Скачать fb2
Зеркало за стеклом

Зеркало за стеклом

Аннотация

    Некогда скучать сельской травнице! То приготовить снадобье от тяжёлой хвори; то примирить поссорившихся соседей и зашептать ссадины, если без кулаков всё-таки не обошлось; а то погонять крапивой соседских мальчишек, втихомолку рвущих яблочки с единственной яблони. Так и не присядешь лишний раз! Вот только… Может, на самом деле всё должно быть совсем не так? Одна случайность порождает другую, и вот уже крутится колесо судьбы. И память, как лоскутное одеяло, и странные события одно за другим. И внезапное путешествие, полное удивительных встреч, опасного колдовства и открытий, в конце которого должен бы найтись ответ на тот самый вопрос: «А может быть?..»


Юлия Кайто Зеркало за стеклом (Зеркала-1)

Глава 1
Грузди и всё, что с ними связано

    Под только что сваренную картошечку ничто не идёт лучше солёных груздей. Эти чудесные грибочки спокон веку обитали у меня в погребе, заботливо пересыпанные лучком и смородиновыми листьями и утрамбованные в деревянные кадушки. Ходить по грибы я с детства не любила, но гастрономическую страсть к ним испытывала, поэтому приходилось совмещать неприятное занятие с приятными предвкушениями.
    Я разрывалась — выходить или не выходить из-за стола? Очень уж заманчиво исходила паром и белела крепенькими боками картошка на глазах у трижды голодной меня. Но и грибочков тоже страсть как хотелось. Поэтому я решила набрать в грудь побольше воздуха, задержать дыхание и мухой слетать до погребка и обратно, чтобы кусок свежего жёлтого масла, только что заботливо уложенный деревянной ложкой на самую большую картофелину, не успел растаять.
    Рванув со скамьи так, будто меня домовой раскалённой кочергой ткнул пониже спины, я выскочила с уютной кухоньки, вылетела в сени и почти кубарем скатилась в холодный подпол, где на крепких дубовых полках покоились непочатые кадушки с груздями. От немого благоговения я даже вздохнула, позабыв, что дыхание задерживалось именно с целью обернуться побыстрее. Новенькие кадушки вытянулись в длинный ряд и до сих пор ещё источали запах свежей древесины. Сельский бондарь сделал их для меня в благодарность за отвар, после которого его законная супруга из вечно недовольной бурчащей тётки сделалась вдруг счастливой и радушной, хоть и поглядывала на мужа с некоторым беспокойством.
    Я похихикала, вспомнив визит дядьки Клима, красного от волнения, и ради такого торжественного случая даже повязавшего поверх засаленной рубахи новый, не менее красный, кушак.
    — Здрава будь, госпожа ведьма! — с одышкой прогудел огромный бондарь и отвесил мне земной поклон, не рассчитав, и гулко приложившись лбом в край таза на лавке посреди горницы. Я как раз собиралась затеять стирку и несла из печки чугунок с горячей водой. Таз радостно загудел в ответ, перевернулся и с комфортом расположился на голове дядьки Клима. Я помянула лешего, стукнула чугунок на пол и подскочила к неловкому гостю.
    — И тебе не хворать, Клим Семёныч! — сладко пропела я, водружая снятый таз на прежнее место. — Только брось ты меня уже ведьмой называть, я же травница. Ведьмы вон все на шабаш вчера за полночь на вороньей горе собирались, а я травки-муравки разбирала да замачивала, чтобы и старых, и малых от хворей да напастей лечить.
    На самом деле, все мои «разбирания травок-муравок» минувшей ночью ограничились вырыванием из-за плетня крапивы и беготни с ней за соседским мальчишкой, решившим втихаря обобрать мою яблоню и облегчить мой же и без того не особенно туго набитый кошель. Как-то вот так вышло, что мои яблоки были самыми яблочными на деревне: самые сладкие, самые сочные, самые хрустящие, самые румяные, а главное — самые молодильные. Кто пустил слух — неизвестно, но упал он в благодатную почву. Бабка моя, царствие Небесное старушке, наверняка поперхнулась бы своей рябиновой настойкой (для вида разбавленной чаем), узнав, что дерево, выросшее из семечки, сплюнутой когда-то давно её иноземным воздыхателем позади уборной, даёт теперь её внучке дополнительный, хоть и небольшой, приработок.
    А я что? Я ничего. Яблоки действительно одно другого краше — ни червоточинки, ни гнильцы, загляденье, а не яблоки! Сразу видно — из-за границы везены. Молодец бабуля, знала, кому ресницами похлопать и кого пальчиком поманить. Старики посмеиваются: в юности сущая чертовка была, поклонников разве что в поленницу в сарае не складывала, но замуж так до глубокой старости и не вышла, хотя дочку родила.
    Мать свою я не помнила, да вряд ли и знала вообще. Бабка о ней говорить не любила, даже по имени ни разу не назвала. Сказала только, что непутёвая дочка прижила меня от кого-то, а потом оставила в колыбельке и тайком сбежала с городским. Всего и делов. Скатертью дорожка.
    Так что и занималась мной с самого детства бабка Миринея. А, отходя в мир светлый, оставила наследством свой небольшой домик, огород, где кротов было больше, чем земли, и вот эту самую яблоню, в которой волшебного разве что сама байка о молодильности да ежегодное плодоношение. Со вторым дело тёмное — то ли сорт такой особый иноземный, то ли тогдашний ухажёр помимо сплюнутой косточки ещё и до уборной не добежал. Удобрил будущее деревцо, не отходя.
    Как бы то ни было, уже третью осень подряд мой порог оббивали страждущие женщины всех возрастов. Девяностолетней бабке морщины бы убрать, сорокалетней тётке вёсен на двадцать бы преобразиться, а молоденьким девицам «для спасу от старости, ведь уж вчера как семнадцать минуло, того и гляди скоро кости заноют да зубы зашатаются!». Обманывать односельчан было неудобно, поэтому сперва я честно пыталась объяснить, что яблоки самые обыкновенные, просто очень уж вкусные уродились. Но простая сельская баба думает сердцем гораздо чаще, нежели головой. Растёт в огороде у ведьминой внучки, значит, непременно волшебно. Соседи с обеих сторон даже палки через забор втыкали: а ну как зазеленеет и разродится? Корни-то в чужой земле, зато ветки к нам свешиваться будут, а что к нам свесилось, то и наше! Неделю я на эти палки смотрела — самой же интересно было, вдруг и правда?! Но когда ободрённые моим невмешательством в их аграрные планы соседи стали втихаря каждый день высаживать новые палки (среди которых попадались даже трухлявые поленья и сломанные черенки от лопат) и едва не уронили мне забор, я решила единожды жестоко отомстить.
* * *
    Незадолго до рассвета следующего дня до смерти перепуганные соседи шумной ватагой собрались под моими окнами, вопя так громко, как только каждый это умел.
    — Госпожа ведьма, спаси!
    — Помоги нам бедным, госпожа ведьма!
    — Просыпайся же, уважаемая! Честной народ пришёл, откликнись!
    Я к тому времени уже, разумеется, проснулась, сползла с кровати и на цыпочках подобралась к окну, заглянув в щель между задвинутой занавеской и подоконником. В самом деле, честного народу пришло аж с полсела! Любят наши люди из мошки кобылу делать! А нетерпение тем временем разрасталось и охватывало всё больше народу из числа присутствующих.
    — Да померла она там, что ли?!
    — Помрёт такая, как же! Наелась, небось, трав да грибов своих, от которых голова кружится, и чудища всякие мерещатся, вот и не слышит!
    — А ты откуда про чудищ знаешь?
    — Да вот в лесу за ней подсмотрел, как она с корзинкой шастала да собирала. Какой она грибочек, такой и я. Думаю, вдруг сила в них колдовская. Взял и съел сырьём прямо на месте. Ух, что тут началось! Думал, демоны адовы меня разорвут, со всех ног бежал! Очухался только под вечер в канаве, когда мне на башку кто-то сверху ведро очистков опрокинул…
    — Ну, ты даёшь, брат! Всякий знает, что не любят ведьмы, когда за ними подглядывают! Благодари светлые силы, что жив остался, а то ведь эта поганка и отравить могла за милую душу!
    Насчёт поганки я была согласна, хотя обозвали так меня, а вовсе не то, что стрескал этот олух. Прожить всю жизнь бок о бок с лесом и не уметь отличить груздя от не груздя — это мог только подмастерье кузнеца Марфин. Вообще-то звали его Потапом, но так уж повелось, что на селе именовали детину по матушке.
    — Это кто там опять в загоне распластался?
    — Да дурень наш, светлая головушка!
    — Марфин сын-то?
    — Ага, Марфин, он самый.
    И сейчас этот Марфин сын (хотя вместо Марфина хотелось подставить кое-какое другое слово) взахлёб рассказывал благодарной публике, какие чудища за ним гонялись, сколько у кого рогов да хвостов, и как госпожа ведьма голышом верхом на помеле вокруг летала и тварями страшными командовала. На этом месте я не выдержала, распахнула занавески и с громким стуком толкнула створки окна.
    Никакой реакции! Хоть бы один обернулся. Толпа, минуту назад чего-то жаждавшая от меня ни свет, ни заря, сгрудилась вокруг рассказчика и была полностью поглощена захватывающим враньём общепризнанного дурака. Им, кстати, на ярмарках любили хвастаться. Дескать, посмотрите, какой у нас дурак имеется, второго такого нигде не найдёте. И горшок на голову наденет, и руку в крынку с молоком по локоть засунет. Мало? Тогда занозистые доски к босым ногам привяжет, чтобы ступни об дорогу не поранить. Так и идёт по деревне до нужного места. А как дважды в месяц в колодец падает!.. В полнолуние — чтобы недопечённый блин из воды достать, а когда молодой месяц ещё народиться не успел — чтобы проверить, не утопло ли ночное светило по чьему-то недогляду.
    — Эй, селяне! — мне пришлось крикнуть и запустить в восторженных слушателей тем, что под руку попалось. Попалась еловая шишка. Бабка моя много их в доме держала. Зачем — никогда не говорила, но я, признаться, и не допытывалась. Всякие веточки, травки, орешки, корешки и прочее — неотъемлемая составляющая жизни настоящей травницы. Запястье противно заныло, я помассировала его кончиками пальцев.
    Меня, наконец, соизволили заметить и удивлённо воззриться. Мол, чего тебе, госпожа ведьма, надобно? Мы тут собрались про интересное потолковать, и вдруг ты — в мятой сорочке и с нечёсаными космами — весь интерес на нет сводишь. Несколько секунд мы поиграли в гляделки, пока не опомнился глава соседского дома, державший в руке мешок. В мешке что-то возилось и булькало. На грубой материи проступили свежие пятна крови. Савва Иваныч шагнул вперёд и со строгим «Вот!» сунул брыкающуюся холстину прямо мне в окно. Я инстинктивно выставила руки перед собой и спихнула сомнительный подарок. Мешок упал под ноги суровому соседу, толпа ахнула, замолчала и напряглась. Марфин что-то ещё пытался досказать в своей истории про голую меня, катающуюся уже на упряжке из лешего, водяного и его самого, но чья-то рука отвесила дураку хороший подзатыльник, и восстановилась такая тишина, будто и не было никого в огороде, только солнце под птичье многоголосье собиралось начать восхождение на небосвод по рябиновым веткам.
    — Ты что ж это, госпожа ведьма? В помощи добрым людям отказываешь? — строго вопросил Савва Иваныч.
    — Какой такой помощи? — очень натурально удивилась я.
    — Мы тебе нежить принесли на убиение, а ты руки умываешь!
    Я внимательно обвела толпу взглядом, который моя бабка называла «шибко устрашающим». Учиться пришлось долго, всё не то поначалу выходило. Зато теперь на пользу пошло. В толпе неуверенно заёрзали, многие опускали глаза или делали вид, что с интересом разглядывают мой огород, из которого как раз любопытно повысовывались пакостные кроты. Колдовства в этом взгляде ноль, главное, правильное выражение лицу придать. Зато какой эффект! Пристально вглядевшись в каждого, я протёрла глаза и перевела тяжёлый взгляд на Савву Иваныча.
    — Где нежить-то твоя? Никого не вижу. Одни упыри, и те человечьего рода.
    Толпа ахнула теперь от ужаса, все заозирались друг на друга. Я позволила себе на секунду закатить глаза. Всё время забываю, что нельзя с суеверными людьми на такие темы шутить. Надо на лбу каждое утро угольком «Шутка!» писать и в нужный момент чёлку рукой поднимать.
    — Да гнать её надо! Она сама нежить! Ух, как она меня тогда завлекала! Иди, говорит, на груди мягкие приляг, лицо белое расцелуй, ворота… какие-то мудрёные отопри! Точно нежить! Посулами извести хотела!
    Я глянула на Марфина так, что у него кадык ходуном заходил. Чтоб я ещё раз этому убогому синяк припаркой из мудроцвета свела! Щщщщас! Спасибо кому-то — новая затрещина вышла лучше прежней.
    — На добрых соседей-то не наговаривай, госпожа ведьма. — Опасливо произнёс протолкавшийся вперёд староста и указал Савве Иванычу на мешок. Тот снова поднял ношу, которая уже практически не шевелилась, и повторно водрузил передо мной на подоконник, после чего все собравшиеся, как по команде, дружно отскочили на несколько шагов назад. Послышалась сдавленная ругань — кому-то отдавили ногу.
    — Вот. — Ничего определённее мужик добавлять по-прежнему не собирался.
    Я осторожно ткнула пальцем в мешок, тот слабо затрепыхался и забулькал. На холстине проступило ещё одно кровавое пятно. Не говоря ни слова, я подняла мешок за горловину, закрыла окно и задёрнула занавеску, которую для верности прижала подушкой. Чтобы любопытные не воспользовались моей тактикой подглядывания. Ну и просто чтобы не расслаблялись. Ведьмы, как известно любому суеверному селянину, колдуют без свидетелей. Подхватив мешок, я двинулась на кухню.
* * *
    На кухне я уложила истекающую кровью холстину прямо на стол, шумно выдохнула, готовясь к неизбежному, и сдёрнула связывающую горловину верёвку. С шумом и клокотанием мне в лицо плеснуло красным. С душераздирающим бульканьем большой кровавый ком заметался по столу, рухнул на пол, рванул в сторону, стукнулся в стену печки, оставив на память о себе красное пятно на побелке, и снова беспорядочно забегал по кухне.
    С громкой руганью я пыталась поймать окровавленную нечисть, но та всё время уворачивалась, подпрыгивала, шумно била крыльями и булькала. Так какое-то время мы бегали по кухне, натыкаясь на скамью, переворачивая горшки и раз за разом с грохотом роняя ухват. Бабка, как могла, приучала меня к порядку в доме, поэтому падавшая рогатина тут же водружалась на прежнее место, чтобы пару мгновений спустя снова оказаться на полу стараниями объекта моей охоты. Наконец, загнав его в тёмный угол за печку, я храбро протянула руки и схватила пакостное отродье за что пришлось. Пришлось за шею. Вытаскивая дёргающегося петуха на свет Божий, я зареклась мстить соседям подобным образом. Стол, печная побелка, пол и я с ног до головы — всё было перемазано красным.
    Петух между тем перестал дёргаться, опустил крылья и свесил голову. Я поспешно разжала пальцы: только хладного птичьего трупа мне тут не хватало! Что я с ним делать буду — суп варить? Не хочу я супа из петуха — он горчить будет, сколько я на него настойки дубовой извела. Петух же, ничтоже сумняшеся, шлёпнулся на крашеные половицы, подогнул под себя лапы, нахохлился… и, не то потерял сознание в удобной позе, не то в ней же и сдох. У меня от возмущения ругань в горле застряла, но с желанием наподдать птице, из-за которой придётся заново белить печку, я кое-как справилась. В конце концов, чья была идея?
    Повадившегося топтать мои грядки петуха я накануне подкараулила у забора, когда нахал демонстративно взлетел на одну из вкопанных палок, по-хозяйски плюхнулся ко мне в огород и шустро припустил на грядку с клубникой. От такой наглости, кажется, ошалели даже кроты, с которыми я воевала с тех самых пор, как осталась одна на хозяйстве. Не знаю уж, специально ли или по стечению обстоятельств, но именно они помогли мне изловить петуха и тем самым осуществить коварный план мести. Угодившего в кротовью нору пернатого наглеца я вытащила прямо за голову, зажала клюв, чтобы не смел клеваться и звать на помощь, сунула под мышку и тут же поволокла в дом, где уже дожидался приготовленный заранее тазик отвара из сока брусники, дубовой коры и пары нашёптанных словечек — для стойкого цвета и железистого запаха…
    С протяжным вздохом, исполненным жалости к себе, я подняла петуха (тот соизволил засвидетельствовать свою живость, враждебно скосив на меня чуть приоткрытый глаз) и на вытянутых руках понесла в сени. Ещё со вчерашнего дня там на лавке притулился тазик, на сей раз с заговоренной настойкой из подсолнечника, приготовленной специально для такого случая. Кроме как ведьме, выловленную «окровавленную нечисть» нести больше, как ни крути, всё равно некому. Вот сейчас отмою птичку от брусничного сока, произнесу перед впечатлительными односельчанами устрашающую речь — что-нибудь о нечистиках, вселяющихся в неучтённые на огородной территории предметы — авось, бросят озеленять деревянную рухлядь с моей стороны забора и за птицей зорче приглядывать станут.
    Окунутый в таз с остывшей за ночь водой, петух взбодрился, ошалело забулькал и забил крыльями, обдавая меня красными брызгами. Я стиснула зубы, ухватила пернатую скотину за многострадальную шею и одной рукой принялась распутывать кусок пеньки, щедро намотанный на птичий клюв. Пока суть да дело, подсолнечный отвар выполнил своё предназначение, начисто смыв с петуха «кровь». Зато я выглядела натурально как ведьма из баек — волосы дыбом, рот оскален, тело в растопыре, с головы до ног в подозрительного вида пятнах и потёках. Интересно, кто додумался плеснуть на петуха водой аккурат перед тем, как в мешок запихнуть? Смыться брусничная краска, разумеется, не смылась, на то и заговор был, зато щедро окрасила соприкоснувшуюся с ней воду и прочее.
    Едва освобождённый от пеньковых уз, петух радостно разинул клюв и огласил округу настолько громогласным «ку-ка-ре-ку!», что у меня заложило ухо. Я тут же схватила гада за клюв одной рукой, за лапы — другой, перевернув вниз головой, встряхнула и потащила к окну, за которым страждущие уже не знали, что делать: либо сидеть и ждать, либо брать вилы и ломиться в дом. Петухи, как известно, кричат по двум причинам — сдуру утром и отваживая нечисть. А ведьма — она всё-таки вроде как нечисть. Да ещё и с другой нечистью заперлась. А то, что петух из дома ейного орёт, так это неудивительно: петухи, они ж безмозглые, вечно забредут леший знает куда.
    Полагаю, что именно такие мысли уже вовсю бродили по головам моих односельчан, перескакивая с одной на другую в поисках здравого смысла, когда я кое-как локтем отпихнула с подоконника подушку, зубами отдёрнула занавеску и с ноги распахнула окно: руки-то заняты, в них извивается «бывшая нечисть». Марфин отлетел спиной вперёд и грохнулся в толпу, изрядно помяв несколько человек. На лбу у дурака красовалась аккуратная полоса от рамы. Я злорадно дёрнула уголком рта — а вот гуленьки вы у меня окно снаружи откроете. Рамы ещё бабка от воров заговаривала, а её слово надёжнее каменного засова.
    — Ну что, госпожа ведьма, где там нечисть-то наша? — откашлялся староста, подступая к моему окну, и старательно загораживая собой барахтающегося на живом матрасе из односельчан Марфина. Вроде того, что никто и не пытался в окно влезть, а на заднем фоне так, забавы молодецкие. Кулачные неваляшки.
    — Вот ваша нечисть. — Без лишних предисловий пихнула я в руки старосты неугомонного петуха. — Еле спасла. Ещё немного, и можно было бы тризну справлять.
    — Это… это как же? — обалдевший Савва Иваныч недоверчиво взирал на обтекающую птицу, в которую крепко вцепился ошарашенный староста. — Это что, Пылька мой, что ли?.. Да как же?.. Его ж волки задрали вчера вечером, мне Тошка младшенький сказал…
    — Ну, видимо, не задрали. — Глубокомысленно изрекла я, отдавая должное изобретательности парнишки, который не найдя вверенного его заботам петуха, выдумал самое беспроигрышное объяснение. С волков и взятки гладки. Обсуждаемый, едва завидев явившегося из объятий ведьмы петуха, спешно начал проталкиваться прочь из толпы внемлющих. Видать, рука у отца тяжёлая, а затылок ещё с прошлого раза ломит. Я вдруг почувствовала себя виноватой перед маленьким врунишкой. Из-за меня же по голове получит.
    — Ты, дядя Савва Иваныч, сынишку не ругай. Его нечистик попутал, вот он кротов моих, видать, за волков впотьмах принял. Они ж у меня ух какие! Одни когти чего стоят! — Я ткнула пальцем в сторону огорода: упомянутые кроты очень кстати торчали рядочком из грядки. Только что не кивали в знак согласия. Однако на лицах селян явно читалось здоровое недоверие. Как я их понимаю…
    — Чтоб даже самого огромного крота с волком перепутать, это ж либо пьяным в стельку быть надо, либо вторым марфиным сыном, — язвительно поморщился староста, обращая взор на хозяина петуха. — Слышь, Савва, а ты с Марфой-то там ни-ни?
    В толпе послышались смешки. Те, на ком пару минут назад возлежал Марфин, неискренне, зато громко загоготали. Сам Марфин, похоже, шутки не понял. Или молча затаил обиду. Кто его разберёт. Дураки — они же непредсказуемые… Зато Савва Иваныч заслуженно обиделся и, отшвырнув петуха, о котором, кажется, все уже и думать забыли, кинулся на старосту с кулаками. Мой стон плавно перешёл в обречённое хныканье, когда двое здоровых мужиков в обнимку покатились по клумбе, любовно усаженной ноготками, ногами угодили в куст малины и с треском начали там брыкаться. Просить односельчан о помощи было всё равно, что у пьяницы отбирать чарку самогонной увалихи, суля вместо этого кружку молока. Ко мне тут же потеряли интерес, обступили дерущихся и принялись болеть.
* * *
    Я вылезла на подоконник и уселась на нём, свесив ноги, уперев в них локти и положив на ладони подбородок. Бежать разнимать двух мужиков, с наслаждением дубасивших друг друга у меня на глазах, я не могла. Какой-то неписаный закон запрещает травницам любое физическое насилие. Примирять враждующих — пожалуйста. Можно и даже поощряется, но только с условием, что помыслы твои чисты и ничего, кроме восстановления справедливости ты не желаешь. В противном случае, и саму скрутит, ещё и не согласные мириться тумака всегда дать могут… В запале же хоть ведьма, хоть не ведьма, сам чёрт не брат. Хотя, будь я ведьмой, чёрта лысого вы бы на мой огород даже глянули без содрогания! А травницу всякий обидеть может… Я взгрустнула и потёрла запястье. Вот ведь — только шишку швырнула, а до сих пор ноет. Надо было думать о том, чтобы просто внимание к себе привлечь, а не яриться попусту. Тем более, сама кашу заварила. Ну да что уж теперь говорить. Норову у меня хоть отбавляй, ума в половину, а призвания — чуть. И как такое получилось, интересно…
    От грустных мыслей меня отвлекло настойчивое подёргивание за подол. Я вдруг вспомнила, что сижу на виду у всех желающих в ночной рубашке.
    — Госпожа ведьма, а мне можно к тебе на подоконник? — это был Тошка. Я ответила ему хмурым взглядом, но тут же заставила себя заговорщически подмигнуть.
    — Что, малой, не видно, как батька старосту мутузит? — паренёк нетерпеливо кивнул, приплясывая на месте и постоянно оборачиваясь через плечо: как бы самое интересное не закончилось до его водружения на подоконник. — Ладно уж, залезай. Только в дом спиной вперёд не падай — плохая примета. — Я подвинулась, и мальчишка в мгновение ока влез на окно, тайком бросив взгляд в комнату. Ведьмино жилище привлекает, даже если не запрещать совать в него нос. А уж если запретить, всеми правдами и неправдами лезть будут. Наро-о-од…
    Мы вдвоём мирно сидели, болтая босыми ногами и попеременно выкрикивая что-нибудь ободряющее участникам потасовки, до тех пор, пока из-за горизонта не проклюнулся солнечный лучик. Аккуратно ощупав пространство, он расширился, поднатужился и вытянул следом за собой краешек чисто умытого солнца. Я опомнилась и подпихнула Тошку локтем.
    — Всё, малой, дуй давай. Сейчас драка закончится, и все дружно вспомнят, что хозяйства сами собой не ведутся.
    — А ты, госпожа ведьма, чем заниматься будешь? — Мальчишка уже стоял под окном, щербатый рот приоткрылся, демонстрируя хозяйскую готовность удивляться всему услышанному.
    — А я спать пойду. Из-за вашего петуха самый интересный сон пропустила, — отозвалась я, подтягивая колени к груди, и на пятой точке разворачиваясь ногами в комнату.
    — А с петухом-то что было? — набрался смелости пискнуть мне вдогонку Тошку, хватаясь руками за подоконник и подтягиваясь так, чтобы голова торчала мне на обозрение. — Я ж не дурак какой — кротов с волками путать, только недоглядел, делся куда-то Пылька… А ты его нечистью назвала и батьке в харю ткнула. А где то, что в мешке сидело? Его ж всем подворьем полчаса ловили!
    Я спустила ноги на пол, встала, отряхнула сорочку, обернулась и зловеще прошептала, наклонившись к самому тошкиному лицу:
    — Говорю же, нечистик мелкий расшалился. В петуха вашего вселился, и ну по двору носиться. А кроты мои на птицу уже неделю как зарятся. И ведь изловчились же! Едва не задрали, вон сколько кровищи натекло. На этот раз я его спасла, да и нечистика выгнала, а как дальше, не знаю. Затаился где-то в земле. А они, знаешь, злопамятные поганцы. Просто так не отступаются. Ещё раз недоглядишь — не будет у вас больше петуха. Ему главное за двор не выходить. Так что ты давай-ка вытащи все палки, которые с вашей стороны в мой огород натыканы — ему взлетать некуда будет, вот он никуда и не денется. А пока домой его быстренько уноси, не искушай моих кротов. Всё, брысь!
    Навешав доверчивому мальчонке лапши на оттопыренные уши и хлопнув напоследок по плечу, я закрыла окно и задёрнула занавески. Хватит с меня!
* * *
    Умывшись, я отложила до скорой стирки перепачканную ночную рубашку, и, позёвывая, не торопясь облачилась в повседневное платье. Кое, кстати сказать, было достойно и удостоено внимания моих односельчан. В то время, как добропорядочные селянки носили расшитые разноцветной тесьмой сарафаны, я рассекала в юбке, подметающей пол, и рубашке с глухим шнурованным воротом под самый подбородок и свободными рукавами, присборенными на запястьях.
    Платье, шитое из грубого полотна, которое я носила поначалу, хоть и было светлых тонов, закрывало меня от шеи до кончиков пальцев на ногах, что в жаркую погоду являлось проблемой, поскольку потеть молодому здоровому организму никто не запрещал, а мокрой, как кошка из пруда, мне ходить совсем не улыбалось. Так что, спустя какое-то время, суровая бабка всё-таки прониклась сочувствием к моим страданиям и вытащила из неизвестных закромов отрез бежевого шёлка, кое-где попробованный на зуб всеядной молью, но от того не менее лёгкий и приятно холодящий. Из него мы в четыре руки скроили довольно-таки приличную рубашку, отвечающую всем необходимым требованиям. Дыры, проеденные молью (которых на поверку оказалось больше, чем виделось изначально), я аккуратно залатала, а бабка что-то пошептала и встряхнула руками, сбрызнув результат моих трудов какой-то настойкой.
    Если поначалу я наделялась на то, что и юбка тоже будет шёлковой, то к концу швейных работ пришлось смириться с очевидным — оставшегося шёлка хватит теперь разве что на юбочку для кота Виктиария. Кот от сомнительного подарка отказался. Демонстративно отвернулся, шлёпнув меня хвостом по ухмыляющейся физиономии, и хлопнул лапой в полное молоком до краёв блюдце. В знак презрения, не иначе.
    Так что при дорогой по сельским меркам рубашке, я носила простецкую юбку в пол, шитую чуть ли не из мучного мешка. На ногах — лапти, на поясе — набор мешочков с разными травками, на шее — кулон из сушёной шишки. Кулону я, кстати, сопротивлялась до последнего, поскольку очень уж не хотела быть похожей на невесту лешего. Ещё веток в волосы, травы в уши, тины на лицо и рыбных плавников подмышки — вот была бы красота неописуемая! Но на все мои возражения и потрясания обсуждаемым предметом бабка только молча хмурилась. А потом и вовсе встала, неожиданно ловко извернулась, пнула меня под коленку, так что я эту коленку и преклонила тут же, и нацепила проклятую шишку на шерстяной верёвке мне на шею.
    Потирая одной рукой ушибленную ногу, другой я попыталась снять «ожерелье», но услышала холодный скрипучий голос, полный силы и сдерживаемой злобы:
    — Руки убери, не то враз отсохнут. Оберег должен быть. Надето — носи.
    Даже натянув рубашку и, не задумываясь, поправив кулон так, чтобы поменьше царапался, я с обидой и грустью вспомнила тот момент. С обидой — потому что так и не узнала, почему в одно мгновение в самом близком мне человеке поднялась и бесследно исчезла такая волна чёрной ненависти, с грустью — потому что уже никогда не смогу этого узнать. Всё-таки что бы кто ни говорил, но бабка моя была хорошей женщиной, хотя подчас казалось мне слегка безумной.
    Я тряхнула головой, наскоро закончила одеваться и собрала волосы на заколку, подняв их так высоко, чтобы было видно шею. Осталась самая важная часть сборов перед выходом на улицу, но тут в окно деликатно постучали.
    — Кто там? — крикнула я, даже не протянув руки к плотно задёрнутым занавескам. За окном уже встало солнце.
    — Отвори окошко, госпожа ведьма! — донёсся взволнованный грубоватый женский голос. Криков и звуков потасовки слышно уже не было. — Мужики, дурьи их головы, увлеклись шибко. Поколотили друг друга на славу, им бы помочь…
    — Что ж я вам, летучая мышь — кверху ногами из окна висеть и припарки ставить? Пусть через дверь идут, а кого ноги не держат — несут!
    Вообще-то, про несут я так сказала, словца красного ради. Но когда сени стали заполняться ходячими и несомыми, я даже чуть-чуть пожалела, что своими глазами не видела, что же творилось в моём огороде последние несколько минут. Несколько минут? Боже, мой огород!.. Эти лоси наверняка вытоптали все цветы, а выражение «клубничный ковёр» теперь наверняка следует понимать в прямом смысле — грядку с клубникой раскатали до плоского чёрно-зелёно-красного узора… Впрочем, выйти и посмотреть прямо сейчас я всё равно не могла, в частности из-за того, что страждущие исцеления уже на крыльцо не влезали и стенали очень жалобно.
* * *
    Следующие полчаса были посвящены выяснению обстоятельств массового травматизма, накладыванию всевозможных примочек от синяков, травяных мазей от царапин и кровоподтёков и грелок с ледяной колодезной водой от непутёвых горячих голов. Лежачими оказались дядька Савва Иваныч и почему-то сельский бондарь Клим Семёныч. Жена бондаря, которая стучалась ко мне в окно, бестолково суетилась и охала рядом. Ей я и задала мучивший меня вопрос.
    — Тётка Устирика, а дядьке Климу-то за что досталось? На его месте вроде как должен быть староста.
    — Дурак потому что набитый, вот и досталось! — набычилась женщина, упирая кулаки в пышные бёдра. — Как пошёл клич стенка на стенку, он нет, чтобы как все честные люди — соседу харю чистить. Полез с кулаками на Иримея! А староста-то у нас сама знаешь, госпожа ведьма, мужик дюжий. Взял да и уложил моего дурня, у которого руки-то после вчерашней попойки с Саввой ходуном ходили. Ну, а потом и Савве самому досталось…
    — Вот оно как. — Понимающе протянула я, накрывая лоб бондаря тряпицей, смоченной настойкой из сока калины и ковшелистницы на случай, если у непутёвого драчуна случилось сотрясение. Оказывается, пока я одевалась, потасовка под окнами сменилась общей короткой, но душевной дракой. Я вспомнила, как снаружи донеслось недовольное «А кто это такой смелый в спину меня пихнул? Кому там не видно и надо глаза на лоб выкатить?» И правда, чего хорошему поводу пропадать… — Я, правда, не сказала бы, что староста у нас дюже плечистый, а дядька Клим всё-таки каждый день бочки гнёт. Хорошо, что на деньги ни с кем не поспорила…
    — Гнёт он свои бочки, как же. — Едко сказала тётка Устирика, понизив, впрочем, голос и одарив бессознательного мужа злобным взглядом. — За него давно уже подмастерья работают. Этот-то как глаза с вечера зальёт, утром не то, что молоток — кружку удержать не может! Похмелится своим самогоном проклятущим, сверху крынку молока зальёт да и косолапит в пристройку — Хильку с бражкой погонять.
    — Так у вас и подмастерье за воротник заливает? — Сочувственно вздохнула я.
    Участники потасовки, получившие причитающуюся помощь, мялись в сенях, никак не желая уходить. То ли ждали чудес исцеления, то ли просто в доме у меня царила блаженная прохлада в противовес стремительно разливающейся на улице жаре. Я махнула им рукой, чтобы выметались.
    — Чего это? — Удивилась бондарьская жена, стрельнула глазами на копошащихся у выхода односельчан и зашептала. — Али переутомилась, госпожа ведьма? Я ж тебе говорю, всю работу мальцы за моего охломона делают. Хиляй с Брагием, рыбаковы сироты. Много тут бочек нагнёшь, коли доски перед глазами двоятся… Только ты не скажи никому, а то ж срам будет! А так и парнишек прикармливаем, и сами копеечку с того имеем. А ты что стоишь, уши развесив да рот разинув? Иди к лешему!
