной площади. На подобранный у магазина решетчатый деревянный ящик она примостила сатиновый мешок с жареными семечками подсолнечника, а сверху поставила мерный стаканчик.
    Вечер был жаркий и душный. Дурманящий аромат дружно распустившейся сирени, обрамлявший сквер живой изгородью, перебивал сильный запах свежей таранки, тут же собравший всех окрестных мух. Это на другом конце лавки приготовилась к торговле толстая, бойкая бабка Кланя.
    Скоро должен подойти пассажирский поезд на Москву. Он останавливался на этой станции на целых полчаса.
    В пристанционном посёлке ещё не было ни клуба, ни парка, ни танцплощадки. Один единственный ресторан с буфетом располагался в недавно отстроенном здании вокзала. И многие местные жители, жаждущие не только хлеба, но и зрелищ, после работы собирались на вокзальной площади к приходу Московского поезда «на променаж».
    Женщины в цветастых, шёлковых платьях, в бусах и брошах, в только что завитых на горячих щипцах букольках разномастных волос, свежевыбритые мужчины, пахнувшие одинаковым одеколоном в костюмах с широкими лацканами, под ручку и поодиночке фланировали туда — сюда. Иногда они останавливались с близкими знакомыми перекинуться парой слов.
    Тут же собирался и стихийный рынок. Шустрые хозяйки продавали коварно разбавленное молоко и оставшиеся с зимы соленья и варенья.
    Сегодня продавцов было мало и поэтому торговля у Натальи шла бойко. И скоро она удовлетворённо отметила, что в кармашке её сатинового фартука наряду со звенящей мелочью зашуршали и бумажные денежки.
    Явно демонстрируя свои новые бордовые туфли на высоких каблуках, подошла кадровичка Зоя. Безразлично взглянув на Наталью, купила у неё стакан семечек, пересыпала их к себе в, свой, расшитый блестящим бисером, ридикюль и, повернувшись на каблучках, продефилировала по площади к своему мужу.
    Наконец, истошно гудя, паровоз подтащил состав к платформе.
    Пассажиры, желающие поразмяться и прикупить каких — нибудь пирожков к чаю, шумно повысыпали из вагонов и разбрелись по площади.
    Гуляющий местный бомонд сразу оживился. Настроение заметно приподнялось, лица стали улыбчивее, разговоры умнее и громче. Кто — то нарочито громко вспоминал свой недавний просмотр балета в Москве с самой Лепешинской.
    И тут же, как всегда ниоткуда, вынырнули три пацана в одинаковых кепках. Самый развязанный из них, с кудрявым чубом, нагло глядя Наталье в глаза, зачерпнул стакан семечек из мешка, злорадно усмехнувшись, отправил семечки к себе в карман и растворился в толпе.
    Наталья, испугавшись его как всегда, промолчала. Она не первый раз совершала подобную ошибку и напрасно! Подпорченное настроение, явно проявившееся на её лице, отпугнуло пару покупателей.
    — У любви есть сердце, а у сердца песня.
    А у песни тайна. Эта тайна ты… — из открытого окна буфета послышалась модная песня в исполнении Утесова, усиливая кульминацию действа. Заезженная патефонная пластинка сильно шипела, Но это было совсем не важно. Песню почти все знали наизусть.
    Часть пассажиров сразу же устремилась в гостеприимно распахнутые двери буфета. К ним присоединились и некоторые состоятельные жители поселка, чтобы и себя показать и сто граммов пропустить.
    Тут же, как по расписанию, приковыляла хромая собачка Манюня и жалобно заглядывая в глаза пахнувшим едой людям, виляя хвостом, заходила у них под ногами.
    — Граждане пассажиры, поезд на Москву отправляется через пять минут, — сообщил громкоговоритель, создав тем самым суету и некоторую толчею. Пассажиры, распихивая по карманам различные кулечки и кошельки, поспешили в свои вагоны.
    Трое подростков в кепках профессионально замельтешили между колготящимися дядьками и тетками, стараясь незаметно вытащить у них кошельки.
    — Сева, быстрее, горе ты мое, — поторапливала из раскрытой двери тамбура нервная женщина своего толстого, лысеющего мужа тщетно догонявшего потихоньку отходящий от платформы поезд. Тучного мужчину мучила одышка и, надвинутые второпях, расстёгнутые сандалии.
    — Тося, я сейчас, я свой кошелек в буфете забыл! — вдруг замешкался мужчина, ощупывая задний карман брюк.
    — Куда ты? Как мне надоели твои фантасмагории! Опоздаешь ведь! — перешла на крик Тося.
    — Но там же почти все наши деньги! — отчаивался Сева, округлив близорукие глаза. Он повернул было обратно, но поезд неумолимо набирал скорость. Сева смотрел на жену обезумившими глазами.
    — Девушка, остановите поезд! Вы же видите, что у вас же пассажир отстал! — тормошила Тося молоденькую проводницу.
    Молодая худенькая проводница, решительно задвинув задом солидную Тосю подальше в тамбур, одной рукой держась за поручни вагона, другой схватила Севу и втащила его в вагон, больно стукнувшись при этом головой о железную стенку тамбура.
    — Пассажир, пройдите в свое купе! — закричала проводница на смешно раскорячившегося Севу. — У меня дома дочка маленькая, а я из — за вас тут жизнью рискую.
    — Но там же почти все наши деньги… — всё ещё тормозил мужчина, вытирая носовым платком пот с раскрасневшегося лица.
    — А что я могу сделать? Внимательнее надо быть. Вы взрослый уже, не вчера родились, — растирала ушибленный затылок проводница, стараясь другой рукой закрыть дверь тамбура специальным ключом.
    Вскоре поезд скрылся из виду. Местные тоже начали расходиться.
    Торговля закончилась и Наталья тоже засобиралась домой, запихнув за пазуху носовой платок с только, что вырученными от продажи деньгами. Она шла по пыльной дорожке, протоптанной наискосок сквера, решая, чем побыстрее накормить детей, чтобы не опоздать на работу в ночную смену.
    Терпкий на закате запах сирени кружил голову и расслаблял.
    В конце сквера Наталье преградили дорогу три подростка в кепках. У неё екнуло сердце. Самый наглый, упершись ей в бок чем — то острым, свободной рукой далеко не по — детски пошарил у нее на груди в разрезе кофты, вытащил платок с деньгами, покрутил им у неё перед носом и ребята бросились врассыпную. У Натальи подкосились ноги и она совершенно без сил опустилась на траву.
    — Господи, за что? — прошептала она.
    Вечный вопрос «что делать?» — пытался хоть как — то собрать испуганные мысли.
    — Бежать к, дежурившему на площади, милиционеру? Нет, это бесполезно, — зашептал её рассудок. — Он ведь не мог не видеть, как эти ребята вытаскивали кошельки у пассажиров, но он тогда предпочёл отвернуться. Да и Натальи непременно спросят — откуда у неё семечки. А она и сама не знала. Пьяный Александр притащился с мешком с работы, а потом и сам не мог вспомнить, где он его взял.
    Наталья поднялась, стащила с головы косынку и вытерла ею слезы обиды. Тяжелая темно — русая коса соскользнула по спине почти до поясницы. Наталья поднялась и, как побитая побрела к себе домой.
    — Ни Сашку, ни детям ничего не скажу, — она решительно вытерла слёзы ладонями. — И торговать больше не пойду, пусть лучше ребята зимой семечки пощелкают.
    Наталья туго скрутила свою толстую косу в пучок и обвязала его косынкой.
    Так и не пришлось ей сегодня ничего отложить в спрятанную от посторонних глаз баночку — копилку на осуществление своей заветной мечты: на строительство собственного дома.

4

    На рассвете двадцать второго июня тысяча девятьсот сорок первого года немецкие самолеты, вероломно нарушив границу, черными, хищными птицами пронеслись над, ещё не проснувшейся, русской землей, неся на своих крыльях огромные разрушения и смерть.
    В самую короткую ночь в году началась Великая отечественная война. Она продлиться тысяча четыреста восемнадцать черных дней и ночей. Унесет десятки миллионов человеческих жизней, изломает множество человеческих судеб, причинит значительные разрушения, принесет голод и боль.
    В полдень перепуганная Наталья вместе с вдруг притихшими, другими жителями поселка, собравшимися возле клуба, слушала передаваемую по радио трансляцию выступления первого заместителя председателя СНК, наркома иностранных дел СССР Молотова:
    — Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких — либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну…
    От этих страшных слов блекла зелень деревьев парка, серело небо и, мертвел воздух вокруг.
    — Не первый раз нашему народу приходится иметь дело с нападающим врагом. В свое время на поход Наполеона в Россию наш народ ответил Отечественной войной и Наполеон потерпел поражение… То же самое будет и с зазнавшимся Гитлером…
    Красная Армия и весь наш народ вновь поведут победоносную Отечественную войну за родину, за честь, за свободу. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!
    Первыми войска агрессора встретили пограничные заставы. Они все держались до последнего патрона. Но силы были не равные.
    Вечером политическое руководство СССР, недооценившее военную ситуацию и не поверившее в то, что действительно началась война, которую оно ещё не ожидало, отдало приказ разгромить так вероломно вклинившиеся на нашу землю группировки противника и выдворить врага за территорию советских границ.
    А простые люди войну ждали. О ней со страхом шептались почти в каждой семье. Наиболее обеспеченные тайком скупали в магазинах продукты, запасаясь впрок. Молодые комсомольцы пугали своих матерей разговорами о том, как они добровольцами уйдут на фронт и покажут этим фашистам, где раки зимуют. А взрослые мужики, прошедшие гражданскую и, особенно неудачную для нас, финскую войны, больше молчали, скрываясь в сизых клубах табачного дыма.
    Маленькая, ещё несмышленая Нюрка как — то сказала удивлённой матери: — Если вдруг немцы к нам придут, я буду ходить с шилом и прокалывать шины у их машин! Я ведь маленькая, на меня не подумают.
    — Дурочка ты у меня ещё, — Наталья прижала храбрую дочь к себе, подсознательно понимая, что не в силах защитить её от вселенского зла.
    И вот она пришла, эта проклятая война. Но тогда ещё никто не понимал, какой страшной и жестокой она будет.
    В тот же день была объявлена всеобщая мобилизация. На фронт ушли молодые коммунисты и комсомольцы. Но хорошо оснащенная немецкая армия, покорившая Европу, быстро теснила наши войска, запросто расстреливая наши устаревшие танки из пулеметов, утюжа все на своем пути сверхмощной бронетехникой.
    Почтальоны понесли по домам похоронки — вдовье горе и сиротство детей. А, в передаваемых по радио, сводках Совинформбюро продолжали перечисляться, оставленные нашими войсками за последние сутки, города и населённые пункты и понесённые нашей армией потери.
    Ещё не подготовленная к войне, Красная Армия, держась в основном на героизме простых солдат и комсостава, отступала, неся большие потери военной техники и живой силы, которые необходимо было срочно пополнять.
    Теперь мобилизации подлежали все, кого можно было поставить в строй. Забрали и немолодого школьного физрука и рыжего Тимофея, в волнении сильно косившего одним глазом.
    — А вот интересно: в какие — такие войска косого Тимоху забрали? Никак в артиллерию? — пошутил, было дед Кузьма Пчелинцев, но его шутку никто не поддержал.
    Встретившись с Натальей у колонки, заплаканная Тимохина жена Лизавета неожиданно предложила Натальиной семье переехать в их заколоченную половину дома, пустующую после смерти её родителей.
    — Оплату положите, сколько сможете. Одна я детей не смогу прокормить, хоть в струнку вытянусь, — слёзно жалилась Лизавета сочувствующей ей Наталье.
    Немного подумав, Александр с Натальей на тележке перевезли свои пожитки из своей маленькой комнатушки в просторный дом Тимофея. После их коморки, где они жили как сверчки за печкой, новое жильё казалось им настоящими хоромами. Две комнаты! Даже мебель здесь была царская: железная кровать, платяной шкаф и комод.
    Вечером они пригласили Лизавету с детьми на ужин, который устроили по случаю их новоселья.
    Во главе стола, накрытого в большой комнате, красовалась огромная сковорода с жаренной картошкой. Из железной миски источали аромат малосольные огурчики. И Александр торжественно поставил на стол бутыль самогона и три граненных стакана.
    После второго выпитого стакана Наталья с Лизаветой всплакнули и, к неописуемой радости детей, раздобревшая Наталья достала к чаю припрятанные когда — то карамельки — подушечки.
    Это был их первый и последний совместный пир. Дальше уже выживали кто как мог.

5

    Страшно грохотали немецкие батареи. Их огонь был сосредоточен на русских позициях. Обстрел продолжался больше получаса. Снаряды били по окопам. От грохота дрожала, взвивающаяся огненными снопами, земля и засыпала солдат возвращавшимися с неба комьями.
    У русских целыми оставались всего две пушки, остальные были подбиты. Но кончились орудийные снаряды. Подмоги, как и боеприпасов попросить не представлялось возможным. Телефонной связи не было, её порушил осколок немецкого снаряда.
    Тимофей развернул пулемёт: справа, изломанную воронками, линию их окопов обходили немецкие мотоциклисты с автоматчиками. А пулемётная лента была последняя.
    Пулемёт задрожал, выплёвывая смертоносный свинец в сторону врага. В предрассветной сырости едкая гарь от него была удушающей. Мотоциклы проскочили зону обстрела, заходя русским в тыл.
    В это время, шипя, пронёсся снаряд и ударил поблизости. От грохота взрыва у Тимофея сдавило грудь и заломило в ушах. Рядом застонал раненый осколком боец, а чуть дальше зияла чёрная воронка. По краю окопа, на подсушенной солнцем, земле темнели кровавые пятна, а вдоль него, коченея, навсегда застыла, почти вся рота — невосполнимые людские потери русских.
    Свистя, унеслись последние ответные русские снаряды и наши пушки замолчали. Но из окопов ещё били одиночные винтовочные выстрелы.
    По корявому полю, дёргаясь во все стороны, прямо на разрушенные окопы двигались мотоциклы. Сидящие позади и в колясках автоматчики выпрыгивали на землю и, пригнувшись, бежали вперёд, строча беспрерывным огнём.
    По окопам пронёсся приказ отступать. Десятка два, оставшихся в живых, советских бойцов бросились из окопов к ближайшей лесополосе. Один за другим они вздрагивали на месте и падали замертво, настигнутые очередями немецких автоматчиков.
    Бой кончился. Немцы занимали, оставленные русскими позиции.
    Тимофей и ещё пятеро бойцов, потеряв от только что пережитого ужаса головы, с ловкостью зайцев перескакивая через кочки и пеньки, бежали вглубь леса. Но он вскоре сильно поредел, перешёл в кустарник и солдаты упёрлись в реку. Не замечая холода воды, держа винтовки над головой, с негромким всплеском, бойцы двигались по грудь в воде, перебираясь на противоположный берег.
    — Братцы! — успел крикнуть тот, что был немного левее, попав в омут и скрылся под водой.
    На том месте, где только что шёл солдат, из воды пошла муть и пузыри и всплыла винтовка. Возможно, он зацепился за корягу или не умел плавать. Остальные опрометью побежали к берегу. Достигнув его, они пронеслись по лугу и, тяжело дыша, затаились в ближайшем кустарнике. Сейчас они стеснялись встречаться взглядами друг с другом.
    Тимофея трясло. Голова гудела и раскалывалась на куски. В ушах всё ещё грохотали взрывы. Посидев немного на корточках, он свалился на спину и закрыл глаза, не в силах переносить бездонную, пугающую голубизну неба над собой. В голове всё поплыло бесконечной каруселью. А потом он лишь на мгновение заснул. Но это был сон.
    Немного оклемавшись, солдаты, наконец, огляделись. Кустарник уходил в глубокий овраг и оканчивался лесом.
    Из пяти, захваченных ими в окопе, винтовок заряженными оказались только две.
    Решили предельно осторожно идти по краю леса, в надежде выйти на какой — нибудь населённый пункт. Шли молча, если разговаривали, то шёпотом. И радовались, что солнце уже стояло в зените и ничто не отбрасывало пугающей тени. Под ногами путался низкорослый кустарник, а над головами перешёптывались листвой кроны высоких, стройных берёз.
    Наконец впереди показалась небольшая деревушка.
    Солдаты затаились и долго наблюдали. За избами на огородах копошились бабы, подростки и старики. Опасаясь скорых военных действий, они старались успеть выкопать картошку. В пыли улицы копошилась ребетня.
    Немцев в деревне не было.
    Вскоре подпасок, усердно щёлкая кнутом, пригнал в деревню небольшое стадо коров. Замыкая шествие, брёл старый пастух. Хозяйки встречали бурёнок возле своих плетней и загоняли их в хлев.
    Тимофей вздрогнул: у него над ухом громко сглотнул голодную слюну молодой солдат Илюха. Голод чувствовали все. И, когда в крайнем дворе бабка с ведром пошла в хлев, солдаты трусцой пересекли небольшой лужок и подошли к раскрытой двери хлева. От туда послышался звон, ударявшихся о ведро, молочных струй и пахнуло молоком. Голодные желудки вызывали лёгкое головокружение.
    Бабка обернулась на шум шагов и вздрогнула. Откликнувшись на испуг хозяйки, дёрнулась корова, едва не опрокинув ведро.
    — Мать, дай молочка, — попросил Илюха.
    Бабка оглядела усталых, с почерневшими лицами солдат, их мокрую форму и грязные сапоги без особой жалости. Но подвинула ведро к ним поближе.
    Тимофей раньше не любил парное молоко, но сейчас вкуснее его не было ничего на свете.
    — Нам бы хлеба, — попросил он бабку, передавая ведро с остатками молока другому солдату.
    — Нету хлеба! — Бабка зло поджала тонкие губы. — Уходите, неравён час немцы придут, а у меня в избе внуки малые. Родители — то их на фронте! Так, что спрос с меня!
    — Извини за беспокойство, хозяйка, — обиженно выдавил из себя Тимофей, выходя из хлева в широкий двор.
    — Ладно, обождите, — сжалилась бабка и пошла в избу.
    В ближайшем окне тут же показались три грязные детские рожицы.
    Бабка вынесла, завёрнутый в полинявшее расшитое полотенце, неполный каравай ржаного хлеба.
    — До коле драпать будете, защитники? До войны кричали, что немцев шапками закидаете! — зло глянула она на солдат, подавая хлеб.
    — Вот злыдня! — тихонько взвился Илюха, когда солдаты вышли со двора и поспешили к лесу.
    — Она права! — осадил его старшина.
    — Конечно, права. Только чем мы против пушек и танков воевать должны: незаряженными винтовками? Танк вилами не остановишь! — встрял в нелёгкий разговор солдат Иван.
    Все молча с ним согласились, но неприятный осадок от, испытываемого всеми солдатами, унизительного бессилия расстраивал сердце каждого.
    Шли долго краем леса, обходя сёла и деревни стороной. Ночью пошёл сильный дождь. От него не спасала даже чаща. Крупные капли стучали по листьям и промокшим пилоткам, холодными дорожками стекали за шиворот. Скоро гимнастёрки промокли и в лучах, вошедшего солнца, парили на спинах, бежавших трусцой, солдат.
    Только на следующий день они достигли прифронтовой полосы, о которой возвестила приближающаяся канонада боя. Обойдя этот гул стороной по непроходимым лесным оврагам, Тимофей с товарищами увидел мелькавшие среди дерев фигуры. И тут же раздались выстрелы. Старшина охнул и упал, выронив винтовку.
    — Не стреляйте! — громко закричал Илюха, оглядываясь на упавшего старшину. Он был уверен, что они попали к своим, хотя в лучах садившегося впереди, солнца хорошо различимы были только они.