    Я мудро не восприняла две последние реплики на свой счёт, потому что, во-первых, сидела, а во-вторых, тётка Устирика баба хоть и скандальная, но с «госпожой ведьмой» так разговаривать не станет. В дверях нарисовался Тошка, прижимающий худенькие ручонки к груди.
    — Госпожа ведьма, я только про батьку справиться… Мамка волнуется.
    — А чего ж сама не пришла, раз волнуется? — недовольно спросила я, потирая зачесавшийся нос тыльной стороной запястья. Руки у меня были вымазаны в притирке из щербинника. Аполидея — жена Саввы Иваныча — недолюбливала меня давно и по страшно уважительной причине. Ей, видите ли, никогда не доставалось «молодильных» яблок. Виновата была в этом, конечно, проклятущая ведьма, а не то, что уважаемая мать семейства постоянно опаздывала на раздачу. Наливные плоды расходились за несколько минут рано утром. Яблоней у меня всего одна, а желающих — полсела. Некоторые занимали очередь чуть ли не с вечера. Поэтому накануне торжественной раздачи яблок под моим забором частенько бдили или бдительно спали вповалку человек двадцать тех, кто помоложе. Зато ушлые старушки, которым здоровье не позволяло караулить живую очередь по ночной прохладе, всё равно умудрялись подковылять к нужному моменту и затесаться со словами «я здеся стояла!».
    — Мамка по хозяйству занята, — пролепетал Тошка, переминаясь с ноги на ногу, — петуха свежует… Говорит, неизвестно ещё, нечисть или не нечисть, а только для огня все едины. А чтобы даром не пропадал, на ужин сегодня Пыльку сготовит… — из глаз мальчонки потекли крупные горькие слёзы.
    Я захлопнула рот. Вот ведь логика у бабы! Изжарить единственного петуха в хозяйстве только за то, что он случайно попал в руки к ненавистной ведьме. Да ещё и съесть потом торжественно всем семейством… Интересно, что происходит в голове, рождающей такие оригинальные идеи?
    Я поманила к себе Тошку и неуклюже обняла его за шею одной рукой, стараясь не выпачкать перемазанными пальцами. Парнишка уткнулся носом мне в плечо и горько зарыдал о бессмысленной кончине пернатого друга. Не стоило и сомневаться — сегодня вечером Тошка останется без ужина. Разве что хлебную краюху погрызёт. Даже суровая тётка Устирика, как и большинство деревенских баб, бывшая очень сердобольной женщиной, заохала и забормотала что-то успокаивающее, гладя мальчика по кудрявой голове.
    Савва Иваныч пошевелился, но в себя не пришёл. Я отпустила заплаканного Тошку, вручила ему плошку с притиркой, чтобы замазывал синяки на батьке, и вернулась к приведению в потребный вид Клима Семёныча. Слова Тошки не шли из головы. Тем более, что в произошедшем была целиком и полностью виновата только я одна. Что ж я за травница, одних лечу, других калечу? Даже если этот другой всего один, и тот тварь бессловесная… Бабка моя, будь ей хорошо на том свете, часто повторяла, что совершая поступок, нужно быть готовым принять и его последствия. И я была готова их принять. А вот продумать до конца — не догадалась. Дура я дура… Решила соседей с огорода отвадить, надо же! Мешали мне эти палки, что ли?! А если и мешали, взяла ночью, из земли выдернула и выкинула в поле за околицу! Никто бы и не догадался в траве под подбородок шастать. Скорее уж списали бы на колдовство и вернее верного убоялись. Так нет же! Я принялась яростно втирать щербинник в посиневшую скулу бондаря и далеко не сразу поняла, что мне снова что-то бубнят в самое ухо.
    — … оно ведь и лучше всем будет! А то ж ну стыд сплошной! Что ни день, то пьяный! Из-нич-то-жить!
    — А? Что? — Рассеянно переспросила я взволнованную женщину, убирая руки от лица её законного супруга, пока оно моими стараниями не стало ещё более синим. — Кого убить?
    Краем глаза я увидела, как замер и развесил уши любопытный Тошка. Лицо Саввы Иваныча было густо намазано щербинником. Под рубаху мальчишка, судя по всему, не заглядывал. Видимо, даже не догадывался о том, что у дюжего батьки может быть сломана пара-другая рёбер, а по груди щедро наставлены синяки разной величины. Тётка Устирика смотрела на меня недоверчиво и даже с некоторой опаской. Я успела подумать о том, что, кажется, что-то не так расслышала и ляпнула невпопад.
    — Так это что же, правда про грибы-то, от которых помутнение головное наступает? — Задумчиво произнесла жена бондаря, внимательно оглядывая меня с головы до ног.
    — Да дались вам всем эти грибы! — Сквозь зубы пробурчала я себе под нос и уже громко обратилась к Устирике. — Извини, тётушка, не расслышала я чего-то. Кого там уничтожить-то надо?
    — Мужнину охоту до самогону с увалихой! — Выпалила женщина с таким видом, будто твёрдо решила нырнуть с головой в тихий омут, в котором собрались черти со всей округи. Я выгнула левую бровь (правую выгибать почему-то никогда не получалось), Тошка изумлённо раскрыл рот. Теперь уже бондарь пошевелился в свою очередь, но в себя тоже не пришёл. Если бы пришёл, тётке Устирике живо досталось бы на орехи за такие слова. А я припомнила бабкины слова о том, что чем мужик дурнее, тем больше он за шиворот заливает. Так что если отвадить Клима Семёныча от зелёного змея, может статься, что жена его очень скоро волком завоет. Потому как надежда на то, что пьяница не дурак, всё-таки больше греет, чем то, что дурак, пусть и не пьяница.
    Несколько запутавшись в собственных рассуждениях, я всё-таки попыталась в общих чертах донести эти соображения до тётки. Та взглянула на меня, как на полоумную, но на своём стояла твёрдо.
    — Госпожа ведьма, ты пойми меня, света ради! Это ты в девках засиделась, горюшка не видывала. А я-то, почитай, с тринадцатой весны как замужем за этим остолопом! Вот уже тридцать лет скоро будет, и всё это время он пьёт! Если раньше мозгов не было, зато силища, как у быка, то теперь ни того, ни другого не осталось. А я-то ж всё-таки баба… — Тут она вдруг стремительно покраснела и цыкнула на Тошку, который вовсю грел уши, делая вид, что занят рисованием на дне пустой плошки остатками целебной мази. Понимая, что сейчас будет говориться Самое Важное, я жестом попросила подождать, а сама встала и подошла к тому месту, где лежал обильно вымазанный щербинником Савва Иваныч. Тошка сначала спрятал глаза, но потом поднял снова и одарил меня невиннейшим из взглядов, мол, ничего не слышал, никому не мешаю, сижу, делаю батьке лечебные маски. Я только на секунду красноречиво поджала губы, после чего опустилась на колени, задрала побитому рубаху, убедилась, что синяков нет, и на ощупь все рёбра целы. Потом неторопливо поднялась размахнулась обеими руками и оглушительно хлопнула в ладоши над неподвижным соседом.
    Изображать из себя страшную ведьму сегодня не хотелось. Поэтому все мишурные приплясывания, якобы колдовские напевы и размахивания руками я отложила до лучших времён и соответствующего настроения, просто беззвучно шепнув заветное словцо — одно из тех, которым научила меня бабка.
    Савва Иваныч вытаращился, проворно поднялся, вытянувшись по струнке, покачался, перекатываясь с пяток на носки и обратно, и деревянным шагом потопал прочь. Тошка от неожиданности отшатнулся, не удержал равновесия на корточках и протёр мне пол спиной в залатанной рубахе. Я схватила его за руку, рывком поставила на ноги и велела идти за батькой до ближайшего лужка.
    — Не бойся, малой. Как только отец на травку ступит, тут же в себя придёт. Бери тогда его за руку и веди домой. Только обязательно за руку. Понял?
    Тошка кивнул, но по нему было видно, что невысказанные вопросы готовы разорвать парнишку пополам, чтобы одна половина могла бежать выручать Савву Иваныча, а вторая пытать меня на предмет чего и почему.
    — Что стоишь, будто ноги к полу приросли? Бегом давай! — строго прикрикнула я.
    Тошку сдуло. Я повернулась к тётке Устирике, которая выглядела так, будто вот-вот лопнет от невозможности высказаться. Я сделала приглашающий жест.
    — Я мужика хочу, чтоб и по хозяйству, и по этим делам… ну, которые одеяльные!
    — Надодеяльные или пододеяльные? — деловито уточнила я, чувствуя себя неудобно, но не зная, чем ещё ответить на этот крик страдающей души.
    — Ну, так он ж ведь как… когда зимой, а когда летом… — честно начала бормотать уже пунцовая от смущения тётка Устирика. Нет, определённо надо надпись на лбу сделать!
    — Ладно, ладно! — Я подняла обе руки и попружинила ладонями в воздухе, давая понять, что спорить дальше не буду, новой словесной атаки не требуется, просьбу страждущей уважу. Зелий, излечивающих от пьянства, я готовить толком не умела. Но что с чем смешивать, примерно представляла. Бабка как-то намешивала при мне такое для пастуха, который по пьяни стадо овец проспал волкам на радость. Правда комментировала весь процесс не очень подробно, но мелочи, как известно, дело наживное. В конце концов, если у Клима Семёныча вдруг ногти на ногах вырастут, или уши оттопырятся, какая в том беда?
    Исполненная нетерпения, я оставила тётку дежурить над жертвой бабьего коварства на случай возвращения к оной сознания, а сама спустилась в холодный погреб за необходимыми ингредиентами.
* * *
    Подвал я не любила. А после того, как сверзилась туда — особенно. Хотя самого падения так и не помнила, только страх и галлюцинации органов чувств сразу после того, как пришла в себя. Но оно точно было — я тогда сильно ударилась, причём, не единожды. Хотя и с этим вышли большие странности… Но если не считать этой неприятной случайности, подвала я попросту боялась за то, что там было темно, холодно, а по низкому потолку, из-за которого приходилось сгибаться едва ли не пополам, ползали пауки. Кажется, их я боялась всегда. Твари, настолько далёкие обликом от человека, с этим невероятным количеством глаз, мохнатыми тельцами и лапами и способностью передвигаться в любой плоскости с невероятной скоростью, вряд ли вообще хоть у кого-то вызывали симпатию. Но меня они повергали в панический ужас. Стоило мне увидеть паука размером больше ногтя, я издавала громкий отрывистый крик и отпрыгивала так далеко, как только могла. Правда, надо отдать должное паукам: им, видимо, собственные нервы были дороже, посему мохнатые твари никогда не нападали первыми, а только угрожающе шевелились при моём приближении.
    Одна из таких встреч, когда я в потёмках упёрлась лицом прямиком в паутину с хозяином посередине, была воистину душераздирающей и для меня, и для паука. Бабка тогда послала меня в погреб за туеском закусочных солёных грибочков. С какой-то просьбой наведался лесоруб из соседнего села — трясущийся и заикающийся — и старая травница для успокоения нервов поднесла ему увалихи. В погребе было темно, но поскольку туеса с соленьями стояли почти у самой лестницы, свечу я брать не стала. Спустившись на нижнюю ступеньку, я начала шарить рукой по полке, но искомого туеска там не оказалось. Я шагнула на земляной пол, оставшись одной ногой в пятне света, льющегося сверху, и потянулась растопыренными пальцами в темноту вдоль полки. Кончики пальцев царапнули по шершавой бересте, я облегчённо вздохнула, подалась вперёд, чтобы ухватиться ладонью, и почувствовала, как лицо обхватило что-то почти невесомое. По носу защекотало. Я медленно отстранилась, мёртвой хваткой вцепившись в туесок, сделала шаг назад в освещённый квадрат и скосила глаза к переносице. На меня в ответ уставилась россыпь крохотных чёрных блестящих глаз-бусинок над хищно шевелящимися жвалами.
    Секунду я стояла, думая только о том, как же страшна моя смерть, а потом издала такой жуткий вопль, что услышала, как наверху что-то уронили и затопали. Не переставая кричать, я замаха руками, шлёпая себя по лицу свободной ладонью, то тяжёлым пыльным туеском. Не оборачиваясь, попыталась взлететь по лестнице спиной вперёд, но ничего не вышло. Ступени как будто нарочно уворачивались, не давая опоры руке, ногам или пятой точке, зато нещадно били по спине. Задохнувшись криком, я начала плакать от ужаса. Так меня и вытащили — трясущуюся, всю в слезах, с исцарапанными руками, синяком на правой скуле и туеском с грибами, намертво схваченной неразгибающимися пальцами. Паук, разумеется, бесследно исчез. И с тех пор ноги моей не бывало в погребе, если в руке не горела спасительным светом большая свеча.
    Вот и сейчас я прохаживалась вдоль ярко освещённых полок, высматривая необходимые травки, аккуратно увязанные в пучки и разложенные каждая в определённом месте ещё бабкой. Менять их местами, даже если бы у меня возникло такое желание, я не считала нужным, а главное — возможным. Мои способности к ворожбе при помощи трав всё ещё оставались для меня самой чем-то крайне сомнительным, а вот в даре бабки никто в селе никогда не сомневался. В общем, раз всё лежит, как лежит, значит, так нужно. Я отобрала несколько пучков колосничника, ветрушки, мокролюба и солонихи и вскарабкалась по лестнице обратно к свету и людям, подальше от темноты и пауков, наверняка плотоядно подглядывавших за мной из неосвещённых углов длинного каменного погреба.
    Тётка Устирика, как я и ожидала, на месте усидеть не смогла, и как раз внимательно разглядывала содержимое выдвижного ящика под кухонной столешницей. Я кашлянула. Тётка подпрыгнула и обернулась.
    — Ножей для ритуальных жертвоприношений невинных девиц в полнолуние там нет. — Решительно заявила я и, не удержавшись, добавила, — Все грязные. Я их в тазу с мылом в кладовке отмачиваю.
    Я посмотрела на тётку очень укоризненно. Та смутилась и постаралась незаметно закрыть ящик обширным бедром.
    — Эээ… — Тётка явно пыталась вспомнить заготовленное объяснение, за каким таким лешим она копается в кухонном столе сельской травницы, но девичья память, судя по всему, остаётся неизменной даже по достижении солидного бабского возраста. Поэтому я решила не мучить ни любопытную сельчанку, ни себя, ни пострадавшего от тяжёлой руки старосты Клима Семёныча, по-прежнему бессовестно занимавшего половину пола в моих сенях. Надо было готовить заказанное снадобье. Мне не терпелось попробовать свои силы в том, что с такой лёгкостью проделывала покойная бабка, но глаза, уши и прочие органы восприятия благодарных зрителей мне для этого нужны были не больше, чем коту Виктиарию стакан бормотухи вместо положенного блюдца молока. Поэтому я мило улыбнулась и предложила тётке Устирике обождать меня возле бессознательного туловища любимого супруга, пока я быстренько приготовлю необходимый отвар. Тётка начала отговариваться под предлогом «а вдруг травки какие подать понадобится» или «ковшичек водички колодезной поднести», но я напустила на себя суровый вид и твёрдо сообщила, что помощники мне не нужны. А если она помимо моего ящика с вилками-ложками хочет заглянуть ещё и в ступку для приготовления снадобий, то пусть тогда сама и готовит, что ей нужно.
    — Мне нужно сосредоточиться, чтобы всё получилось, как надо! Мы же не хотим, чтобы вместо тяги к объятиям самогонного дурмана Клим Семёныч лишился остатков интереса к твоим объятиям? — грозно вопросила я, заламывая бровь.
    Тётка Устирика сбивчиво забормотала, но по лицу было видно, что сдаваться вот так сразу она не намерена. Желания препираться у меня не было, поэтому пришлось сразу перейти к решающему аргументу.
    — Не доверяешь моему умению, тётушка? Так ведь дверь не заперта. Длинную холстину я уступлю — обвязывай своего Клима Семёныча и волоки домой на здоровье. Жить будет — слово даю. Такую голову ничем не пробьёшь. — Закончила я и для пущей убедительности решительно упёрла руки в бока. Сказать по правде, я бы на её месте развернулась и с громким презрительным фырканьем поволокла бесчувственного супруга до дому до хаты. Потому что травница — это не какая-нибудь чёрная колдунья, это женщина, несущая людям выздоровление. А всё, что на пользу людям, обязано делаться у людей на глазах. По крайней мере, так думали мои односельчане. И бабка моя их в том разубеждать не трудилась. Но то была бабка… Настоящая травница, для которой что ссадину зашептать, что снадобье для лечения язвы желудка приготовить — одна сплошная ерунда. Не то, что для меня.
    Я долго не могла поверить в то, что после её смерти меня воспримут всерьёз люди, которым старая травница исправно помогала на протяжении стольких лет. Меня, непутёвую девицу, ходящую по селу в странной одежде, до немоты боящейся пауков и таскающей на шее сушёную шишку. Про пауков, правда, никто не знал (тот случай в подвале бабка расписала свидетелю-лесорубу, как шалости сердитого домового), а что касается шишки, то её я старательно прятала под рубашку. И хотя кололась она настолько сильно, что постоянно хотелось чесаться, лучше так, чем выставлять этот странный «оберег» на всеобщее обозрение. Тем более, что бабка моё решение неожиданно одобрила, сказав: «меньше глаз донесут, дольше продлится покой». В моменты, когда она говорила что-то подобное, посматривая на меня задумчиво и как-то оценивающе, я жалела, что старушка просто не печёт пироги, как все обыкновенные бабушки, для которых эти самые пироги — единственное достойное внимания занятие. Тем не менее, когда пришло время, я заняла её место. И старалась, как могла, справляться с тем, чего на самом деле практически не умела.
    Мне, наконец, удалось вытолкать любопытную тётку Устирику в сени и захлопнуть дверь перед её носом, стремящимся сунуться обратно. Для верности пришлось ещё и крючок, приделанный к стене, накинуть на железную петлю, вбитую в дверную створку.
    Делу — время, всему прочему — сколько останется. Я достала с полки ступку и, глубоко вздохнув, принялась толочь необходимые для зелья травы. Всё происходящее казалось мне неправильным. Каким-то… скособоченным. Сначала эта дурацкая история с петухом, теперь приготовление настойки, о которой я точно знала только то, что её готовила моя бабка. Да, я видела, какие травы она растирает и сколько кладёт их, чтобы потом залить ледяной колодезной водой, но была уверена, что это не всё необходимое. Наверняка же нужно какое-то слово, чтобы скрепить траву с водой, а их обеих — с духом. Пьянство — это не резь в животе от переедания, тут простым отваром из листожуя не обойтись.
    Что-то защекотало по руке, и я дёрнулась от неожиданности — так далеко увели меня нерадостные мысли. Кот Виктиарий лениво переступал лапами на столе, повернув хвост так, чтобы тереться им о моё плечо. Я отодвинула миску подальше, чтобы полосатый нахал между делом не натряс в неё шерсти или не сунул любопытную усатую морду. Прогонять я его никогда не прогоняла. Бабка говорила мне, что кот или кошка при совершении ворожбы — хороший знак. А колдовской кот — вдвойне хороший. Поэтому Виктиарий всегда гордо восседал на скамейке и следил широко открытыми глазами за тем, что происходит на столе. Правда, совать нос в посуду, где что-то готовилось, бабка ему никогда не позволяла. Меня же кот не слушался и всё время норовил подлезть под руку. Однажды из-за него я сыпанула в ступку больше черничного листа, чем требовалось, хотя на результате это не сказалось. Вроде как. По крайней мере, валяние в борщевике больше не напоминало о себе незадачливому пастушку Пирешке болью и некрасивыми пятнами.
    Я тряхнула головой, сосредотачиваясь, и одновременно с этим вежливо, но настойчиво отпихнула локтем кота Виктиария. Порошок из колосничника и солонихи отправился в чистую сухую миску, следом легли целые листочки ветрушки. Я вытянула над миской прямые ладони, растопырила пальцы и сделала несколько широких пассов, будто подхватывая и подбрасывая что-то невесомое. Сильно и приятно пахнуло сеном. Тогда я взяла ковш с ледяной колодезной водой и круговыми движениями тоненькой струйкой, больше похожей на череду мелких капель начала заливать травы по спирали — от краёв миски к центру, потом так же в обратную сторону и снова к центру, пока не закончится вода. Разноцветный кот молча наблюдал за процессом и даже не лез под руку, за что я мысленно его поблагодарила. Воды был полный ковш, а лить её следовало медленно и в строгом соблюдении спирального узора. Поэтому когда последние капли с тихим шорохом перекочевали из одной посуды в другую, затёкшая рука судорожно дёрнулась и согнулась только с третьей попытки. Кот фыркнул, оторвался от созерцания и умостился на столе, принявшись нализывать полосатый бок. Я помассировала руку, несколько раз согнула и разогнула её в локте, покрутила запястьем, удостоверяясь, что кровообращение должным образом восстановлено, и потянулась за последним пучком. Мокролюб, как и следовало из названия, нужно было класть в воду, поэтому именно он был последним в списке добавляемых в зелье ингредиентов…
* * *
    На грешную землю, точнее, в грешный подпол, меня вернуло ощущение того, что оттягивает мне уже обе руки. Я любовно воззрилась на снятую с полки непочатую кадушку и ещё раз помянула добрым словом дядьку Клима, которого моё зелье от ежедневных объятий зелёного змия тогда всё ж таки отвадило. А то, что он ещё и стихи после того вдруг писать начал — это, конечно, достаточно странно, но общего результата не испортило. Для самого стихоплёта уж точно. В придачу к кадушкам Клим Семёныч, смущаясь, торжественно озвучил коротенькое стихотвореньице. Мне понравилось. Там было что-то про бочки, увалиху, безрогого чёрта и правую половину туловища тётки Устирики. Смысл творения от меня как-то ускользнул, но на то они и творческие личности, чтобы писать мудрёно и чувствовать себя никем не понятыми. Зато от души, а это главное. Особенно для сельского бондаря, который пил до посинения, по крайней мере, две трети всей своей сознательной жизни, и вдруг нашёл, чем можно скрашивать досуг совершенно без вреда для здоровья.
    Пребывая в самом радужном настроении, я опасно побалансировала на подвальной лестнице, держа в одной руке спасительную свечу, а другой прижимая к груди кадушку с вожделенными груздями. Теперь главное было не захлебнуться слюной, потому что, как это часто бывает, чем ближе предвкушаемое удовольствие, тем вероятнее, что случится какая-нибудь пакость. И она конечно случилась.
    — Здрасьте! — в дверь просунулось конопатое детское личико. — А что ты делаешь, госпожа ведьма?
    — Ждраште! — совсем уж нелюбезно отозвалась я из-за стола, едва не подавившись очень большим и очень вкусным груздем. — Шего шебе, Алишка?
    Девочка лет десяти бочком протиснулась в кухню и нерешительно поискала глазами, куда бы сесть. Наверное, мать за целебной мазью прислала, но смелости отрывать злобно сверкающую глазами ведьму с не дожёванным груздем во рту от его дожёвывания ребёнку явно не хватало. Я ногой выдвинула из-под стола табуретку и кивнула на неё Алишке. Девочка нерешительно помялась на пороге, а потом вдруг присела, слегка расставив в стороны руки, крепко вцепившиеся в подол сарафана. Хорошо, что груздь я всё-таки прожевать успела. Иначе от удивления точно бы не в то горло пошёл.
    — Это меня сестра научила, — отчаянно краснея, призналась дочь кузнеца в ответ на мой исполненный немого вопроса взгляд. — Называется… сейчас скажу… сейчас… — Она наморщила лоб, а когда это не помогло — нос, после чего громко произнесла по слогам, — мне-не-врас. Вот! Турашка сказала, что по правилам вежливости так надо здороваться, прощаться, благодарить, извиняться и просить что-нибудь сделать.
    — А ты сейчас чего хотела? — на всякий случай уточнила я, понимая, что всё равно не понимаю, что это такое было.
    — Я вроде поздоровалась. — Алишка умолкла, свела бровки, что-то прикинула и передумала. — Нет, я ведь уже здоровалась. А это я тебя поблагодарила за то, что ты мне табуретку подвинула.
    — И что, мне теперь из вежливости тоже надо встать и вот так раскорячиться? — недоверчиво спросила я и хрустнула сочной груздевой ножкой.
    — Хммм… Не знаю. А ты хочешь со мной поздороваться, попрощаться или поблагодарить?
    — Я хочу узнать, зачем ты пришла. Видимо, это приравнивается к просьбе рассказать об этом. — Я представила, как мы через каждую фразу друг перед другом приседаем и машем подолами, и от этого страсть как захотелось рассмеяться. Но Алишка с таким серьёзным лицом обдумывала мою последнюю реплику, что наверняка обиделась бы, вздумай я это сделать. Пришлось бы извиняться. И делать этот мне-не-врас. Я всё-таки не удержалась.
    — А-а-а, правду говорят про грибочки странные… — протянула Алишка, бросив внимательный взгляд на кадушку с груздями. Ну, прямо не еда, а дрожжи для слухов какие-то!
    — Да-да, это всё они. Так что давай выкладывай, с чем пришла, а то мало ли что ещё от этих грибочков бывает… — Я, поцокав языком, устремила исполненный задумчивости взгляд куда-то в сторону печки, на которой как раз показалась крайне скептическая морда кота Виктиария.
    Но Алишка моим всезнающим котом не была, поэтому приняла слабенькие страшилки за чистую монету, мгновенно подскочила к табуретке, плюхнулась на неё и затараторила.
    — Госпожа ведьма, меня мама послала. Турашка замуж выходит, приглашает тебя на свадьбу. Прислала этого… как его… конца. То есть гонца, вот! Ну, дядька такой на побегушках. Сказал, что свадьба в Бришене через два дня, и Турашка очень просит, чтобы ты приехала завтра! Говорит, по городским обычаям нужно, чтобы на свадьбе обязательно была ведьма из родного села, иначе жизнь будет несчастливая и муж пьяница. А тебя Турашка уже много лет знает, можно считать, ты её подруга, так что она очень просила. Ты приедь к ней завтра, а мы на свадьбу потом приедем. Нельзя, чтобы Турашка несчастной была. Мы так ей все завидовали, когда она этого своего хахаля усатенького встретила, а теперь вот замуж за него идёт. И очень просит тебя приехать! Ты не отказывайся, мама тоже просит, она же очень любит Турашку, и я люблю, мы все хотим…
    Я слушала и слушала девчачье щебетание, и всё больше удивлялась с каждым словом. С каких это пор на городской свадьбе нужна сельская ведьма? Она и на селе-то родном не очень нужна, просто деваться некуда. Не пригласить неудобно — а ну потом посевы погибнут, или куры нестись перестанут? И вообще, я не ведьма, я травница! Хотя и так себе. Но даже при всём при этом — зачем? Да ещё и на день раньше свадьбы. Что там Алишка про подруг втолковывает? Я с этой Турасьей — гром-баба на выданье, кровь с молоком! — разговаривала от силы два раза — когда она пришла жаловаться на больной зуб, и когда уходила со стонами: «Чёй-то ты меня, госпожа ведьма, зубом обделила? Он же хороший был, токмо чёрненький и прикусывать больно! Можно ж было помазать чем, всё бы и прошло!..» Вырванный гнилой зуб я ей торжественно вернула из рук в руки. Мне-то он на кой сдался? Кота Виктиария что ли пугать? Жалко котика, нервы у него не железные. А Турасья пускай на ниточку повесит и на шее носит, раз он ей так дорог. Не одной мне с шишкой за воротом таскаться… В общем, никакого тесного, тем более дружеского общения между нами никогда не было. Так что же, собственно, происходит?
    Я задумчиво захрустела груздем в полной тишине. Очевидно, Алишка устала увещевать меня навестить её счастливую сестру и мою чуть ли не лучшую подругу, поэтому сидела на табуретке, отклонившись назад, чуть не падая, широко раскрыв глаза, и что есть силы, сжимая подол сарафана.
    — Ты чего? — спросила я, глядя в исполненное ужаса лицо девочки, и на всякий случай обернулась посмотреть на стену — не ползёт ли там паук. А то, может, уже пора впадать в панику. На стене никого не было. Да и смотрела Алишка явно на меня. На меня. С ужасом. На безобидную меня с надкушенным груздем в руке. Ой…
    Ещё какое-то время ушло на клятвенные заверения в том, что я не собираюсь сходить с ума, убивать всех вокруг, а потом плясать на разложенных в рядочек костях, и вообще, что это просто грузди. Вкусные, хорошие крепкие хрустящие грузди! Скрепя сердце, я даже предложила Алишке самой попробовать груздочек (вон тот, маленький, от которого шляпка отпала!), но девочка шарахнулась от кадушки и так растопырилась в своём мне-не-врасе, что чуть не ухнулась носом в пол, тонюсеньким голоском извиняясь и уверяя, что у мамы дома жарёха приготовлена, поэтому есть она не хочет. Я вздохнула и положила надкушенный груздь обратно в кадушку.
    — Ты ведь поедешь к Турашке, госпожа ведьма? — проследив за моей рукой, пискнула Алишка.
    — Я не думаю, что правда там нужна… — начала я, пытаясь отказаться от бессмысленной затеи, но Алишка резко выпрямилась и вздёрнула нос так, что я представила себя прикухонным тараканом, которого хозяйка боится до неприличного визга, но лаптем машет, пытаясь доказать, кто тут главный.
    — Как тебе не стыдно, госпожа ведьма? У вас совсем не ценят дружбу, да?! — На этом моменте меня прямо подмывало спросить, у кого это «у нас», но маленькая паршивка, увидев, что я открываю рот, повысила голос и начала выплёвывать слова в два раза быстрее. — Это же Турашкина свадьба! Как ты можешь не поехать на свадьбу лучшей подруги?! — Да хренов же корень! Я всплеснула руками. Ещё немного, и мы с этой девицей уже ближайшими родственниками окажемся! — Турашка обидится, если ты не приедешь! Она будет плакать всё время, и на свадьбе будет зарёванная и некрасивая! И её жених от неё сбежит, потому что когда Турашка долго ревёт, у неё нос распухает, и губы все обкусанные, она такая стра-а-ашная!..
    Алишка запнулась, сверкнула на меня свирепым взглядом, будто это я виновата в том, что её сестре не суждено хорошо выглядеть после долговременного орошения слезами окружающего пространства. Но это дало мне время на то, чтобы вскинуть руки и почти прокричать, заглушая уже возобновившуюся обвинительную болтовню.
    — Ладно, ладно! Я поеду, только перестань верещать. Ещё немного, и я оглохну, а глухая травница на свадьбе старшей сестры — это настолько плохая примета, что молодым лучше сразу удавиться свадебными лентами.
    — Вот так лучше, госпожа ведьма! — храбро одобрила Алишка и попятилась к выходу. — Нельзя подруг бросать. Я пойду. Ты не забудь, что обещала. Как придёшь в город, спросишь жёлтый дом торговца Гудора Матвеича. Ну, бывай здорова.
    — Стоять! — скомандовала я, девочка подпрыгнула возле самой двери и обернулась. — Где мой прощальный этот… как его?
    — Мне-не-врас! — ответила Алишка таким тоном, что будь я чуток повпечатлительнее, устыдилась бы своей дырявой памяти. Старательно присев напоследок, девочка выскочила за дверь. Удаляющийся топот обутых в лапти ног наглядно свидетельствовал о том, что их обладательница, сколько ни храбрилась передо мной, намерена была как можно быстрее оказаться подальше от нехорошей ведьмы, отказывающей в помощи счастливой невесте и закусывающей чудо-грибами. Я надула щёки и медленно выпустила воздух ртом. Если уж всё-таки пообещала ехать, значит, надо собираться. Я покосилась на остывшую недоеденную картошку и манящую открытой крышкой кадушку с груздями. «Ужин отдай врагу» пронеслось в голове известное присловье. Для очистки совести я поискала глазами врага, никого не нашла и принялась оприходовать хрустящие грибочки.
    С печки спрыгнул кот Виктиарий и, бесшумно преодолев разделяющее нас расстояние, угнездился на скамейке слева.
    — Мяу! — требовательно обратилась ко мне разноцветная живность.
    — Пока меня нет, поживёшь у Ковла. — Как можно понятнее пробубнила я с набитым ртом.
    Видимо, Виктиарий разобрал мой бубнёж правильно. Демонстративно потянувшись, кошак выпустил когти и пробороздил ими по скамейке. Ничего, потерпит. Три дня можно скоротать и у местного жлоба-вампира.
Неудачные дубли
    Как в процессе съёмок кино бывают неудачные дубли и вырезанные впоследствии сцены, так возникают они и во время работы над текстом — некоторые фрагменты, по тем или иным причинам не вошедшие в итоговый вариант.:)
    «…Простой работящий люд думает не головой, а сердцем. И смотрит им же, а не глазами. А что там увидишь из-за толстенной грудины и рубахи. Да даже если б и возможно было такое, печень дядьки Клима по моим представлениям уже занимала как минимум две трети его огромного тела, не удовольствовавшись отведённым природой местом и размером. Поэтому каждый раз, глядя на дородного бондаря, я начинала кашлять, маскируя этим неприличный хохот. Дурное воображение подсовывало мне картины, в которых бондарьский ливер сосредоточенно карабкался вверх по рёбрам и свисал вдоль бедренных костей с воинственным „Эх, маловат организм!“. И сейчас желание закашляться всколыхнулось с новой силой, но я заставила себя ограничиться беззвучным „Пхаааа!“, поставила чугунок на пол и подскочила к неловкому гостю — снять с головы таз…»
    «…Надо на широкой щепке „ирония“ угольком намалевать и ходить с ней, как прокажённый с колокольчиком. Хотя нет, мудрёное слово ещё больше страху нагонит. Лучше написать что-нибудь вроде „Шуткую я, смейся честной народ!“ Пара полуграмотных в селе есть, вот и растолкуют остальным, что за каракули на ведьминской дощечке…»