6

    Тревожные военные сводки Совинформбюро пугали всё больше. Немцы отчаянно рвались к Москве.
    В начале ноября в железнодорожной больнице был развернут военный госпиталь. С приближавшегося к поселку фронта прибывали раненые солдаты, много раненых, в основном тяжёлых, за которыми был нужен постоянный уход. Медперсонала катастрофически не хватало. Врачи и медсестры не выходили из госпиталя по несколько суток.
    НКВД решил вопрос радикально, проведя набор санитаров из местного населения. Разговор у них был короткий — отказы не принимались.
    У Натальи на днях померла старая бабка, так же тихо, как и жила. Два раза прошаркала ночью по надобности, а утром и не проснулась. И Наталья поняла, что теперь она действительно осиротела.
    Скрепя сердцем, Наталья оставляла годовалого Гришутку на попечение Нюрки, а сама спешила на работу. В госпитале она вручную стирала окровавленное, разящее потом и гноем солдатское исподнее. Иногда от этого смрадного запаха боли и беды ей становилось дурно.
    На непослушных ногах Наталья выползала во двор больницы и, прислонившись к холодной кирпичной стене, жадно вдыхала сырой, вперемешку с едким печным запахом воздух, подставляя онемевшее лицо студеному, осеннему дождю.
    К концу дня руки Натальи деревенели, а всё тело ныло так, словно её переехал трактор. Её душа замирала, когда из послеоперационных палат доносились стоны «тяжелых» больных и невозможно было смотреть, как часто санитары выносили носилки с покойниками.
    Кровь, грязь, смерть, холод, голод — иногда казалось, что этому ужасу не будет конца. Даже воздух в палатах, впитавший в себя немыслимые страдания большого количества больных человеческих тел, делался гнетущим и тягостным.
    У медперсонала давали нервы. Наталья не раз видела, как многие врачи и медсестры пили разведённый водой медицинский спирт. И он почему — то никогда не кончался. А ещё многие курили, даже те, кто совсем недавно вовсе не переносил табачный дым.
    А потом в госпитале поселилась любовь. Раненные солдаты, привезённые обмороженными, прострелянными, с большой потерей крови, едва подававшими признаки жизни, потом, после удачных операций отмытые, накормленные, отогретые печным и женским теплом, инстинктивно тянулись к чистеньким, пахнувшим спиртом для уколов, медсёстрам. А те, позабыв своих женихов и мужей, которых им последнее время заменяли их письма с фронта, отвечали едва знакомым мужикам взаимностью. И было неприятно случайно наблюдать их любовные обжимания в разных укромных местах.
    Да ладно бы, если влюблялись молоденькие девчонки, которым, как говорится — сам бог велел, а то и солидных врачих иной раз приходилось разыскивать по всему госпиталю, особенно в их ночные дежурства. Возможно, что любовь была не у всех — у кого — то чистая физиология.
    Жившая с мужем Наталья, как ни старалась внушить себе, что хотя и война, но кругом живые люди и ни что человеческое им не чуждо, потихоньку сплёвывала, невольно наблюдая за, примостившимися по углам, парочками.
    Но недопонимала ситуацию не только она и сплетен в стенах госпиталя было хоть отбавляй. Не меньше, чем новостей с фронта.
* * *
    Седьмого ноября сам, всегда немногословный, главврач зашел в прачечную и пригласил всех в хирургическое отделение на праздничный концерт, посвященный годовщине октябрьской революции.
    — Идите, девоньки, идите. Отдохните хоть немного. Вам и так ещё стирать, да стирать.
    Его всегда строго сверкающие очки сейчас излучали мягкий отблеск.
    Концерт давали старшеклассники местной школы — семилетки. Они с большим старанием пели, плясали, читали стихи, выполняли акробатические поддержки. У многих из них кто — то воевал на фронте и ребят это ко многому обязывало. Да и зрителями были не просто больные, а раненные в боях, геройски сражавшиеся солдаты и офицеры.
    Сидячих мест всем не хватило и Наталья дремала, присев на край подоконника. Ей не мешали даже бурные аплодисменты, на которые не скупились благодарные зрители. Но когда включили радио, радостные эмоции переполнили всех.
    — Сегодня на Красной площади состоялся военный парад воинских частей Красной Армии в честь годовщины великой октябрьской революции. На трибунах присутствовали члены правительства, высшее партийное руководство и лично товарищ Сталин, — мужественный, сильный голос диктора Левитана, вызывал мурашки, трепет и гордость у радиослушателей всей страны и заставлял их расправить плечи выше поднять свою голову.
    Слушавшие сообщение, все, кто могли, теперь аплодировали стоя!
    Несмотря на то, что немецкие войска находились почти в тридцати километрах от Москвы, по распоряжению Сталина был проведен парад советских воинских частей в ответ на наглый замысел Гитлера принять в этот день на Красной площади парад немецких войск.
    По главной площади нашей страны прошли части Красной Армии и ополченцы. Настроение у участников парада было празднично приподнятое. Солдаты топали так самоотверженно, словно хотели втоптать врага в землю. Воинские части с парада шли прямо на фронт и уже через несколько часов они вступили в бой с ненавистным врагом.
    Оживленно обсуждая радостную новость, медперсонал заспешил в приемное отделение. Наверно с фронта опять привезли раненых.
    — Сталин в Москве, — радовалась Наталья, идя домой. — Значит Москву не сдадут. Значит не всё так плохо и есть ещё сила у нашей армии!
    Она получше запахнула ворот телогрейки. Накануне сильно похолодало. Сковавшую морозом непролазную, грязь припорошило снегом и идти стало ловчее. Но острый ледяной ветер бил в лицо жёсткой снежной крупой. На улице было безлюдно. Лишь свистел ветер, да позади слышался негромкий скрип первого снега под чьими — то ногами.
    В небе послышался нарастающий гул приближающихся самолётов. Наталья в страхе ускорила шаг. Усиливающийся ветер подталкивал её в спину, будто нарочно подгонял. Скрип снега позади усилился и Наталью обогнала укутанная в клетчатую шаль, незнакомая женщина. Возможно к кому — то на их улице опять подселили эвакуированных или беженцев.
    Не успела Наталья разглядеть её, как вдруг где — то на самой окраине поселка в ярком всполохе света, в столбе густого дыма с грохотом взлетела в воздух черная земля.
    — Немцы бомбят! — забыв об усталости, Наталья в ужасе побежала к своему дому. — Там дети! А она тут!
    Ей казалось, что она летит быстрее своих, заплетающихся от усталости, ног.
    Ещё два мощных взрыва прогремели где — то вблизи железнодорожной станции, когда Наталья уже была дома. Она с тревогой оглядела, заклеенные бумажным крестом, окна — не вылетело ли где стекло.
    Покормив и уложив спать детей, Наталья сморилась и сама. Она даже не сразу услышала, как уставший, с черным лицом Александр ночью пришел домой. От него сильно несло живым самогоном.
    Хотя Александр и был ростом с Наталью, но, глядя в его холодноватые глаза и натруженные рабочие руки, обычно сжатые в огромные кулаки, она чаще предпочитала мужу не перечить, а молча проглатывать все обиды, какими горькими они бы не были.
    — Праздник что ли отмечали? — осторожно поинтересовалась Наталья, ставя перед мужем миску с несколькими, вареными в мундире, картофелинами.
    — Шагова поминали, — выдохнул Александр. — Разбомбили их сегодня вместе с паровозом недалеко от станции.
    Он сам ещё не мог поверить, что проходя мимо дома Шаговых, он больше никогда не поздоровается с Виктором, не потолкует с ним ни о чём, не прикурит у него самокрутку.
    — Господи, Витьку что ли? — запричитала, расстроившаяся, Наталья. — Ведь двое ребят осталось! Что ж такое творится! Когда же уже этих проклятых немцев погонят?
    — Не знаю, — глухо отозвался Александр. — Погоди, погонят. И побегут ещё, аж до самой ихней Германии!
    Аппетита у него не было. Наверно с расстройства.
    Наталья долго ворочалась в кровати. Александр заснул, лёжа на спине и уже захрапел, как всегда, когда бывал во хмелю. А Наталья сейчас ни за какие коврижки не променяла бы этот храп ни на какую музыку. Она с нежностью прижалась к Александру и осторожно погладила сильно испещрённую угольной пылью щёку мужа.
    — Ты, только живи, — молила она его.
    Муж что — то проворчал во сне и смачно чихнул.

7

    — Наталья, ну — ка, поди — ка сюда, — поманил Наталью дед Кузьма Пчелинцев, отец продавщицы из продуктового магазина и по совместительству — сосед Тимофея. Щурясь от яркого солнца и сверкающего, засыпавшего всё вокруг снега, он заговорщицки о чём — то шушукался с Лизаветой, оперевшись на её притворённую калитку.
    Небольшого росточка, щупленький, на фоне высокой, пышногрудой Лизаветы дед сошёл бы за подростка, если бы не глубокие морщины, избороздившие всё его лицо, да жидкая, седая бородёнка.
    Наталья смерила Лизавету презрительным взглядом. Уж очень не к лицу солдатке надевать красную, с большими цветами шаль. Она уже не раз видела из своего окна, как от соседки по утрам выходили незнакомые мужики.
    — Муж на войне кровушку свою проливает, а она без него тут шашни заводит, — делилась Наталья своим негодованием с мужем. Но Александр молчал, будто не слышал, а может и не хотел слышать.
    — Наталья, ты чего чураиси нашей компании, аль мы рылом не вышли? — дед хитро скосил на насупленную Наталью свои подслеповатые, бесцветные глаза.
    — Да иду я, дед, — нехотя повернула в их сторону Наталья, подумав про себя: да не очень вы мне и нужны — то были!
    — На — ка вот возьми деткам своим сахарку, — дед Кузьма быстро сунул Наталье в карман, смятый бумажный кулечек. — Это я у дочи своей экспроприировал. Ей все одно не в коня корм. Жреть, жреть, а всё худая как вобла. Видать кишка у ней сильно прямая.
    — Бери, — посоветовала Лизавета, блистая белозубой улыбкой. — Пользуйся моментом, пока дед на свою дочу зол, за то, что она в одну харю бутылку водки выхлестала.
    Сама она видно не раз пользовалась такими моментами без зазрения совести.
    — Спасибо, дед. Добрый ты. Дай бог тебе здоровья и долгие годы, — расчувствовалась Наталья. — А саму — то на завтра что осталось?
    — Эй, милая, завтра будет день и будет пища: попищим, попищим, да и спать ляжем.
    — Ладно тебе, дед, не гневи бога! — хмыкнула Лизавета. — Пока Аська твоя в магазине работает, вам грех пищать!
    — Вот я и говорю, — дед заметил свою бабку, наблюдавшую за ним в окно. — Пока я тут по тебе сохну, бабка моя в избе кашу трескает, аж отсудова слышно, как у ней за ушами пищит!
    Довольная таким вниманием Лизавета весело рассмеялась, а бабка в окне подслеповато прищурила глаза, пытаясь разглядеть причину её веселья.
    Наталье даже стало немного неловко и она, ещё раз поблагодарив деда, повернулась было к своей калитке.
    — И тебе, девонька, не хворать, — гордо разулыбался ей в след дед почти беззубым ртом. Дома — то, поди, его не очень ценили, а доброе слово оно и кошке приятно. И настроения у деда заметно прибавилось.
    — Ой, а кудай — то я собирался итить? Запамятовал чтой — то, — раздухорился дед Кузьма, — Никак к тебе, Лизавета, хотел зайтить?
    — Ох и насмешник ты, дед, — подыграла ему Лизавета, бессовестно строя деду глазки и кокетливо кутаясь в свой цветастый полушалок.
    — Плохо ж ты меня знаешь. Я ж к тебе на полном серьёзе, — продолжал ёрничать дед.
    — Погоди, вернется мой Тимофей и задаст тебе по первое число, — шутя, пригрозила Лизавета деду.
    Услышав угрозу Лизаветы, Наталья остановилась возле своей калитки и усмехнулась, хотя сейчас ей было не слишком весело.
    — Ой, ой, он всё одно не поверит, что такая краля без его никого не охмурила, — подмигнул дед Наталье. — Верно я толкую?
* * *
    А Тимофей слегка ослеплённый, нависшими над окопом, грозными отполированными гусеницами немецкого танка, в тот момент вспомнил Лизавету, её красную шаль и обворожительную лукавую улыбку. И ещё он понял, что этот проклятый танк, перевалившись через его окоп, попёр к Лизавете и к его детям. Дальше его остановить было уже некому.
    Улыбка Лизаветы поблекла и сделалась испуганной.
    Cилясь преодолеть тупую боль в животе, внезапно возникшую от страха, Тимофей подхлёстывал себя мыслью о том, что, если не он, то кто? Живых в окопе почти не осталось.
    Танк выстрелил. Сквозь летящую, развороченную снарядом, землю Тимофей заметил перекошённое лицо, падающего солдата с осколком в спине.
    — Врёшь, сволочь фашистская, не пройдёшь, — процедил Тимофей сквозь зубы. Он знал, что сзади танка идут немецкие автоматчики. Но и понимал, что танки он не пропустит.
    Переждав страшный металлический скрежет над своей головой и резко стряхнув с себя обсыпавшуюся землю, он нащупал рукой гранату и полез вверх, вслед за танком.
    На краю окопа Тимофей изловчился и швырнул гранату в танк. Треск автоматной очереди заставил его по — кошачьи нырнуть в окоп. Больно дёрнуло щёку. По лицу и по шее потекла тёплая струйка. Но Тимофей её не почувствовал.
    Рядом рвануло с такой силой, что вдавило тело и по согнутым спинам и головам оставшихся в живых красноармейцев застучали падающие комки замёрзшей земли. И опять взвивавшиеся вверх земляные вихри, глушили уши громом и пугали удушьем.
    Тимофей уже не различал грохота боя, смешавшегося в сплошной гул и скрежет. Раздавив гусеницей, оставшуюся без орудийного расчёта, пушку, к окопу приближался второй танк. Тимофей уже видел впереди себя его мощную сталь, надвигавшуюся на его несоизмеримо хрупкое в этом поединке тело.
    И тогда на место страха пришла злость. Накипевшей злобе была нужна разрядка. Тимофей со скрипом сжал зубы.
    Выдернув из — за пояса последнюю гранату и захватив ещё одну у, лежавшего ничком, солдата, Тимофей на четвереньках выбрался из окопа, распрямился и бросил её вперёд. Прямо в надвигающийся танк. А затем другую. Жавшихся к танку, автоматчиков отбросило в стороны. Через мгновение танк дернулся и остановился. Над куполом башни взметнулся густой столб дыма.
    Тимофей победно оглянулся. Первый танк тоже стоял, немного наклонившись вбок. Из него, отстреливаясь, выпрыгивали немецкие танкисты.
    У Тимофея радостно заколотилось сердце и взыграла удаль в груди. Это он, простой солдат только что превратил страшные немецкие орудия смерти в горящие гробы!
    А кругом дымилась земля. Множество трупов лежало на, вспаханном танками и исковерканном взрывами, поле и среди трупов стонали раненые. По краям изуродованного поля торчали кустики сухой, боязливо покачивающейся и подёрнутой лёгким инеем, сухой травы, такой зыбкой и белой, как и сама смерть.
    С болью хрустнула и подломилась нога и Тимофей, оступившись, полетел обратно в окоп.
    В глазах осталось задымлённое небо. С веток, росших поблизости, берёзок сверкающими белыми брызгами осыпался белый снег, потревоженный страшными сотрясениями земли. А вокруг гремел продолжавшийся бой. Землю курёчили взрывы, живых и убитых бойцов беспрестанно заваливало сыпучими вихрями.
    Не греющее зимнее тёмно — оранжевое солнце равнодушно садилось в дымную мглу.
* * *
    В небе над посёлком послышался гул самолётов.
    — Это наши летят. Фронт почти рядом, — враз посерьёзнел и немного сгорбился дед.
    — Ладно, пойду я, — заспешила к своему крыльцу Наталья, похрустывая подшитыми валенками по белому, как заветный сахар в её кармане, снежку, сверкающему на солнце и словно радовавшемуся вместе с Натальей.
    А мороз крепчал, щепал щёки, прихватывал нос. Надо было печь получше протопить и ребят хоть чем покормить. Может сварить перловую кашу с конопляным маслом?
    Да и без того ещё дел полно.
    — А всё же хорошо, что деду сегодня выпить не досталось, — смущённо улыбнулась Наталья своим грешным мыслям. — И здоровье своё сберег и деткам моим гостинчик объегорил, да ещё какой. Спасибо тебе, дед!
    Дома она спрятала сахар в красивую, железную коробочку, доставшуюся ей в наследство от матери и служившую для хранения всяких разных заначек. В пустых магазинах сейчас только хлеб по карточкам, да какая — нибудь крупа, а тут такое лакомство.