Глава 2
Ночь бегущих вампиров

    К дому Ковла мы подошли в молчании. Кот Виктиарий всю дорогу плёлся лапа за лапу. Учитывая то, что их у него было целых четыре, до сельской окраины мы добрались уже в сумерках. На пути изредка попадались односельчане, идущие по своим делам (в основном, это были женщины) или праздно шатающиеся в облаке самогонных паров под аккомпанемент задушевных песен (тут, как на подбор, шли одни мужики). Женщины энергично кивали и торопливо продолжали свой путь, мужики кланялись в пояс и тоже спешили пройти мимо. Не поймёшь этих людей, то под окошко скандалить приходят, а то шарахаются, как от прокажённой. Я в который раз задумалась, почему так происходит, и в который же раз пришла к тому, к чему приходила всегда. Односельчане уважали меня за то, что я могла делать что-то невозможное для них. Недоступное к пониманию, но понятное и нужное в результате. Несравнимо меньше, чем бабка Миринея, но на безрыбье, как говорится, и картошкой с грядки вполне наешься. А побаивались потому… Да потому же и побаивались. А ещё по традиции. Дескать, ведьма — она и есть ведьма, её положено опасаться. Но, случись что, и меня скрутили бы за милую душу. Собрались бы всем селом, чтобы не так страшно было, и рогаликом завернули даже в четыре руки. И не потому, что я безобидная травница, а потому, что не сделала ничего, заставляющего испытывать ужас. Не отравила там никого, или голову прилюдно топором не отрубила, или чертей не наслала. Впрочем, даже если бы я была страшной злодейкой, безжалостной и кровожадной, селяне всё равно не стали бы трусить по углам. На каждого тирана найдётся своё восстание. Даже если тиран очень жестокий, и подходить к нему поодиночке боязно. Сельский люд вообще не приспособлен жить в насильственном подчинении. Так староста иногда поминал в разговоре, что все мы живём на землях, принадлежащих Правителю, но поскольку этот Правитель, судя по всему, сам жил дальше некуда, и никто из односельчан никогда его в глаза не видел, на старосту внимания не обращали. Мол, пускай говорит, что хочет, но это наша земля, и мы её пашем.
    Постепенно дорога опустела. Ближе к окраине на один жилой дом приходилось по два-три старых полуразвалившихся. В этой части села жили, в основном, совсем высохшие древние старики, цеплявшиеся за свои покосившиеся лачуги вопреки всякому здравому смыслу. Их дети и внуки уже давно выстроили новые просторные дома и звали стариков жить с ними. Но те отказывались. Ещё одна традиция — умереть там, где прожил всю жизнь. Поэтому старики и… Ковл.
    Над тем, что прельстило жлобствующего вампира в таком месте обитания, я ломала голову достаточно долго, пока в какой-то момент меня попросту не осенило. Ковл не был упырём, питающимся кровью беспомощных стариков, которой, к слову сказать, в них уже почти и не осталось. Он относился к тому роду вампиров, которым для существования нужны человеческие эмоции. Лучше негативные. И побольше. А кто идеальный поставщик постоянного недовольства и раздражения, как не дедушки и бабушки, у которых и молодёжь нынче развязная, бесстыжая да наглая, и молоко всегда кислое, и трава не такая зелёная, как надо.
    Вампир жил совсем на отшибе и дальше стариковских халуп на моей памяти высунулся всего один раз. Вверг в хандру и беспричинный (для непосвящённых, коими были все, кроме нас с бабкой) страх треть села, получив за это от бабки размашистую затрещину и предупреждение. О котором я ему вежливо и напоминала, время от времени наведываясь «в гости», дабы по дороге обратно в нужных местах незаметно подновить выложенный бабкой Травяной Барьер. Никакое колдовство не вечно, а то, где в ход идут цветы, травы и коренья, и вовсе краткосрочно с учётом смены погодных условий.
    И вот сейчас я вела своего хорошего котика в эту обитель негатива. Мне стало так жалко Виктиария, что я волевым усилием подавила острое желание повернуть назад. Без меня присматривать за Ковлом будет некому. Вся надежда на кота, потому что он не абы какой, а колдовской. В конце концов, никто не заставляет его постоянно находиться рядом с этим мерзким созданием. Пусть бродит по окрестностям, столовается у старичков. Это они людьми всегда недовольны, а к животным — особенно кошачьего племени — испытывают прямо-таки ошеломляющую нежность. Главное — не отпускать Ковла далеко от его хибары. Такого подарка селянам не надо.
* * *
    Сзади донёсся неясный глухой звук и резко оборвавшаяся ругань. Я вздрогнула и обернулась. В сумерках, шагах в десяти от меня, мелькнула массивная фигура. Секундная тишина, и из канавы донёсся шумный всплеск. Я закатила глаза. Не уймётся никак этот Марфин! Вот ведь заняться парню нечем…
    — Эй! — крикнула я, не приближаясь к канаве.
    Ответом мне послужила тишина, в которой, даже на таком расстоянии, явственно слышалось прерывистое тяжёлое дыхание. Вот уж притаился, так притаился. Нипочём его не найдёшь! Я посмотрела на кота с заговорщической улыбкой. Тот ответил мне кислым взглядом — он ни на секунду не забывал, к кому мы идём — и отвернулся. А я заговорила тоненьким испуганным голоском.
    — Ох, котик, похоже, там никого нет. Зря я храбрилась. Да и кто там может быть, правда? В этой канаве одни пиявки живут. — В канаве беспокойно завозились. Я это дело про себя отметила и продолжила, сделав голос ещё испуганнее. — Здоровенные! Вот такие, честное слово! Вот моя ладонь, а вот так пиявка! И ещё кончик хвоста свешивается, представляешь? — Возня стала громче, сопровождающее её пыхтение — тяжелее и ожесточённее. — Ужас, что будет, если в эту канаву человек наступит! Они же сразу в ноги впиваются! Прокусывают лапоть на раз! — Я перешла на громкий шёпот, изо всех сил напрягая голосовые связки, чтобы меня слышал несчастный Марфин. Который, судя по звукам, изо всех сил пытался левитировать в горизонтальном положении над водой, кишащей пресловутыми пиявками, но у него почему-то не получалось. — А если туда человек целиком упадёт, уж и не знаю, к утру, наверное, одни косточки останутся. Днём пиявки не высовываются — боятся солнечного света, зато по ночам звереют. Обглодают так, что волкам год на луну с горького стыда выть. — Стремительно участившееся «шёрк-шёрк-плюх» заставило меня сжалиться и продолжить свой путь. От разрыва сердца наш мастер преследования, конечно, не скончается, но всё равно есть предел злорадству. Тем более, что грех смеяться над убогими. А над такими как Марфин — особенно. По крайней мере, грех смеяться много и часто. И свою греховную норму за сегодня я уже, пожалуй, выполнила. Пусть вылезает из канавы и топает домой сушиться. А то лето летом, но к ночи ветер холодный. Если насморк подхватит, известно, к кому сразу прибежит. Ну его.
    Я огляделась в наступающей темноте и ускорила шаг. Сзади послышался плеск, громкий шорох и повторившийся несколько раз стук. С такими звуками мог выбираться из канавы и прыгать, стряхивая с себя воображаемых пиявок, очень большой и очень впечатлительный детина.
    Мы с котом Виктиарием преодолели последний поворот и вышли на финишную прямую — ухабистую тропу, ведущую прямиком к хибаре Ковла. По уму-то, идти на ночь глядя в жилище вампира, пусть и не испытывающего гастрономической страсти к человеческой крови, было, мягко говоря, неразумно. И вовсе не потому, что в тёмное время суток он становился нахальнее и воображал, что может оприходовать на поздний ужин травницу. Просто от него ещё требовалось возвращаться, а кочки и ухабы в темноте не светятся. И на ощупь по ним бродить — удовольствие в огромных кавычках. Особенно если на пути возникнет Марфин. Дурак дураком, но в темноте с перепугу может вместо дёру дать кулаком в то место, откуда «исходит угроза». И тогда поминай, как звали госпожу ведьму. Хотя кому там помнить, если никто не знает.
    Поэтому на всякий случай я обернулась. Марфин — это Марфин, от него любых сюрпризов ждать можно. Но сзади никого не было. По крайней мере, на расстоянии в несколько шагов смутно белела пустая неровная тропа с полосой жёсткой пыльной травы посередине, и чернели верхушки деревьев на фоне тёмно-синего неба. Первые крохотные звёздочки не давали света, но радовали глаз. Вон там, кажется, созвездие змеелов, а там — дева с чашей, а немного справа… Настойчивое «мяяяяу!» отвлекло меня от созерцания красот небосвода. Кот Виктиарий, ушедший чуть вперёд, вернулся, обошёл меня и уселся, всем своим видом говоря: «Или мы сейчас же идём дальше, или я возвращаюсь, и больше ты меня никуда не выманишь». А может, ему тоже было страшновато. Слово «тоже» в этой ситуации мне определённо не нравилось, но врать себе труднее, чем окружающим. Ночь под открытым небом одновременно и восхищает и пугает. Кого-то больше, кого-то меньше. Но вызывать ощущение уюта и покоя необъятная темнота вряд ли способна у тех, кто привык на ночь укрываться тёплым одеялом за занавесками окон своего дома.
    Я наклонилась, подхватила кота на руки, прижала обеими руками к груди и широким шагом преодолела оставшееся расстояние до ветхой двери. Всё это время Виктиарий урчал и дёргал хвостом одновременно. Видно никак не мог найти компромисс между недовольством и удовольствием, вызванными разными причинами.
    Поднявшись на покосившееся двухступенчатое крыльцо, я переложила кота подмышку и постучала. Тишина. Я постучала ещё раз. Непонятный шорох. Виктиарий недовольно завозился. Пришлось его отпустить, а самой взяться за ручку и потянуть дверь. Трухлявое дерево подалось очень легко, но издало при этом неприятный скрип. Внутри раскинулось море непроглядного мрака. Я беззвучно вздохнула и нырнула в него. Дверь за спиной захлопнулась, ощутимо стукнув меня по мягкому месту. А из темноты в то же мгновение донёсся смех, от которого у меня волосы на голове при прочих равных однозначно встали бы дыбом.
    — Кто это ко мне пожаловал? — скрипучий потусторонний голос как будто змеился, давая понять, что его обладатель медленно приближается. — Юная дева, любопытная и… прекрасная. Заходи, прелестница, мы с тобой славно потолкуем… ВХОДИ! — Во мраке прямо передо мной на расстоянии пары шагов зажглись два красных глаза и рванулись вперёд.
    — Ааааай, ооооооой, как мне страшно, — скучным голосом монотонно прогундосила я. — Что же это такое за чудище в пустом доме. Что за проклятое любопытство завело меня сюда тёмной ночью. Ой, поседею-поседею, никто меня седую замуж не возьмёт.
    В повисшей тишине что-то чиркнуло, и горница осветилась дрожащим язычком огня на конце толстой свечи.
    — Тьфу ты, травница. — Досадливо сплюнул высокий тощий мужчина средних лет, поворачиваясь ко мне спиной.
    — Не поняла. — Я мигом перешла в наступление, украдкой вытирая вспотевшие ладони о юбку на бёдрах. Всё-таки знание знанием, а кромешная темнота и светящиеся красные глаза — это вам не петух в брусничном настое. — А где моё «здравствуй, госпожа ведьма, откушай хлеба-соли, не побрезгуй»?
    — Может, тебе ещё мясо в горшочке приготовить? — желчно осведомился Ковл, закрепляя свечу в глиняной плошке с высокими краями.
    — Ну, раз ты настаиваешь… — милостиво протянула я, садясь на лавку за колченогий стол.
    — Настаиваю. Мясо самое свежее ещё сегодня бегало, подметало лысым хвостом пол. — Осклабился в ответ вампир, усаживаясь напротив.
    Я признала, что этот раунд остался за ним, и тут же потребовала у изверга иметь совесть и хоть чаю юной прелестнице налить. На это Ковл возражать не стал, полез на полку за колотыми чашками и туеском с травяным сбором, бормоча под нос что-то о том, что каждый ищет себе пропитания, как может. Когда заварилась горькая жидкость, и я, скривившись, демонстративно высунула язык после первого глотка, хозяин хибары любезно поинтересовался, какого ляда мне от него понадобилось в такой час. В ответ я напустила на себя беззаботный вид.
    — Да вот, решила заглянуть. А то уже не помню, когда последний раз вот так запросто с тобой сидели за… травой. — Чаем эту убойную настойку язык назвать не поворачивался. Иногда мне казалось, что будь у Ковла возможность, он бы меня непременно отравил. А потом оживил и отравил ещё раз. Для верности. Ну, и ради удовольствия, конечно. Но возможности такой у него не было, спасибо бабке Миринее.
    — Три недели, травница. — Сухо подсказал вампир голосом, сделавшимся вдруг очень неприятным. О да, этот не был подвержен никаким иллюзиям относительно моего ведьмовства. И опасался ровно настолько, насколько считал необходимым. И то, что прихожу я, как и до меня бабка, всегда через равные временные промежутки, прекрасно знал. Нужно быть Марфином, чтобы за столько времени не понять такой очевидной вещи.
    — Да уж, такой памяти любая красная девица обзавидуется. — Пробормотала я, почувствовав себя до крайности неуютно под пристальным немигающим взглядом нечисти. Всё помнит и дурачиться не станет. Убить — не убьёт, даже поживиться за мой счёт не сможет, но если б мог… Об этом лучше не думать.
    — Не делай из меня идиота, травница. Зачем пришла?
    — Я уезжаю.
    Вот так. В омут с головой, с правдой на вампира. Оный, похоже, ничего подобного не ожидал. Все увёртки, которые я готовила по дороге, не возымели бы большего действия, чем два эти простые слова.
    — Как это? Куда? А я? — Вопросы высыпались один за другим, но третий нёс с собой прицеп — надежду. На краткий миг я умилилась такой растерянности и даже забыла о пакостной сущности Ковла.
    — Мне нужно уехать на пару дней в город. Ну а ты… для тебя ничего не изменится. Не переживай, я скоро вернусь. И обязательно зайду первым делом!
    — Все вы, женщины, ведьмы. Даже если травницы. — Высокомерно заявил вампир, отбирая у меня чашку со своим жутким настоем.
    Я прищурилась и вцепилась в чашку мёртвой хваткой.
    — А ты что же, чудище лесное, решил, что я тебя отпущу на все четыре стороны людей в хандру вгонять и до кондратия доводить? Ну-ка закатывай губу! Размечтался тут! Да даже если б я навсегда уезжала, ты б у меня ни на шаг дальше, чем сейчас можешь, не ступил!
    Ковла мой краткий монолог задел за живое. Вампир резко дёрнул кружку на себя, и я её тут же отпустила, злорадно наблюдая, как по холщёвой рубахе расползается неблаговидное пятно.
    — Остерегись, травница. — Почти прошипел Ковл, не глядя стукнув кружкой о стол, и делая вид, что не заметил инцидента с образованием пятна. — Думаешь, я слепой тугодум? Не знаю, что бабка твоя загороды свои выложила, за которыми ты ко мне каждый раз таскаешься? Да я тебе в каждой из них могу конкретное место показать, в которое нужно новый пучок травы воткнуть!
    Для меня явилось большим сюрпризом то, что Ковл знает, в каких именно местах время от времени ослабевает Барьер. Но даже если и проследил когда незаметно, нечисть бесстыжая, никакой пользы от этого знания ему нет. Пока есть я, которая может эти слабины укреплять. Поэтому разродилась я единственным пришедшим в голову сакраментальным вопросом:
    — Ну и что?
    — Скучно мне тут. — Вздохнул вампир, зачем-то отряхнув рукава рубахи неожиданно изящным жестом. И это вместо того, чтобы поднять бучу, поругаться со мной и получить пучком белоцветника по носу!
    — И это… всё? — оторопело выдавила я после солидной паузы, во время которой Ковл искоса поглядывал на меня с выражением холодной отстранённости. Скучно ему! Нет, вы только подумайте! Скучающие вампиры, тоскующие лешие, подумывающие о самоубийстве русалки… Я сморгнула безумное видение и в растерянности потёрла ладони. — Так почему ты до сих пор не уйдёшь? Нашёл бы себе другое место… — Я захлопнула рот слишком поздно. Кто меня за язык тянул?! Отправлять нечисть куда-то, где может и не найтись защитника… Ради Бога, научите меня кто-нибудь думать, что я говорю, а не наоборот!
    Но Ковл, похоже, ничего не заметил. Или предпочёл не заметить, давая мне понять, какую милость оказывает совершенно безвозмездно.
    — Видишь ли, травница, здесь есть всё, что мне нужно для жизни. Пища, конечно, немного… горчит, — он скривился и почмокал с таким выражением, будто решал, проглотить или сплюнуть, — но её много. А на привкус со временем перестаёшь обращать внимание. Довольно часто появляется что-то, что я бы с удовольствием посмаковал, но в большинстве случаев появившееся сразу съедается тем, что потом съедаю я. — Я понятливо закивала. Местные старички по своей натуре были очень близки Ковлу. С той лишь разницей, что последний принадлежал к настоящей голодной нечистью, а те просто выжимали всё хорошее настроение из навещавших их родственников своим ворчанием и жалобами. Ах, эти умильные бабушки и дедушки! — Но кое-что иногда мне всё-таки перепадает. Один раз вот даже какая-то девица приходила. Любопытная. — Он облизнулся в хищной усмешке, которая, тем не менее, выглядела как-то кисло. — Если б я только что плотно не пообедал перебранкой Алафьи и Малагеи, вышел бы славный полдник. А так пришлось всего-то шикнуть и расхохотаться из-за двери, чтобы в окна не заглядывала. Всё ж таки десерт… Так вот, отвечая на твой вопрос, искать новое место жительства — это неоправданные неудобства. Много я с тех пуганых зайцев в лесу накушаюсь. А если вдруг на болото забреду, так мне местный водяной первым делом своей корягой накостыляет и будет прав. Потому что это его болото, и он его выжимает. К тому же, с вещами по лесу таскаться неудобно.
    — С какими вещами? — спросила я, оглядывая избу и гадая, что же из этого всего потащил бы с собой Ковл во имя смены места обитания. Стол? Скамейку? Колченогий шкаф с битыми чашками? Или вон ту непонятную вещицу из угла — кривой короб с небольшой дырой, длинной ручкой сбоку и натянутыми вдоль ручки до середины короба проволочками?
    — Правильно смотришь, травница. — Ковл встал, прошествовал в угол, бережно взял бандуру обеими руками и торжественно продемонстрировал мне. — Это струнник.
    — Обалдеть, — честно призналась я, протягивая руку, чтобы потрогать загадочный предмет. — И что им делать? Ковры выбивать? Мышей в ту дырку ловить?
    — Руки-то не тяни, нечего их тянуть. — Вампир ревностно отдёрнул свой струнник. Я демонстративно посжимала пальцы в воздухе, но Ковл смотрел на меня волком. Пришлось смириться с тем, что удел мой — наблюдение со стороны. Но спрашивать мне никто не мешал, хотя я знала, чем чреват любой вопрос. Тем не менее, рта я открыть даже не успела, речь сама полилась из вампирских уст, как дождь после долгой засухи. Только и оставалось, что устроиться поудобнее, молчать и внимать. Попытки остановить словесный поток были бы не более результативны, чем левитация Марфина над канавой.
    — Вот и вся твоя ограниченность сразу видна стала. Мышей ловить! Ковры выбивать! — Ковл фыркнул так, что чуть не поперхнулся, но покровительственно-презрительной маски с тощего лица не уронил, а значимости в голос добавил столько, что хватило бы и на три такие бандуры, чем бы они там ни были. — Это, да будет тебе известно, музыкальный инструмент! Не чета всем этим тренькалкам-бренькалкам, от которых и оглохнуть можно существу с тонким слухом.
    Он как бы невзначай заправил за ухо прядь коротких светлых волос, подстриженных под печной горшок. Чугунки такой формы как раз отлично помещались в печь ухватом. Потом заправил ещё раз. И ещё один. Пряди были слишком коротки и не держались за ухом, выскальзывая обратно. Ухо, кстати, было совершенно обычное. Не острое. Интересно, кому пришло в голову, что у нечисти остроконечные уши? Не иначе как Марфину. Его популярность в селе зиждется на интересе к тому, что он вытворяет. Может, он не просто дурень, а дурень, мечтающий о славе? Тогда помоги нам Светлая Сила. Всего-то и остаётся, что надеяться на лучшее. Надежда, как известно, самая живучая глупость, которую только смог придумать для себя человек. Я сердито одёрнулась — что это вообще на меня нашло? Мрак, страх и ужас, никуда не годится! Такое ощущение, что ко мне в голову залез покопаться и подкрепиться Ковл собственной персоной. Иначе откуда такие мысли?
    Я снова сфокусировала взгляд на не перестававшем вещать хозяине струнника. Оглядела его со всей подозрительностью, но пришла к выводу, что единственное, чем он меня мог взять в данный момент — это измором.
    — … музыкальную группу! Ты только представь! Я постоянно репетирую, но мне в голову каждый день приходят всё новые и новые идеи. Их нужно оттачивать, но одного струнника для этого мало. Нужен хотя бы ещё один инструмент, чтобы получился дуэт. Дуэтом мы сможем сделать нечто невообразимое! Вот смотри, я тебе сейчас наиграю фрагментик, и ты поймёшь, раз это так шикарно звучит на струннике, как же оно заиграет, если добавить что-то ещё. Я подумывал о флейте, но нет. Флейта — это плебейский инструмент, в голову сразу лезут пастухи и овцы, а в музыке ничего подобного быть не должно. Музыка — это искусство! Такое же, как и литература, как поэзия! Вот ты любишь стихи? Конечно, ты любишь стихи! Если ты их не любишь, значит, тебе самое место там, с овцами, для которых и свистелки на флейте — музыка. А вот я тебе сейчас сыграю одну из своих любимых вещей. Называется «Терпистское местечко».
    — Стихи я не люблю. — Это было первое и единственное, что я успела вставить в безостановочный монолог Ковла.
    — Любишь, любишь. — Снисходительно отмахнулся от меня надоедливый представитель нечистой силы. — Просто до понимания этой истины надо дорасти. Невозможно быть культурным индивидуумом и не любить поэзию. Это… это как жить без пищи. Ну вот, послушай, разве это не прекрасно:
   Когда восходит солнце на закате,
   И уплывают в небеса дожди,
   Я побегу тихонечко за Катей.
   Не убегай же, Катя, подожди!..

    — С ума сойти. — К тому всё и идёт. Если его музыкальные фантазии в той же мере талантливы…
    — О, ну, это пока только стихи. — Скромно потупился Ковл, мол, «хвалите меня, хвалите». — Я положу их на музыку, и тогда это будет поистине незабываемо! А пока не отвлекай меня, я сыграю тебе «Терпистское местечко». Когда я буду играть, обязательно представляй поле на закате. — Он поднял руку и сделал широкий жест, устремив вдохновенный взгляд куда-то, куда мне без его помощи было не проникнуть своим скудным немузыкальным и непоэтическим воображением. — Высокая трава… Несжатые колосья… И в этих колосьях одинокий вампир, испытывающий жажду… Прекрасная девушка — вся в чёрном, с неподвижным печальным лицом — стоит к нему спиной и бьёт в бубен… Бум-бум-бум… Он смотрит на неё, он хочет её жизненной силы, но терпит… Итак, «Терпистское местечко»!
* * *
    Звуки, заполнившие ветхую хибару, навели меня на представления, далёкие от вампирской жажды чужой жизни. Нет, рекомендованное поле в моём воображении осталось, были даже колосья. Только низенькие, примерно по колено. И в колосьях сидел несчастный вампир, размышляющий о том, почему именно сегодня в его закромах не завалялось ничего, кроме миски гороха. И почему приходится пересиливать стремление употреблённого гороха к свободе именно в тот момент, когда совсем рядом стоит и бьёт в бубен прекрасно-печальная девушка в чёрном…
    От пришедшей на ум дурацкой картины меня начало неудержимо пробивать на такое же хихиканье. Если бы музыкальный вечер завершился с окончанием «Терпистского местечка», мне было бы вполне по силам принять серьёзный вид. Но дело этим не ограничилось. «Терпистское местечко» сменил «Ночной терпист». На этом моменте сдерживаемый хохот сомкнул невидимые руки на моём горле в зверской попытке удушения, услужливо подкидывая воображению картину отчаянных метаний в поисках ночной вазы всё того же несчастного вампира, которому и терпеть никак, и до удобств на улице в темноте бежать радости мало. За «Ночным терпистом» меня настиг «Терпист Одинокий», на пятки которому наступал «Терпист-победитель». Одним словом, когда смолкли последние… хм, звуки, я сидела багровая и с вытаращенными глазами, на которые упрямо наворачивались сдерживаемые из последних сил слёзы. Расхохотаться я себе так и не позволила, и впоследствии до крайности гордилась своей выдержкой.
    — Ну вот, видишь, — как-то даже манерно произнёс Ковл, откладывая свой струнник и вновь присаживаясь напротив меня. — Твоё лицо говорит яснее слов. Музыка тронула тебя до глубины души, как бы ты ни старалась это отрицать. Ты ещё не потеряна для искусства. Разумеется, исключительно как поклонник, а не творец.
    Я молча скорчила гримасу, не особенно заботясь о том, как она будет истолкована. Спорить с Ковлом можно. Но тут есть всего два пути развития событий: либо он меня уморит своими разговорами о прекрасном, либо я его всё-таки удавлю связкой белоцветника.
    К счастью, именно в этот момент о себе напомнил невзначай забытый снаружи кот Виктиарий. Скорее всего, он уже неоднократно пытался привлечь моё внимание, но «Терписты» во всех их проявлениях были оглушительны. Я подскочила и распахнула дверь, удостоившись лицезрения недовольства на усатой морде. Виктиарий демонстративно помедлил на пороге и только после моего виноватого шёпота «извини, меня пытали слишком далеко от выхода», пожаловал в избу. Ковл тем временем задёргал носом, старательно к чему-то принюхиваясь, но, в конце концов, покачал головой и одарил моего кота недобрым взглядом. Пока взгляд не мутировал в очередной бесконечный монолог, я кратко и доходчиво объяснила, что оставляю Виктиария у вампира, чтобы ни одному, ни второму не было скучно. Вопросы и возражения можно оставить при себе, а вот блюдца, если таковые имеются в хозяйстве, наоборот достать и предъявить. Потому как без оговоренной порции молока избалованный колдовской кот может сделаться очень мелочным и подлым. А это верный признак того, что в скором времени в углу хибары образуется дурно пахнущая лужа. Виктиарий наградил меня пристальным взглядом уязвлённой гордости.
    Получалось, что дела мои здесь были улажены, пора было возвращаться домой и готовиться к раннему отъезду. Я протянула руку коту, и тот после солидной паузы всё-таки ткнулся в ладонь носом. Я потрепала его по голове, почесала за ухом и велела присматривать тут за всем. Кот встопорщил усы. Я ему заговорщически подмигнула и обернулась к Ковлу.
    — Всё, посидела, чаю попила, пора и честь знать. Буду очень признательна, если немного проводишь. А то у тебя тут такие буераки — кто угодно ноги переломает, не то, что хрупкая я.
    — Ну что ты говоришь! Нет времени, совершенно нет времени, надо репетировать! — голос ярого приверженца искусства приглушённо доносился из буфета, в распахнутые дверки которого погрузилась верхняя половина вампирского туловища. Судя по бряцанью, Ковл срочно проводил ревизию имеющихся у него блюдец, а по чертыханиям — пока ни одного не нашёл. Кот Виктиарий с самым решительным видом запрыгнул на скамейку и вонзил буравчик взгляда в выставленную на обозрению спину в мятой рубахе. Я пожала плечами, цапнула со стола свечу и открыла дверь в слепую ночную темноту.
* * *
    Громкий шорох заставил меня инстинктивно насторожиться. Свеча внезапно погасла, а по рукам что-то потекло. Я ахнула, дёрнулась, шагнула вперёд и, не нащупав ногой ступеньки, ухнулась на землю.
    — Итить твою через коромысло! — рявкнула я больше от злости, чем от страха, потому что испугаться ещё не успела, зато синяком на коленке наверняка обзавелась. — Да что!..
    — А это, нечисть поганая, смерть тебе пришла! — Перебил меня из темноты подрагивающий басок. — Знаю я, чем вас, упырей проклятых, морить! Ни водицы колодезной, ни рогатины доброй не пожалею! А ну околевай быстро, пока ветку рябиновую промеж глаз не воткнул!
    — Я тебе сейчас так околею, неделю в верхнюю голову есть не сможешь, а на нижнюю без стона не сядешь! — Пообещала я, поднимаясь и слепо шаря перед собой руками в темноте. Так хотелось схватить дурня Марфина за грудки, встряхнуть как следует, а потом пинками гнать до самого дома. Охотник на вампиров, растудрыть его налево! Но меня опередили.
    — Не ошибся. Еда. Чувствовал же. Славный поздний ужин. — Услышала я над левым плечом хриплый голос Ковла.
    Дальше всё произошло мгновенно. Марфин завопил. Я извернулась, схватила вампира за рубаху и поняла, что меня неудержимо несёт куда-то в темноту. Причём мои ноги не волочатся по земле, хотя трясёт так, что зубы клацают.
    — Всё равно не остановишь, травница! — Прохрипели откуда-то из-под подбородка, и я от неожиданности чуть не разжала пальцы, вцепившиеся в ткань ковловой рубахи. Мотаться из стороны в сторону на закорках у голодного вампира — удовольствие более чем сомнительное. Особенно когда движение идёт по кругу, и желудок начинает подбираться поближе к горлу.
    Глаза уже успели худо-бедно привыкнуть к темноте, поэтому я сумела, наконец, разглядеть, что к чему. Марфин, шумно заикаясь от страха, носился вокруг хибары, а хозяин хибары со мной на спине наворачивал круги следом. На то и дело проносящемся мимо пороге крыльца мелькал кот Виктиарий. Но принимать участие в ночном забеге, по-видимому, не желал, полагая всё происходящее занятием ниже своего достоинства.
    — И… и… изыд-ди, неч-ч-чиста-ай-ай-айя сь… сь… сила!
    — К дороге беги, дурила, к дороге! — крикнула я, стараясь не болтаться, как куль с мукой и не прикусить себе язык.
    — Ну уж н-нет, н-нечисть п-поган-н-ная! Стоит мне т-только на р-ровную д-дор-рожку выбежать, т-тут в-вы меня и сц-а-а-апаете! — натужно пропыхтел Марфин, закладывая очередной поворот.
    — Да, да, мы тебя пойма-а-а-аем! У-у-ух, пойма-а-аем! — радостно завывал вампир, стремясь напугать жертву как можно больше. Если бы Марфин с разбега рухнул в обморок от страха, счастливее Ковла не было бы никого на свете. Пожалуй, таким эмоциональным выбросом этот паразит был бы сыт несколько дней. А если бы детинушка вообще взял да и окочурился… Ну уж дудки!
    — Беги прямо, я его задержу! — заорала я не своим голосом, схватила шею Ковла на сгибы обоих локтей и потянула на себя. Поскольку уздечки на вампире не было, пришлось тормозить, как в голову взбредёт. И хотя он действительно чуток сбился с шага и даже опасно накренился назад, хитроумный план не сработал. В наказание меня попытались стряхнуть, но не тут-то было. Марфин же, в который раз проносясь мимо крыльца, вдруг завопил благим матом, резко дёрнулся в сторону и, что есть духу, припустил к дороге. Я решила, что произошло чудо, и у нашего олуха заработала соображалка, а на ногах вдруг выросли крылья. Но нет, ни того, ни другого не случилось. А случился кот Виктиарий собственной персоной на загривке у детинушки. Вцепившись когтями в грязную рубаху, а может, и не только в рубаху, усатый железной лапой направлял движение своего двуногого скакуна.
    Оставив тщетные попытки сбросить меня, Ковл рванулся следом, издавая нечленораздельный вой и зубовное клацанье. Я почувствовала себя настоящей наездницей и даже увлеклась на несколько секунд, пришпорив вампира лаптями с криком «уходят, леший их возьми!».
    Вдруг спину Ковла словно выдернули из-под меня, я перелетела через стриженную под горшок голову и кубарем покатилась по утоптанному дорожному песку. Ни рук, ни ног я чудом не переломала, зато стукнулась подбородком, ободрала ладони и каким-то невероятным образом костяшки пальцев. Судя по звуку, донёсшемуся откуда-то спереди, Марфин тоже закончил бег по пересечённой местности. Я подняла голову и всмотрелась в темноту сквозь непонятные извилистые заросли. Откинула назад растрёпанные кудрявые волосы и с кряхтеньем поднялась на колени. С широкой тропы, уходящей к дому Ковла, доносились рычание и всякие некультурные слова, от которых произносивший наверняка стал бы открещиваться позже. Так вот как действует Барьер. Что мне пустота, то вампиру невидимая каменная стена.
    На дороге, смутно белеющей во мраке, шагах в пятнадцати от меня, возвышался тёмный холмик, который молчал и не двигался, как и полагается элементу пейзажа. Я встала на ноги, подула на саднящие ладони и нетвёрдым шагом двинулась в его сторону. Сзади продолжал причитать и ругаться полуголодный Ковл. Марфин лежал на спине, подогнув обе ноги так, будто перед тем, как коснуться дороги спиной, на большой скорости лихо проехал по ней на коленях. Бесстрашный охотник на нечисть пребывал в глубоком обмороке.
    — Молодец, котище! — похвалила я сидящего неподалёку Виктиария. Тот, похоже, считал единственным достойным момента занятием вылизывание запылившегося бока. — Надо только его теперь как-то в чувства привести. Не оставлять же такую красоту ночью посреди дороги.
    — Мне оставь, травница! — жадно раздалось от невидимой границы.
    — Шиш да маленько. — Огрызнулась я через плечо. — Хватит с тебя и моего любимого кота. Чтобы ни звука, ясно? А то я твою халупу белоцветником обложу. Будешь в окне день и ночь куковать, а за порог выходить перебьёшься. Виктиарий, золотце моё полосатое, пощекочи этому храбрецу под носом. Лезть в канаву за пригоршней воды в такую темень мне что-то не очень хочется.
    Кот милостиво взялся за исполнение моей просьбы и честно щекотал Марфина кончиком хвоста над верхней губой до тех пор, пока детинушка не сморщился, не задёргал носом и не потянулся здоровенной ручищей. Человек готов терпеть в обмороке и даже во сне множество внешних раздражителей, но вот не почесать там, где чешется… С преувеличенно громкими охами Марфин уселся, поджав под себя ноги, одной рукой продолжая чесать под носом, другой — ощупывая загривок. Оглядывался он вокруг широко раскрытыми глазами, то ли пытаясь разглядеть в темноте притаившихся врагов, то ли вспомнить, где и как он очутился.
    Когда блуждающий взгляд наткнулся на меня, я не стала ждать произвольного развития событий.
    — Вот чего тебе дома ночью не сидится, добрый молодец, бабушку твою через прялку да с подсвистом?! — Вообще-то, говорить я планировала спокойно и саркастично, но в итоге цедила сквозь зубы. Зато Марфин, то ли умудрился таки разглядеть моё лицо, то ли я с ним всегда таким приятным голосом разговариваю, «госпожу ведьму» узнал и даже начал неуверенно заикаться о том, что вот буквально только что гонялся за злобной нечистью и уже почти поймал, но…
    Кот Виктиарий бочком незаметно отошёл в ту сторону, где притих обиженный Ковл. Я кивала с умным видом на каждое слово, поэтому приободрившийся Марфин принялся излагать то, что «помнил», в красочных подробностях.
    — Иду я, значит, вечерком по дороге, и вдруг вижу — нечисть! Идёт, не торопится. А уже стемнело порядком, рожи не разобрать, но голос противный-препротивный! И сама вся такая лохматая, костлявая, кособокая, аж смотреть жутко! И животное при ней какое-то хвостатое. Страшно сделалось, но я думаю, дай прослежу. В канавку схоронился, чтоб не заметила, да только всё равно углядела и змей ядовитых напустила. Еле ноги унёс! Ну, думаю, точно тебе теперь смерть, чудище поганое! Тут-то мне дрынец-то тот дубовый и попался. В ладонь обхватом! Сунул его подмышку, водички колодезной пригоршню набрал, да и побёг следом. Слышу вдруг — звуки страшные из избы на краю села доносятся, в окне через занавеску тени пляшут. Не иначе на чёрную мессу целый шабаш собрался! Как поднял над головой, как закричал: «Выходи, поганая нечисть, смерть свою встречай!» Глядь, а она только с крыльца спрыгнула и сразу бежать! Оседлала какого-то лешего, и ну круги вокруг избы наматывать! А сама мне кричит: «Не бей меня, грозный молодец, я тварь гнусная да неразумная. Ты беги лучше к дороге, а я завтра же поутру уйду из твоего села». Ну, я, ясное дело, не поверил. Бегу следом, дрыном размахиваю, ору, мол, брешешь ты всё, улепётывай прямо сейчас, а то зашибу! А она видит, что не боюсь, вдруг как свистнула, заклекотала по-птичьи, взлаяла по-лисьи, взревела по-медвежьи, тут-то мне что-то в загривок-то и вцепилось! Вцепилось и хохочет! Я от неожиданности — не от страха! — рванулся, запнулся, а дальше… а дальше не помню. — Марфин развёл руками с таким видом, будто я должна была подскочить к нему и начать уверять в том, что он храбрец и что нечисть поганая наверняка до сих пор бежит безоглядно. Потому что «дрынец», по его словам, в задницу бегущему впереди лешему он всё-таки воткнул точным броском с расстояния в десять шагов в кромешной темноте.
    Я протяжно вздохнула и уж было собралась задать какой-нибудь каверзный вопрос, но Марфин — дай ему Бог здоровья! — меня опередил.
    — А что это ты, госпожа ведьма, сама тут делаешь?
    — Да вот не спится что-то. — Мрачно ответила я, гадая, какая теория мирового заговора складывается в этот момент в светлой головушке напротив, и радуясь, что могу врать так же быстро. — То мышка прибежит, то мушка прилетит, то рыбка… Нет, подожди, рыбки не было. Лягушечка была. Так вот, появляется у меня, значит, мышка и пищит: «Спаси добра молодца, за ним нечистая сила гонится!» А я ей отвечаю: «Добрый молодец на то и добрый молодец, чтобы самому нечисть гонять, а не улепётывать во все лопатки».
    — Так я и гонял! — с жаром вставил Марфин. — Чего она там плела, эта мышка?
    — Ну чего ты от неё хочешь? Это же мышка. Много им там с земли видно, кто за кем бегает. Главное, чтобы хвост никто не отдавил. Ты дальше слушай. Убежала, значит, мышка от меня, через некоторое время прилетает мушка. Жужжит: «Ой, спаси добра молодца, нечистая сила его по прямой дороге гонит!» А я ей говорю: «Да быть того не может, чтобы нечисть добра молодца гнала, а не наоборот».
    — Да врала твоя мушка! — запальчиво вскинулся Марфин. — Я сам на дорогу выбежал, чтобы нечисть поганую прочь из села пинками гнать! И про лягушечку свою ничего не говори, она тоже всё брехала!
    Мне пришлось проглотить рвущуюся с языка оставшуюся часть истории. Мда. Костьми ляжет, зараза, но ни в чём не сознается. В конце концов, это и не важно. Всё равно завтра по селу будут бродить самые невероятные слухи. За ночь Марфин додумает шокирующих подробностей, так что поутру всё сознательное население гарантированно содрогнётся.
    — Ладно, герой. — Я встала с корточек и разгладила юбку. От прикосновения к грубой холстине ободранные ладони засаднило. — Честь тебе и хвалы полмешка сверху. Всё, теперь спать. Ночь глубокая на дворе, а я тут с тобой лясы точу вместо того, чтобы видеть красочные сны о прекрасном женихе. Ну, или хотя бы о прекрасном новом платье. Поднимайся давай, хватит землицу-матушку пятой точкой греть. Иди домой. Раз всех разогнал, бояться нечего. Только под ноги смотри — некоторые колдобины опаснее нечисти. Их и… хм… «дрынцом» не оприходуешь. Кстати, где это чудодейственное бревно? Подбери, где упало, и будь добр, принеси мне. Я тут пока следы зашепчу, чтобы не вернулась эта пакость в село. Ну? Чего встал? Неси свой дрын, будь он трижды неладен!
    — Так это ж… — Марфин мялся, поддёргивая разодранные на коленях штаны. — Убёгла же нечисть с дрынцом-то в том самом месте, о котором говорить срамно…
    — Ой, я тебя умоляю! — протянула я, закатывая глаза, хотя такие подробности в темноте вряд ли можно было разглядеть. — Ты сам-то далеко бы смог убежать с жердью в том вот самом месте?
    — Ну, так то я, а то нечисть… — Робко донеслось в ответ, но я была неумолима. Марфин отпирался, как мог, но в конце концов понял, что меня ему не переврать, поэтому шёпотом и по большому секрету сознался, что дрыном в бегущую нечисть всё-таки не попал. Но до смерти напугал, это точно! Хотя в руках не дрын был вовсе, а так, тоненький рябиновый прутик. Я махнула на всё рукой и не стала даже из вредности дознаваться, чего же это он такой смелый полез на нечисть с лучиной в кулаке. Просто велела уйти с глаз моих и не мешать заговаривать следы. Тут-то он и сломался.
    — Ты своё дело знаешь, конечно, госпожа ведьма. Только вот как быть, ежели нечисть та поганая всё-таки меня… ну… обманула? Напустила мороку, доскакала до того конца села, схоронилась в какой канавке по моему примеру, притворилась, что нет её. А ну как теперь назад явится? Или твой заговор и на такой случай действует?
    Всё-таки великая сила совесть! Особенно если поднимается на дрожжах страха. Я убедила Марфина в том, что заговор мой ни на какой кривой кобыле не объехать, а уж на лешем — тем более. С трудом убедив разом повеселевшего героя, что охрана мне не нужна, я подтолкнула его по дороге и, дождавшись, пока отойдёт на достаточное расстояние, поспешила к Ковлу.
    Вампир, скрестив ноги, сидел возле невидимой преграды, и вся его поза выражала крайнюю степень уныния.
    — Ну что, голодающий? — Бодро сказала я, встав напротив и подбоченившись. — Не вижу радости на лице.
    Вампир зло посветил в мою сторону красными глазами.
    — Какая радость, травница? Ты у меня такой роскошный ужин отобрала! Я с тобой, как с культурным человеком, и стихи почитал, и музыку сыграл, а ты такой подлостью отплатила!
    — На ночь есть вредно. — Мстительно отозвалась я. — А вообще, ты мне нагло заговариваешь зубы. Ты сейчас должен быть сыт, как кот с бочки сметаны. Виктиарий, не обижайся. Ты за парнем столько времени гонялся, перепугал его до обморока, чем ты недоволен?!
    — Тем, что в обморок он упал уже за твоей проклятой колдовской загородкой! Это всё равно, что тебе через закрытое окно тарелку борща показать. Вкусно, да?!
    — А пока вокруг избы носились, как два козла у колышка на привязи?
    — Это мелочь. — Мрачно буркнул Ковл. — Половина развеялась. А вторая половина ушла на то, чтобы тебя тащить. Ишь ты, нашла, кого лаптями в бока тыкать. Совсем стыд, страх и совесть потеряла. — И добавил, очевидно, испытав внутреннюю борьбу с собственной культурностью. — Травница-херавница.
    Я мысленно дала себе подзатыльник и захлопнула рот, не дав выскочить оттуда достойному ответу. Да леший с ним, пусть сидит злопыхает! Мне ни свет, ни заря вставать, вещи не собраны, а я до сих пор тут стою, и препираюсь с каким-то тощим жлобом, стриженным под горшок!
    — Виктиарий! — кот мяукнул и пошевелился, чтобы я определила, какая из теней вокруг — он. — Оставляю этот светоч культуры на твоё попечение. Не дай ему зачахнуть непонятым. Помогай как-то, что ли, критикуй. А то звуки, которые издаёт этот его струнник… — Я многозначительно замолчала, и из темноты донеслось сбивчивое бормотание «просто надо чаще репетировать». — Всё. Всем спокойной ночи и творческого вдохновения. Брысь с глаз моих!
    Не мешкая, Ковл поднялся и поспешил к своей хибаре, что-то бормоча про новые музыкальные идеи. Похоже он мгновенно выбросил меня из головы. Кот Виктиарий ещё раз мяукнул на прощание и, задрав хвост трубой, двинулся следом. Я тоже зашагала прочь.
* * *
    За поворотом топтался Марфин. До моего дома мы шли в изнеможённом молчании.
    — Спокойной ночи. — Устало пожелала я, берясь за калитку. Все мои мысли сейчас были только о кровати.
    — Ужели и в дом не пригласишь, госпожа ведьма? Доброму молодцу чарку откушать. — Раздался у меня за спиной укоризненный басок.
    — Какую чарку? Иди ты спи уже, ради всего, во что веришь! — застонала я, испытывая желание побиться головой о забор. Причём, не своей. Хотя своей тоже можно — всё равно раскалывается.
    — Надо победную выпить. — Упрямо гнул своё Марфин. — Для храбрости. А потом я тебя того, госпожа ведьма… — Он резко засмущался и прокашлялся. — Поцелую. Старики всегда сказывают, что добрый молодец после подвига обязательно целует красную девицу. Ты не подумай чего, не осерчай, я сам не хочу, да и ты не красная девица, но обычай народный…
    — Прокляну. — Коротко сквозь зубы процедила я. И народный обычай вдруг сделался не таким уж обязательным к соблюдению.
    Рассеянно прислушиваясь к удаляющемуся топоту, я помечтала о том, что высплюсь вопреки всему, и вид поутру буду иметь вполне лицеприятный. Разумеется, ничего из этого не сбылось.