8

    Участившиеся бомбежки, просочившиеся слухи о том, что в Москве на случай прорыва немцев подготовлены к взрыву все важнейшие объекты города, сеяли ужас среди населения столицы и области.
    — Немцы под Москвой! Как же так? — Всякий раз, слушая радио, Наталья вздрагивала и ошеломлённо оглядывалась по сторонам, подсознательно ища поддержки окружающих.
    Острая нехватка продуктов и топлива, недобрые вести с фронта, бесконечные похоронки, комиссованные калеки — стали основными темами разговоров. Понимая серьезную озабоченность взрослых, даже дети разучились беспечно смеяться. А может у них с голодухи не хватало на это сил.
    С ранними ноябрьскими сумерками пристанционный поселок погружался в глухую темноту: фонари не горели, на окнах была плотная светомаскировка. Лишь, уходящие в небо, светлые столбики дыма из печных труб над темными очертаниями домов, скрип снега под ногами редких прохожих, да редкий лай уцелевшей собаки давали надежду на то, что здесь всё ещё теплится жизнь.
    Уже трижды немецкие бомбардировщики прилетали бомбить железнодорожный мост через реку, вблизи посёлка. Дважды их отгоняли наши зенитки, беспрестанно бившие по ним в перекрёстном свете прожекторов. И немецким летчикам приходилось сбрасывать свой опасный груз — бомбы в поле.
    А сегодня их шквальным огнём встретили только что появившиеся на фронте «Катюши».
    Егоза Нюрка вместе со взрослыми девчонками побежала смотреть на это чудо военной техники. И весь вечер Наталья в беспрестанном шуме военной канонады металась от окна, где пыталась высмотреть непослушную Нюрку, к люльке с, проснувшимся от страшного грохота, Гришенькой.
    — Где же она, негодница эта бегает? — Подчиняясь сдавившему грудь страху, опять прильнула к оконному стеклу Наталья, напрасно вглядываясь в темноту, озаряемую вспышками, выпущенных «Катюшами» снарядов.
    — Вот придет, уши надеру, ей богу!
    Наконец хлопнула входная дверь.
    — Ой, мам, что там твориться! — с порога возбужденно затараторила вернувшаяся Нюрка, принеся в дом клубы морозного воздуха и комья снега на валенках.
    — Я вот тебе сейчас покажу, как без спросу убегать! — в сердцах шлёпала Наталья пытавшуюся увернуться дочь тряпкой, заменявшей ей кухонное полотенце.
    — Да ладно мам, нас там много было, — улыбаясь, оправдывалась ничуть не обидевшаяся Нюрка.
    — Много, мало какая разница. А если бы тебя убили? — немного сбросив, скопившееся за последнее время, сильное нервное напряжение, заплакала Наталья.
    Где — то совсем рядом опять сильно рвануло. Как сумасшедшие задребезжали в окнах стекла.
    — Я посмотрю, — снова кинулась к дверям шустрая Нюрка.
    Наталья едва успела поймать неугомонную дочь за рукав. — Куда ты опять? Сядь, ты, и прищемись, горе мое! И раздевайся давай, валенки поди и внутри промокли?
    Она поставила на стол перед дочерью бледный чай и подала ей тонкий кусок черного хлеба, политый растительным маслом и присыпанный крупной солью. Сегодня это было их ужином.
    После трех жадных с голоду Нюркиных укусов хлеб кончился.
    У Натальи комок подкатил к горлу. Она достала с верхней полки заветную коробочку со спрятанным сахаром и, с жалостью к дочери, хотела один кусок бросить ей в чай.
    — Ой, не надо, мамочка, я так схрупаю, — ловко перехватила заветный кусок Нюрка.
    — Дай, дай, — тут же заканючил Гришутка, протянув обе ручонки к сестре за сладеньким и чуть было не вылетел из люльки.
    — Нету, мышка утащила, — Нюрка спрятала руку с сахаром за спину.
    Вздохнув, Наталья достала второй кусок сахара и отдала и отдала его обрадованному сыну. Тот сразу сунул сахар в рот, подальше от жадной Нюрки.
    В коробочке остался один кусок — мужу.
    А Александра не было дома уже двое суток. Он так и работал кочегаром на паровозе. Поезда теперь ходили без расписания и он иногда по нескольку суток не мог вырваться домой, засыпая в каком — нибудь дежурном помещении на станции.
    Наталья, переделав все дела и уложив детей, сама уже легла спать и Александр постучался в запорошенное снегом кухонное окно.
    С трудом преодолев начавшийся сон, Наталья накинула на плечи поверх халата тёплую шаль, проводила жалеющим взглядом усталого мужа в дом, приняла от него грязную, пропахшую угаром и угольной пылью, телогрейку и помогла ему снять сапоги.
    Она подала мужу, у которого уже устало слипались глаза, таз и кастрюлю с горячей водой, дежурно стоявшую на краю плиты. Воды хватило лишь, чтобы умыться.
    Вешая на гвоздик полотенце, Александр посмотрел в прибитое к стене зеркало. Взглянувшее на него оттуда лицо было чёрное от усталости и въевшейся угольной пыли.
    Всё пожирающая, пышащая жаром паровозная топка безжалостно обжигала лицо, горло лёгкие и всё нутро. От едкого угарного газа и угольной пыли до слёз забивал, выворачивающий нутро, кашель. Руки отсыхали от беспрестанного швыряния угля в адски гудящую топку. Спина отказывалась разогнуться. И так почти без перекуров!
    Перед глазами всегда плясали жёлтые языки пламени, изрыгавшие снопы, летящих во все стороны колких искр. А когда топка закрывалась, то казалось, что наступала полная темнота, прерываемая взрывами, упавших поблизости снарядов.
    И ещё пронзительные паровозные гудки навсегда поселившиеся в раскалывающейся голове, заглушить которые можно было лишь немного оглохнув от выпитого после смены граненого стакана водки.
    И так каждый день, который мало чем отличался от ночи.
    Наталья достала горшок с остатками пшенной каши с тыквой, заботливо прибереженный ею для мужа. По кухне пошёл сладковатый, аппетитный запах.
    Но Александр съел всего лишь две ложки каши и запил их светлым чаем.
    — Кормленный? — ревниво поинтересовалась Наталья, искоса поглядывая на мужа.
    — Устал я, завтра поем, — Александр лег не раздеваясь. У него уже совсем не осталось сил. — Завтра меня в пять разбуди. И Нюрке скажи, чтобы дорожку к дому прочистила, а то перемело так, аж не подойти.
    Бабы по смене рассказывали, что к Сотниковым во двор сегодня бомба упала. Бабке ихней ноги оторвало.
    — Так вот какой взрыв мы слышали? Господи, за что ей на старости лет горе — то такое! — ужаснулась Наталья и замолчала, так и не высказав слов, способных выразить переполнявшие её душу чувства, потому, что муж уже захрапел, едва опустив голову на подушку.
    Стараясь не шуметь, Наталья поставила чугунок с остатками каши в большую кастрюлю, накрыла крышкой и вынесла в холодные сени. Сверху придавила крышку кирпичом, спасая кашу от обнаглевших крыс.
    Она благодарно вспомнила их соседку, сильно припадавшую на больную ногу, и прозванную за это Куропаткой, которая принесла ей кусок тыквы.
    — Возьми, у тебя дети, — попросила она Наталью. — Мне легче, я одна. Муженька моего, как в тридцать восьмом на чёрном «Воронке» увезли, так больше я его и не видела.
    — Господи, только бы железнодорожную бронь с Александра не сняли и не отправили на фронт! — Она не могла себе даже представить, как будет жить без мужа.

9

    — Свеча горела на столе, свеча горела, — шептала Нюрка, завороженно глядя на мерцающее пламя свечки.
    Света не было уже второй день и это было уважительной причиной ничего не делать. Но мать, хоть и не с первого раза, всё же усадила её учить уроки. А ей так этого не хотелось и напрасно сгорала свеча, слабо освещавшая потрёпанный учебник математики, вот уже минут десять открытый на одной и той же странице.
    — Садись есть, я тебе вот тут на краешке поставлю, — засуетилась Наталья перед пришедшим с работы мужем, собирая ему на стол скромный ужин.
    — А что на краешке — то? Я чай не с гулянки пришёл! А ты, пигалица, убирай свои книжки, днём надо уроки учить, — недовольно заворчал Александр. Он него опять шёл резкий запах алкоголя.
    — Нет, пускай учит, — остановила Наталья обрадованную дочь. — Учительница мне сегодня встретилась, жаловалась, что не знает она ничего. Грозилась её на второй год оставить!
    — Ты что ж это, пигалица, родителев — то своих позоришь? — Тут же завелся нетрезвый Александр, получивший тему для обсуждения, неосмотрительно заведённым Натальей, разговором. — Мы стараемся для неё, кормим, поим, а она нам за это двойки носит!
    — А я что, ничего не делаю? — слезы обиды навернулись Нюрке на глаза. — Я вам и за водой хожу и полы мою и посуду и с Гришенькой вашим сижу.
    И не Нюрка я вам, меня вообще — то Анной зовут!
    — Анна, а голова — то деревянна, — продолжал воспитательный процесс Александр, ехидно поглядывая на Нюрку.
    Его уже сильно развезло и ворчанье по всей видимости доставляло ему удовольствие.
    — Вот если бы был у меня родной отец, он бы не дразнился и куском хлеба меня никогда не попрекал! — так и понесло обиженную до глубины души Нюрку.
    — Так значит это я, неродной отец виноват, в том, что ты такая тупая, засранка ты эдокая! — покраснел от злости Александр.
    — На себя посмотри! — огрызнулась Нюрка. — Сам — то ты дюже острый! Двух слов без мата связать не можешь! У тебя самого — то всего три класса образования, да и то церковно — приходских!
    Плача от обиды, она продолжала грубить.
    Ты ещё у меня погруби! — пригрозил Нюрке, взбешенный её непослушанием, Александр, смахнув со стола на пол ни в чём не повинный, учебник.
    Наталья с Нюркой невольно вздрогнули.
    — Уйду я от вас! — смешно сморщившись и смахнув кулаком слёзы, Нюрка схватила пальтишко и выскочила на улицу, сильно хлопнув дверью.
    Её желание не делать уроки странным образом сбылось. Видно и, правда, мысли могут материализоваться. Но почему — то иногда через жопу.
    — Куда ты? — испугавшись за свою несмышлёную дочь, крикнула Наталья, раскрыв дверь и напустив в дом, моментально охвативший ноги и загасивший свечу, холод. — На улице темно уже и мороз!
    Но Нюрка уже скрылась из виду.
    — Ты бы тоже сильно не ругал её, — повернулась Наталья к мужу. — Пропустила она много, когда с Гришуткой сидела, — осторожно заступилась она за дочь, беря на руки, громко расплакавшегося после очередного скандала, Гришеньку.
    — Пускай идёт! Жрать захочет, вернётся! — Властно остановил Наталью муж, зажигая свечу, трясущейся от гнева рукой.
    Он действительно сильно рассердился. Заходившие желваки на его лице пугали.
    Наталья уже не знала, кого ей теперь надо жалеть: уставшего от непосильной работы мужа или не совсем заслуженно обиженную дочь?
    — Уж больно ты жалостливая! Смотри, вырастишь лодырей на свою шею и они тебе за это потом благодарны не будут!
    Нас в строгости воспитывали. Чуть что хворостиной охаживали и правильно делали. Мы хоть людьми выросли и своих детей кормим и чужим ни в чём не отказываем, — теперь попрекнул он Наталью.
    А настырная Нюрка домой не пришла, осталась ночевать у своей школьной подруги. И назавтра не пришла тоже.
    На другой день пьяный Александр, придя вечером с работы поздно, демонстративно достал свою, припрятанную с получки, заначку и пошёл к двери.
    — Куда ты? — заикнулась было Наталья.
    Ответа не последовало. Александр молча ушел из дома. Его поведение не предвещало ничего хорошего для домочадцев.
    Сгорая от стыда, Наталья, сменив для приличия душегрейку на пропахшее нафталином пальто с цигейковым воротником, пошла по Нюркиным подружкам, разыскивать свою непослушную дочь.
    Искрящийся под пробившейся сквозь облака луной снег слепил и без того готовые в любой миг расплакаться глаза.
    К счастью долго Наталье искать дочь не пришлось. Выйдя через переулок на соседнюю улицу, она услышала звонкий девичий смех. Нюрка с подружками беззаботно играла в снежки.
    — Пойдем домой, — уговаривала Наталья свою непослушную дочь. — Там отец за тебя волнуется, да и честь пора знать: загостилась ведь уже. Голод сейчас, не до гостей. Людям самим бы хоть как прокормиться.
    — Не могу я, мам, с ним! — упиралась Нюрка. — Вот Милкин папа никогда на неё не кричит, называет её Милочкой. И маму целует, когда на работу уходит, — упрямилась Нюрка. — А этот вечно пьяный! Перед девчонками даже стыдно! И на меня орёт, да ещё и обзывается. И тебя тоже обижает. Думаешь, я не слышу, как ты по ночам плачешь? И как ты только можешь с ним жить?
    Наталья невольно покраснела, чувствуя, что дочь во многом права.
    — А куда же деваться — то? — пожаловалась она дочери. — Ты ещё маленькая, и Гришутка. Кому мы ещё нужны?
    Вот ты вырастишь, выйдешь замуж за хорошего человека, будет у тебя дружная семья, глядишь и я возле тебя погреюсь.
    Наталья давно перестала верить в собственное счастье, но на дочь она ещё надеялась.

10

    А потом заболел Гришутка. Простыл наверно. Вьюжный февраль яростно крутил бесконечными метелями, леденил пол, наметал снежные горки в углах на подоконниках.
    Как ни старалась Наталья поддерживать печь постоянно горячей, пустив на дрова половину старого забора, безжалостный ветер к утру выдувал всё тепло. Она уже не раз пожалела, что уехала из своей коморки в бараке. Там пусть тесно было, но хотя бы тепло. Там маленькая Нюрка, не смотря на голод, не болела.
    Всю ночь Гришутка слабо плакал, а к утру в его дыхании стали прослушиваться хрипы. Наталья растёрла сына уксусом, укрыла его по теплее и, вытерев слезы, поспешила на работу, приказав Нюрке опять не ходить в школу и не сводить с брата глаз.
    По законам военного времени Наталью, как и всех, даже за опоздание на работу могли отдать под суд и посадить, аж на пять лет.
    После бессонной ночи сильно болела голова, плохо слушались руки и бесконечные слёзы капали в корыто.
    В обед прибежала запыхавшаяся, запорошенная снегом Нюрка.
    — Мам, он не дышит, — прошептала она, испуганно заглядывая Наталье в глаза.
    Все вокруг поплыло, как в зыбком тумане. И Наталья грохнулась в обморок, чудом не опрокинув корыто.
    Потом по приказу главврача она, не помня себя, бегом прибежала домой, завернула Гришутку в лоскутное одеяло и, сквозь непроглядную метель, не разбирая дороги, помчалась с ним обратно в госпиталь.
    Только после того, как Наталья передала сына врачам, она почувствовала, как сильно у нее дрожат ноги. У неё потемнело в глазах и она устало опустилась на табуретку, дав волю слезам.
    Следующие две недели Наталья из госпиталя не выходила. Днём она стирала, а ночью ютилась на одной кровати с, лежащим пластом, Гришуткой в единственной в госпитале женской палате, тревожно прислушиваясь к его, почти не слышному, дыханию. С теплившейся в душе надеждой она вдыхала букет едких запахов лекарств, пропитавших палату, и лучших ароматов для неё не существовало во всём мире.
    Лишь на исходе третьих суток Гришутка наконец покрылся испариной. Его дыхания почти не было слышно. Наталья села на стул подле кровати и долго с тревогой смотрела на сына. Идти стирать, у неё не было никаких сил.
    Наконец Гриша пошевелился.
    — Вот мы и победили, мамаша! — облегчённо улыбнулся, вызванный медсестрой, главврач, обращаясь к Наталье. — Кризис миновал! Теперь пойдём на выздоровление!
    У Натальи из глаз хлынули слёзы облегчения. Только после укола успокоительного, она, наконец, спустилась в прачечную.
    Лежавшая в этой палате раненая в плечо радистка Таня присматривала за Гришуткой днём, а вечером подробно рассказывала Наталье: что сын днём съел, какая у него была температура, сколько ему вкололи уколов и, что он почти совсем не плакал.
    Наталье было немного неловко перед Татьяной, которая сама плохо шла на поправку, за её хлопоты, но всё же с Таней ей было немного спокойнее за своего маленького сына.
    Иногда забегала запыхавшаяся Нюрка. Наталья старалась незаметно для окружающих сунуть ей в карман кусок хлеба и сахара, которыми сердобольные выздоравливающие делились с самым маленьким здесь пациентом Гришуткой. А непоседа Нюрка, как всегда наспех, рассказывала матери последние новости про то, что ей её валенки стали малы и она теперь ходит в школу в новых Натальиных войлочных ботах, подсовывая в мыски кусочки тряпочек, чтобы не соскакивали. И, что когда отца нет дома, она ночует то у тети Лизы, то у подружек.
    Двоек у неё нет пока, а учительница велела принести в школу старые газеты и на них писать на полях, потому, что больше не на чем. А голодного пса Дозора пришлось отвязать и он куда — то убежал.
    Наталья молча, словно сквозь сон слушала эти новости и жизнь за пределами госпиталя казалась ей чужой, будто за стеклом.
    Бойкая на язычок рыженькая медсестра Лариса в своё ночное дежурство не раз предлагала Наталье: — Сходи домой, проведай мужа. Не ровен час забудет тебя и с кем — нибудь перепутает. Я за малышом твоим пригляжу.
    Хотя Ларискины слова и засели червоточенкой у Натальи в мозгу, домой она не пошла. Очень переживала за Гришутку: а вдруг она уйдёт, а тут много раненых привезут. Война ведь. И Ларисе будет совсем не до Гриши.
    Наталья, может и пошла бы, но только в случае крайней нужды. А пока что решила — пусть будет, что будет!
    Гришутка понемногу выздоравливал, но заметно схуднул и стал похож на картофельный росток в погребе. Если до болезни он уже сам неплохо ходил, то теперь опять начал ползать. Хорошо, что пол в госпитале был относительно теплый и труженицы — санитарки мыли его по нескольку раз в день.
    Но вьюги постепенно сменились звонкой капелью, непролазная грязь заросла молоденькой зеленой травкой, а раскидистая берёза под окном навесила нарядные серёжки и Гришутка, отпустив, наконец Нюркину руку, отважно зашагал к матери.

11

    Где — то за печкой противно верещал сверчок.
    Наталья почувствовала, что озябла и пошарила рукой по кровати, пытаясь подоткнуть под себя сползшее одеяло, и тут же в испуге открыла глаза: а где Александр.
    В доме было темно и тихо, лишь натужено сопел во сне опять простудившийся Гриша.
    А Саша должен быть дома! Наталья вспомнила, что с вечера она долго не могла уснуть от его хмельного храпа. А потом словно провалилась в тяжелый сон.
    Не в силах унять гнетущее беспокойство, Наталья накинула на плечи шаль и вышла на крыльцо.
    Полная луна освещала желтоватым светом разросшиеся вдоль забора лопухи и высвечивала каждый листик на, растущей возле террасы, вишне.
    Спущенный с цепи на ночь, недавно вернувшийся из долгих странствий, пес Дозор подбежал к хозяйке и, виляя драным хвостом, принялся тереться о её ноги, подобострастно повизгивая.
    Александра нигде не было.
    — Ну, тебя, Дозор, уйди! — занервничала Наталья. — Где хозяин — то твой? Проспал? Иди теперь ищи, — она слегка подтолкнула собаку ногой.
    Пес навострил уши, сосредоточенно покрутил носом и в припрыжку поскакал к Лизаветиной терраске. Там тихонько скрипнула дверь и во двор вышел Александр.
    У Натальи кровь отхлынула от сердца.
    Дозор, радостно взвизгнув, прыгнул и опустил свои грязные, передние лапы на исподнюю белую рубаху Александра, пытаясь лизнуть его прямо в лицо.
    — Пошел, сатана! На место иди! — пытался отогнать пса Александр. — Взбесился что ли?
    Дозор отскочил на несколько прыжков в сторону и остановился, бестолково вертя мордой и не понимая, что ему теперь делать и чьи команды выполнять?
    — А ты, что тут? — искренне удивился Александр, разглядев, наконец, стоявшую на крыльце, жену.
    — Я — то тут, а ты вот откуда? — начала заводиться, растерявшаяся поначалу, Наталья, ещё не веря в реальность своих самых страшных опасений.
    — Да у меня ж это, как его… Лунатизьм! Ты же знаешь, — старался оправдаться Александр.
    — Ах, лунатизм! А что ж твой лунатизм повел тебя не к престарелой бабке Фросе, а к молодой солдатке? — закипала Наталья, словно новый самовар.
    — Ну, так это ж инстинкт повел, — Александр осторожно протиснулся мимо жены в дом.
    — Да? Тогда я тебе сейчас твой главный инстинкт оторву, — пыталась перекричать ревущего Гришутку Наталья.
    Она поняла, что самое страшное уже случилось. И для неё это стало настоящей бедой! Земля закачалась у неё под ногами! Не контролируя своё состояние, она схватила попавшуюся под руку чугунную сковородку и сильно замахнулась ею на блудного мужа.
    В доме запахло грозой.
    — Не надо, мамочка! — подбежавшая Нюрка обхватила мать обеими руками.
    Александр перехватил занесенную над ним руку жены: — Не ори! Весь дом переполошила. А налетать будешь — зашибу!
    Не ожидавшая такого отпора Наталья, опешила. Ярость, ревность, обида, отчаяние, всё перемешалось у неё в голове, выдавая один лишь вопрос: за что? Чем она так бога прогневила?
    Она расплакалась во весь голос, вдруг почувствовав себя жалкой, одинокой, никому не нужной.
    — А эта — то стерва, — причитала Наталья рыдая. — Муж на войне жизнью своей рискует, а она полюбовников на себя натаскивает! А я — то дура на её крокодиловы слёзы повелась — детей она не прокормит! Она и их не стыдится, чужих мужиков к себе завлекает. Ни стыда в ней нет, ни совести. Вот вернётся Тимофей, я всё ему расскажу!
    — Не ори, сказал, спать ложись, авось не убили никого, — как бы извинился Александр, отворачиваясь к стенке. — Спите, завтра на работу рано вставать.
    Ночь заливалась соловьиными трелями, заглушавшими шум проходящих неподалеку поездов, а Наталья всё плакала и плакала, сидя на табурете, пытаясь пережить этот подлый удар злодейки — судьбы.
    Муж уже захрапел, снова во сне засопел Гришутка.
    Замерзнув, она легла на краешек кровати, подальше от мужа, накрывшись своей шалью.
    Ей не спалось. Она думала про свою неудавшуюся жизнь, про нанесённую мужем незаслуженную обиду, про своих маленьких детей. И чем дольше она думала, тем горше становилось у нее на душе.
    Утром она молча поставила перед мужем кашу и чай и демонстративно легла на кровать, накрывшись одеялом, с раздражением ожидая, когда он перестанет чавкать и уйдёт, наконец.
    Лишь к обеду, взглянув на себя в зеркало, с болью в душе заметила свои опухшие от слёз глаза и седую прядь волос у виска. В глубине её сердца засела боль. Тупая, ноющая боль в груди, поселившаяся там навсегда.