Глава 3
Куда несёт толпа

    Перелесок, щедро облитый сверху ярким солнечным светом, медленно удалялся под мерный стук и поскрипывание. Лошадь шла неторопливо, тягая за собой плохо смазанную телегу с сеном. В телеге, помимо сена, имелся дед Шульмыш, вилы и я. Вилам было без разницы, где лежать. Зато мне они больше нравились где-нибудь подальше. Лицо обливалась потом на солнцепёке, рубаха подмышками начала им пахнуть. Дед скрючился на своём сидении и, кажется, дремал, посему лошадь тащилась, как кот Виктиарий к Ковлу — медленно, печально и против воли. Поначалу я пыталась взять бразды правления ленивой скотиной в свои руки. Но стоило только потихоньку вытащить вожжи из сухоньких пальцев посапывающего старика и взмахнуть ими, лошадь остановилась, как вкопанная. Я было подумала, что с недосыпу перепутала «но!» с «тпру!», но престарелый сеновоз с кряхтением отобрал у меня незаконно изъятую собственность и пояснил, посмеиваясь в усы.
    — Моя ж Игошка так научена, детонька. Чтоб не увёл её никакой конокрад. Как только понукать начинают, она дальше ни шажочка не ступит. Я-то никогда не гоню, а уж чай лошадке двенадцатый годок!
    «Детонька» скривилась, придя к неутешительному выводу, что такими темпами доберётся до города разве что глухой ночью. Эта лошадь шла по утоптанной дороге медленнее, чем я могла бы с завязанными глазами по усеянному кочками болоту. Парочка пеших селян, торопящихся по каким-то нуждам в соседнюю деревню, обогнала нас несколько минут назад быстро и с удовольствием. Дед Шульмыш, посчитав вопрос исчерпанным, тронул свою клячу, бормоча «ну, вот потихонечку, потихонечку, так-то оно и лучше будет…». А я перелезла обратно в стог и угнездилась, положив вилы поперёк на колени для пущей безопасности. А то воткнуты-то они воткнуты, но мало ли что.
    Толстую юбку сену было не проколоть, поэтому оно мстительно кусалось через тонкую рубашку. Шёлковую блузку, не выдержавшую падения с несущегося во весь опор вампира, пришлось оставить дома. До момента встречи с иголкой и ниткой. Рубаха, в которой я отправилась в путь, принадлежала бабке. Вещь была мне солидна велика в груди, поэтому пришлось изнутри подколоть её булавками в трёх местах и убедить себя, что смогу убедить окружающих, что это такой фасон. Достать какую-то из собственных рубашек с полки в шкафу мне помешал здоровенный паук, притаившийся на резной дверной ручке. Заметить его среди узоров я успела только в самый последний момент. Это, пожалуй, спасло меня от появления ранней седины и заикания. Уже практически перед выходом я предприняла вторую попытку проникнуть в шкаф. Тщательно осмотрев ручку и убедившись, что она свободна, я потянула на себя дверцу и с воплем: «Да чтоб ты подавился!» с грохотом захлопнула её обратно. Надеюсь, давешний паук и вправду подавился. Дверью. Потому что как он сподобился пролезть в закрытый шкаф и сплести паутину от полки до полки, я даже представлять не хотела. Мой страх и так был неприлично велик в размерах. Только пауков, просачивающихся в щели с волос толщиной, мне в нём и не хватало.
    Так что пришлось открыть бабкин сундук и долго рыться в поисках чего-то подходящего. На себя я надела самую простую рубашку, что было правильнее всего, учитывая долгую дорогу до города. В сумку же отправилось вытащенное со дна платье непонятного кроя — более скользкое на ощупь, чем шёлк, сшитое как будто из множества тонких нитей, так и не ставших цельным полотном. Лёгкое, как пушинка, и переливающееся на свету всеми оттенками перламутра. Такой вещи на бабке я никогда не видела, да и размером для её фигуры она была явно маловата. Наверняка осталась со времён бурной юности. Я поколебалась, но быстро махнула рукой на все сомнения. Чего без толку пылиться хорошей вещи? На саму свадьбу я задерживаться не собиралась, но если всё-таки придётся, травница из родного села невесты в грязь лицом не ударит! Главное, чтобы из-под расчудесного платья при этом не торчали лапти. Но с этим было решено разобраться уже на месте.
    Я пошевелилась в стоге, разминая затёкшие ноги и спину.
    — Далеко ещё, дедушка? — крикнула я, повернув голову и вытянув шею, чтобы разглядеть макушку хозяина телеги.
    С козел послышался булькающий всхрюк — дед Шульмыш явно очнулся от привычной полудрёмы — потом кашель, прочищающий горло и, наконец, скрипучий доброжелательный голос.
    — Почти приехали, детонька. Сейчас вон за тот пригорочек повернём, и уже Долгий Луг.
    Мне нравится это «уже»! Если бы мы ехали с той скоростью, на которую я рассчитывала, «уже» наступило бы уже где-то с полчаса назад. Долгий Луг от предыдущих Забродинок находился в каких-то трёх вёрстах. Я мысленно с чувством пообещала себе, что, если не удастся найти телегу побыстрее, пойду пешком. Ещё были подозрения, что дабы наверстать упущенное время, пару вёрст мне придётся пробежать. В длинной юбке, которую надо будет поддерживать обеими руками, и с объёмистой котомкой, бьющей при каждом шаге по бедру. Нет, определённо нужно найти кого-то, кто согласится меня довезти быстро и за умеренную плату.
    Долгий Луг действительно расстелился сразу за пригорком. Мне показалось, что въехали мы в деревню ещё медленнее, чем тащились по дороге. Но, наверное, я просто придираюсь. Дед остановил свою клячу сразу за частоколом и помахал мне.
    — Всё, детонька, слезай, приехали. Дальше уж сама. Прощевай, внучка.
    Больше он на меня ни разу не взглянул. Даже когда я слезла с задка телеги, обошла её и остановилась рядом с лошадиным крупом, кисло благодаря старика за помощь. Мне только нетерпеливо махнули. В гробу он видал мою благодарность. Главное, что в кармане осела горста медяков. Моих медяков. Моих медяков, которые он потребовал вперёд, клятвенно обещая ехать так быстро, как только это возможно. Бессовестный ушлый врун преклонного возраста! Я бы давно слезла и пошла пешком, но отданных денег было жалко. Больше на такое не попадусь! Теперь только услуга за плату, а не плата за услугу. Пристроив котомку поудобнее, я размашистым шагом двинулась вверх по улице.
* * *
    Когда под вечер я доплелась до ворот города Бришена, единственным моим желанием было чтобы какой-нибудь колдун заменил мне натёртые гудящие ноги на свежие, отдохнувшие и в новых лаптях. Моя мечта сэкономить денег сбылась за счёт суровой необходимости идти пешком всю дорогу от Долгого Луга. Ещё там я удивилась, что единственный на всё село постоялый двор пуст, а у коновязи из всей парнокопытной живности ошивается одинокий плешивый козёл. Хотя вообще-то, плешивых козлов было два. Один жевал пыльную траву, другой содержал упомянутый постоялый двор.
    Обмахиваясь ладонью в неподвижном раскалённом воздухе, и стараясь не чесаться, я вежливо обратилась к хозяину гостиницы с просьбой налить кружку холодной воды. Мазь, которой я перед выходом из дома старательно натёрла все незащищённые одеждой участки тела, усиливала зуд от неведомым образом забившегося под рубаху сена. И желание прыгнуть в полную мутной холодной воды лошадиную поилку было почти непреодолимо. Но и пить хотелось невыносимо. Тащить с собой глиняную крынку мне не позволил здравый смысл и размеры сумки, а ничего другого в хозяйстве не нашлось. Поэтому я надеялась на эту, совсем небольшую, щедрость со стороны тех, кто встретится на моём пути.
    — Бесплатно только кошки плодятся. — Мрачно ответствовал тощий хмырь с жиденькой бородёнкой и вернулся к прерванному занятию — отрыванию заусенца на среднем пальце.
    В кои-то веки я решила проявить благоразумие и молча удалиться, не устраивая перепалку. На нет и суда нет, к тому же я тороплюсь. Но день определённо не задался. Я поёжилась: по спине пробежали крупные мурашки. Что они там забыли — леший их разберёт. Зато я вспомнила, что сильно недоспала этой ночью. Приложиться бы куда-нибудь или хотя бы присесть в ожидании попутной телеги. Постоялый двор для этого подходил как нельзя лучше, но морально уродливый хозяин всё портил.
    — Ладно, умирать от жажды я пока не собираюсь. Так что пойду. Спасибо. Всего хорошего. Будьте здоровы.
    Откуда ни возьмись, за моим плечом возникла дородная женщина, пропорциями тела напоминающая свиноматку на сносях, а лицом — круглую сдобную булку с глазками-изюминками. Тяжёлая ручища схватила меня за плечи так цепко, что попытка к бегству провалилась бы, даже не начавшись. Но женщина, очевидно, полагала, что приобняла меня, демонстрируя дружеское расположение. Я, в свою очередь, не имела обыкновения пить со свиньями на брудершафт и к изюму гастрономических пристрастий не испытывала, поэтому попыталась деликатно вывернуться из железного захвата, но у меня, конечно, ничего не получилось. Зато тётка, казалось, просто лучилась от удовольствия, глядя на меня сверху вниз.
    — Твоя жадность, Тукар, всех клиентов отвадит. Гостиница сама себя содержать не может. — Неожиданно приятным голосом отчитала она тощего любителя наживы. Мужик скривился, собрался что-то сказать, но передумал. — Ты только посмотри, какая красотка к нам зашла! Ты ей не то, что воды, хмельного мёду кувшин должен поставить! Денег-то у неё, небось, у бедняжки, меньше, чем воробышек в клюве унесёт. — Она вопросительно глянула на меня, и я поспешно закивала, подавив желание прижать к себе обеими руками котомку, и старательно соображая, в чём подвох. Не грабить же они меня посреди улицы среди бела дня собрались! Но и подобной щедрости просто так не бывает. Почему-то я представила себя мышью в чулане, которая нашла кусок сыра рядом с взведённой мышеловкой. И теперь сидит над ним в тяжких думах: то ли удача, то ли отравлено.
    — А хочешь зарабатывать по золотой монете в день? — вдруг проникновенно прошептала мне на ухо тётка. Я вытаращилась. У нас в селе за золотую монету можно было купить пуд соли или сторговать шёлковое платье. Совсем простенькое, может, даже поношенное, но из настоящего алашанского шёлка! По крайней мере, так уверяли редкие забредавшие в нашу глушь торговцы. Скорее всего врали. Ни один из моих односельчан в здравом уме не отдал бы столько денег за наряд. А то, за что его пытались выдать, наверняка на самом деле стоило сто раз по столько. Но доверчивые сельчанки приходили просто потрогать и повздыхать над воплощённой мечтой. Слава об алашанских шелках шла по всему миру. Но в глухомань, вроде нашей, кроме славы так ничего и не добралось.
    — Заманчиво, но я очень спешу. — Вежливо отказалась я, чувствуя, что от сыра потянуло тухлячком.
    — Брось, девочка, куда тебе торопиться. Одной. Без денег. По дороге, на которой разбойники из-за каждого поворота выскакивают. Знаешь, сколько сейчас бандитов вокруг? Это всё Праздник Коронации. Все в города идут, а работникам большой дороги с этого ой какая нажива. Ты тоже, небось, в Бришен сходить решила? Вот молодёжь неугомонная! Ну ладно, тебе повезло, что меня встретила. По сравнению с тем, что я буду тебе платить за работу, Праздник Коронации — это полная ерунда. Сходить и поглазеть — с этого не наваришься. Зато золотишко хорошо звенит, когда его много. Купишь себе приличное платье. А то обноски на тебе, знаешь ли… — Она брезгливо сморщилась на мою пыльную одежду, а я вдруг поняла, что меня ненавязчиво, но твёрдо постепенно оттесняют к двери постоялого двора. Свиноподобная тётка заливалась соловьём, а тощий Тукар шёл рядом и внимательно зыркал по сторонам улицы, странно пустынной для главной в деревне.
    — Спасибо за заботу, добрая женщина, но работа мне не нужна. — На последние два слова я сделала ударение. От сыра уже не просто попахивало, от него несло. Вырваться я не могла, потому что моё предплечье сжало как тисками. Мысль о том, чтобы пнуть тётку в колено или ударить свободной рукой, была с отброшена с тоскливым сожалением. Травницы не причиняют физического вреда. Даже если им что-то угрожает. Умные травницы наверняка просто не попадают в такие ситуации. Меня втолкнули в двери гостиницы. Пустой зал был тёмен. В воздухе висел запах горелой еды.
    — Меня зовут Туравла, деточка. И ты ещё скажешь мне спасибо за такую работу. Далеко не каждая хозяйка платит своим девкам золотом только за то, чтобы её гости улыбались.
    — Какие гости, какое золото, не надо мне ничего! — Выдохнула я, злясь на собственную неспособность защищаться и надеясь выиграть хотя бы минутку на раздумье. Сыр, похоже, сгнил.
    — Зажми ей рот, Туравла! — глухо рыкнул Тукар, с удвоенной скоростью завертев головой по сторонам. — Если эта краля заорёт, на улице может кто-нибудь услышать, и тогда будет худо.
    — Успокойся, Тукар! — огрызнулась та, ещё сильнее стискивая мне руку. — Если бы она хотела уйти, она бы уже ушла. Смотри, даже не дерётся. Она хорошая девочка и не станет кричать, потому что умная и хочет иметь звонкую монету за корсажем, правда, дорогая? Но я оказалась плохой неблагодарной дурой и заверещала так, что стыдно кому сказать. Похоже, такого от меня не ожидали. Туравла от неожиданности чуть-чуть ослабила хватку, и я решила — да пропади оно всё пропадом! Извернулась и с размаху саданула ей кулаком в челюсть. В глазах потемнело — моя собственная челюсть взорвалась болью, рука онемела и отказалась слушаться. Оттолкнув другой причитающую жертву, я ринулась в двери. Только бы выбежать на улицу, а там уж я такое голосовое соло устрою — с окрестных деревень зеваки сбегутся! А соловьи — если они тут имеются — от ужаса с деревьев посыплются! Меня схватили за шиворот и с силой рванули назад. Послышался треск старой материи и мой истошный визг. Ещё шаг — и я буквально вылетела вон. Дверь за спиной громко хлопнула, и я очутилась в знойной утренней тишине пустынной улицы. Одна и на свободе. Только давешнего козла у коновязи громко тошнило пережёванной травой. Я истерично хихикнула и сорвалась на довольно неуклюжий бег, желая оказаться как можно дальше от места, где непонятно кто чуть было не вовлёк меня непонятно во что, явно мерзкое по сути своей. Чёрная догадка о том, что это было, вызвала у меня приступ неконтролируемого смеха и заставила споткнуться. Чушь какая-то! Какая из меня девка при постоялом дворе?! Может, это галлюцинации? Голову-то ведь в телеге напекло не хило… Я завернула руку назад и потрогала ворот рубашки. Точнее то, что от него осталось. Увы. Либо последние несколько минут я вела себя как буйнопомешанная и собственноручно отрывала воротник, стоя в неудобной позе, либо всё произошедшее — правда. Полная непонимания и тревожных мыслей, я оглянулась. За мной никто не шёл. Улица была совершенно пустынна. Из гостиницы не доносилось ни звука. Козла, наконец-то, перестало тошнить. Я подхватила юбку здоровой рукой и побежала. Потребовать назад оторванный воротник и объяснения можно будет и на обратном пути. Если мне напечёт голову настолько, что я снова решу сунуться к этим мерзавцам.
* * *
    В Бришен я вошла, являя собой жалкое зрелище. Растрёпанные волосы, драная рубашка, мрачная донельзя физиономия. И всё это щедро припорошено дорожной пылью. Чувствовала я себя ещё паршивее, чем выглядела. Челюсть долго не проходила. Сильная боль в руке схлынула, оставив вместо себя слабое тупое нытьё от ключицы до кончиков пальцев. Шерстяная нитка натёрла шею, а висящая на ней проклятущая шишка расцарапала грудь. Во рту расстелилась пустыня. Кружка холодного молока, поднесённая мне сердобольной женщиной в одном из одиноких придорожных домиков, давно канула в лету. Желудок вот уже несколько часов бурчал, требуя еды. С каждым разом всё громче и сердитее.
    В дороге я ни с кем не общалась, хотя народ по тракту тянулся целыми толпами. Теперь стало ясно, почему в деревнях было малолюдно. Все возбуждённо галдели о каком-то Празднике Коронации, белых масках и Правителе — да будет он многажды восхвалён. Я слушала вполуха, сосредоточившись на том, чтобы дойти до города и не шлёпнуться где-нибудь на обочине, проклиная тех, кто проезжал мимо на телегах и верхом.
    Городские ворота были заперты. Очередь желающих попасть внутрь размеренно текла через небольшую боковую дверь. Я пристроилась в хвосте, думая только о том, что конец моим скитаниям близок.
    Толстый стражник у двери, со скучающим видом втыкающий в землю копьё, неохотно прервался и демонстративно оглядел меня с головы до ног.
    — Побирушек не пускаем.
    Я начала было объяснять, как всё обстоит на самом деле, но из горла вырвался только невразумительный сип, поэтому пришлось пойти другим путём и замотать головой.
    — Не побирушка? — переспросил стражник, на всякий случай. Я закивала, пытаясь жестами и мимикой показать, что травница и пришла на свадьбу. Лицо моего собеседника осветилось пониманием.
    — А, юродивая! — Я так и застыла с поднятыми руками, а мужик обернулся и крикнул. — Эй, Торк, смотри-ка, вот и дураки пожаловали! А ты говорил — своих хватает, не придёт никто! — Из караулки высунулся курносый прыщавый парень в полузаправленной рубахе и быстро поковылял в нашу сторону. Я оглянулась через плечо. За мной в очередь уже пристроились несколько желающих попасть в город. И ещё с десяток приближались. Все выглядели очень усталыми и наверняка надеялись пройти как можно скорее. Я мысленно попросила у них прощения и снова посмотрела на стражников, которые отошли в сторонку и теперь не сводили с меня глаз, оживлённо споря, при этом стараясь говорить потише. Но кое-какие обрывки до меня, как лица, заинтересованно прислушивающегося, всё-таки долетали.
    — Я тебе говорю… забывают, что с ними случилось.
    — …обижать нельзя. Они полны Света.
    — …зато долго не забудем!..
    — …прямо у ворот как-то неудобно… люди…
    — Ну и вали тогда обратно в караулку и завидуй оттуда, а я буду удовольствие получать!
    После этой фразы я принялась судорожно кашлять, мычать, рычать и пытаться спеть тянущиеся гласные в попытке хоть как-то восстановить голос, дабы не оказаться беззащитной бессловесной жертвой очередного неведомого мне коварства. Но всё, чего я добилась от пересохшего горла — это хрип и придушенный писк. Сзади донесся тревожный гул и шорохи. Пришлось на всякий случай обернуться. Очередь оттянулась от меня на добрых три шага. Наверное, ей было боязно начинаться прямо за спиной лохматой полоумной девицы. Стражники тоже подходили с опаской. Но принятое решение, очевидно, добавляло смелости. А какие-то другие соображения — наглости. Оба остановились напротив меня. Прыщавый нервно глянул мне за спину. Толстый сделал то же самое, судя по всему убеждаясь, что никто не стоит слишком близко. Я облизнула губы, готовясь дать словесный отпор на любую гадость, которую мне скажут. Я была уверена, что два приворотных доморощенных остряка не преминут поглумиться над «юродивой». Но то, что с улыбкой, доверительно понизив голос, велел мне толстый, краснея при этом не хуже спелой калины, заставило меня на секунду усомниться в надёжности собственного слуха. А потом заскрипеть зубами, сжать в кулак рубашку на груди и показать каждому по очереди большой палец, просунутый между указательным и средним.
    — Она нас сглазит! — запаниковал прыщавый, теребя дружка за рукав.
    — Чем, кукишем, что ли? — огрызнулся тот и снова обратил ко мне обширную лыбу. Я с хрипящим рыком попробовала проскочить между ними, но толстый недрогнувшей рукой преградил мне дорогу копьём. — Ты пойми, голубушка, по-другому никак. Или показывай пропуск, или уж не обессудь. У нас с этим строго.
    Мне захотелось схватить обоих, развернуть и дать каждому такого пенделя, чтобы след от моего лаптя у них потом фамильным родимым пятном передавался из поколения в поколение. Ну и пусть придётся полдня хромать на обе ноги, главное, что они получат то, что, судя по всему, заслужили давным-давно. Я сжала кулак крепче и тут же пожалела. Чёртова шишка снова пробороздила по расцарапанной груди. И тут вдруг — о чудо из чудес! — меня осенило! Я воззрилась на обоих стражников широко раскрытыми глазами и почувствовала, как губы расползаются в непомерно широкой улыбке.
    Прыщавому Торку такие метаморфозы не понравились. Он, похоже, в этом дуэте думал за двоих и понимал, что если у девушки (тем более, предположительно, нездоровой на голову) моментально меняется настроение — жди беды. А лучше не жди, хватай ноги в руки и беги во все лопатки — прятаться в ближайший овраг.
    — Зря мы это, Айед, зря!… - начал несчастный, но было уже поздно.
    — Внимание! — выдала я, настолько громко, насколько смогла, резко поворачиваясь к топчущейся позади очереди. Очередь недоумённо затихла. Какой-то старухе, по инерции продолжившей бормотать что-то крамольное о действующей власти, шлепком закрыл рот ладонью стоящий рядом дед. Стражники за моей спиной безмолвствовали. Я вскинула руку, тыча указательным пальцем в ни в чём не повинное безоблачное небо. Все головы мигом задрались вверх, а сзади, кажется, донёсся обречённый стон Торка. Я резко запустила другую руку за вырез рубахи на груди и тут же выдернула её обратно с победным взвизгом «Сиська!».
    Толпа резко качнулась вперёд, мужики сзади напирали, чтобы лучше рассмотреть, как я с гордостью демонстрирую всем желающим… свою шишку на шерстяном шнурке. Под вздохи мужского разочарования и презрительное женское фырканье я полуобернулась к стражникам и снова заговорила, стараясь быть услышанной хотя бы первым рядом очереди. Как известно, что услышал в ней хотя бы один, тут же распространится на всю длину, как пожар в сухом ельнике.
    — Не сельдитесь только, холёсие стлязьники. Вы плясили обе показать, но у меня только одна, больсе нет. — Я развела руками и сморщила лицо, делая вид, что собираюсь заплакать от стыда за собственную непредусмотрительность. Была ещё мысль начать раскачиваться из стороны в сторону и что-то заунывно гундосить, изображая полную невменяемость, но я сочла за лучшее не переигрывать. Эффект от моего экспромта и так получился, что надо. Одни костерили парней по батюшке и матушке за издевательство над «девкой, у которой и так мозги набекрень». Другие шумно возмущались, что не намерены стоять и ждать, пока кто-то что-то кому-то будет показывать, тем более, что им ничего не видно. Третьи неразборчиво вопили просто за компанию, потому что неудобно и неприлично молчать, когда все кругом орут.
    Возмущённые крики из толпы обрушивались на пунцовых стражников, готовых душу продать за возможность вернуться к моменту встречи со мной и пропустить скандальную «юродивую» в город, даже не взглянув дважды в её сторону. Так что пока оба олуха стояли, не зная, куда себя деть, прилично разросшаяся у калитки толпа коллективным бессознательным приняла решение напирать. Проблема заключалась как раз в том, что напирать стали все разом, а проскочить удалось только самым щуплым и шустрым из первых рядов. Несколько секунд спустя дверной проём оказался намертво закупорен двумя обширными тётками средних лет. Обе тут же заверещали, начали сыпать проклятиями, раздавая страшные посулы стражникам, толпе и друг другу. Айед с руганью бросился к двери, мгновением позже к нему присоединился причитающий Торк. Я воровато огляделась, приметила ближайшую подворотню и поспешила скрыться с места происшествия, пока какую-нибудь из зажатых тёток всё-таки не выдавили на свободу, и она не спохватилась, из-за кого, в общем-то, начался весь сыр-бор.
* * *
    Скоренько переставляя ноги, я в которой раз мысленно повинилась перед собой за собственную же непредусмотрительность. Вряд ли мне стоило трясти оберегом на глазах у целой толпы. Бабка как-то обронила: «преимущество сокрыто в неведении врага». Но всё дело было в моём неверии в то, что кто-то из этих простых людей, вынужденных изнывать в очереди на солнцепёке, был врагом в обличии первого встречного. Откуда у меня враги на расстоянии в день ходьбы от родного села? Это должны быть разве что очень упорные злыдни, склонные к мазохизму. Тащиться следом по пыльной дороге столько времени — ради чего? Мне можно было жестоко напакостить хотя бы в тот момент, когда я сошла с дороги в импровизированную уборную за кустик. Я перебрала по памяти всех селян, которые могли иметь ко мне какие-то претензии. Но кроме соседского мальчишки, получившего таки крапивой по заднице за лазанье по чужой доходной яблоне, никого на ум не пришло. Мысленно порвав воображаемый пустой список, я с грустью подумала о том, что мне, похоже, напекло голову. Путаные мысли о врагах и шишках вызвали болезненное эхо в правом виске.
    Я быстро преодолела узкий полутёмный переулок, который неожиданно раскрылся на широкую улицу, где человеческий поток подхватил меня и понёс в неизвестном направлении. Все попытки вырваться и свернуть хоть куда-нибудь, где не так людно, оканчивались ничем до тех пор, пока живая река не вылилась на обширную площадь, где и рассыпалась живыми брызгами. Народу здесь было ещё больше, при этом все шли в разные стороны. Я налетела на лоточника, продающего булавки и ленты, споткнулась о чью-то ногу и от тычка недовольной торговки пирожками чуть не кувырнулась в тележку с навозом, которую катил маленький полный старичок со скорбным взглядом. Скорбный взгляд был тут же поднят на меня, и я, невесть с чего, вдруг почувствовала себя виноватой настолько, что смущённо просипела извинения. Не проронив ни слова, дедок отвернулся и мгновенно исчез в бурлящей толпе, наверняка ни капельки не изменив похоронного выражения лица. Посмотрим, что будет, когда кто-нибудь всё-таки вляпается в содержимое тележки. Что-то мне подсказывает, что перепачкавшийся извиняться не будет. Скорее оденет эту тележку скорбному деду на голову. Потому что заслужил. Уважение к старикам — это одно, а тележка с навозом там, где от народу яблоку упасть некуда — веский повод для недовольства.
    Я приподнялась на цыпочки, чтобы хоть примерно понять, в какую сторону продираться. И тут же получила по плечу клеткой с квохчущей внутри курицей. Клетку, взвалив на спину, целеустремлённо пёр через толпу мускулистый малый огромного роста с повязанным вокруг головы красным витым шнуром. Я хотела крикнуть ему в широченную спину, что тут, вообще-то люди ходят, если он не заметил, но исторгнутый горлом звук затерялся в общем гомоне даже для моего собственного слуха. С натужным сипом, долженствующим условно обозначать злобный рык, я ломанулась сквозь толпу, рассудив, что рано или поздно упрусь в стену какого-нибудь дома, по ней же дойду до первой попавшейся улицы и сверну, наконец, туда, где можно будет не чувствовать себя зерном между жерновами.
    Время, которое я потратила на то, чтобы выбраться с площади, показалось мне равным тому, что я провела на пыльном тракте. На каждом шаге приходилось сосредотачиваться, твердя себе, что вон того парня я не пихаю локтем, а просто пытаюсь просочиться мимо, упираясь в него, чтобы не потерять равновесие. А вон той девице пинка я не стану давать даже несмотря на то, что она постоянно оказывается на моём пути и очень мешает пробираться к цели, потому что сама, похоже, никуда не торопится. Умильная старушка, конечно, неприкосновенна. Даже с учётом всех проклятий, высыпанных на мою голову за то, что споткнулась о её клюку, потому что «глаза на затылке, а совести ни капли».
    Когда я, наконец, добралась до стены, от облегчения захотелось по ней сползти. Но по-прежнему катящаяся мимо толпа понимания и сочувствия ко мне не проявляла, поэтому единственное, что я могла — это вытянуться и вжаться спиной в холодный камень, чтобы меня снова не захлестнуло живое море. Уноситься с воплями в людскую пучину у меня не было ни малейшего желания, а остатки сил испарились, едва мне стоило прислониться к стене. Зато я, наконец, получила возможность вытянуть шею и худо-бедно оглядеться, не заботясь о том, что в любой момент могу споткнуться и оказаться затоптанной. Увидеть вышло немного. Явно не достаточно для того, чтобы понять, почему город напоминает разворошенный муравейник.