12

    Фашистских захватчиков, промаршировавших, не смотря на героическое сопротивление наших войск, почти до самой столицы, от Москвы не только отбросили, но и погнали вон.
    Фронт потихоньку отходил на запад. Стихла пугающая канонада, прекратились бомбёжки с самолётов, с окон разрешили снимать светомаскировку. Поезда теперь ходили более упорядоченно. Александр стал чаще бывать дома.
    Вслед за отодвигающимся фронтом, свернулся и покинул здание больницы военный госпиталь.
    В свой последний рабочий день Наталья видела, как сгорбившегося, с потерянным лицом главврача двое офицеров НКВД вывели из больницы со стороны двора увезли на чёрном «воронке».
    — Его — то за что? Честнейший человек, врач от бога, а сколько жизней спас! — шёпотом недоумевали неосведомлённые.
    — А вот за всё за это: оказывается не всех надо было спасать. Он всё оперировал, а на раненых, попавших в госпиталь без документов, вовремя в соответствующие органы не доносил.
    А сейчас война! Под видом раненых могли реабилитироваться и всякие немецкие шпионы, — так же шёпотом объясняли непонятливым.
    — Какая чушь! — возмущались те, только уже совсем тихо — про себя. — Хотя всё может быть!
    А Наталью перевели разнорабочей в паровозное депо. На продовольственные карточки Александра семью было не прокормить и Наталья соглашалась на любую работу. Впрочем, её согласия особо никто и не спрашивал.
    Зимой в ремонтном цехе паровозного депо было очень холодно. Закопчённые кирпичные стены покрылись толстенным слоем инея. Сквозь разбитые ударной волной стекла морозный, пробирающий до костей ветер задувал кружащийся снег.
    Бригада ремонтников работала в две смены. Отогрев немеющие, замерзающие руки собственным дыханием, стиснув зубы, едва не падая в голодный обморок, они делали всё необходимое, понимая, что кроме них эту работу не сделает никто. Расслабляться пока никак нельзя!
    Об этом напоминал и грязный от копоти плакат у входа в цех «Всё для родины! Всё для победы!»
    Немцы хотя и отступали, но ещё огрызались внезапными прорывами на фронте. И не только военные, но и работники тыла понимали, что без их самоотверженного участия эта проклятая война может продлиться ещё непомерно долго.
    Наталья на новой работе выбивалась из сил. Грязная, немного сгорбившаяся после тяжелого трудового дня, она буквально падала, дойдя до дома, но все же вместе со всеми выходила на субботники, чтобы по быстрее отремонтировать латанные, перелатанные паровозы, которые потом везли все необходимое для фронта.
    И по дому её обязанности никто не отменял.
    Человек в экстремальных ситуациях, конечно, способен на многое, но только надолго ли его потом хватит?
    Но люди жили не только тяжёлыми буднями, но и надеждой на то, что кончится война и наступит светлая жизнь, которую уже ни что и ни кто не сможет омрачить. Надо только ещё немного потерпеть. Но силы и нервы уже давно у всех были на пределе.
    А тут еще Нюркина учительница истории встретила у пивнушки не совсем трезвого Александра и нажаловалась ему на Нюрку.
    Александр, стараясь не дышать на очкастую Тамару Терентьевну свежим алкоголем, выслушал её молча, но домой пришёл мрачнее тучи и обрушил на Нюрку, а заодно и на Наталью весь запас отборного мата.
    — Я ж не виновата, что у нас один учебник на пятерых, — плача оправдывалась Нюрка. — Клавка забыла какого — то врага народа в учебнике заштриховать, а я как успела про него на переменке прочитать, так и рассказала на уроке какой он герой, а эта злыдня, то есть Тамара Терентьевна мне за это двойку поставила.
    — Плохому танцору всегда яйца мешают, — не переставал кричать Александр, вгоняя в краску нерадивую падчерицу.
    — Да ты сам даже письмо без ошибок написать не можешь. — Тоже перешла на крик Нюрка. — Сколько раз я за тебя их исправляла. Вот не буду больше и даже не проси! Позорься на здоровье!
    — Ах, ты засранка! — Александр запустил в, успевшую скрыться за дверью, Нюрку своим грязным ботинком.
    Чтобы успокоить разбушевавшегося мужа, Наталье пришлось налить ему стопку самогона, оставленного на растирание от кашля маленькому Грише.
    Александр придирчиво посмотрел на не полную стопку, выпил самогон и занюхал это дело рукавом. На этом он сердито умолк, уставившись неподвижным взглядом в одну точку. Возможно, его посетила какая — то умная мысль, которую он опять не успел запомнить.
    А Наталье потом — час, дыша через раз, просидеть на табурете, потому что у нее прострелило под левой лопаткой.
    Хорошо, хоть Александр, наконец, захрапел, а испуганный скандалом Гришутка молча самоотверженно скребыхал пальчиком по разрисованному морозом оконному стеклу.

    Потом Александр привез из деревни свою родную тётку, Аграфену Валерьяновну, с пятнадцати лет заменившую ему умершую мать.
    Тёткин муж ушел на фронт ещё в первые дни войны, а недавно призвали и её повзрослевшего сына Сергея. Так, что дров матери на зиму он заготовить не успел, а потом и деревня оказалась на линии огня. Тёткин дом уцелел, но стоял без единого стекла.

13

   Жди меня и я вернусь, только очень жди.
   Жди, когда наводят грусть жёлтые дожди…
   Жди, когда снега метут, жди, когда жара,
   Жди, когда других не ждут, позабыв вчера…
   Пусть поверят сын и мать в то, что нет меня,
   Пусть друзья устанут ждать, сядут у огня,
   Выпьют горькое вино за помин души…
   Жди. И с ними за одно выпить не спиши…

    — Нюрка учила стихи.
    — Это кто ж так душевно написал? — поинтересовался Александр, сворачивая самокрутку.
    — Тебе правда интересно? — вытаращила на отчима свои синие глазищи Нюрка.
    Александр молча пыхнул самокруткой.
    — Константин Симонов, — похвасталась Нюрка, словно лично была с ним знакома.
    — Видать, что воевал мужик. Аж, до нутра пробирает! — прищурив глаза от дыма самокрутки, Александр похвалил толи стихи, толи табак.

    Выйдя из блиндажа, решил закурить и его двоюродный брат Сергей. Он только, что вернулся из разведки и напряжение предыдущих часов ещё не прошло. Сергей стиснул зубами сигарету, чиркнул спичкой и, прикурив, протянул горящую спичку стоящему рядом старшине, а, потом загасил её. Немного подождав, зажёг другую — для молодого солдата, потому, что, когда двое прикуривают, снайпер успевает прицелиться и пуля достаётся третьему.
    Сергей вспомнил, как сильно ему хотелось курить, когда он ещё совсем недавно лежал в канаве и наблюдал за дорогой. Он уже сильно замёрз, когда за поворотом послышался шум. К нему приближалась закамуфлированная легковушка с немецкими офицерами, а позади ехал грузовик с брезентовым кузовом, в котором сидели солдаты.
    Сергей инстинктивно вдавился в канаву. В опустившихся лёгких сумерках непредвиденно проезжавшие здесь немцы его не должны были заметить. Он ждал мотоцикл с офицером, за которым его и послали.
    Неожиданно машина затормозила и остановилась. Из кабины вышли два офицера и пошли к обочине дороги прямо к тому месту, где затаился Сергей.
    Поддавшись не отменённому инстинкту самосохранения, сердце Сергея сжалось от ужаса. В горле застрял ком и он едва не закашлялся, судорожно впившись рукой в автомат. Сергей отчётливо слышал шуршание трущихся друг о друга штанин, мягкий звук шагов по земляной обочине дороги и отрывистую немецкую речь почти у себя над головой.
    В душе у него похолодело. Сейчас ему стало по — настоящему страшно! Напряженные до предела мускулы уже были готовы выбросить его тело из канавы навстречу верной смерти, как офицеры остановились возле, едва скрывавших его кустов.
    Немцы с нескрываемым удовольствием справляли малую нужду.
    Сергей уткнулся лицом в сырую, неприятно пахнувшую прелыми, прошлогодними листьями землю, в душе благодаря бога за то, что сейчас не было ветра.
    Беззаботно потоптавшись на месте, довольные офицеры, смеясь, пошли обратно к машине. Зарокотал мотор и машина, медленно набирая скорость, поехала дальше.
    Сергей с шумом выдохнул и почувствовал исходивший от него едкий запах пота. Ему потребовалось ещё несколько секунд, что бы сосредоточить своё внимание на дороге.
    Смеркалось. Сумерки не только уменьшили видимость, но и принесли с собой ночной холод. А время как — бы замедлило свой ход.
    Наконец послышался треск, выворачивающего из — за поворота, мотоцикла. Он становился всё громче. И на дороге показался мотоцикл.
    Сергей вскинул автомат и полоснул очередью по сидевшему за рулём солдату. Оставшийся без управления мотоцикл вывернул на обочину и завалился на коляску, в которой сидел офицер, успевший выхвативший пистолет. Но он выстрелил. Его придавило коляской, а пистолет отлетел в сторону.
    Одним прыжком Сергей оказался возле мотоцикла. Он отшвырнул тяжёлое тело мёртвого солдата, заглушил мотоцикл и заломил руки ещё не оправившемуся от сильного удара офицеру.
    Всё произошло почти мгновенно, если не считать тех двух утомительных часов ожидания. А потом наступило мгновение оглушающей тишины.
    Из ближайшего леса, увязая в подтаявшем топком поле, к нему уже бежали старшина и молодой солдат. Вместе они скрутили офицера и поволокли его в расположение своей роты, по разбухшему жнивью, перетаскивая его через канавы, кустарник и, присыпанные прошлогодними листьями, выступавшие корни старых деревьев.
    Надо было спешить. Ведь немцы скоро хватятся не приехавшего вовремя офицера и поедут его искать. Его исчезновение для них было чревато непредсказуемыми последствиями.
* * *
    Трофейные сигареты, изъятые из кармана немецкого офицера, показались Сергею слишком слабыми. Он курил без всякого удовольствия, по привычке пряча сигарету в ладони, глядя в холодное звёздное небо. Чужое безлунное небо, чужие бездушные звёзды, смазанные по горизонту мечущимися лучами немецких прожекторов.
    — Сейчас бы к Иринке на сеновал! — помечтал Сергей и сладкое томление разлилось по его телу.
    Он с удовольствием потянулся до хруста в суставах. И тут же почувствовал накатившийся стыд за так и не сделанное ей предложение руки и сердца. Сначала Сергей думал, что его отношения с Ириной — простое, ни к чему не обязывающее, приключение. А, когда она перед самой войной, уехала с матерью куда — то к своей тётке, ему стало так тоскливо, что он был готов завыть, как волк на луну. И ещё хорошенько съездить себе по морде!
    А сейчас весна напоминала о себе его молодой душе.
    Мать пишет, что изба их цела и его голубятня тоже. Правда, голубей всех поели.
    — Кончится война, других себе заведу, — успокаивал себя Сергей. — Как же хочется остаться в живых, вернуться домой и увидеть родной дом, голубятню и глаза родных!
    Он вдруг отчётливо представил себе вспорхнувших и взмывших в синее небо голубей и даже услышал шум их крыльев. И как всегда бывало в такие минуты, сладостно трепыхнулось его сердце и устремилось в безоблачную высь. Он непроизвольно поднял голову. Там наверху было по — прежнему темно. Даже звёзды слегка поблекли. А на горизонте робко занимался рассвет нового, полного неизвестности, дня.
    Докурив, он достал спичечный коробок, спрятал в него окурок и вошёл в блиндаж, проверил свой автомат и вставил в него полный рожок патронов. Скоро их рота вступит в бой.
    А самый длинный час в бою — час ожидания атаки!