    В центре площади возвышался большой деревянный помост, с трёх сторон огороженный сколоченными из реек загородами в полтора человеческих роста. На помосте сидел плотник, мастеря что-то из набора деревяшек разного размера. Мальчишка лет шести карабкался по одной из боковых «стен», держа в зубах край ярко-красного полотна, которое спускалось на помост, где и было свалено живописной кучей. На центральной верхом сидел другой худенький паренёк. В одной руке он с трудом удерживал большой молоток, а другой судорожно цеплялся за рейку, на которой качался. Хотя ветра не было, «стена» ощутимо пошатывалась, и я подозревала, что мальчишка вот-вот ухватит перекладину обеими руками и уронит молоток к ногам приземистого мужчины, протягивающему ему какую-то коробочку. Или на ноги. Возле третьей «стены» о чём-то яростно спорили девушка в длинном платье и мужчина, обряженный в обтягивающие колготки, короткую куртку, море кружев и непонятную конструкцию на голове. Что-то из волос, лент и перьев. Девушку я разглядеть не смогла. Она стояла ко мне спиной, которую вдобавок ко всему до середины закрывали блестящие чёрные волосы. Я даже непроизвольно пригладила собственные растрёпанные пыльные космы, стараясь не задеть заколку и не развалить окончательно печальные остатки причёски, которые и так держались не иначе как милостью Света. Надеюсь, у Турасьи найдётся для «лучшей подруги» лишняя лохань воды. С таким вороньим гнездом на голове даже рядом с праздником показаться стыдно, а уж на нём, да ещё в таком платье, какое лежало у меня в котомке, и подавно.
    Не глядя, я отрешённо погладила туго набитую сумку и наткнулась на чью-то руку. Чумазый оборванец лет двенадцати вскинул на меня удивлённый взгляд, мгновенно вырвал руку с зажатой в ней склянкой из дыры в холстине и метнулся в ближайший переулок. Я ахнула так, что чуть не поперхнулась. Меня только что обокрали! И кто?! Какой-то мелкий соплежуй! Презрев воспоминания о трудностях продвижения в толпе отдельно взятой травницы, не способной свободно раздавать тычки направо и налево, я бросилась следом, едва не дымясь от злости. Врёшь, не уйдёшь! Я таких шустрых крапивиной через всё село гоняла!
    Котомка ощутимо мешала бежать. Её приходилось придерживать одной рукой, чтобы через дыру не вывалилось всё остальное. Также пришлось задрать юбку до самых колен, иначе я запнулась бы на первом же шаге.
    Народу в переулке было меньше. Воришка буквально летел вперёд, не оглядываясь. Перепрыгивал, проскальзывал ужом, расталкивал, одним словом, имел неоспоримое преимущество. Я неслась за ним, стараясь уворачиваться от встречных прохожих. Случайно кого-то задев, я мысленно извинялась и почти не слышала несущихся вслед ругательств. Наверное, мальчишка начал воровать недавно. Иначе вряд ли кинулся бы туда, где народу меньше. Затеряться в огромной толпе гораздо проще, чем удирать от разгневанной жертвы по прямому переулку. Или его подкупил мой замученный пыльный вид. Но злость — воистину одно из величайших средств, придающих бодрости телу. Даже такому уставшему, как моё.
    Мальчишка добежал до угла и едва успел затормозить, чтобы не попасть под копыта лошади, неспешно тянущей телегу с глиняной посудой. Я злорадно оскалилась и вознамерилась преодолеть разделяющее нас расстояние несколькими последними широкими шагами. Теперь ему некуда деваться. Через телегу не перепрыгнет, а пока она прогрохочет через узкий перекрёсток, я уже окажусь рядом, и всыплю поганцу по первое число по пятой точке! И плевать, что рука потом будет огнём гореть! Зато узнает, каково это — обворовывать гостей города.
    Откуда на моём пути возник тот лоточник со свежей рыбой, я так и не поняла. Похоже, здешние торговцы просто вырастали из-под земли в нужном месте. Иначе их лотки уже давно кто-нибудь бы ненароком опрокинул в общей давке. Здесь давки не было, зато была я. И огромная дурно пахнущая лужа. Выбор добровольно отшатнуться в зловонную жижу или попытаться разминуться с рыбарём на крохотном сухом пятачке для меня даже не встал. Я изогнулась немыслимым образом, ступая по чистому и стараясь не задеть ненавистного мне лоточника, вздумавшего именно здесь и именно сейчас появиться со своей проклятущей рыбой. Но лоточник делить дорогу не пожелал. Демонстративно оттопырив руку с лотком, он шагнул вперёд, не отклонившись ни на волос. Телега с посудой преодолела перекрёсток, и я поняла, что если пропущу нахального рыбника, вороватого недоросля мне уже не догнать — дыхание сбилось, ноги заныли сильнее прежнего, и злость уже не придавала сил. Поэтому, зная, что последует дальше, я стиснула зубы и, что было сил, оттолкнула лоточника с дороги. По рукам тут же плеснуло болью. Виновник моих злоключений неуклюже качнулся, накренился, переступил с ноги на ногу и поскользнулся на упавшей с лотка рыбине. Не удержав равновесия, рыбарь с размаху впечатался плечом в каменную стену дома. В этом момент я почувствовала, будто мне вышибло плечевой сустав, а руку на всю длину зажало огромными тисками. Всё правильно, причинив кому-то зло, в ответ получишь утроено. Я не сдержалась и завопила, схватившись за руку.
    В переулке стало очень тихо. Только хозяин лотка грязно ругался, поднимаясь и собирая свой товар под ногами прохожих. Те замерли и обернулись на меня, а я сверлила взглядом лицо воришки, взиравшего с испугом и недоверием. Судя по всему, паренёк совершенно растерялся, увидев жертву своего ремесла в трёх шагах позади, истошно орущую и держащуюся за руку так, будто она вот-вот отвалится. Я шагнула вперёд, он дёрнулся и задал стрекоча за угол. Мне осталось только зашипеть от досады — бежать я больше не могла — и побрести следом, не надеясь догнать маленького поганца, но хотя бы уйти из поля зрения обиженного лоточника. А то, неровен час, решит отомстить. Тогда к мнимому вывиху наверняка добавится настоящий. А то и два. Не мой день сегодня. Зато кому-то другому наверняка разве что деньги с неба на голову не сыплются. Закон мирового равновесия, чтоб его так. Встретить бы этого кого-то и как дать больно…
    От собственной глупости мне захотелось скорбно завыть. Ну да, только ещё раз кому-нибудь хорошенько врезать мне и не хватало. Особенно так, чтобы получилось это самое «хорошенько». Случайное самоубийство при попытке серьёзно покалечить незнакомого человека — это же так умно, а главное — очень оригинально. Пожалуй, посмотреть на это соберётся вся толпа с площади. И без всяких помостов. Но пока представление закончилось, народ вокруг потерял интерес к припадочной ненормальной в моём лице, и живая река снова потекла. Течение, к которому прибилась я, как раз уходило за поворот. Я не стала сопротивляться. Первый раз за время, проведённое в этом городе, толпа двигалась туда, куда я не имела возражений идти. Правда, навстречу вдруг повалила не меньшая орава, но это всегда так. Хорошо бы сделать разметку, чтобы по одной стороне улицы все шли «туда», а по другой «обратно». Глядишь, и случайных задавленных жертв было бы меньше. Хотя тогда проблема с лужей, шириной в одну из сторон, наверное, сделалась бы неразрешимой.
    Вот так, думая о всякой ерунде, я шла в толпе, чувствуя, как потихоньку вытекает боль из руки. В моём положении оставалось только смириться с потерей склянки и отправиться на поиски дома будущего мужа Турасьи.
    Но за очередным поворотом ждал сюрприз. Я даже успела обрадоваться, прежде чем поняла, что такого сюрприза и даром не надо, и даже с доплатой золотом.
* * *
    Улица оказалась неожиданно пустынной. Вливающаяся в неё толпа быстренько поворачивала назад и врезалась в тех, кто ещё шёл в прежнем направлении.
    Посреди улицы стояла женщина. Тёмные волосы, уложенные гребнем, длинным хвостом спускались на спину. Штаны и куртка являли собой воплощение крайности соответствия цветов. Правая половина и того, и другого была белой, левая — чёрной. И хотя белый от пыли слегка посерел, и чёрный уже тоже скорее напоминал по цвету присыпанные пеплом холодные угли, смотрелся наряд непривычно, странно и даже дико. Одна нога в чёрном сапоге стояла на земле, другая — в белом! — прижимала к этой самой земле голову мальчика. Я узнала его по грязным обноскам. Воришка оказался в незавидном положении. Похоже, счастливое избавление от моих преследований застило его маленький умишко и заставило на радостях сунуть нос туда, где его оторвут. Ну, или, по меньшей мере, точно изваляют в уличной пыли.
    Рядом с женщиной стоял мужчина. В руке он без особого интереса крутил мою склянку. Я вдруг судорожно попыталась вспомнить, что в ней — отвар от головной боли, закваска на малиновых листьях от лихорадки или бабкина рябиновая настойка со щепоткой сон-травы от тяжкой душевной тоски. Последнюю я взяла исключительно на тот случай, если меня позвали не просто ради того, чтобы похвастаться травницей на свадьбе, как Марфином на ярмарке, а по причине какой-то серьёзной проблемы. В таком случае, Турасью лучше было обезвредить проверенным народным средством, чтобы она там от расстройства дров не наломала вместе с чужими шеями. Пусть сидит себе в уголочке в блаженной полудрёме, пока я буду делать… что? Я отмела все посторонние мысли. Склянки были одинаковые по размеру и форме, хоть и прозрачные. Но с расстояния в несколько шагов я не смогла разглядеть цвет жидкости внутри, даже когда мужчина подбросил склянку пару раз и поймал её на лету. Выворачивать содержимое котомки сейчас также не имело смысла. Толпа схлынула назад, оставив меня возле стены из халтурно обтёсанного речного камня. Я оглянулась. Теперь сюда никто не сворачивал вообще. Особо желающие делали всего пару шагов, замечали разыгравшуюся сцену и тут же шарахались обратно, выбирая другой маршрут. Судя по всему, то же самое происходило и на противоположном конце улицы.
    Стало настолько тихо, что даже на расстоянии я услышала диалог этой парочки. Тем более, что они и не думали понижать голос. Похоже, они меня вообще не замечали. Или замечали, но не придавали этому ни малейшего значения. Я вжалась в стену, чтобы на всякий случай сделаться ещё незаметнее. Если сейчас попытаться уйти, движение точно привлечёт внимание, и Свет знает, что на уме у этой чёрно-белой чудачки.
    — Какой рукой ты ешь? — спросила та холодным низким голосом, наклоняясь и сильнее вдавливая сапогом щёку мальчика в камни под ногами.
    — П-правой, госпожа. — Голос воришки дрогнул.
    — Только не говори, что действительно собираешься это сделать. — Тон, которым заговорил мужчина, был очень похож на тот, каким я разговаривала с Марфином, когда детинушка пытался мне доказать, что кто-то может бегать с дубовым дрыном, воткнутым пониже спины. При этом незнакомец поднял брови и коротко дёрнул уголком рта в презрительной усмешке. По сравнению с лицом женщины, будто вырезанным из камня, его лицо было очень подвижно. Высокий лоб. Тонкие губы. Квадратная челюсть изрядно портила бы общее впечатление, если бы не подбородок. Резко очерченный, волевой. Далеко не идеально выглядевшее фас, в других ракурсах это лицо было для меня непостижимо привлекательно. К тому же сам мужчина — высокий, широкоплечий. На вид около тридцати. Мне очень захотелось рассмотреть его поближе. На расстоянии вытянутой руки, например. А лучше — вытянутого пальца… Тьфу, напасть, нашла время!
    — Сейчас посмотрим, что я собираюсь. — Голосом женщины можно было летом в полдень на солнцепёке замораживать мясо. Она оторвала меня от радужных мечтаний, а подошву своего сапога от головы воришки. — Я не госпожа, циххе. Я Длань. Вставай.
    Воришка неуклюже поднялся на дрожащие ноги, потёр грязную щёку, опустил руку и ссутулился. У меня отлегло. Скорее всего, пареньку сейчас просто дадут хорошего подзатыльника и отпустят на все четыре стороны. Уф, выдыхай, травница.
    — Флакон. — Женщина, не оборачиваясь, протянула руку. Её спутник снова коротко усмехнулся, покачал головой, но склянку в ладонь вложил.
    — И не лень тебе, Циларин. Между прочим, ты меня задерживаешь.
    Циларин оставила эту реплику без внимания и велела обескураженному воришке отойти на пять шагов. Тот попятился, не смея оторвать взгляда от женщины, имеющей привычку вести разговоры с кем-то, наступив этому кому-то на голову. Я занервничала. Что сейчас будет? Мальчишка остановился и едва успел подскочить и вытянуть руку, когда с громким «Лови!» чёрно-белая зараза швырнула в него мою склянку! Я уже набрала в грудь воздуха, чтобы негодующе заявить о своём присутствии и законных правах на незаконно отобранную и перекидываемую хрупкую тару с драгоценным содержимым. Но тут Циларин метнулась к ошарашенному воришке, схватила его за кисть левой руки, в ладони которой была зажата пойманная склянка, и резким движением вывернула её назад. Мальчишка согнулся пополам и отчаянно заверещал. Склянка со звоном упала ему под ноги. Вот так-так. А малый-то левша, оказывается. Нашёл, кого обманывать. Эта тётка, судя по всему, полоумнее мартовского зайца. Ещё вывихнет ему сейчас руку в приступе злобы. Я, конечно, до сих пор злилась за украденную склянку, но это было бы слишком. Он же ребёнок, хоть и обкрадывает беззащитных странниц среди бела дня без зазрения совести.
    — Ты обманул меня, циххе (презренный — древн. нар.). — Произнесла женщина всё тем же холодным тоном, который заставил меня задаться вопросом, способны ли её лицо и голос хоть на малейшие изменения. Интересно, что бы стало с этим хладнокровием после недели общения с Марфином. Уверена, от него бы мало что осталось. Вот только от «него» — это от Марфина или от хладнокровия?..
    — Не делай из этого трагедию. — Мужчина наклонил голову сначала в одну сторону, потом в другую, разминая шею. — Если тебе так уж хочется отрубить ему именно ведущую руку, то милосерднее просто оторвать голову. С одной рукой он тут никому не сдался, даже местным попрошайкам. Пройдёт какое-то время, и мальчишка сам наложит на себя руки. Одну. Которую ты ему великодушно оставишь.
    Он саркастически изобразил лёгкий поклон. Похоже, усмешка на более-менее длительное время сходит с этого лица только ночью во сне. Хотя кто знает, что снится человеку, так запросто говорящему о том, чтобы лишить головы нечистого на руку ребёнка. Неужели он серьёзно? Меня передёрнуло. На расстоянии вытянутой руки? Господи помилуй! Да я на расстояние вытянутой в одну линию городской стены к нему бы теперь не подошла!
    — Воровство карается отрубанием руки. Это закон, и кому, как не тебе, знать, к чему приводит неповиновение законам.
    — Как видишь, обе руки у меня всё ещё на своих местах.
    — Хвала Свету, до позорного воровства ты не опустился. Но за право снять с плеч твою голову выстроится целая очередь, достаточно только щёлкнуть пальцами. Таких, как ты, Йен Кайл, нужно закапывать по частям в золотых сундуках.
    Однобокая ухмылка мужчины на этот раз была шире предыдущих и дольше всех задержалась на лице, а поднятые брови и на мгновение широко открытые ярко-серые глаза сделали его похожим на безумца. Хотя почему похожим? О Свет и все его Хранители! Я же шла на свадьбу, а не в подворотню к ворам и бесноватым!
    — Интересно, что сказал бы наш общий знакомый, услышав от тебя такие слова, дорогая?
    — Не волнуйся. Он узнает каждое из них. И я приму любое наказание, которое он мне назначит. И для тебя я не дорогая, Йен Кайл. Я Длань.
    — Сказал бы я тебе, кто ты, да Сэт расстроится. Он же у нас, — Йен на миг комично сдвинул брови и поджал губы, будто силясь вспомнить подходящее слово, — настоящий рыцарь. Ладно, хочешь махать железкой — твоё дело. Мне, в конце концов, без разницы, что тут происходит именем этого всесильного мученика.
    Ещё раньше, чем подумала, каким боком это может повернуться конкретно для меня, я рванулась от стены к воришке, над заломленной рукой которого Циларин медленно и сосредоточенно поднимала кривой клинок.
    — Вы что, спятили?! Руки детям отрезать, это же надо додуматься! — Мысленно я возблагодарила Свет за то, что мне удалось кричать, хоть и хрипло, и этим привлечь к себе внимание. И тут же обругала себя за это. Занесённый клинок остановился, женщина взглянула на меня так, будто вбила в голову два обоюдоострых ножа.
    — Ворам отрубают руки. Это закон. — Бесстрастно повторила она. — Если ты просто сочувствуешь ему, ступай с миром, ты ничем не можешь помочь. А если пытаешься укрыть от заслуженного наказания, готовься к тому, что я буду задавать вопросы. Когда закончу с ним. Очень неприятные вопросы.
    — Я не воровка, мне скрывать нечего. — Огрызнулась я, испытывая острое желание развернуться и сбежать туда, где бурлила многоликая толпа. Пусть меня толкают, пихают и несут неизвестно куда, главное — живую и невредимую. Но оставить ребёнка на растерзание из-за какой-то украденной склянки мне не позволяла совесть. Ну, и, пожалуй, ещё мысль о том, что в толпу я уже упаду с тем ножом в спине.
    Циларин опустила нож, выпрямилась и оттолкнула паренька. Тот со всхлипом упал и свернулся калачиком, крепко прижав обе руки к груди. Из-под лохматой нечесаной чёлки в меня впился взгляд, исполненный ужаса. Наверняка подумал, что живым с этой улицы он сегодня не уйдёт. Женщина наклонилась, подняла склянку и продемонстрировала мне, держа большим и указательным пальцами.
    — Он украл вот это.
    — Это моё.
    — Значит, он украл это у тебя.
    — Гениально. — Всплеснула руками я. Говорить в таком тоне с людьми, подобными этим двоим, не просто глупо — это верх врождённого идиотизма, но я чувствовала, что близка к какому-нибудь некрасивому нервическому припадку, так что мне было всё равно. — А Вам никто не говорил, что иногда люди носят с собой вещи, принадлежащие кому-то другому, не нарушая при этом никаких кровопускательных законов?
    — Объясни. — Циларин едва заметно прищурилась. Очевидно, так выглядело в её понимании сердитое нетерпение, смешанное с досадой. Краем глаза я увидела, как Йен сложил руки на груди, но с места не двинулся. Наверняка усмехается, ненормальный.
    — Объясняю. — Я собрала всю оставшуюся смелость в кулак, хотя эти жалкие обрывки запросто уместились бы на кончике ногтя мизинца, и начала сочинять. — Этот маленький дуралей не вор. Он просто дуралей. Мой младший брат. У него совсем плохо с головой от рождения. Сидит себе, спокойный такой, чудесный мальчик, улыбается, а вдруг в черепушке что-то тюк! — вскакивает и со всех ног удирает. Поскольку у родителей, кроме него, только я, мне за ним и гоняться. Все ноги оббила, пока добежала. — Демонстрировать для наглядности стоптанные лапти я не стала. Обойдётся. В конце концов, на что человеку воображение.
    — Это не объясняет того, как у него в руке оказался этот флакон. И почему, когда я его поймала, он вырывался и кричал, что флакон принадлежит ему.
    Я сделала жест, будто говорящий «ну вот видишь». Мальчишка, сам того не подозревая, облегчил путь к собственному спасению. На его счастье я оказалась здесь, и мне неожиданно хорошо соображалось. Меня даже посетила надежда, что мы оба выйдем целыми и невредимыми с этой растреклятой улицы.
    — Я взяла его с собой на площадь — посмотреть, как строят помост. В толпе мне разрезал сумку какой-то одноглазый урод со шрамом на левой щеке. Вроде только что ковылял на костылях, а тут их покидал и так резво побежал, что я аж расплакалась! У меня же в сумке очень нужные отвары — от простуды там, от головной боли…
    — И что, всё это каждый раз с собой? Ожидаешь, что припадочный братец разобьёт обо что-то голову или подхватит простуду от быстрого бега? — Я повернулась на голос. Йен теперь усмехался, поймав мой бегающий взгляд. Хотя сейчас это скорее была ухмылка. Насколько я разбираюсь в том, чем одно отличается от другого. На лбу виднелись едва заметные следы тонких морщин, видимо, он часто вскидывал густые брови, между которыми пролегла складка. Хмурился он ещё чаще. Самое подвижное из лиц, какие мне когда-либо только доводилось видеть. И ледяные серые глаза. Пожалуй, даже серебристо-серые, настолько яркими они казались на загорелом лице. Их не затрагивали все эти усмешки и ухмылки. Такое настораживало, но отворачиваться, странное дело, всё равно не хотелось.
    — Нет, он у меня закалённый зимними нырками в прорубь в кальсонах с начёсом, а на голову мама ему обычно каждое утро надевает мягкую шапочку с помпоном на макушке. — Пробормотала я первое, что пришло в голову, зачарованная этим взглядом.
    С земли донёсся какой-то неопределённый звук, и я сразу подалась к воришке, который, очевидно, не желал слышать о себе такой вздорной чепухи. Но вместе с тем понимал, что вру я напропалую для его же собственного спасения. Поэтому на мой выразительный взгляд ответил мрачным зырканьем, а потом неожиданно скорчил дурацкую рожу и начал поворачивать её из стороны в сторону. Ну просто идиотик идиотиком. С такой импровизацией мы или выступим блестяще, или нас закидают помидорами. Точнее, с учётом специфики зрительской аудитории — кривыми ножами.
    Йен изобразил на лице нечто, истолкованное мною как «ну-ну, ври дальше, мне нравится, как зеленеет от злости Циларин». И тут же обернулся к ней.
    — Успокойся, красотка. Девушка с мочалкой на голове просто шутит.
    С мочалкой на голове?! Я боролась с выражением своего лица, поэтому получилось нечто, напоминающее его собственную усмешку. По крайней мере, по моим ощущениям. Возможно, она была кривой. Возможно, даже гораздо больше походила на то, будто я скривилась, разжевав подгнившую ягоду. Кого он там назвал красоткой? Эту хвостатую доску, у которой на лице можно лук резать или мясо отбивать, а ей хоть бы что?
    Циларин предпочла проигнорировать мою гримасу и вернулась к допросу с пристрастием.
    — Он обманул меня, сказав, что ест правой рукой. Общеизвестно, рука, которой человек ест, у него ведущая. Но твой флакон он поймал левой. Ты сама всё слышала. Будешь это отрицать?
    — Конечно нет! Я что, похожа на самоубийцу? У Вас в руках нож, которым Вы только что хотели нарезать в холодец моего любимого братишку, думаете, я стану делать глупости? — Старательно сорвавшись на визг, я осталась довольна результатом. Получилось вполне правдоподобно, на мой взгляд. Я сделала вид, что успокаиваюсь, глубоко вздохнула и продолжила заговаривать зубы дотошной тётке в странном наряде.
    — Я же сказала, братишка у меня на голову совсем плох. Ему право и лево перепутать, что Вам утром чашку чая за завтраком выпить — вообще ничего не стоит.
    — Я не пью чай. Только воду. — Холодно ответила женщина.
    — Ох ты ж, — не растерялась я. — Извините, не знала. Вода — это ещё проще. В том смысле, что Вы меня понимаете, как легко моему маленькому дурачку соврать не со зла. Вообще-то он и не врёт, он искренне верит во всё, что говорит. Но когда там, — я постучала себя указательным пальцем по голове, — полный бардак, на всех не угодишь.
    У меня в голове действительно царил полный бардак. Пора было сворачиваться и уносить ноги. Если не уйдём сейчас, не уйдём вообще. Я наклонилась и потянула «братишку» за предплечье. Тот послушно встал и даже с широченной улыбкой прислонил лохматую голову к моему плечу.
    — Можно я возьму свою склянку? — я протянула руку.
    — Он кричал, что флакон его. — Опять занудила Циларин. Я страдальчески вздохнула.
    — Правильно. Что он ещё мог кричать, когда его, несущегося сломя голову, схватили и обвинили в воровстве? Флакон мой, его вытащил у меня из сумки тот одноглазый нищий с откидными костылями. А братишка кинулся за ним. Он у меня заботливый, хоть и заторможенный большую часть времени. Ему в толпе проскользнуть куда как легче, чем взрослому мужику или мне в длинной юбке. Но я за ним всё равно побежала. Иначе где его потом искать, бедолагу, в такой толчее. Покалечат убогого и не заметят. Злые люди кругом! А он у меня молодец, скляночку вернул. Не знаю уж, как отобрал у того верзилы, но победителей не судят. — Я ласково потрепала воришку по волосам, преодолев искушение дёрнуть как следует.
    — Я кинулся ему на ноги. — Заявил вдруг, глупо, но лучезарно улыбаясь, маленький поганец. — А когда он упал, схватил баночку и припустил. Хотел обежать дом и вернуться к тебе, сестричка.
    От умильной гримасы у меня начало сводить скулы. И тут не в меру подозрительная Циларин задала вопрос, от которого у меня чуть не свело всё остальное.
    — Как зовут твоего брата, девушка?
    Ну, вот и всё. Сейчас будут очень острые помидоры. Но гулять, так гулять, решила я и честно ответила «не знаю». У женщины вытянулось лицо. Совсем чуть-чуть, но я мысленно обречённо поздравила себя с тем, что мне удалось изменить это уже набившее оскомину выражение. Воришка от неожиданности икнул мне в плечо. А я продолжила нести что-то непонятное, потому что состояние отчаянного равнодушия схлынуло, и теперь от подкатившего с новой силой страха мне соображалось совсем уж худо. Лукавила я, впрочем, на всякий случай, только наполовину.
    — Девушка не знает, как зовут её младшего брата, потому что девушка — ученица травницы, а у травниц много строгих правил, которые нельзя нарушать. Поэтому ни девушка, ни брат не знают, как зовут друг друга. Если Вам это не нравится, я, к сожалению, бессильна. А брат — тем более. Он хоть и глупенький, но с людьми, которые ему ножом угрожали, знакомиться вряд ли захочет. Всё нормально, мой хороший? — Я одарила мальчишку выразительным взглядом. Тот поспешно закивал и улыбнулся ещё шире. Я подумала, что ещё немного, и эта бесстыжая детская физиономия от такого усердия пополам треснет.
    — Йен! — давно потерявший интерес к нашему разговору мужчина как раз высматривал что-то, задрав голову, и даже сделал вид, что не слышит окрика Циларин. Но та, видимо, уже привыкла к такой реакции, поэтому гаркнула ещё раз так, что ему пришлось оторваться от праздного созерцания и вернуться к нашим баранам. Под баранами я, разумеется, подразумевала Циларин и своего «братишку», чтоб ему голышом в зарослях крапивы прятаться от следующего обворованного.
    Йен подошёл и молча уставился на свою чёрно-белую спутницу. Рядом с ней он выглядел так обыденно в простой светлой рубахе, расшнурованной у горла, короткополой куртке с роговыми пуговицами, тёмных штанах, заправленных в высокие сапоги с плотно прилегающими голенищами. Вопрос о том, кто же они такие, мучил меня с самого первого момента, но я старательно его игнорировала. Не до того сейчас.
    — Она врёт. Пусть говорит правду. — Она махнула на меня рукой. Я покрепче прижала к себе воришку, у которого на лице по-прежнему была приклеена туповатая улыбка. Тот неожиданно тоже вцепился в мою руку.
    Со сладкой ухмылкой Йен расшаркался перед Циларин и подошёл ко мне так близко, что между нами не хватило бы места моей вытянутой ладони. Бойтесь своих желаний, они имеют обыкновение сбываться… Какие глаза! Я попыталась отступить на шаг назад, но он схватил меня за плечо.
    — Ты врёшь? — яростный шёпот так подходил к этому взгляду.
    — Нет. — Я дёрнулась и попыталась вырваться. Неужто у меня сегодня на лбу написано «хватать всем желающим»?!
    — Говори правду. Этот вор твой брат?
    — Он не вор, и он мой брат. — Этот коллекционер усмешек что, пытается напугать меня одним своим видом и думает, что я начну говорить то, что хочет услышать Циларин? Гуленьки! Полчаса вдохновенного вранья не пойдут коту под хвост только потому, что какой-то сероглазый гримасник решил меня так дёшево застращать!
    — Как его зовут?
    — Я не знаю. Обеты травницы накладывают много странных ограничений. Это одно из них.
    — А как зовут тебя, травница?
    Честный ответ вырвался как-то сам собой.
    — Никак. У меня нет имени.
Неудачные дубли
    — Пошла вон. — Стражник брезгливо поджал губы и подкрепил сказанное соответствующим жестом. Я кивнула и другим жестом показала ему, что думаю по этому поводу. Он молча вытаращился. Я пожала плечами и показала то же самое ещё раз. Судя по тому, как начало багроветь лицо толстяка, смысл жеста был понятен. Я запоздало сообразила, что сейчас меня, скорее всего, возьмут за воротник и с полпинка выкинут за ворота. Хотя о чём я, какой воротник. Он же кончился ещё в Долгом Луге. Меня просто вышвырнут за волосы…