14

    Зимнее утро было холодным и пасмурным.
    Укутанная в тёплую шаль, тётка Груня в своем дворе на окраине села набирала промёрзшие дрова из остатков, прошлогодней поленницы, когда в поле показались немецкие танки.
    Тихие, крупные снежинки, нехотя падающие с низкого серого неба, застили глаза. Но мощный гул, от которого содрогалась земля, сильным страхом сдавил грудь и мурашками опустился до самых пяток.
    Аграфена Валерьяновна сощурила глаза, вглядываясь в простиравшееся за деревней бесконечное поле.
    Немецкие танки шли очень ровно и казалось сама смерть медленно, но неотвратимо надвигалась на спящее деревню, как раз с той стороны, где они всем сходом два дня рыли окопы.
    В страхе тётка заметалась по двору, прижимая к груди одеревеневшими руками, обледеневшие, теперь уже совсем не нужные ей, поленья.
    — Господи, Пресвятая Богородица, что ж делается — то? — завопила она во весь голос, беспомощно глядя в холодное, бездушное небо.
    Но оно молчало.
    Тётка Груня запаниковала. Так и не найдя ответа, она бросилась в избу в надежде схорониться там от приближающейся беды, споткнулась о порог и грохнулась, больно ушибив коленку. Принесённые ею дрова раскатились по сеням, громко стуча по полу. Тётка сжалась в комок от страха за то, что этот стук может выдать её присутствие в избе, да и вообще на этом свете.
    И тут раздался такой грохот, что содрогнулась изба. Это один танк, бровадно покрутив дулом, выстрелил в самую высокую избу. С грохотом разлетелась бревенчатая стена, зазвенели осколки разорвавшегося снаряда и выбитых ударной волной в окрестных домах стёкол. Сильно пахнуло гарью.
    Валерьяновна одним прыжком оказалась во дворе. И откуда только силы взялись?
* * *
    — Как начали немцы нашу деревню из танков обстреливать, мы все из своих домов и повыскакивали. А бежать — то куда? Кругом чистое поле, снегом припорошенное. Мы все на нём, как на ладони.
    Кругом свето представление какое — то: снаряды вокруг нас рвутся, земля разлетается огненными клочьями, дети орут, бабы воют, — тихим шепотом рассказывала тётка, слушавшим её с округленными от страха глазами, Нюрке и маленькому Грише, вспоминая резкие, рваные звуки тех взрывов. — А защищать нас бросили новобранцев необстрелянных.
    Как немецкие танки попёрли, так и передавили их почитай всех, как курят. Они только и успели крикнуть: мама!
    А ноженьки — то мои больные ходят плохо, споткнулась я, носом в снег упала и лежу, боюсь пошевелиться. А земля подо мною дрожит вся и я дрожу. Только молитву про себя читаю, да не за себя прошу, а за мальцов этих. Ведь и мой Серёженька где — то кровушку свою проливает. — Вспоминала он те бесконечно длинные минуты, вырвавшегося из подземелья ада.
    — А потом как божий глас с неба слышу громкое «ура!» — За Родину! За Сталина!
    Это конница наша подоспела. Меня соседка за плечо затормошила, помогла подняться, а то затоптали бы в бою.
    После боя убиенных из нашей деревни разобрали по дворам, а потом свезли на погост. А солдатиков наших мы схоронили всех в одной большой могилке. Закидали их мёрзлой землёй, ставшей им не доброй матушкой, а злой мачехой. Слезы смотреть на них были. Некоторые даже ещё безусые.
    Две долгие зимы и лето тётка просидела с Гришуткой, чем хорошо помогла замотавшейся в заботах Наталье, а весной, получив похоронку на мужа, заплакала горькими, безутешными слезами, которые трудно было осушить словами сочувствия.
    Потом она быстренько собрала пожитки и уехала в свою деревню. Толи крестьянские руки по земле соскучились, толи больно ей было слышать, иногда случавшийся в Натальином доме, детский смех.

15

    Шли последние дни войны. Сталин приказал нашим войскам взять Берлин своими силами, любой ценой до подхода сил союзников.
    Гитлер отказывался верить, что русские уже на немецкой земле, на которую сто пятьдесят лет не ступала нога вражеского солдата.
    Но Берлинский гарнизон сопротивлялся отчаянно. Наравне с солдатами сражались и пятнадцатилетние подростки, по глупости возраста не ведавшие страха. Не смотря на то, что от Берлина остались почти одни развалины, бои шли за каждую улицу. За каждый дом.

    Из окна второго этажа бешено строчил пулемет, сотрясая все вокруг страшным грохотом, заглушая канонаду непрекращающегося уличного боя. Он не давал нашим солдатам даже приблизиться к парадному подъезду дома.
    Но на какое — то мгновение треск пулемета смолк.
    — Вперед, в атаку! По одному бегом! — успел крикнуть молоденький лейтенант, рванувший было из — за угла дома. Он полосонул автоматной очередью по проклятому окну, но лишь испещрил стену, подняв кирпичную пыль.
    Снова лихорадочно забил пулемет, расстреливая мостовую. Лейтенант, как подкошенный, рухнул ничком на, усыпанный битым кирпичом и оконным стеклом, тротуар. Несколько сбитых пулями пенных гроздьев нежной сирени упали на убитого лейтенанта.
    На какое — то время и эта атака захлебнулась. Но выбрав удобный момент трое солдат, пригнувшись, снова бросились к дому. Но добежать удалось только одному.
    Он в ярости влетел по массивной лестнице на второй этаж и, заскочив в нужную квартиру, выпустил автоматную очередь и похолодел. На пол, на большой красный ковер с орнаментом из цветов и стреляных гильз замертво упал только, что стрелявший из окна мальчик лет четырнадцати в клетчатых бриджах от которых рябило в глазах.
    Солдат крутанулся по комнате, держа перед собой автомат.
    — Was ist denn geschehen?[2] — В углу комнаты в ужасе вскрикнула фрау в цветастом платье, закрывавшая собой ещё одного подростка.
    Солдат, привыкший сражаться с достойным врагом, на минуту замешкался.
    — Un Gottes Willen![3] — трясущимися руками фрау сняла с шеи кулон с синим камнем, медленно опустила его на пол и ногой подвинула поближе к солдату, стараясь заглянуть ему в глаза.
    — Bitte![4] Is' gut.[5] Bitte, — повторила она дрожащими губами.
    В ярком луче солнечного света, падающего из окна, драгоценный камень соблазнительно засверкал всеми гранями.
    Попав под власть этой никогда им не виданной, неописуемой красоты, Тимофей поднял кулон и сунул его в карман гимнастерки.
    Воспользовавшись моментом фрау с киндером бросились к огромному шкафу и исчезли.
    — Чёрт! — негодовал Тимофей, вышвыривая из шкафа бесчисленное количество платьев и костюмов, висевших в нём на плечиках. Больше там никого не было.
    Вместе с вбежавшим в комнату солдатом он опробовал отодвинуть шкаф, но тот оказался встроенным в стену и видимо служил потайным ходом в соседнюю квартиру в другом подъезде.
    — Подготовились гады! — матерился Тимофей, чувствуя, проступивший на лбу, холодный пот. — А я — то всю войну прошел и надо же так опростоволоситься! Его поросшие щетиной скулы сводила злость.
    Так фамильный кулон с синим камнем и пролежал до конца боя в кармане Тимофея, а потом он сунул его в свой вещмешок.
    А через несколько дней над Рейхстагом взвилось красное знамя победы. Война закончилась.
    Пройдя в параде победы по Красной площади, солдат Тимофей швырнул к Мавзолею ненавистное фашистское знамя. Чувство гордости теснилось в его душе с чувством эйфории и рвалось из груди наружу!
    Стальная каска скрывала когда — то его огненно рыжие, а теперь совершенно седые волосы.
    На Мавзолее, под ногами Тимофея дождливыми лужами растекались слёзы поминовения миллионов загубленных человеческ