Глава 4
Цвет воровства

    Я ожидала поражённых взглядов, недоверчивых возгласов, переспрашиваний. Потом напомнила себе, с кем имею дело, и подправила пожелания до вида слегка приподнятых бровей и какой-нибудь особенной усмешки из богатого арсенала. Вместо этого Циларин с окаменевшим лицом схватилась за нож. Йен ухмыльнулся, нахмурил и одновременно приподнял брови, изображая на лице живейшую заинтересованность. Воришка ограничился протяжным тяжёлым вздохом. Ну и пусть вздыхает. Будет знать, к чему приводит обкрадывание незнакомых усталых путниц.
    — Она врёт. — Я не поняла, то ли Циларин спрашивает, то ли утверждает. Сомневаюсь, что она и сама это понимала. Зато условный рефлекс явно не зависел от хозяйской логики. Сильно же я ей не нравлюсь, вон как за свой ножик хватается. А цена вопроса-то…
    — Твоя паранойя делает тебе честь, как Длани. В отношении всего остального за неё хочется придушить. Это желание преследует меня не первый день, и, веришь, я уже как никогда близок к его исполнению. — Мне показалось, что Йена ситуация забавляет. По крайней мере, паясничал он с большим удовольствием.
    — У человека не может не быть имени. — Не унималась Циларин. Её послушать, так и половины мира не досчитаешься. — Она не человек? Блуждающая нить Потока? Тогда её нужно уничтожить.
    Здравствуйте, девочки, вставайте в хоровод! Хорошенькая мне перспектива открывается. Сходила на свадьбу, называется. Постояла на улице с вором и двумя опасными сумасшедшими, и в строчке «возвращение» в скобочках уже можно приписывать «вероятно, по частям»!
    — Она не врёт. — Йен закатил глаза и глубоко вздохнул, демонстрируя остатки терпения, которым вот-вот придёт конец. — Она не может мне врать. Если ты не обратила внимания, я велел отвечать правдиво. К тому же, эти травницы все немного тронутые на голову. Помнишь ту, которая постоянно таскала в волосах завядший венок? Так что отсутствие имени не самая большая из странностей. — И снова одна из его усмешек.
    Я придержала дёрнувшегося воришку и заинтересованно прищурила правый глаз. Что-то определённо происходило. Что-то такое прямо любопытное-прелюбопытное, в центре чего находилась я собственной персоной. Не могу врать? Размер самомнения у этого умника знатный, что и говорить. Мне сдуру остро захотелось ляпнуть что-нибудь абсурдное, но я не придумала ничего достаточно шокирующего, поэтому промолчала. Хвала Свету! Если на секундочку допустить, что Йен Кайл и правда мог каким-то немыслимым способом заставить меня говорить правду, то он ни коим образом не воспользовался этим умением. Видимо, исключительно в пику своей спутнице. И на том спасибо…
    Вопреки ожиданиям, Циларин неожиданно махнула рукой.
    — Бездна с ней. Мы теряем время. В этом городе тоже ничего нет. Ты уже испытываешь моё терпение. В наших общих интересах вернуться как можно скорее.
    — Да. — Короткая пауза была практически не заметна. Мне показалось, или он даже за это мгновение успел сменить несколько разных выражений на лице?.. — Конечно.
    — Тогда сотри ей память, и уходим. — Циларин потеряла ко мне всякий интерес. Под рукой снова шевельнулся безмолвный воришка. — И мальчишке тоже. Не хочу, чтобы по городу ползали слухи.
    — А то, что ты лично полдня распугиваешь толпу, совершенно не повод для слухов, я так понимаю. Ладно, хоть Праздник этот идиотский. Хотя тебе без разницы, да. — Комично поджав губы, приподнял брови Йен. Судя по тону, он уже смирился с тем, что его спутница не блещет догадливостью. — Мне даже удивительно, что я не услышал страшных вопросов о том, почему у нашей шутницы нет воротника на рубашке. И куда подевалась хвалёная шапочка с помпоном. Та, что для смягчения ударов головой.
    — Мне это не интересно.
    — А мне вот про шапку интересно. — Йен обернулся ко мне. Я повернулась к воришке. Тому валить было не на кого, поэтому он хлопнул глазами, соображая, и резко схватился за голову:
    — Украаааааалиииииииии! Злые люууууууууудиииииии!
    Я незаметно пихнула его локтем. Мальчишка перестал голосить и снова нацепил на лицо глупую улыбку. Может, она настоящая? А то больно хорошо импровизирует. Я бы на месте Йена точно поверила. Но по его лицу было невозможно что-то разобрать. Определённо многоликая маска из ухмылок и усмешек скрывает гораздо больше, чем каменная физиономия Циларин. Или я всё себе придумала, и он обычный сумасшедший, который воображает, что взглядом можно заставить говорить правду против воли. Но сейчас мне это на руку. Нас вот-вот отпустят на все четыре стороны и, похоже, даже не покалечат. Только сероглазый чудик «сотрёт нам память». Я, само собой, подыграю, как положено, малой бы вот не подвёл… А, ладно! Начнут, скорее всего с меня, а про него, может, и забудут. Кому интересно тратить силы на полоумного ребёнка?
    Но начал мужчина именно с воришки. Оставалось только сжать кулаки, смотреть и надеяться на лучшее. Йен велел мне отойти на шаг, опустился перед мальчишкой на корточки и заглянул ему в глаза.
    — Ты забудешь всё, что происходило на этой улице. Когда мы уйдём, ты вспомнишь только, как свернул сюда, убегая от человека со шрамом. Споткнулся и упал. Тебя нашла сестра. Попроси её, она вправит тебе руку. Она же травница. — С этими словами он взял мальчика за левую руку и резко, с тихим хрустом, вывихнул её.
    Я ахнула и бросилась к пареньку. Сильные пальцы сдавили шею. Только что Йен Кайл сидел на корточках и вот уже стоит, держа меня вытянутой рукой за горло. Такого не может быть! Я обеими руками попыталась разжать его пальцы, но тщетно. Перед глазами начали вращаться чёрные круги и полосы. Он поймал мой взгляд. Я бы шарахнулась, если бы могла. Льдисто-серые глаза превратились в чёрные. Чернота скрыла даже белки, а вниз от глаз поползли ломаные тёмно-синие нити, словно под кожей набухли и проступили вены.
    — Ты забудешь всё, что здесь было. Когда мы уйдём, ты вспомнишь, что догнала убегающего брата. Он попросит вправить вывихнутую руку, и ты это сделаешь.
    Пальцы резко разжались, и я, внезапно потеряв точку опоры, осела на мощёную уличную дорогу, почувствовав себя ворохом одежды, из которой вдруг испарился хозяин. Широко раскрытыми глазами я смотрела на Йена. Зрение прояснилось, чёрные круги растворились. Он ответил мне внимательным взглядом ярко-серых глаз, дёрнул уголком рта и отвернулся. Текущая по перекрёстной улице толпа мгновенно раздалась перед ними с Циларин. А потом людской поток сомкнулся. Вот так. Хоть стой, хоть падай. Но я просто сидела.
* * *
    Первое, что я сделала, встрепенувшись какое-то время спустя, это поскребла переносицу. Почему-то вдруг зачесалась. Потом потрогала шею. Больно! Наверняка понаставил мне синяков, чудовище! Если существует пресловутое мировое равновесие, то пусть ему… пусть его… ну, я не знаю! Пусть ему тот дед с тачкой навоза на дороге попадётся и страшно отомстит за нас с мальчишкой!
    Моё лицо невежливо задели подолом. Только сейчас я поняла, что улица полна народу. Толпа хаотично двигалась, как ни в чём не бывало. Сидящую посреди дороги меня пока обходили. Но по нескольким недовольным фразам стало ясно, что такая роскошь ненадолго.
    Рядом завозились и захныкали. Бледный воришка сидел, прижимая к себе вывихнутую руку, но плакать вроде не собирался. Зато ломать комедию продолжил.
    — Сестричка, вправь мне руку.
    — Ага, ещё чего. — Кряхтя, я поднялась на ноги и отряхнула юбку, на которую между делом уже наступило человек десять. Благо материалу было всё равно, он и чистым-то выглядел так кусок пыльной мешковины. — Скажи спасибо, что ты за эту руку сейчас держишься, а не с земли подбираешь. В будущем сначала нужное количество раз подумаешь, прежде чем по чужим сумкам шариться. Где эта чёртова склянка? — Я огляделась, но, естественно, безрезультатно. Циларин его, скорее всего, просто выбросила, а чья-нибудь нога уже наверняка раздавила хрупкий флакончик. Только бы там не оказалась настойка от головной боли… Чувствую, сегодня она мне очень пригодится.
    — И ничего я у тебя не крал! Что говоришь-то? Я убегал от какого-то типа со шрамом. Страшенный такой, чуть не схватил меня. Чтоб его Длани всем скопом казнили! Еле оторвался. А тут хряпнулся с размаху, руку выбил. Ну вправь, а!
    — Не зли меня, малой. — Я сделала зверское лицо. — Иначе я тебе не то, что эту руку не вправлю, ещё и правую к левой лодыжке привяжу. Будешь изображать радикулитного, авось кто и подаст. Зато на всю жизнь запомнишь, как воровать у безобидных усталых путниц.
    — Я не воровал у путниц!
    Я чуть было не огрела маленького нахала своей котомкой. Но, во-первых, без ущерба для себя нельзя, а во-вторых, дыры от ножа на холсте просто так сами собой не зарастают. Это колдовство высокого порядка, для которого требуется хорошее освещение, несколько минут полной сосредоточенности и иголка с ниткой. Из дыры торчал краешек бабкиного платья, но больше ничего, кажется, не вывалилось. Пока.
    — Слушай, мне надоела вся эта чепуха с дланями и мнимыми внушениями. Подыграл — молодец! За это иди на все четыре стороны со всеми четырьмя конечностями. И чтоб глаза мои больше тебя не видели. — Я взвалила котомку на плечо, устроила её поудобнее, чтобы рукой можно было прикрывать дырку, и собралась в толпу.
    Собственно, дальше намерения мои дела не продвинулись. Воришка вцепился в подол здоровой рукой и, судя по выражению лица, отпускать не собирался, даже не смотря на угрозу художественного связывания.
    — Если не уберёшь, я тебе и её тоже вывихну. — Кивнула я на руку. Внутренний голос совести тут же принялся меня распекать за то, что я не просто оставляю страждущего в трудную минуту, а ещё и обещаю преумножить его мучения. Я велела совести молчать. От пустых угроз, как известно, руки сами собой ещё ни у кого не выкручивались. Что же касается второго, то страждущий сам виноват. Если бы перестал повторять эту чушь и просто попросил помочь, я бы поупрямилась, но не долго. Потому что это действительно мой долг, в конце концов. И вправлять вывихи я умела ничуть не хуже, чем сводить холодными примочками синяки и зашёптывать шатающиеся зубы. Драка на селе — главное развлечение на празднике и первое дело при улаживании крупных конфликтов в духе: «А ктой-то мой стожок сена ноченькой с лужка к себе на подворье утихарил?»
    — Не запугивай, не вывихнешь! Ты же травница, ты не можешь никому сделать больно, иначе саму так скрутит, не сразу и разогнёшься! — Сердито процедил мальчишка, понизив голос так, что мне показалось, будто я ослышалась. Но нет.
    — Откуда ты…
    Бабка всегда говорила, что неумение давать отпор силой испокон веку хранится в тайне от людей, не посвящённых в травное ремесло. Потому что это одновременно самое уязвимое и самое сильное место любой травницы. Уязвимое понятно почему. Сомнительный повод, ярость толпы — вот уже и похороны. Впрочем, толпа не обязательна. Достаточно двух-трёх её озверевших представителей. Но вместе с тем, зная такой недостаток за своей профессией, её обладательницы учатся воистину творить чудеса. Если Вам нужен кто-то, способный мастерски вести переговоры, Вам прямая дорога к травнице. Только она сможет миром уладить дело о кочующих стожках, при этом сделав так, чтобы обе стороны остались довольны. Ну, по крайней мере, так было бы в любом другом селе. Или в моём, но с другой травницей.
    Когда двое возмущённых сенокосцев пожаловали со своей тяжбой, я приятно удивилась и даже почувствовала гордость. Это была первая просьба, с которой ко мне обратились, признав травницей после смерти бабки. Я подумала, что проблемы в этой ситуации меньше, чем здравого смысла у Марфина, суровой зимой с разбегу прыгающего в насквозь промёрзший пруд.
    «Потому что, госпожа ведьма, в реку прыгать негоже. Оттуда наши бабы воду для готовки берут. А вдруг я пописаю ненароком? Некрасиво. А тут вот и глубины должно быть по шейку. Мне в самый раз!»
    И в два, и в три… По-моему, на двадцатый раз кто-то над ним всё-таки сжалился и уговорил быстренько нырнуть в открытую прорубь, взяв строгое обещание не справлять малую нужду в месте погружения. Хотя по пруду он катался очень задорно и на разных местах. Что характерно, ничего себе не отморозил, и даже ни разу макушкой в лёд не воткнулся. Воистину неведомая сила хранит дураков и пьяниц. Но дураков тщательнее — с ними веселей.
    А вот меня ей хранить, похоже, не интересно. С одной стороны это приятно. С другой, иногда задумываешься, а где, собственно та грань, за которой мироздание вдруг спохватится, и я смогу безбоязненно заколачивать гвозди лбом.
    В общем, сенокосцам со мной тогда не повезло. Я честно выслушала их часовую перебранку, постояла судьёй в кулачном варианте выяснения отношений за околицей, одному вправила свёрнутую челюсть, второму зашептала прокушенное ухо. На этом решила, что все священные традиции соблюдены, и можно закрывать дело, объявив правого и виноватого.
    О том, кто у кого сколько украл, давно трезвонило сарафанное радио. Недооценивать бабскую болтовню — большая ошибка. Особенно в моём селе. Жена вора просто не могла не похвастаться перед всеми соседками, как её муженёк незаметно упёр стог сена у приятеля, который давеча бутыль самогону одолжил, да так и не вернул. Месть соседям — это тоже почитаемый обычай. Без него традиционных драк стало бы вдвое меньше, а это уже серьёзный урон самобытности сельского уклада. Примечательно, что сам укравший за чарочкой беленькой тоже вовсю хвастался молодецкой удалью и благоприобретённым воровским опытом. Но на моё: «Имей совесть, положи стожок на место», пошёл в отказ. Дескать, какие ваши доказательства. Я поскрипела зубами, но вызвала самых горластых свидетелей. Те решили, что не желают быть предателями, и старательно не понимали, какого лешего хочет от них злая травница. Потому что чесать языком по пьяни — это одно, а доносить на ближнего своего — совсем другие пироги.
    Вот и сейчас на меня воззрились настолько честные голубые глаза, что не будь я непосредственно обворованной, ни в жизнь не подумала бы на невинное дитятко. Зато дитятко очень натурально пылало гневом, да ещё и ни капельки не боялось. Спасибо, хоть орать на всю улицу не стало.
    Я поджала губы и пожалела, что заодно не могу поджаться куда-нибудь целиком. Кто-то из прохожих сильно пихнул меня в спину, и я еле удержалась на ногах. Искать виновного было бесполезно. Вокруг колыхалось море лиц и затылков. Да и Ковл с ним! Где-то в толпе бродит в поисках жертвы дедок с тачкой навоза. Добавим в список его потенциальных жертв неизвестного грубияна. А вдруг сработает, и их дороги действительно пересекутся?
    — Ладно, малой. — Нехотя буркнула я, протягивая воришке раскрытую ладонь. — Вставай, вправлю я твой вывих. Только надо отойти куда-нибудь, где поспокойнее. Иначе добрые горожане скоро решат, что раз мы не двигаемся, по нам можно ходить. — Я в последний момент увернулась от удара коромыслом. С двумя полными вёдрами воды его несла на плече дородная баба. Мальчик с готовностью схватился за протянутую ладонь здоровой рукой, без труда подтянулся и резво вскочил на ноги.
    — Пошли, я тебя отведу. — Он поволок меня за собой, и я не стала упираться. К вечеру народу на улицах не убавилось, а стало даже больше, хотя городские стены точно были каменными и растягиваться не умели. Меня беспощадно сдавливало со всех сторон и несло в неопределенном направлении. Радовало только то, что воришка, кажется, чувствовал себя вполне уверенно. Он ловко перетаскивал моё бренное тело в мгновенных просветах из одного «течения» в другое, а оттуда в третье и дальше.
* * *
    — Пришли, сестра, входи! — Перед нами распахнулась выщербленная дверь, и мне ничего не оставалось, кроме как шагнуть через порог. Внутри оказался грязный полумрак и беспорядок из деревянных столов и табуретов. Тут же нам навстречу, гулко стуча пятками по заплёванному полу, устремился какой-то подозрительный субъект.
    — Ойц! Ви гляньте, кого привёл к нам этот чудесный мальчик! — Худой оборванец, задрапированный в живописные лохмотья, переводил умильный взгляд с меня на воришку и обратно. — Но таки шо ми можем поиметь с этой неопределённой девушки?
    Я переступила с ноги на ногу. Лапти с треском отлепились от пола. Надеюсь, на него проливали только какое-нибудь сомнительное пойло. Как-то неприятно думать, что на этом самом месте выпитое частенько повторно являлось на свет божий, преодолев все стадии переваривания. Или было отторгнуто желудком и возвращалось гораздо раньше другим путём. От тошнотворных мыслей в животе завозился призрак выпитого молока. Я сглотнула.
    — Это моя сестра Гордана, Щуп. И с неё никто ничего иметь не будет. — Воришка выступил чуть вперёд, вызывающе задрав голову и сжав маленькой ладошкой мою руку. Успокаивающе. Паренёк подумал, что я боюсь. От этой мысли стало неуютно. В голове запоздало зашевелились панические подозрения. Тёмный зал был на треть заполнен оборванцами самой зловещей наружности. И сейчас они все смотрели в мою сторону. Зачем он привёл меня именно сюда? Хочет сдать на отмщение собратьям по незаконному промыслу? Мой взгляд заметался в попытке разглядеть лица. Когда я врала Циларин о том, что меня обокрал одноглазый детина со шрамом и на костылях, я старалась придумать самый гротескный образ, чтобы случайно не подставить какого-нибудь несчастного. А вдруг я угадала? Память иногда играет со мной злые шутки. Увидела мельком такого в толпе и забыла, а тут раз — и язык сам собой начал молоть то, что разум даже не осмысливал! Языку-то всё равно, у него чувства самосохранения нет. А у меня есть! Но его вялость в такие моменты меня настораживает.
    — Ойц, лапочка! — Хлопнул в ладоши Щуп. — И откуда это у тебя такая взрослая вида на любителя сестра, которую мы раньше ни разу не видели?
    — Она приехала меня навестить. Никто её не обидит, понятно? — Ничтоже сумняшеся, заявил пацанёнок. А я подумала, что накостылять за такое могут нам обоим. — Она травница. — Ой-ой-ой… Сейчас с меня точно кожи на ремни нарежут. Вон как тот здоровяк со сломанным носом поглаживает свой ржавый нож. Ржавчина — это же сразу заражение крови, так что умирать я буду долго, мучительно, а главное — за что? За какую-то склянку сама не помню, с чем?!
    — Помоги мне, Свет. — Беззвучно прошептала я, но Щуп это заметил и тут же исполнился подозрительности.
    — Что это ты там бормочешь, девушка?
    — Желаю вашему… хм… помещению процветания и отступления болезней. — Деревянным голосом ответила девушка.
    — А почему это помещению, а не его посетителям? — сварливо поинтересовался въедливый тип.
    — Потому что с человеческими недугами меня учили справляться.
    — Сестра. — Меня настойчиво подёргали за руку. — Руку-то вправь.
    Я спохватилась и повела мальчика в свободный уголок. Следом за мной поворачивались грязные головы, в тишине то и дело слышались смачные отхлюпывания из громоздких кружек. Я поставила котомку на пол, усадила паренька на шаткий стул и, как могла аккуратно, сняла с него латаную — перелатаную рубаху. Тот только сцепил зубы и один раз натужно засопел, когда я из-за недостатка освещения случайно задела больное место.
    — Тут есть свеча? — Раздражённо бросила я через плечо. — Пить всякую дрянь в темноте, конечно, очень интересно. Чем меньше знаешь, что заливаешь в глотку — тем больше неожиданностей. Но лично мне нужно видеть, что я делаю.
    — Таки не вопи на наших квадратных метрах, травница. — Света стало больше. Щуп поднёс замызганный фонарь, в котором торчали слепленные ежом штук десять оплавленных тонких свечей. Не иначе, как украденные с какого-нибудь храмового алтаря. Я осмотрела плечо. Обычный вывих. Ничего такого, от чего следовало бы рвать на себе волосы и признаваться в собственном бессилии. Я незаметно улыбнулась. Уже завтра мальчишка даже не вспомнит, что ему кто-то выкручивал руку. Улыбка искривилась. Хотя он и сейчас утверждает, что просто сам неудачно упал. Наверняка боится и перестраховывается на случай, если Циларин и Йен продолжают за нами следить. Правда, я была уверена, что они забыли про нас обоих, едва только отвернулись. Больно уж уверенно звучал приказ забыть одно и помнить другое. И ещё глаза…
    — Кто это так нашего чудесного мальчика? — без особого сочувствия полюбопытствовал Щуп, придвинувшись вплотную.
    — Какой-то верзила одноглазый. Со шрамом через всю харю. Калекой прикидывается. — Коротко ответил за меня осматриваемый.
    Рядом из полумрака внезапно вынырнул тот самый здоровяк со сломанным носом и ржавым ножом. Второй отлично вписывался в мои кошмары о бессмысленной и беспощадной кончине. Здоровяк дохнул в мою сторону адским перегаром, поскрёб подбородок грязным пальцем и только потом пробасил:
    — Такую узнаваемую рожу даже Дивун не забудет, а я-то уж подавно. Кин, я тебе клянусь своей последней рубахой: в нашем городе такого хмыря нет.
    — Но я же его видел. Может, сегодня пришёл. Много всякого сброда на Праздник стекается. — Упорствовал мой пациент, и мне пришлось велеть ему не дёргаться, потому что я уже примерялась, как бы поудобнее взяться за вывихнутую руку, и готовилась зашёптывать результат своего костоправства для пущей надёжности. Кин, значит. Ну ладно, теперь я хоть знаю, как зовут моего «братца».
    — Ладно. Пошлём людей, пускай разведают. — Кивнул здоровяк и отошёл, жестом и окриком подзывая несколько человек из-за столов.
    Улучив момент, пока к нам не подошёл кто-то ещё, я резко дёрнула вверенную моим заботам конечность. Сустав с хрустом встал на место, мальчишка подавился вскриком, а Щуп заохал и быстро откатился подальше, бормоча что-то об умении обходить неприятности стороной.
    Я сосредоточенно забормотала предписанную формулу, а потом несколько раз осторожно согнула и разогнула руку своего названого брата. Всё получилось. Я выпрямилась, по привычке отряхнув юбку.
    — Ну всё. Торжественное отсечение отменяется. — Полушутливо изрекла я, внимательно глядя на мальчишку. Тот слегка изменился в лице, поднося исцелённую конечность к лицу.
    — А что, если бы её было не вправить, то осталось бы только отрубить?
    Я молча возвела очи горе. Намёк канул в пустоту. Тогда на этом всё. Я жива, сделала, что от меня зависело, могу идти, куда хочу. А хочу я, в конце концов, дойти до дома Турасьи и узнать, ради чего с самого утра попадаю в неприятности.
    — В общем, береги себя, малой. — Трепать его по волосам, изображая при этом покровительственную доброжелательную улыбку, я не стала. Подобрала котомку и бросила взгляд на дверь, проверяя, не загораживает ли мне кто путь к свободе. Путь загораживали. Щуп стоял, выглядывая на улицу через узкую щель между дверью и косяком.
    — Ты куда? — Изумился Кин и схватил меня за руку прежде, чем я успела её убрать, якобы поправляя волосы или загибая внутрь края оборванного воротника. — Ты что, уже уходишь?
    — У меня дела. — Сухо ответила я, неприятно удивлённая якобы искренним огорчением. — У травницы их всегда много.
    — Мы же только встретились! Я тебя не видел… — он наморщил лоб, очевидно, старательно придумывая, сколько мы могли не видеться, если он не знает даже моего имени. Тут уже моё терпение кончилось.
    — Слушай, мальчик. Мне надоело слушать эти глупости. — Я говорила тихо, наклонившись к самому лицу воришки. Может, мне его удастся запугать не хуже, чем Йену? Главное побольше уверенности в голосе. — Я так понимаю, что головорезы вокруг — сплошь твои друзья, которые не дадут никакой Длани и никакому Йену Кайлу придти и оторвать тебе голову за просто так. И уж точно эта пара садистов не подслушивает сейчас под окном! — Я обернулась и крикнула. — Эй, Щуп, там ведь не отирается случайно никто в идиотском чёрно-белом наряде, с высоким гребнем на макушке и здоровенным ножом на поясе?!
    Носитель живописной рванины обернулся на мой окрик с крайне недовольным выражением. Однако к концу фразы на нём проступил такой ужас, что в пору было думать, будто за несколько секунд я обросла рогами, щупальцами и комплектом паучьих лап одновременно. При этом скалила полутораметровые клыки и требовала сейчас же подать мне запеканку из человечьих потрошков.
    — А что? Она там действительно стоит? — неуверенно раздался мой вопрос в воцарившемся гулком молчании.
    То, что началось после этого в кабаке, трудно назвать паникой. Это было натуральное всеобщее помешательство, когда все куда-то бегут, обо что-то спотыкаются и готовятся не то улепётывать во все лопатки, не то ложиться и прикидываться мёртвыми. А то и отбрасывать босые пятки на полном серьёзе.
    Первым опомнился хозяин заведения. Я очень хорошо его понимала. Ещё несколько минут таких метаний, и от скудной обстановки останется только груда дров и битого стекла. Много тут наторгуешь, если придётся разливать бормотуху посетителям в сложенные ладошки. А потом приглашать их присесть на каменный пол, стратегически помеченный крестиками в тех местах, где должны находиться столы и стулья. Видимо, кабатчик представил похожую картину, потому что его призыв к прекращению паники был громок, в должной мере эмоционален и прост, как всё гениальное.
    — ТИИИИИИХАААААААА!
    Я чуть не зааплодировала. Такого эффекта и так быстро не удалось добиться даже стожку сена со светящимися глазами, по моему сигналу сверзившемуся на двух орущих сенокосцев. С первого раза его просто не заметили. Коту Виктиарию в неудобном костюме пришлось лезть обратно на печь и повторять свой выход, сопровождая его леденящим душу утробным воплем.
    — Вы что тут устроили мне, долболобы?! — заревел хозяин, потрясая кулаком. — Что вам тут, курятник, чтоб по нему как курям безголовым носиться?! Я вам сейчас сам, как тем курям, бошки поотрубаю! — С этими словами он выложил на стол мясницкий тесак таких размеров, что нож Циларин в моих воспоминаниях сразу стал напоминать бутафорский кинжальчик, которым только ногти чистить впору.
    — В городе Длань! — осторожно, но с должным надрывом в голосе, высунулся Щуп.
    — В Городе Праздник Коронации, идиоты! — Рявкнул кабатчик так, что кто-то даже попятился. — Это значит, что здесь все десять Дланей и Правитель, в честь которого на площади послезавтра будут бесплатно разливать вино. Дорогое. Хорошее. Вино. Бочонок которого будет не лишним в моём погребе, если вы вытащите головы из задниц и придумаете, как его спереть!
    Снова повисла тишина, в которой быстро начали разноситься шепотки, сменившиеся уверенными голосами, а минуту спустя — взрывами хохота. Нищие гоготали, хлопая друг друга по плечам, удовлетворённый кабатчик спрятал под стойку свой тесак и снова начал наливать в подставленные кружки. Я озадаченно поскребла щёку. Потом подумала и почесала ещё и нос. Исходя из моего опыта общения с той, кто называла себя Дланью, радости от встречи с десятью такими же я бы не испытала совершенно. А эти ничего, стоят, радуются.
    Снова подкатился Щуп, на сей раз оживлённо жестикулируя.
    — Таки вот, что я тебе скажу, милая барышня. Ещё одна такая шутка без предупреждения, и моё бедное сердце прекратит думать за варианты продолжения существования!
    — Дааа… Здорово ты их. — Восхищённо протянул рядом детский голосок.
    — Чего они такие счастливые? — Буркнула я, недовольная тем, что мальчишка, похоже, напрочь проигнорировал то, что я говорила про Йена, и тем, что одна из всех не вижу в словах трактирщика ничего смешного. — У вас тут что, какая-то секта самоубийц, которые спят и видят, как бы быть поживописнее зарезанными чёрно-белыми фуриями?
    — Нет, что ты! Если кто-то из нас попадётся настоящей Длани, спастись поможет только чудо. Но в таком захолустном городишке, Дланям делать нечего.
    — Низшие слои общества, с которыми, я извиняюсь, барышня сейчас изволит общаться, — снова влез вездесущий Щуп, — с оказией не избегут установленного наказания. Но специально по наши бедные души таки никто из столицы не двинется!
    — Тогда я совсем запуталась.
    — Ойц? — Недоверчиво заломил бровь представитель вышеупомянутых слоёв. — Таки откуда ви к нам пожаловали, чудесная девица? Праздник Коронации есть событие огромного масштаба. Нельзя вот так просто не знать о нём. Или что, где-то существует такое место, за которое можно сказать, что его жители спят на деревьях, кушают шишки и таки полагают себя царями мира?
    — Не знаю, — я беззаботно пожала плечами, игнорируя шпильку в свой адрес.
    Щуп подозрительно прищурил на меня попеременно оба глаза, но актёрской практики мне уже было не занимать, поэтому я только наивно похлопала в ответ ресницами.
    — Кхм. Ну ладно. Я и подзабыл как-то, что передо мной таки травница. Ладно. О чём я…
    — Я сам ей всё расскажу. — Перебил его мальчишка. — А ты, Щуп, напомни ребятам, что они хотели пойти поискать того одноглазого козла. Я из-за него до завтра не смогу ущипнуть толстого.
    — Давай выйдем на улицу, что-то свежего воздуха захотелось. — Попросила я, когда недовольный Щуп засеменил к одному из столов.
    — Не вопрос!
    Из всех присутствующих взглядом нас проводил только кабатчик. Может, и он бы не обратил внимания, но сработал условный рефлекс всех держателей подобных заведений — следить за перемещением посетителей. А может, ему лично хотелось убедиться, что я ухожу и больше не буду смущать впечатлительные незаконопослушные умы шокирующими заявлениями.
* * *
    Мы вышли на улицу, где — о счастье! — наконец-то поубавилось народу. Я открыла рот, чтобы задать мучивший меня вопрос, но Кин тут же затрещал, глядя на меня сияющими от любопытства глазами и, похоже, не особенно вслушиваясь в ответы.
    — Ты правда видела Длань? В чёрно-белом костюме и с тем оружием, которое есть только у них?
    — Да. Да. Не знаю.
    — Ух ты! Так здорово! Интересно, а она была похожа на настоящую?
    — Так она же вроде и…
    — Актёры каждый год разные, и костюмы тоже разные. Вот бы узнать, как на самом деле выглядит личная охрана самого Правителя! А ты где её видела? Актёры обычно не показываются никому до представления.
    — Подожди, ты же сам…
    — Ууу, ждать ещё целый день! Надеюсь, в этот раз тоже будут фейерверки. И золотые монетки. Главное заметить, кто их поймает, а дальше всё просто.
    — Почему ты воруешь? — Кажется, мой внезапный вопрос сильно удивил и задел Кина. Ну, хоть слушать начал, и на том спасибо.
    — А что мне ещё делать? — огрызнулся он. — Дома у меня нет, платить за работу двенадцатилетнему никто не будет, а есть каждый день хочется. В нашей общине ты или приносишь в общий котёл, или ты не в нашей общине, так что вали из города, пока не накостыляли. Крисятничества нигде не любят. И пришлых нам не надо. Это наш город. Так что если тот бугай со шрамом до сих пор не сообразил, что к чему, ребята его найдут и так отметелят, что придётся уроду взаправду на костылях переваливаться.
    Он говорил, глядя куда-то перед собой, а я смотрела на детское лицо и думала о том, что забыла испугаться. Этот мальчишка ведь мог пырнуть меня ножом там, в толпе, в самом начале всей этой круговерти. У него ведь наверняка был нож. Не пальцем же дыру в моей котомке проковырял.
    У меня в селе не было детей-воров. Таскатели яблок не в счёт, кто из нас в детстве не лазал на соседскую яблоню или черёмуху? Там же по каким-то неписаным законам природы всегда вкуснее, чем в своём огороде. Перспектива наказания крапивой добавляла азарта, а его факт воспринимался, как сама собой разумеющаяся плата за нерасторопность. Очевидно, у Кина детство закончилось, даже не успев толком начаться. А вздумай его кто-то отхлестать крапивой, вероятно, тут же получил бы железо под ребро.
    — Кин — это полное имя? — спросила я, чтобы заполнить паузу, наступившую после его слов.
    — Нет, это меня мамка так ласково звала. Потом все привыкли. А вообще я Кинроу. — Он вдруг смутился. — Чем-то высокородным отдаёт, да? Знаю, но мамка так назвала, никуда не денешься. Зато Кин звучит нормально. Скоро я дорасту до прозвища, так что вообще не буду зваться по имени.
    — Хочешь, чтобы тебя все называли каким-то непонятным словом? — Не имея собственного имени, я иногда поражалась тому, с какими наборами букв приходится жить некоторым людям.
    — Не-а, очень даже понятным. — Мальчишка расплылся в гордой улыбке. — Я себе уже придумал. Я же карманник. Мы называем такую работу «пощипать толстого». Так что меня будут звать Щипец.
    Несколько минут мы попрепирались, обсуждая достоинства и недостатки такого прозвища. Аргументы Кина, в основном, сводились к тому, что название идеально отражает род деятельности. Мои — к тому, что звучит стрёмно и вообще похоже на Щупа, а это очень спорный пример для подражания. Впрочем, как и любой другой из кинова окружения.
    За разговорами мы неторопливо брели по улице. Толпа схлынула. Солнце устало навалилось на линию горизонта. В какой-то момент я отвлеклась на проходящую мимо женщину. Её сопровождали два дюжих мордоворота с дубинами. Не иначе богатая купчиха с круглосуточной охраной. За спиной послышалась какая-то возня. Я оглянулась. Торговец яблоками с ворчанием подбирал с земли несколько единиц раскатившегося товара. Кин, не проявляя никакого любопытства, шагал рядом. Когда мы завернули за угол, малой дёрнул меня за рукав и протянул большое красное яблоко.
    — Ух ты, спасибо, где взял? — Глупые вопросы в неподходящие моменты — это мой конёк. Я на него сажусь, и катаюсь до тех пор, пока не заработает ум. — Купил, что ли? Или подобрал?
    — Обижаешь, сестричка. — Мальчишка одарил меня довольной ухмылкой. — Я их украл. Подтолкнул чуть-чуть лоток, а когда хозяин отвлёкся, ухватил с краешка.
    Впереди замаячила перевёрнутая телега. Рядом не лежала в неудобной позе лошадь, не суетился хозяин, и не сновали приверженцы поговорки «что упало, то пропало». Значит, в данный момент на телегу никто не претендовал, и на ней можно было сидеть. Что мы и сделали. Кин с аппетитом вгрызся в своё яблоко, а я бездумно перекладывала сочный плод из одной руки в другую. Надо было расставить все точки над «Ё», но никак не получалось сформулировать вопрос.
    — Кин, почему ты так уверен, что я твоя сестра? — Воришка поднял на меня изумлённое лицо, измазанное в яблочном соке. На подбородок налип кусочек мякоти. — Ты ведь никогда меня раньше не видел, не знаешь, как меня зовут… Мы с тобой даже не похожи. — Беспомощно закончила я, не зная, что ещё сказать в свою защиту под сделавшимся укоризненным взглядом.
    — Но это же правда. — Он пожал плечами. — Я тебя сразу узнал, как увидел. К тому же, ты сама меня нашла. И никто чужой никогда не позаботится о маленьком оборванце с вывихнутой рукой. Если бы ты хотела уйти, ты бы ушла. Но ты осталась. И не воротила нос от компании нищих.
    — А если бы я побежала сдавать вас стражникам?
    — Тогда тебя поймали бы и утопили в водостоке. — Просто сказал он. — А мне отрубили бы пальцы на руках и ногах. Потому что тебя привёл. Предателей у нас не жалуют ещё больше тех, кто пытается воровать у общины. Я бы просил милостыню. — Он мрачно посмотрел на быстро темнеющую яблочную мякоть. — Если бы выжил после того, как надо мной потрудится Секач со своей ржавой железкой.
    Я сглотнула образовавшийся в горле комок и вернула Кина к изначальной теме разговора.
    — То, что не похожи, ничего не значит. Видал я двух братьев, у одного глаза в пол-лица, а у другого — как щёлочки в стене женской бани. Всяко бывает. А Горданой, мамка говорила, назвала бы дочь, если бы она у неё была.
    — Если бы? — Уцепилась я за призрачную возможность. Кин замолчал, нахмурился, глядя куда-то сквозь огрызок. Мне показалось, что он сомневается. Только сомневается?! О Свет Всемогущий!..
    — Взрослые часто недоговаривают. — Наконец, снова подал голос воришка, с размаху швыряя огрызок в удаляющиеся спины. Слава Богу, не попал. Я представила, как на этот раз удираю от какого-нибудь разъярённого ремесленника, потому что в руках у меня яблоко-улика. — Может, она тебя в детстве в учение безымянной отдала и не надеялась, что ты когда-нибудь вернёшься. Ты же ученица травницы. А травницы редко становятся нищенками. Только по большому невезению. Как наша мамка.
    — А она…
    — Умерла прошлым летом. Поспорила с пьяным стражником, тот её мечом пырнул. Когда ребята приспели, уже поздно было. Травницы много могут, но себя она лечить не умела, а попросить было некого. Стражнику потом один наш попрошайка воткнул клюку в живот, тот и сдох в кровавой луже. Но никому от этого не легче. Мамку-то всё равно не вернёшь. — Он понурился. Я погладила его по плечу и молча предложила своё надкушенное яблоко. Заходящее солнце густо покраснело, устыдившись подсматривания за таким личным моментом, и поползло за горизонт.
    Мне тоже стало грустно и стыдно. От той истории, что рассказал мне маленький вор. И ещё от того, что он, похоже, действительно верит в наше родство. А Йен Кайл, чирей ему на пятую точку, и впрямь умеет стирать настоящие воспоминания, заменяя их какой угодно ерундой. Но лучше уж так, чем мальчонка без руки. По крайней мере, поиграть роль старшей сестры уличного воришки денёк-другой мне совсем не трудно. Я хмыкнула. «Нетрудно», ишь ты! Будто соседского кота на пару дней прикормить взялась. Как правильно быть старшей сестрой для уличного вора?! О Свет, помоги мне всё сделать правильно… Главное, чтобы это не привлекло внимания городской стражи. А вот возьму и отучу мальчишку воровать! Мысль была наивной настолько, что подо мной ощутимо зашевелился любимый конёк. Я с него слезла и отпустила пастись, вместо этого пробуя на вкус непривычное имя. Гордана. Хм. Пожалуй, мне даже нравится. Когда я спрашивала у бабки, не пора ли мне уже в мои-то двадцать лет, наконец, придумать хоть какое-нибудь имя, та или злилась, или отрешенно вздыхала, но из раза в раз повторяла одно и то же — «учись терпению, ещё не время». Сейчас я решила, что время пришло. Если в своей деревне я и могу прожить на одном только «госпожа ведьма», то даже для пары дней в городе этого явно недостаточно. Кому я тут госпожа, а за ведьму и камнями побить могут. Даже за травницу вон юродивой обозвали. Правда, это скорее недостаток моей неразвитой мимики. Йен вот наверняка может вообще без слов одним лицом общаться. Я помотала головой. Опять в голову лезет. И меня же заморочить пытался. Только почему-то не вышло. Или вышло? Но я ведь всё помню, хотя он приказывал забыть. Внутренний голосок что-то тревожно зашептал, но смысла было не разобрать.
    — Сестра, ты не волнуйся, тебя из наших никто не обидит. И это… прости, что я тебе нагрубил в подворотне. У меня в башке какой-то туман висел. Может, я ещё головой хряснулся, когда падал, не помню.
    Кин расправился с моим яблоком и поступил с огрызком точно также, как и с предыдущим — запустил в толпу. Только на этот раз попал. Возмущённая тётка не стала искать виноватых далеко, а накинулась на шедшую позади девицу с вязанкой баранок. Та незаслуженной обиды не спустила, и завязалась потасовка. Между делом досталось кому-то ещё. Тот тоже решил, что кругом враги, и пошло-поехало. Кин зашарил руками по днищу телеги в поисках чего-нибудь для усугубления ситуации, но я быстро спрыгнула на землю и сдёрнула мальчишку следом. Тот набычился, увидел у себя под носом мой кулак и согласно отмахнулся.
    — Пойдём, я тебя отведу. У меня есть место, где можно удобно переночевать. Если не очень шуметь и уходить до рассвета. — Он уверенно потянул меня за рукав.
    — Нет, подожди. — Я упёрлась и легонько дёрнула руку назад. — Мне нужно найти один дом.
    — Сейчас? А что, до утра он не простоит?
    — Простоит, но у меня есть дело. Я же не умею щипать толстого, а кушать тоже каждый день хочется. — Мой натянутый смех был ну очень натянутым. — А вообще, я же травница, со всеми вытекающими. Завтра одна девица выходит замуж. Её родня попросила приехать к ней загодя и помочь кое с чем. Она из того села, где я живу. Я тут никогда раньше не была, заблужусь ещё. А если на меня Щуп или этот твой Секач из темноты выпрыгнет, точно стану припадочной.
    — Ты действительно настоящая травница. — Кивнул парнишка каким-то своим мыслям. — Наша мамка тоже не ложилась спать, пока не закончит все дела. Пошли, проведу. Какой дом?
    Я объяснила, и меня повели по сумрачным улицам. Людей становилось всё меньше, так что мы шли быстро, петляя по тесным вонючим переулкам. Когда наверху хлопали ставни, мы мгновенно отпрыгивали и вжимались в стену, чтобы не сводить близкого знакомства с содержимым ночных горшков. Поплутав какое-то время, Кин вывел меня на широкую улицу, по обочинам которой уже зажигались фонари. Пожилой мужичок с большим ведром в одной руке открывал другой стеклянные дверцы, ловко орудуя длинной палкой с крюком на конце. А потом ещё ловчее закидывал внутрь какие-то шарики и быстро захлопывал дверцу. Внутри ярко вспыхивал огонь, затем пламя немного опадало и начинало гореть ярко и ровно.
    — Маги постарались. — Пояснил в ответ на мой вопросительный кивок Кин. — Самогорящие шары. Полыхают даже без воздуха.
    — А почему он их туда закидывает? Неужели нет никакой приставной лестницы, чтобы забраться?
    — Была. Но мы её свистнули.
    — Зачем?
    — Просто так. Смешно было.
    — Не вижу ничего смешного. — Я подпустила в голос строгости, присущей, по моим понятиям, роли старшей сестры. — Где лестница?
    — В кабаке. На заднем дворе. — Неуверенно ответил воришка.
    — Завтра же вернуть. Это не способ прокормиться, а злое хулиганство. Нашёл, кому жизнь усложнять. Ты посмотри на него, он же старенький. Думаешь, ему легко возле каждого фонаря изображать ветряную мельницу?
    Кин устыдился. Похоже, он и сам не знал, насколько после смерти матери нуждается в ком-нибудь, кто бы его осаживал. Я довольно дёрнула уголком рта, но тут же вспомнила Йена Кайла и втянула щёки. Кин, если и обратил внимание, то ничего не сказал.
    Мы вышли из переулка, и тут случилось страшное. Из ниоткуда на меня набросилось огромное и ужасное Женское Любопытство. По дороге я несколько раз пыталась допрыгнуть до вместилища магического огня на фонарном столбе, но росту для такого было маловато. При очередном прыжке, чудом державшаяся всё это время заколка выскочила из остатков причёски. Моё воронье гнездо развалилось, живописно осев на плечи, и бугрясь колтунами на затылке. Но я не сдавалась. Сдув с лица особенно настырно лезущую в глаза прядь, я обеими руками ухватилась за столб и затрясла его, как яблоню по осени. Воришка смотрел с противоположной стороны улицы и должен был потом отчитаться, что происходило с магическим огнём при физическом воздействии. Никаких яблок сверху не посыпалось. Хотя за такие вольности с незнакомым магическим продуктом мироздание вполне могло бы меня примерно наказать. Например, уронив мне на голову отломившуюся дверцу. Или послав по улице наряд городской стражи. Вместо этого фонарщик принял меня за вандала, уворовывающего казенный столб, и тяжело побежал наперерез, размахивая палкой и громыхая ведром.
    Мы с Кином сиганули в ближайшую подворотню, пару раз куда-то свернули и затаились, тяжело дыша и стараясь слиться со стеной.
    — Всё равно вернуть лестницу? — Деловито поинтересовался мальчик. Я непреклонно кивнула.
* * *
    Кин проводил меня до кованой ограды, опоясывающей большой деревянный дом. Жёлтая краска на стенах выглядела совсем свежей. В окнах за задёрнутыми шторами уютно горел свет.
    — Пришли. — «Братишка» отпустил мою руку, и я искренне поблагодарила его за помощь.
    — Слушай, может, зайдёшь со мной? Нас обоих ужином накормят. — Предложила я.
    — Нищих в этом квартале не любят. Если их вообще где-то любят. Посмотри на меня, сестрёнка. — Он обвёл рукой свои лохмотья.
    — Нашёл, чем хвастаться, — хмыкнула я, демонстрируя драный воротник, грязную юбку, стоптанные лапти и пыльные колтуны на голове.
    — Всё равно нет. Ты в своём селе уважаемый человек. Я тебе не компания. Да и ребята, небось, заждались. Будут расспрашивать. Готовься, скоро к тебе валом повалят за всякими припарками. Их ведь мамка всех лечила раньше. Если решишь остаться, мы тебе хату справим. А если нет… ну, будут в твоё село ходить, по ночам в окошко стучаться, чтобы спасла от хвори.
    — По ночам не надо. — Серьёзно сказала я, представив, какие начнут метаться обо мне слухи по селу, если найдётся языкастый свидетель. А он обязательно найдётся. Кин засмеялся.
    — А ты?
    — А что я? Я скоро стану самым ловким вором в городе! Вот увидишь, ещё будешь мной гордиться! А я буду тебя навещать вместе с кем-нибудь из наших. Договорились, сестра?
    Он плюнул на ладошку и я, поколебавшись, повторила его жест.
    — Только чур никому из твоей тёплой компании моё село не грабить и селян не пугать.
    — Идёт.
    Мы пожали руки.
    — Тогда договорились, братишка. И зови меня Гордана.
    — А твоё настоящее имя?
    — У меня его нет. — Я пожала плечами.
    — Что, и всё время не было?
    — Не было, а теперь будет. Не бери в голову. Кто старое помянет, тому щелчок по носу!
    Кин смешно сморщил нос от лёгкого прикосновения моих пальцев, поскрёб в затылке, но, в конце концов, согласился, что травницкие причуды его не касаются.
    — Ты ведь останешься на Праздник Коронации?
    — О да! Никогда такого не видела. Если уйду, не посмотрев, любопытство разорвёт меня прямо посреди дороги.
    — Отлично! Тогда спокойно ночи, Гордана! Я тебя найду! — Он шутливо раскланялся, подметя землю несуществующей шапкой, и вприпрыжку припустил в темноту переулка.
    Я помахала ему вслед. Гордана. Чужое, угловатое, но исполненное внутренней силы имя, которое теперь придётся почувствовать родным и научиться на него откликаться. Выбор сделан.
    С плеч как будто свалился тяжёлый груз.
    И тут же повис на ногах.

Глава 5
Предсвадебный переполох

    Глядя на отражение в высоком напольном зеркале, я чувствовала себя огородным пугалом из кружевных салфеток. Вокруг с радостным карканьем носилось вороньё. Оно явно примеривалось свить гнездо на моей голове.
    — Кар, ка-а-ар? — поинтересовался самый упитанный ворон, разевая клюв у меня перед носом.
    — Что, простите?
    — Я говорю, как теперь? Нравится? — требовательно повторил хозяин лавки свадебных платьев, движением ножниц показывая подмастерью, в каком месте нужно подколоть.
    Я ещё раз посмотрела в зеркало. Вороны исчезли, пугало осталось.
    — Вообще-то, знаете… как я буду в нём ходить?
    — Никак. — Мастер Вургок посмотрел на меня с неодобрением. — Зачем тебе это? Ты что, невеста? Подружка невесты? Прислуга на праздничном пиру? — Я трижды покачала головой. — Ну, вот и всё. Стой на самом видном месте и демонстрируй мой талант.
    — Но мне даже руки не опустить!
    — Конечно! Моя новая выкройка проймы достойна особого внимания. А если она будет затираться твоей подмышкой, её никто не увидит!
    — Полагаю, мне так и стоять весь праздник живой буквой «Т», чтобы все поняли, что Ваш талант не простой, а с большой буквы? — едко спросила я, рассчитывая вернуть эксцентричного портного с небес на землю.
    — А кстати отличная идея, милочка. Ты сможешь простоять в этой позе сутки, или тебе нужны подпорки?
    — Нет.
    — Что нет?
    — Всё нет! Никаких подпорок, никакого стояния, дайте мне обычное платье, в котором я смогу двигаться, сидеть и есть, чтобы еда свободно проваливалась в желудок!
    На последнее Турасья согласно захрипела от соседнего зеркала. Двое подмастерьев как раз затягивали грузную невесту в корсет, упираясь ей ногами в бёдра.
    — Это будет постыдно не оригинально! — Плаксиво возмутился Вургок, яростно стуча кольцами ножниц по раскрытой ладони. — Перестань капризничать, я сошью тебе такое платье, что все гости ахнут и скажут «Боже!».
    — «Боже» или «Боже упаси»? — подозрительно уточнила я.
    — Нет, ну это же просто невозможно! — заголосил лавочник, отчего подмастерья забегали в два раза быстрее, а те, что делали из невестиного овала песочные часы, закряхтели с подвыванием. — Кто из нас с тобой здесь творец красоты?!
    Этого энтузиаста, подумалось мне, определённо следовало бы отправить в компанию к Ковлу. Шить оригинальные костюмы для исполнителя «Терпистов».
    — Послушайте, — я попыталась остановить зарождающуюся творческую истерику. — Я же ничего не понимаю в моде. Я простая деревенская девушка. Мне нужно что-то такое же простое. И удобное. Без всяких полётов фантазии. Уверена, городские модницы с удовольствием согласятся носить Ваши наряды. А я послезавтра вернусь к себе в село. Кому там показывать такую красоту? Кротам в огороде в процессе копки картошки?
    — Фу! Как ты грязно рассказываешь. Нет, такой ужасной гибели своему шедевру я не желаю! — Искренне содрогнулся толстячок и капризно надул губы. — Ну и что нам теперь делать? Я не могу сшить обычную скучную безвкусицу, которую можно купить в любой другой лавке.
    — У Вас же столько помощников. Может быть, поручите это им?
    — Нет, конечно, Свет свидетель! Как можно?! Это же так… обычно. Берёшь выкройку, берёшь материал, и сутки бездумно сшиваешь вещь, от которой клонит в вечный сон. Я перестану себя уважать, если допущу, чтобы в моей мастерской шилось такое непотребство!
    — А сколько шьются Ваши платья?
    — Ну… по-разному. Иногда неделю, иногда полгода. Смотря, какую идею взять за основу. Вот, например, платье нашей красавицы я шил почти месяц. На этапе оформлении подола от меня ушла муза, пришлось ждать её возвращения. Но я до сих пор сомневаюсь, надо ли добавить по кромке козлиной бороды, чтобы образ стал жёстче. Девушка очень решительна, платье должно ей соответствовать…
    Вургок задумался, и я, улучив момент, попыталась подманить к себе кого-нибудь из подмастерьев. Поднятые руки затекли, но опустить их можно было только при условии, что кто-нибудь вытащит торчащие отовсюду иголки, тем самым снова сделав меня человеком из ощетинившегося дикобраза. Но никто на мои жалобные взгляды не купился. Раз мастер говорит «красиво», значит, заказчик обречён.
    — У нас шесть часов до свадьбы. — Напомнила я голосом, которым на похоронах хорошо говорить «Закапывайте».
    — Я знаю, знаю! — Затопал впечатлительный портной. — Этими словами ты расшатываешь мой мир!
    — Освободите меня, и я перестану! — с жаром пообещала я, чувствуя, что ещё немного, и тело моё окостенеет в такой позе навечно.
    Вургок отмахнулся со словами «я подумаю, как можно сделать красоту за такое неприлично малое время», и ко мне рванулись сразу трое ретивых помощников. Иголки и булавки посыпались дождём, кружево длинной змеёй свернулось вокруг ног. Совсем ещё маленькая девочка-подмастерье принесла широкий отрез грубой материи, в которую и завернула меня, привстав на цыпочки, чтобы подсунуть свободный конец под верхний край на груди. Вырвавшись из плена, я с наслаждением потянулась и уселась прямо на пол, скрестив ноги.
    Портной в этот момент критически оглядывал багровую Турасью, на которой трещал по швам с грехом пополам затянутый корсет.
    — Ну как, милочка? Ты себе нравишься? — Судя по тону, он был уверен, что услышит в свой адрес нескончаемые дифирамбы.
    В отражении зеркала я увидела, как неистово замотала головой невеста.
    — Почему?! Милочка, опомнись! Такую невесту захотел бы сам Правитель! Ты только посмотри, какая у тебя талия в этом платье! Сплошное загляденье! Душечка, ты просто неприлично красива!
    Как и любая чрезмерно полная женщина, против заявления о том, что наряд её стройнит, Турасья устоять не смогла. Она принялась вертеться то так, то этак, рассматривая свои объёмистые телеса, и натужно хрипя в корсетном саркофаге.
    Я оценила хитрый ход. В своём наряде девица походила на слегка приплюснутое с боков яйцо, на две трети воткнутое в горку соли. Помимо яйца из соли торчали какие-то ошмётки на палочках, присыпанные блестящей пылью. Определённо, козлиная борода будет смотреться не хуже. Потому что куда уж тут…
    — А вот на подоле у нас, — вдохновенно рассыпался в объяснениях Вургок, — стилизованные фигурки эльфов и дриад, символизирующих любовь, женское начало, плодовитость, богатство… эээ… стройность и девичью красоту в пору невинности. Так, да. Но особенно стройность! — Ушлый закройщик понял, на что надо упирать, и пользовался этим без зазрения совести. Брошенный в мою сторону взгляд, был расценен, как угрожающий, и истолкован примерно как «Откроешь рот — снова станешь кружевным пугалом». Поэтому я сделала вид, что сижу и молча предаюсь отчаянию на почве того, что такая одёжная красота не мне досталась. В конце концов, если кто-то обманывается в своё удовольствие, грех мешать процессу. Тем более, что несчастная невеста и так уже находилась на грани нервного срыва, грозившего окружающим возможностью членовредительства. Пусть порадуется. Когда придёт пора свадебного угощения, всё непременно разрешится само собой.
    — А вот тут, лапочка, у нас шляпка с птицами и стрекозами…
    Мне показалось, что заваливаться на бок Турасья начала ещё при многообещающем «а вот тут». Так или иначе, к концу фразы пол содрогнулся, приняв на себя удар пышного бесчувственного тела.
    — Корсет! Чего стоите, развязывайте, быстро! — крикнула я испуганным подмастерьям, запутавшись в собственных ногах, и встав только со второй попытки.
    Подмастерья, полчаса до того изо всех сил пытавшиеся выдавить талию там, где её отродясь не было, наверняка возненавидели меня на всю оставшуюся жизнь. Пока Турасью приводили в чувства похлопыванием по толстым щекам, я полюбопытствовала относительно шляпки. Головной убор диаметром в два полных локтя был расшит жемчугом, сушёной рябиной, перьями и бахромой из… чьих-то волос. На палочках из него торчали такие же лоскуты, как и на подоле платья. Развиваем воображение, ищем отличие птиц и стрекоз от эльфов и дриад… В общем, зрелище было грандиозно и страшно… как сама невеста накануне вечером.
* * *
    Оставшись в одиночестве у кованых, густо оплетённых хмелевым поползнем ворот ограды, я первым делом по привычке пошарила рукой между прутами створки в поисках щеколды или крючка с обратной стороны. На селе все калитки запирались чисто символически. Это делалось исключительно с целью не допустить на свои грядки жадных до культурных посевов овец и коз. Так что в ход шли упомянутые щеколды, крюки, а то и просто кусок верёвки, привязанный к крайней рейке калитки и накинутый на заборный столбик. Грабителей никто не боялся. Какие тут грабители, когда кругом все свои? С этой светлой мыслью я сосредоточенно ощупывала створку изнутри до тех пор, пока меня не схватили за руку, строго пробасив между прутьев:
    — А ну-ка, девка, чего удумала?
    От неожиданности я дёрнулась назад. С той стороны послышался глухой удар и приглушённая брань. У меня несильно загудела голова — ведь ненароком же. Руку отпустили.
    — Кто там? — опасливо спросила я, не торопясь снова приближаться. Вдруг это Турасьин жених собственной персоной? Вышел мужичок перед сном до ветру, а тут я в ворота лезу. Неудобно получилось.
    Железная створка дважды щёлкнула, скрипнула и открылась, выпустив наружу молодого парня с широченными плечами. Одной рукой он прикрывал правый глаз, другой угрожал мне толстой кочергой. Я вежливо отвела наставленную кочергу от лица и, как смогла, изобразила алишкин «мненеврас». Будем считать, что поздоровалась.
    — Чего надо? — буркнул детинушка, загораживая мне дорогу.
    — Турасью Заваляеву. — Также вежливо отозвалась я. Даже по невнятному описанию, выданному мне Алишкой, я его опознала. Это был кто угодно, только не «усатенький хахаль».
    — Барыню, что ль? В такую позднь? А по какой нужде?
    — По крайней.
    Он оглядел меня с головы до ног и обратно, потом наклонился вперёд и поманил сделать то же самое. Я подалась навстречу. Парнище загудел интимным шёпотом.
    — Ты вот что. Завтрева венчание ввечеру. Так ты приходи на паперть и вставай прямёхонько возле входа в храм. Как только новобрачные выйдут, я тебе рукой махну, тут-то и кидайся им в ноженьки, желай счастья и всяких благ. Главное поперёк остальных успеть. Первому милостыня завсегда серебрушкой идёт. А уж остальные потом на кулачках за медяшки спорят. Вижу, ты девка не промах, вон все костяшки ободраны, да токмо не люблю я, когда баб бьют. Особенно таких молодух тощих. Так что завтра там порезвее. И мне покойно будет, и тебе доходно.
    Я скрипнула зубами и, не разжимая их, объяснила, кто я такая. Парень поковырял мизинцем в ухе (видимо, там у него находился потайной рычажок для включения соображалки) и сообщил, что «никакую травницу из Камышинок барыня не ждёт, а токмо госпожу ведьму из своего села».
    — Я госпожа ведьма. — Время общения с Марфином научило меня терпению и приёмам общения с такими людьми (по утверждению за раз: сказала, услышали, переварили, двигаемся дальше). Но прошедший день полностью истощил все запасы первого.
    — Чёй-то не похожа, — с обидным сомнением сказал детинушка, по локоть запустив обе руки в карманы своих широченных шаровар, и сосредоточенно там роясь. Я не знала, что буду делать, если он откажется пустить меня внутрь. Видимо, останется только вцепиться в ограду и кричать, пока Турасья сама не выйдет и не опознает. Наконец, в свете фонаря появилась сложенная в несколько раз мятая бумага. Бумагу стыдливо отряхнули от налипших крошек и даже попытались сковырнуть пальцем тёмный кружок. Жирное пятно никак не отреагировало и осталось там, где было. Парнище разгладил бумагу на колене и зачитал мне её содержимое.
    — Го… с… пож… жа ве… д… дь… ма. Го-спо-жа ве-дьма.
    — Дай-ка сюда.
    Я выхватила у него записку, предположив, что, в противном случае, тут мы и заночуем. На листе большими кривыми буквами значилось: «ГОСПОЖА ВЕДЬМА ИЗ СЕЛА. НИЗКАЯ ДА ТОЩАЯ. ВОЛОСЬЯ РУСЫЕ НА ЗАТЫЛКЕ МЕЛКИМ БЕСОМ. РУБАХА ШЁЛКОВАЯ. ЮБКА ДЛИННАЯ. НА ПОЯСЕ ТРАВА. РУГАЕТСЯ». Вот она — правда без прикрас.
    — Ну что, по-моему, всё сходится. — Я вернула бумагу и приступила к поэтапной демонстрации. — Я госпожа ведьма. Я невысокая и хм… тощая. Волосы русые и вьются…
    — Тут написано токмо на затылке вьются. — Охотно вошёл в роль буквоеда плечистый сторож.
    — Ладно, сейчас сделаем на затылке. — Я вытащила прибранную в котомку заколку, кое-как собрала волосы и привычно заколола их так, чтобы было видно шею. — Так пойдёт?
    — Так пойдёт. — Важно согласился мой дознаватель. — А вот рубаха на тебе какая?
    — Рубаха льняная. — Покаянно вздохнула я. — Но ведь я же могла её сменить с тех пор, как тебе вручили эту чудесную бумажку? Когда, кстати, вручили?
    — Вчера.
    — Давай будем считать, что рубаха — это не самое главное для определения меня, договорились? Тем более, что она всё ж таки есть. Правда, не шёлковая, большевата в груди и немножко порвалась вот тут на вороте…
    — Ага. Как будто ты её сняла с кого, после того, как за ворот оттягала. А потом на себя одела — и на тебе! Низкая да тощая, а рубаха на высокую да такую, чтоб было, за что подержаться! — хохотнул детина, отчего я сразу перешла к последнему пункту опознания, с чувством послав его к лешему искать у того, за что подержаться.
    — Ругаешься, верю. А предъяви-ка траву, как тут сказано.
    Я порылась в котомке, вытащила из неё пучок мокролюба и заткнула за пояс юбки.
    — Годится. — Серьёзно кивнул детина после придирчивого осмотра, сложил свою бумажку и посторонился, давая мне дорогу. — Милости прошу в дом, госпожа ведьма.
    — Да чтоб тебе не хворалось, добрый молодец. Холодное к глазу приложи. — Процедила я сквозь зубастую улыбку и прошла мимо. Ворота позади снова скрипнули и пощёлкали, закрываясь. Вслед мне донеслось какое-то бурчание, но обернулась я уже только на крыльце. Сторож стоял у ворот, немыслимым образом изогнув шею. Судя по долетевшим до меня репликам, никакой монетки в кармане шаровар не завалялось, а золистая кочерга для такого дела не годилась. Поэтому единственным, что можно было приложить к синяку, оказались сами ворота. Именно этим в данный момент и занимался бдительный сторож. Я напоследок издала тихое «вот это находчивость» и постучала в дверь.
* * *
    С минуту ничего не происходило, поэтому я постучала снова, уже настойчивее. Изнутри донёсся звук шагов, и дверь приоткрылась где-то на ладонь.
    — Густя, я ж тебе сказала, нема больше дармового квасу… — Успела сказать выглянувшая девица, прежде, чем разглядела, что я не Густя, и на упомянутый квас, судя по всему, не претендую. В руке она держала за петельку круглую медную плошку, в которой возвышалась толстая зажжённая свеча. В свете дёргающегося пламени девичье лицо выглядело, как у похмельной: затёкшее, с опухшим носом и глазами.
    — Вы чьих будете? — приоткрыв дверь пошире, девица близоруко прищурилась, смачно втянула носом и вытерла глаза. Моего слуха достиг чей-то надрывный плач.
    — Госпожа ведьма из села Турасьи Заваляевой. Пришла на… свадьбу. — Я запнулась, вслушиваясь в громкие женские рыдания. Создавалось нехорошее впечатление, что я ошиблась домом, и вместо свадьбы тут намечаются пышные похороны. Вон и венки траурные в рядочек у дальней стены выставлены.
    — Заходите, госпожа ведьма. Вы как раз вовремя. — Внезапно обрадовавшись, засуетилась девица и распахнула дверь с таким усердием, что та стукнулась обо что-то, невидимое с моего места у порога, и это что-то с громким стуком покатилось по полу. — Ой, ритуальная урна!
    Вовремя?! Ритуальная урна?! Я вошла, и девица, сунув подмышку поднятую урну, прикрыла за мной дверь. Урна перекочевала на место — высокий столик с крохотной столешницей (в аккурат по размеру донышка ёмкости) — а меня повели к лестнице, освещая путь свечкой. Плач из-за запертой двери дальше по коридору стал каким-то натужным, словно издающая его женщина старательно репетировала роль плакальщицы, но никак не могла решить, то ли причитать громче, то ли выть протяжнее.
    — Я сейчас, — девушка коротко присела и кинулась к двери. Добежав, она замолотила по ней кулаками. — Саёма, кончай причитания, госпожа ведьма пришла!
    Плач резко оборвался и сменился гаденьким хихиканьем. Я молча покосилась на запертую дверь, между делом рассматривая в полумраке выставку похоронных венков. Скудно освещённые свечным пламенем, они оказались конскими хомутами, увитыми цветами и пёстрыми лентами. На одном я разглядела блеснувшую золотом надпись «…лаем счастья ново…» и здраво рассудила, что новопреставившимся счастья желать не принято, значит, всё-таки будет торжество, а не скорбный поход до ближайшего кладбища.
    Девица представилась горничной Умаей и проводила меня на второй этаж, где и остановилась перед дверью, полоска света из-под которой пересекала поперёк тёмный коридор. Постучавшись, девица приоткрыла дверь и доложила:
    — Барыня, к вам тут…
    — Никого видеть не хочу! Все вон пошли, а то быстро плетьми отхожу!
    Умая отпрыгнула, с той стороны что-то глухо грохнуло об дверь.
    — Вы уж сделайте чего, госпожа ведьма, а то страховидло такое в храм вводить грешно! — прошептала мне горничная и сбежала, оставив в кромешной темноте перед закрытой дверью, за которой обреталось «страховидло». Я чуть-чуть помялась, но отступать было поздно и некуда.
    — Турасья! Это я, травница. Будешь бузить, я тебе…
    — Госпожа ведьма! Голубушка! — дверь распахнулась, мне в глаза плеснуло ярким светом, руки прижались к бокам, а рёбра, кажется, прогнулись внутрь от крепких объятий будущей барыни. — Что так долго шла? Я уж почти отчаялась! Вона и куколку заготовила, чтоб булавки в неё втыкать да проклятье на тебя наводить, коли не придёшь!
    Объятия, наконец, разжались, и я вздохнула полной грудью, представив, как рёбра спружинили, принимая прежнюю форму. Турасья в явном нетерпении переминалась с ноги на ногу. Я подняла взгляд к её лицу… и увидела одни только глаза. Всё остальное от шеи до макушки было замотано куском простыни, остатки которой обличающее высовывались из-под широкой смятой кровати. Спальня выглядела так, будто в ней табун домовых играл в салки, переворачивая на своём пути всё, что не прибито к полу или слишком весомо. «Куколка» для втыкания булавок представляла собой перетянутую посередине верёвкой подушку с намалёванной на ней оскаленной рожей и парой завитушек по бокам, видимо, означавших мои кудрявые волосы.
    — Это ещё что такое? — обалдело вопросила я, имея в виду всё сразу.
    — Горе мне! Горюшко! Спаси, матушка, помоги, госпожа ведьма! — заголосил хриплым баском Турасьи белый моток. — Злодей какой-то хворь страшную на меня напустил! Как вернётся наречённый мой, не узнает да и со двора выгони-и-ит!
    — Я вот тебя тоже не сразу в таком головном уборе признала. Может, если снять, жених всё-таки повременит с изгнанием?
    Турасья бухнулась на пол и заревела в полный голос, а я, нащупав заправленный краешек, в несколько приёмов размотала обрывок простыни. Громкости рёва ощутимо прибавилось. Я цыкнула на красную девицу, хотя девица была скорее даже малиновая. Пятна от долгих рыданий расплылись поверх россыпи красных прыщей-точек по всему лицу, которые в беспорядке спускались на шею и руки, видневшиеся из-под обширной ночной рубашки. Я встала, подперев кулаком подбородок, и задумалась. Турасья попыталась снова зайтись в безудержных рыданиях. Я присела перед ней на корточки и аккуратно ощупала лицо. Щёки были горячими на ощупь.
    — Давно это у тебя?
    — Почитай денька три уже. Как Гудорушка мой по делам съехал.
    — И что, за всё время не нашлось в округе ни одного лекаря? — справедливо усомнилась я.
    — Нашлось, а то как же… Сплошь охальники, которые с порога велят раздеваться. Их Густя штук пять с порога рожей вперёд выкинул.
    — Ну, может, у них метод осмотра такой… — неуверенно предположила я, но Турасья упорствовала в убеждении, что все вышеназванные жаждали покуситься на её девичью честь, так что пришлось замолчать и смириться. В конце концов, кто их знает. Может, в городе настоящих знахарей пополам с шарлатанами, и все последние, как на зло, попались моей мнительной односельчанке. — Голова не болит? В жар или в холод не бросает?
    — Нет, ничего такого, токмо лицу жарко, да чешется всё несносно! — В подтверждение своих слов, девица ожесточённо поскребла красное плечо.
    — Не чеши, иначе зудеть ещё больше будет. — Я сняла через голову котомку и начала в ней рыться, попутно спросив Турасью, не ела ли она в последнее время чего-нибудь странного.
    — Откель же тут странное? — прозвучал гордый ответ. — Чай, у такого человека, как мой суженый, что попало на стол не ставят. У нас и мясцо парное, и молочко только из-под коровки, и картошечка одна к одной, и огурчики-помидорчики сочненькие…
    От перечисления и восхваления еды мой желудок сжался в комок и громко заурчал, упрекая в том, что за суматошный день я удостоила его только кружкой молока и кусочком яблока. Он де не намерен терпеть пытку красочными описаниями, поэтому или корми хозяйка, или красней за издаваемые звуки.
    — …Всё приготовлено с сольцой да перчиком. А к чаю пирожки с пылу с жару, конфеточки всякие. Петушки на палочке, да вот шоколадки ещё.
    — Шоколадки? — сосульки из жжёного сахара были мне знакомы, хоть я их и не любила, а вот про вторую сласть слышала впервые.
    — Да, — маленькие Турасьины глазки загорелись, она на удивление ловко подскочила и кинулась к кровати — выуживать из-под подушки бумажный кулёк. — Это Гудорушкина придумка. Выглядит срамно, зато на вкус — лучше нету!
    Она протянула мне кулёк. Желудок заворчал ещё громче, но теперь — умоляя не отправлять в него эту гадость, потому что он её всё равно тут же вернёт обратно. Коричневато-бурая масса, мягкая на ощупь, выглядела, как коровья лепёшка, подсохшая за день на солнце. Я брезгливо принюхалась, но запах был на удивление приятный, сладкий.
    — Мне Гудорушка десяточек кулёчков оставил, сказал, пущай, мол, скрасят грусть девичью, покуда я не вернусь. — Турасья шумно вздохнула и промокнула подолом ночной рубашки навернувшуюся слезинку.
    — И сколько ты их уже съела?
    — Да вот, почитай, этот только и остался… Последние минуточки скоротать, пока не вернулся наречённый мой, отрадушка.
    — Что — все? — я недоверчиво взвесила кулёк на руке. Потом представила, что их десять. И все мои сомнения о причинах превращения невесты с внешностью на любителя в «страховидло» исчезли окончательно. Мифические злодеи тут были явно ни при чём. А вот аллергия расцвела пышным цветом на почве грусти и пристрастия к сладкому.
    — А как тут удержишься, когда тоска гложет? А шоколадку кусь — и сразу как-то веселее на душе.
    — Но не в таком же количестве!
    — А у меня очень сильная тоска была! — набычилась Турасья, замолчала, прислушиваясь к чему-то, потом сморщилась и пустила слезу. — Ну вот опять началось! Дай сюда, не то не выдержит сердце девичье, остановится от горюшка!
    Ко мне потянулись здоровенные ручищи, но я спрятала кулёк за спину и резко встала, тут же едва не шлёпнувшись обратно, когда успевшие занеметь от сидения на корточках ноги вознамерились подогнуться.
    — Ты что это, госпожа ведьма, смерти моей желаешь? — размазывая по лицу слёзы, и громко шмыгая носом, надвинулась на меня Турасья. — Хочешь тоской уморить, а сама за моего ненаглядного замуж выскочить?
    — Ты что городишь-то, скорбная невеста?! — ахнула я, невольно отступая спиной к двери на дрожащих ногах. Правую ступню сильно кололо, и я представила, как пытаюсь, хромая, сбежать от разъярённой девицы килограммов в девяносто живого весу. Картина вышла не очень. Особенно момент, когда я спускаюсь по лестнице, а Турасья с гиканьем просто падает на меня плашмя. — Какая смерть, какое замуж?! Я сюда целый день по твоей просьбе шла! Ты своих шоколадок пере…
    — Шла целый день, а обратно за полдня добежишь, ведьма-разлучница! — истерично взвизгнула невеста и ринулась на меня. Я ответила воплем на октаву пониже и кинулась к лестнице. В коридоре было темно, и мы чудом разминулись с вовремя шарахнувшейся девичьей фигуркой. Умая (которая не иначе, как подслушивала у незапертой двери) тоже завизжала и сиганула вслед за мной. С лестницы мы слетели почти одновременно, следом прогрохотала Турасья. Из дальней комнаты послышался безумный хохот и глухие удары. Похоже, загадочная Саёма пыталась выбить дверь плечом. Откуда-то высыпало ещё человек десять, наверное остальные домашние слуги. Заспанные, в подштанниках и сорочках, они таращились на нас с Умаей, во все лопатки улепётывавших от невесты, которой полагалось ворочаться без сна в девичьей постели, предвкушая завтрашнюю свадьбу. Куда там!
    Во внезапно открывшуюся входную дверь я вылетела так, будто меня подбросила невидимая сила. Кого-то, намеревавшегося сделать шаг за порог, и уже поднявшего для этого ногу, просто снесло. Мы вместе покатились с трёхступенчатого крыльца, упали, а сверху нас придавила бестолково барахтающаяся и ревущая от страха Умая. Кое-как спихнув её с себя, я скатилась с ругающегося мужчины на землю и припустила к воротам, чуть не споткнувшись о собственный подол. Сзади нарастали крики. Разбуженные слуги выскакивали из дверей, белея в сумерках исподним. Последней на пороге показалась Турасья. Я отчаянно дёрнула створку ворот и чуть не вывихнула себе руку. Заперто! Где этот любитель нетрадиционных методов сведения синяков с ключами?! Путей для отступления не было. Ограда слишком высока, чтобы через неё лезть, а летать и просачиваться в щели я не умею.
    — Ах ты ж змеюка подлая, сейчас я тебя отучу, как…
    — Тураша! — спокойный, сильный, но крайне удивленный голос раздался от порога. Там, отряхиваясь, стоял тот самый мужчина, на которого я так невежливо выпала из дверей.
    — Гудорушка! — раскрыв широкие объятия, девица с радостным визгом перепрыгнула крылечные ступеньки, отпихнула неуклюже поднимающуюся с земли горничную и прижала к пышной груди плотного невысоко суженого. Я с гортанным стоном облегчения упёрлась лбом в ворота.
* * *
    Час спустя мы сидели за широким дубовым столом, ведя непринуждённую беседу с Гудором Матвеичем. Турасья сама подносила нам всевозможные яства, каждый раз старательно делая передо мной низкие реверансы (я, наконец, узнала их правильное название). Поясные поклоны были отвергнуты после того, как сгорающая от стыда невеста уронила солонку. Несколько минут размахивания руками в ограждающих от злых духов знаках, плевков через левое плечо и громкого неестественного смеха над рассыпавшейся солью убедили девицу, что истовые поклоны с чем-то в руках чреваты. Но от чувства вины перед госпожой ведьмой не избавили. Турасья горячо винилась, клялась в том, что всему виной девичья тоска, и что серьёзно калечить она меня не собиралась. Так, выдрать пару клоков волос, расцарапать лицо и подбить оба глаза. А потом распотрошить мою котомку и растоптать всё её содержимое. Я задумчиво пожевала поднесённый ломтик парной ветчины и согласилась, что девицы накануне свадьбы бывают очень впечатлительными, и зла на них за это держать не надо.
    Гудор, улучив момент, тронул меня за рукав и тихо поблагодарил.
    — Она ведь у меня не злая. Просто молодая ещё совсем. Страсти кипят. — И снова скрылся в клубах сизого дыма из трубки.
    Торговец оказался очень приятным человеком. Невысокий, крепко сбитый, с простым лицом и весёлыми морщинками вокруг глаз, он был вдвое старше меня, но при этом отнёсся со всем уважением к молодой сельской травнице.
    Под его доброжелательным взглядом я вдруг очень смутилась и растерялась, осознав, что вся моя бесцеремонная бойкость в общении куда-то исчезла. Я могла сколько угодно упражняться в ехидстве, вдоль и поперёк костеря односельчан, которых знала не один год, и которые, по сути, сами установили такие правила игры: побаивались, но не признавались в этом даже самим себе, поругивали украдкой, но любили. И никто из нас не переходил невидимой черты, за которой подколки становились уколами. Я могла заговариваться и проявлять чудеса глупой наглости в моменты сильного напряжения, как несколько часов назад в том переулке, где было настолько не по себе, что даже не страшно. Или позже от злости, когда чуть было не оставила зачарованного мальчишку с вывихнутой рукой посреди бурлящей толпы.
    Но чего, оказывается, я не могла — так это свободно общаться с незнакомым человеком, который никак на меня не давил, вместо этого просто располагая к общению. Это стало для меня таким поразительным открытием и, видимо, тут же отразилось на лице, что Гудор даже обеспокоенно спросил, всё ли со мной в порядке. Я кивнула, обманывая его и пытаясь подбодрить себя. Сначала беседа не клеилась, но пока Турасья, разогнав шушукающихся слуг спать, сама суетилась у печи, мы потихоньку разговорились.
    Гудор был вдовцом. Сын от первого брака давно жил в Алашане, заведуя отцовским делом по изготовлению шоколада. Столичные модники и модницы готовы были выкладывать неприличные суммы за необычную новинку, так что дело приносило хорошую прибыль. Раз в три месяца сын отправлял отцу посыльного с половиной выручки и мешком произведённого лакомства. Молодой невесте шоколад пришёлся по вкусу, и Гудор с удовольствием баловал зазнобушку. Отправляясь, чтобы уладить кое-какие дела перед свадьбой, он отвёл милую в холодный погреб, где хранил сласть в плотных бумажных кульках, и открыл тайну её чудесного действия на хандру.
    — Кто ж знал, что она всё сразу скушает. — Усмехался мужчина, посасывая трубку, и с нежностью глядя на Турасью, покрытую бледнеющей аллергической сыпью. Я намешала нужных травок (благо, отправляясь в путь, набрала с собой всего по чуть-чуть на всякий случай, а расправиться с моей котомкой вспыльчивая невеста, слава Богу, не успела) и напоила красную девицу получившейся горечью. В снадобье можно было добавить мёда, чтобы вкус стал приемлемым. Но я не удержалась от маленькой мести за попорченные нервы и заставила выпить, как есть. Турасья кривилась и пучила глаза, но проглотила всё безропотно, а потом ещё долго приседала, благодаря за избавление. Шоколад я ей строго-настрого запретила есть до окончания медового месяца. А потом — понемногу и только под бдительным присмотром Гудора Матвеича. Тот одобрительно кивал на мои слова и строго сдвигал брови на неуверенные протесты невесты.
    Спать мы разошлись глубокой ночью. Видя, как я украдкой пытаюсь сполоснуть в умывальнике шею, догадливый купец предложил мне не мучиться и кликнул заспанную Умаю, которая проводила меня до холодной бани, где я и окатилась парой тазов ледяной колодезной воды. Ничего, не зима на дворе, зато хоть пыль и пот смылись.
    — Охота Вам была, госпожа ведьма, в холодном полоскаться, когда завтра перед свадьбой вдоволь напаритесь. — Не таясь, зевнула горничная, собираясь уходить. Меня определили на ночлег в одной из комнат для прислуги, так что кому-то сегодня пришлось потесниться. Возможно, самой Умае.
    — Завтра будет завтра. — Невнятно пробубнила я, ныряя в одолженную Турасьей чистую ночную рубашку, в которой чувствовала себя, как муха в пододеяльнике, и зевнула в ответ, прикрыв рот ладонью.
    Уснула я, только-только успев опустить голову на подушку. А может, ещё и не успев.
* * *
    За окном прочувствованно заорал петух. Выплыв на мгновение из мягких объятий сна без сновидений, я потянулась, сладко зевнула и решила, что какой-то петух мне не указ. Выпростав одну ногу из-под одеяла, я пошевелила пальцами и с умиротворённым вздохом перевернулась на живот. Умиротворение тут же сошло на нет, потому что шишка-оберег впилась в кожу. С недовольным бурчанием я села на кровати, запустила руку за обширный вырез ночной рубашки и потёрла ноющую грудь. Пальцы нащупали несколько вспухших полосок. Видимо, вчера шишка расцарапала до крови, и в крохотные ранки забилась городская пыль. Неприятно, но быстро поправимо.
    Я свесилась с кровати, подметая спутанной копной волос пол. Он был вымыт до блеска, чего не скажешь о волосах. Так что это скорее пол вытер волосы, чем наоборот. Что там Умая говорила про предсвадебное отпаривание? Я выволокла из-под кровати свою котомку, без лишних раздумий перевернула её вверх дном и хорошенько встряхнула. Высыпался травяной ворох, глухо стукнули плоские жестяные баночки с мазями, со звоном раскатились в разные стороны две оставшиеся склянки, сверху плавно опустилось белоснежное бабкино платье. Платье я сразу подняла, отряхнула и положила на подушку. Устроившись на животе поперёк узкой кровати (ноги пришлось согнуть и упереться пальцами в стену), я потянулась и подобрала склянки, посмотрела каждую на свет и помянула лешего. В полном соответствии с законом подлости я лишилась именно той, в которой была настойка от головной боли. Придётся надеяться на то, что до завтрашнего похмельного утра она никому не понадобится. А само похмелье снимут традиционным народным способом — напьются ещё раз.
    Собирать разлетевшееся и раскатившееся, свесившись до половины с кровати, было неудобно, пришлось вставать. Две жестяные баночки я поставила на узкую полку под маленьким настенным прямоугольным зеркалом и начала с довольным фырканьем плескаться в тазу. Чья-то добрая душа оставила его и кувшин с водой на подоконнике.
    Стук в дверь застал меня как раз в тот момент, когда я в юбке, голая по пояс, намазывала воспалённые царапины мазью из маленькой жестянки и размышляла над тем, где бы достать новый воротник для своей рубашки. А лучше — новую рубашку. Как ни крути, стыдно ходить на людях таким чучелом. Голос Умаи из-за двери пожелал доброго утра и призвал завтракать, а потом сопровождать барыню в магазин на примерку венчального платья. Я заверила, что выйду через несколько минут и на всякий случай пожирнее намаза злосчастные царапины. Снять оберег я не решилась, ограничившись временным перемещением шишки с груди на спину. Остатки воротника подогнула внутрь и заколола двумя из трёх булавок. Одна оставшаяся пошла на зрительное уменьшение количества материи на груди. В итоге получился мешок, из которого мои голова и шея торчали, как подсолнух из-за плетня — верхушка стебля с цветком. Я тщательно намазала лицо, шею и неприкрытые рукавами кисти рук горьковатой на запах прозрачной мазью из большой жестянки, сложила обе баночки в котомку и вернула её на место под кровать, рассудив, что комната останется за мной до отъезда, следовательно, не имеет смысла всё своё носить с собой.
* * *
    За столом царило оживление и здоровый барский аппетит. Гудор налегал на пшённую кашу, Турасья делала то же самое, но вдвое усерднее — одновременно закусывая ягодной ватрушкой с потёками варенья на боках. Кто-то из слуг отодвинул мне стул, и я удобно уселась, тут же обнаружив перед собой подставленную тарелку.
    — Гоффова фефьма!
    Сперва я отправила в рот содержимое большой серебряной ложки и только потом подняла брови, мол, слушаю тебя внимательно. Турасья последовала моему примеру и заговорила только после того, как прикончила надкушенную ватрушку.
    — Я говорю, госпожа ведьма, что за помощь твою хочу отблагодарить. У меня сегодня платьишко свадебное должно быть готово, так мы у того же мастера и тебе нарядец праздничный справим.
    Я мельком покосилась на Гудора. Это же его кошельку грозило опустошение. Он только кивнул мне и ласково погладил невесту по обширной руке. Но я всё-таки попыталась отказаться, ссылаясь на то, что прихватила с собой платье, в котором, на мой взгляд, появиться на свадьбе совсем не стыдно. Вот какая-нибудь приличная обувь не помешала бы. Меня даже не дослушали. Турасья упёрлась и на все возражения только сильнее хмурила брови. Воистину, не существует преград для тех, кто одновременно чувствует вину и испытывает благодарность. Хочешь — не хочешь, а получи благое деяние.
    Я сдалась и несколько минут спустя уже подпрыгивала на уличных выбоинах в двухместной повозке, кое-как втиснувшись между боковиной и счастливой невестой. У последней, кстати, в рукаве оказался припрятан пирожок с капустой, а в кармане накидки — большой кулёк жареных семечек. Пирожок по умолчанию отошёл самой Турасье, щепотка семечек из кулька — мне.
    До лавки портного добрались быстро. В такую рань толпа на улице ещё не успела сгуститься до полной непроходимости, поэтому перед лошадью на окрики возницы нехотя расступалась, а не бросалась переворачивать повозку, подбадривая себя забористым сквернословием.
    У входа в лавку нас встретил жеманный молодец, очевидно, придерживавшийся тех же пищевых принципов, что и Турасья — всего, побольше и почаще.
    — Входи моя дорогая, входи милочка, твоё платьице уже почти готово! Сейчас сделаем последнюю примерочку, будешь у нас просто конфетка, а не скучная дурочка в белой тряпке. — Заворковал лавочник, оказавшийся тем самым мастером Вургоком, в настоящий момент суетившимся возле обморочной посетительницы. Несчастную вытащили из корсета-убийцы, и как была — в сорочке и кружевных панталонах до колена — удобно разложили прямо на полу. Один подмастерье по моей просьбе сбегал на улицу и приволок грязное птичье перо, другой поднёс горящую лучину, и вот уже невеста сморщилась, зашевелила носом и дважды громогласно чихнула, окончательно придя в себя.
    Вургок снова деловито засуетился над платьем, подмастерья забегали по мастерской, изображая бурную деятельность.
    — Когда будешь одеваться, попроси, чтобы не затягивали так сильно. — Шепнула я Турасье, когда голова невесты показалась из ворота сарафана, который мы старательно напяливали в четыре руки. Ответ мне предварил оскорбленный взгляд.
    — Ты, госпожа ведьма, ничего-то не разумеешь. Когда сильно стянуто — оно красивше. Вона я какая сразу стройненькая стала — как берёзка молодая.
    — А как же свадебный пир? Тебе в этом корсете даже не вздохнуть нормально, куда там есть?
    — Еда — это не главное. — Авторитетно заявила невеста, вытаскивая из какого-то потайного кармашка сахарного петушка на палочке. — Главное, чтоб все приглашённые подавились ею от зависти. — И с удовольствием захрустела леденцом.

Глава 6
Смех и страхи

    Ох, и не нравится мне эта затея! Я обошла подозрительную бадью кругом, осмотрела, простучала со всех сторон, но, в конце концов, махнула рукой. Сойдёт. Слуги гуськом потянулись через распахнутые двери комнаты с полными вёдрами воды. Поначалу я отнекивалась, доказывая Турасье, что и сама не немощная до колодца дойти, но та упёрлась и так грозно сверкнула очами на топчущуюся в нерешительности прислугу, что всем всё сразу стало ясно. Я, как уважаемая гостья, обязана принимать всяческие почести, а если кто вздумает отлынивать от их воздаяния, тут же испытает на себе гнев уже почти законной барской супруги. Я виновато пожала плечами, слуги ответили мне мрачными взглядами. Стоявшая рядом Умая шёпотом объяснила, что если я продолжу ломаться и не верну отобранное в запале ведро, по дороге домой меня догонят и оттаскают за волосы.
    — Не мешайте, госпожа ведьма, честным людям делать их работу. Что бы ни случилось — ан слуги-то завсегда с краю оказываются. Если думаете, что своим отказом жизнь нам облегчите, так лучше бросьте зазря извилины распрямлять. Туточки не думки ведьминские нужны, а знание этикету!
    Этикету я не знала, и с воплями бегать от десятка оскорблённых не хотела, поэтому благоразумно вняла шёпоту и послушно отпустила ведро. Дворовый паренёк, в этот момент как раз изготовившийся силой отобрать его у меня, укатился в дальний угол с гулким грохотом и плеском. Остальные слуги облегчённо вздохнули и под царственный кивок Турасьи занялись делом.
    Вопреки моим опасениям, протекать бадья всё-таки не стала, хоть и выглядела способной на это чуть более, чем полностью. До того, как её приспособили для купания, большая кадка стояла на заднем дворе и служила вместилищем для дождевой воды. Железные обручи снаружи проржавели, внутри нарос слой склизкой тины и утоп жук-носорог. Его разбухший от долгого лежания в воде хладный труп величиной с пол-ладони мне попытались всучить «на зелья», но я вежливо отказалась, перед тем невежливо шарахнувшись в сторону.
    К моменту нашего возвращения от Вургока бадью опустошили, тщательно отскребли и подсушили на солнышке, после чего приволокли в отведённую мне комнату. Турасья лично по пояс сунулась внутрь, принюхалась, поскребла что-то коротким ногтем и, в конце концов, осталась довольна.
    — Раз уж в баньке париться ни в какую не желаешь, госпожа ведьма, мы тебе так купаленку справим, чтоб всё честь по чести было!
    Желание попариться в баньке было практически непреодолимым — настолько пыльной и потной я чувствовала себя после долгой дороги. Но посещать парильню в шумной компании родственниц невесты, столь же болтливых и необъятных телесно, как она сама, и незнакомых женщин со стороны жениха — Боже упаси! На селе статус травницы, которая якобы почти ведьма, позволял мне мыться в гордом одиночестве, чему немало способствовала собственная баня бабки Миринеи. Селяне очень споро срубили её рядом с нашим домом «за ради уважения к почтенной лекарице». Хотя я подозревала, что скорее уж из суеверного страха. Как бы то ни было, мои приязнь к чистоте и определённая стеснительность были полностью удовлетворены. До сего момента.
    Я изобразила на лице благодарную улыбку и заверила, что всё будет в лучшем виде и в полном соответствии с предсвадебными традициями. На радостях от того, что всё происходит по её хотению, Турасья не заметила подвоха в моей просьбе оставить отдельно в уголке пару полных вёдер «для специального праздничного умывания».
    Когда лохань наполнилась на три четверти, а огромная лужа в углу затёрлась, слуги удалились с чувством выполненного долга и увели за собой довольную невесту, деликатно прикрыв дверь и оставив меня один на один с «купаленкой». Над водой медленно клубился куцый парок, по комнате расплывался характерный запах гниющей тины. Я скривилась и ухватила с подоконника утренний тазик. Лезть в бадью, в которой захлебнулся и уже начал разлагаться памятный жук, я не собиралась, даже зная, что её очень старательно скребли все представители дворовой челяди поочерёдно. Тем паче, по запаху сразу стало ясно — сколько ни чисти, чистым не станет. Затаив дыхание, я заглянула внутрь. Вода уже стала мутной сама по себе, а на поверхность повсплывали какие-то ошмётки. Я невольно посочувствовала жуку. Ему наверняка было гораздо противнее, чем мне, ведь ещё и захлёбываться пришлось. Брр!
    Я вцепилась в тазик, желая убедиться, что он вдруг не исчезнет, оставив меня наедине со страшной лоханью. Тазик милостиво никуда не делся, был донесён до лавки и благополучно наполнен водой из вёдер. Я щёлкнула заколкой, запустила пальцы в пыльные космы, хорошенько их встряхнула и перекинула вперёд — навстречу чистой воде. Что-то шершавое стукнуло по переносице. Я скосила глаза. Шишка. Вот зараза. В таком положении перекинутой на спину она явно не удержится. Надо что-то придумать.
    Мысль о том, чтобы снять бабкин оберег я отвергла сходу. Дома, идя в баню, я завязывала шнурок с шишкой на запястье. Всё равно намокнет, хоть на руке, хоть на шее, зато мешать будет меньше. Бабка не возражала. Сейчас же я не собиралась мыться целиком, но лицо и руки так и так будут мокрыми. Ходить потом с сырой шишкой на груди (давешние царапины только-только начали подживать), на запястье (гляньте на это диво, а где же трава за воротом?!) или на спине (госпожа ведьма, а что это у тебя — ведьминский горб растёт и потеет?) мне совершенно не хотелось. Можно было ещё привязать на ногу, но эта мысль меня даже рассердила. Я на секунду представила, насколько глупо буду выглядеть со стороны, привязывая проклятую шишку куда бы то ни было. Да леший с ней! Бабка так и не сказала, от чего бережёт этот убогий талисман, и сейчас я как никогда живо воображала, что надо мной просто зло пошутили. Нацепила мне на шею этот лесной мусор, запугала непонятными предостережениями и была довольнёшенька. В то, что она стала бы что-то замалчивать о настоящей угрозе, я всё-таки не верила. Пускай отношения у нас были не простые, и родственной теплоты в них на молочную крынку не набралось бы, но уж смерти-то бабка бы мне точно не пожелала. Зато пошутить таким манером — запросто… А я-то, дура, уши развесила, столько времени с этой шишкой бегала, как с писаной торбой… Пока жива была бабка — под её строгим приглядом, а потом — в память. Теперь хватит. Пора перестать верить во всякие глупости.
    Я попыталась снять шерстяной шнурок, не развязывая, но, видимо, в прошлый раз затянула слишком коротко, так что голова никак не пролезала. Пришлось потратить какое-то время и один ноготь на маленький тугой узел. Наконец, противостояние завершилось в мою пользу, и я поискала взглядом, куда можно пристроить «ожерелье». Вообще-то, горизонтальных поверхностей в комнате хватало, но внутренне я всё равно побаивалась, что может произойти что-то жуткое, если я, раз уж вообще сняла, положу оберег дальше, чем на шаг от себя. В итоге местом кратковременного хранения был избран пол.
    Крепко сжимая в обеих руках концы шнурка, я подошла к распахнутому окну и выглянула во двор. Навстречу мне приветливо шелестел сочными зелёными листьями куст малины, своим присутствием исключая возможность бесшумно подобраться снаружи. Дальше шёл высокий глухой забор, отделяющий сад от соседнего дома. Но я всё равно задёрнула занавеску. Вернувшись к тазу, сделала глубокий вдох, наклонилась, положила шишку на пол и медленно разжала пальцы, выпуская концы шнурка. Ничего. Я медленно разогнулась, настороженно прислушиваясь и оглядываясь по сторонам, готовая в любой момент улицезреть неведомых врагов, пришедших по мою душу, и обороняться прихваченным за краешек тазом. Ничего. Знойная дневная тишина была непоколебима. Или враги увязли в ней, как мухи в смоле, или мне пора прекратить изображать радикулитную и заняться делом. Ничего.
    Да, у старой травницы определённо было специфическое чувство юмора…
* * *
    Мыло хорошо пенилось и приятно пахло цветами. Наверняка оно делалось как-то иначе, чем то, которое я покупала в селе по соседству. Тамошние мыловары были ярыми приверженцами традиции смешивания животного жира с печной золой. Весело мыча себе под нос, я кувырнула использованную воду из таза в лохань (запах тины резко усилился, пенные островки пугливо заколыхались в окружении дрейфующей гадости) и приступила к тщательному полосканию в остатках воды из ведёр.
    Я как раз заканчивала вытряхивать воду из правого уха, придерживая над тазом обтекающие волосы, когда дверь в комнату с грохотом распахнулась. Хлестнув мокрой дугой волос низкий потолок, я резко вскинулась, первым делом подумав о самом страшном — Турасья за какой-то надобностью вернулась из бани и теперь-таки подобьёт мне оба глаза за попранную традицию цельного предсвадебного омовения. Или неведомый враг немного припозднился, зато теперь примется убивать меня с особой жестокостью.
    Но в дверном проёме застыла Саёма — приглашённая на торжество блаженная из местной гильдии Пресветлых Дураков. Горничная по секрету сообщила мне, что обманщиков, желающих поживиться за чужой счёт, в этой своеобразной организации больше, чем тех, в честь кого она названа. И так мол искусно прикидываются, что всей дворней не одну неделю бегали, выбирали такого Дурака, чтоб уж точно был взаправдашний. На мой вопрос: «Зачем на свадьбе пришлые дураки, если в погребе для гостей припасено три бочонка ядрёной смородиновой увалихи?» горничная только укоризненно покачала головой и сослалась на очередную традицию. Дескать, молодым в доме будет счастье, потому что все беды перетянет на себя Свадебный Благостник. Или, как в данном случае, Благостница. За это её накормят и соберут с гостей по медяшке в благодарность.
    Однако сейчас седовласый кошмар средних лет в длинной мятой рубахе до колен стоял на пороге, вытянув перед собой обе руки со сжатыми кулаками, и благостным отнюдь не выглядел. Широко раскрытые белёсые глаза безумно таращились, а губы демонстрировали жуткий оскал до самых дёсен.
    В ту секунду, на которую я замешкалась, не зная, выпрыгнуть ли в окно или спокойно начать расчёсывать мокрые космы (Умая утверждала, что настоящие Пресветлые Дураки, как на подбор, физически безобидны), Саёма издала пронзительный бессловесный вопль ужаса и резко закрутила руками, изображая мельницу, но с места не двигаясь.
    — А, колдунья! За тобой уже идут. Прочь! Провались, проклятая!
    Я испугалась не меньше полоумной тётки, круто повернулась и оглядела комнату. Кроме меня и чахлой герани на подоконнике в ней никого не было. Выходит, проклятая колдунья — это я. Вот те раз… И кем меня уже только не обозвали за последние два дня. Крики снова перешли в невразумительные завывания, сделались чуть глуше и начали удаляться по коридору. Судя по всему, Свадебная Благостница решила поднять на уши весь дом. Я всё-таки подхватила шнурок с шишкой и выскочила следом, совершенно не представляя, что буду отвечать, когда меня спросят, почему приглашённая блаженная в моём присутствии чуть ли не пену изо рта пускает.
    Хлопнула дверь, крики смолкли, как будто их отрубило топором. Или — меня передёрнуло — топором отрубило кричащую голову. Это всё Циларин со своим ножом — один раз увидишь, на неделю в мыслях засядет! Я кое-как завязала на шее шнурок, только потом спохватившись, что собиралась отказаться верить в жестокие шутки, и оглядела пустой коридор. Мне казалось, что на такие вопли должны были сбежаться не только обитатели дома, но и соседские с обеих сторон, однако никто не появился. Я на цыпочках подобралась к двери, за которой скрылась голосистая Саёма, и прислушалась. Изнутри донеслось тихое монотонное бормотание, словно кого-то убаюкивали. Слов было не разобрать, и нервное любопытство подтолкнуло меня на некрасивый поступок — акт подслушивания. Но добротная дубовая дверь так плотно прилегала к косяку, что все старания пошли прахом. Пришлось ступить на скользкую дорожку подглядывания. Все двери в доме запирались не на щеколду или навесной замок, а на оборот ключа, помещавшегося в специальное отверстие на уровне пояса. Мысленно попросив прощения у высших сил за столь вопиюще недостойное уважаемой травницы поведение, я наклонилась и заглянула в замочную скважину.
    Саёма сидела спиной к двери, опустив голову, и что-то сосредоточенно ворошила на коленях, тихонько напевая себе под нос. Меня взяла досада. Что происходит в этой седой голове, если её хозяйка сперва вытворяет, леший знает что, зато минуту спустя уже сидит, как ни в чём не бывало?! А если бы (я, наконец, вспомнила причину домашней пустоты) Турасья со служанками не ушла в баню, а Гудор с мужиками не отправился на двор столы со скамьями к празднику ладить? От таких воплей кто угодно испугается. Пока бы разобрались, что к чему…
    — Ух ты! Как настоящая утопленница! — в тишине пустого дома разнёсся громкий свистящий шёпот.
    Я звучно приложилась лбом в дверь и крутанулась назад. Из-под лестницы, округлив глаза, выглядывала Алишка.
    — Ты чего там прячешься? — Спросила я второе, что пришло на ум. Первое звучало очень некрасиво, чтобы озвучивать при ребёнке. Потирая лоб, я неприязненно оглядела дверь. Вопреки моим ожиданиям, полукруглой вмятины на ней не осталось, а Саёма не выскочила, беснуясь и требуя гнать меня поганой метлой за ворота.
    — Так жутко же! — Откликнулась девочка, которую, судя по тону, разыгравшееся представление не только не испугало, а наоборот — привело в непередаваемый восторг. — Только со стола пряник печатный ухватила, пока Турашка не видит, а тут как заорёт кто-то! Я в коридор — а тут эта! Стоит, голосит, аж душа в пятки! Я под лестницу шмыг, а тут ты, госпожа ведьма! Мокрая, облезлая, настоящая неупокойница с болота!
    Я схватилась рукой за волосы. Суше они так и не стали, хотя вода с них полностью пропитала рубашку на спине и намочила юбку до самого копчика. На пол тоже прилично накапало, надо чем-то затереть.
    — Где тут, интересно, у Турасья тряпки половые держатся? — Вслух задалась я вопросом в пространство, но Алишка моментально юркнула под лестницу и вынесла оттуда серый кусок полотна, с одного боку узнаваемо прикушенный молью.
    — О, отлично! Вытирай. — Бодро велела я.
    — Почему это? Ты же напрудила… — недовольно надула губки девочка.
    — С утопленников спрос маленький. — Авторитетно заявила я в ответ, выжимая волосы тут же на пол.
    — А ты их видела?! — Мгновенно забыла обижаться Алишка, проворно наклоняясь и шерудя тряпкой по крашеным половицам.
    — Нет. Бабка рассказывала.
    — А она видела?!
    — Видела. Их, почитай, всё село видело. Зарек с Бурякой тогда знатно наклюкались. С бутылками до последнего обнимались. Так их из заводи багром и вытащили.
    — Так эти ж не те… — обиженно протянула Алишка, разгибаясь, и выкручивая сырую тряпку обратно на подтёртый пол. — Ой!
    — А тебе каких надо?
    — Таких, чтоб после смерти сами из воды вылазили и выли страшенно!
    — Смотри, накличешь. Придут к дому и станут под твоим окошком выть да скрестись, пока не выглянешь. А чуть только нос наружу высунешь, схватят и с собой в болото утащат! — Сурово предупредила я, а когда девочка понятливо сбледнула, шутливо щёлкнула её указательным пальцем по кончику длинного носа. Хотела сказать, что пошутила, но пение в комнате внезапно оборвалось, сменившись чистым приятным голосом.
    — Кто там стоит за порогом, а переступить боится?
    Мы с Алишкой переглянулись, и девочка отскочила назад, видимо, чтобы буйная умалишённая не заподозрил её в причастности к чему бы то ни было. Я мысленно заверила себя, что сквозь стены никто видеть не умеет, просто мы громко разговаривали, а я вообще-то и сама собиралась зайти, но отвлеклась некстати. Зато теперь есть повод — приглашение. Ладно, вдох, выдох, пошла!
* * *
    — Кхм. Здравствуйте. — Я вошла и аккуратно притворила за собой дверь. Любопытная Алишка по моему примеру наверняка всё равно подглядит в замочную скважину. А, случись что, успеет выскочить во двор и позовёт на помощь. Тщедушная на вид Саёма могла бы на этот раз и не ограничиться воплями, а броситься с кулаками. Что там в этой голове…
    — Зачем пришла? — Она даже не повернулась ко мне, всё так же перебирая что-то на коленях. Мне послышалось не то шуршание, не то тихое шипение, но искать ответы на вопросы всегда лучше последовательно.
    — Узнать, зачем Вы приходили ко мне. И почему так страшно кричали. — Без обиняков ответила я, надеясь уйти как можно скорее. Рядом с этой странной женщиной мне было очень неуютно. — За что назвали колдуньей и прокляли?
    — Колдунью колдуньей и называют. — Левая рука блаженной напряглась и задвигалась, словно пытаясь оторвать молодую веточку, которая не ломается, а только гнётся и махрится. Шорох раздался снова. — Стояла там. Криком изгнала. Провалилась проклятая. Там ей и место, душегубке.
    — Вы ошиблись. Я травница, а не колдунья. И никуда не провалилась, — произнесла я, чувствуя себя ещё неуютнее, как от услышанного, так и от того, что быть мокрой с ног до головы, по меньшей мере, неприятно. Всё ещё влажные волосы уже начали привычно завиваться в мелкие колечки, но рубаха и юбка упорно не желали подсохнуть даже самую малость. Невидимый сквознячок в считанные мгновения обтянул спину гусиной кожей. Саёма, наконец, справилась со своим непонятным делом, наклонилась и положила что-то на пол перед собой.
    — Не колдунья. Поэтому не провалилась. Куда тебе с таким носом. А та сгорит в подземном огне за всё, что заслужила. — Её речь была равнодушной, словно мы обсуждали, какую скатерть лучше постелить на стол. Кстати о столе. Если что-то, подобное сцене в моей комнате, повторится во время праздничного застолья, добрым словом потом не вспомнят ни свадьбу, ни Благостницу на ней. Хотя последней наверняка всё равно. Сидит вон, заговаривается, палочки какие-то отламывает.
    — Кроме. Меня. Там. Никого. Не было. — Отчеканила я каждое слово. И, не удержавшись, сердито добавила. — И причём тут вообще мой нос?
    Блаженная медленно повернула голову, продемонстрировав в ореоле солнечного света из окна свой профиль. Зрачок в глазу старательно лез в самый уголок между верхним и нижним веком, чтобы лучше меня видеть, и, казалось, вот-вот закатится внутрь к виску.
    — Длинный нос. — Спокойно сказала Саёма. И тоже добавила после паузы. — Страшненькая ты, травница.
    — Да, это, конечно, имеет прямое отношение к делу, — буркнула я, обидевшись на такое, и одновременно разозлившись на себя за то, что до сих пор так и не добилась ни одного вразумительного ответа. Похоже, с головой у женщины совсем плохо — видит каких-то колдуний. Я же сама всё осматривала! Не было там никого! Разве что… Я подцепила в щепоть вьющийся локон. Разгадка была так проста и выглядела так по-дурацки. Может быть, она просто не узнала меня с прямыми мокрыми волосами? Кто знает, как видят мир блаженные? Но нос-то почему длинный?! Я потрогала его пальцем. Обычный нос. И в зеркале выглядит прилично. В конце концов, может, понятие о его длине у блаженных тоже своё собственное.
    — Иди сюда, травница, я тебе погадаю. — Саёма снова наклонилась, сгребла что-то с пола обеими руками и развернулась ко мне, не вставая с табурета, а только перебрав ногами по полу. — На удачу — лапки, на любовь — брюшко.
    В протянутых ко мне руках были крепко зажаты какие-то кривые палочки и что-то большое, бесформенное. Саёма загораживала собой свет, и я немного подалась вперёд, чтобы рассмотреть оригинальные предметы ведовства. Бесформенное издало протяжное шипение. Большие жвала судорожно дёрнулись под остекленевшими глазами-бусинками. В другом кулаке безжизненно топорщились оторванные лапы, покрытые жёсткой щетиной.
    Вдох застрял где-то в гортани. Я врезалась спиной в закрытую дверь так, что лопатки хрустнули.
    — Госпожа ведьма, отойди, мне ничего не видно! — взволнованно забубнила Алишка из-за двери, но я не двинулась с места.
    Паук! Паук, величиной в кисть руки! Господи, помоги мне! Она его разорвала голыми руками — живого!
    — На любовь, вижу, что на любовь… — пропела женщина, не глядя, отшвырнув в сторону паучьи лапы. Те с глухим стуком ударились о стену и раскатились по полу. Я слышала, но не смотрела. Не могла оторвать взгляда от перепачканных тёмным рук Саёмы. Есть ли у пауков кровь? Или это слизь? Или яд? Она положило мёртвое тельце на пол брюхом кверху, сосредоточенно его ощупала и посмотрела на меня. — Дай булавку, травница.
    — З… зачем? — хрипло заикнулась я, уже зная, что не хочу слышать ответ.
    — Вспороть брюшко. Внутренний мир познаётся по внутренностях. — Охотно, с улыбкой пояснила Свадебная Благостница.
    Это стало последней каплей. Не помня себя от ужаса, я развернулась к двери и с такой силой рванула на себя, что Алишка по ту сторону качнулась вперёд и непременно упала бы, если бы я первой не налетела на неё. Чудом не рухнув на остолбеневшую девчонку, я оттолкнула её, получив шип боли в предплечье, бросилась в свою комнату, добежав, перегнулась через край воняющей тиной бадьи, и меня громко вырвало в грязную воду.
* * *
    Пришла я в себя на коленях возле лохани, уперевшись в неё лбом и вцепившись обеими руками в занозистый край. Глубоко вздохнула, чувствуя во рту желчную горечь, и встала на дрожащие ноги. Руки тоже разжались не сразу. Меня всё ещё трясло. Самочувствие было хуже некуда.
    — Горазда ты пугать, госпожа ведьма! — сердито упрекнула меня Алишка и заболтала ногами, ёрзая на краешке кровати. — С такой рожей выскочила, я чуть не описалась! Думала, ужас какой-то творится, следом дунула, а у тебя всего-то живот прихватило! Смотрю, стоишь себе спокойно, уваренным завтраком бочку кормишь.
    — Да, видно, отравилась чем-то, а на жаре разморило. — Кое-как выговорила я, с трудом шевеля языком.
    — Ладно, хоть не пронесло! — Девочка фыркнула. — А то до уборной сейчас нипочём быстро не добежишь, весь двор столами да скамьями заставлен. — Она озорно засмеялась и чуть-чуть покраснела. — А мне вот тётка Саёма на брюшке нагадала жениха справного. Сказала: «Будет у тебя молодец красный, всеми сторонами прекрасный. Будешь ты при нём в злате да с дитятей».
    — Не противно было?
    — Чего?
    — Паучьи кишки разглядывать.
    — Чего там противного-то? Вот коли дёргалось бы, тогда да, а так… Оно ж дохлое уже было!
    — Дохлое, говоришь… — я с мрачным сарказмом подумала о том, что мне на паучьих потрохах вернее всего можно нагадать только сердечный приступ и пожизненный нервный тик на оба глаза. Но вслух не сказала, вместо этого поинтересовавшись, куда сбыли хладные останки моего членистоногого кошмара.
    — На двор покамест выкидывать некуда, — пожала плечами малявка, — так что я его в твоей бадье схоронила. Всё равно там уже вода такая грязная, что и не видно — лежит чего на дне или пусто.
    Я посмотрела на страшную лохань. То дохнет в ней кто-то, то уже посмертно топится. Хорошо, что сама не полезла.
    — А Саёма что?
    — Завалилась спать. Сказала, что устала, а от чего — не понимает. А когда не понимаешь, говорит, то первым делом надо вздремнуть, и всё сразу после сна ясно.
    — Ясно… — Эхом откликнулась я. — А про меня ничего не говорила?
    — Говорила.
    — Что?
    — Что нос длинный.
    — Тьфу ты! — плюнула я с досады. — Дался ей мой нос!
    — Да ты не переживай так, госпожа ведьма, — попыталось утешить меня доброе дитя, — с лица воды не пить, так что и ладно… — Под моим мрачным взглядом дитя увяло. Подбирая слова, я задумчиво подвигала нижней челюстью и в итоге сочла за лучшее сменить тему.
    — Твои-то все где?
    Алишка, положившая любопытный глаз на бабкино платье, и уже протянувшая к нему ручонку, мотнула головой.
    — В баню пошли париться. Мамка, сёстры, тётки — все там. Даже прислуга эта здешняя. И охота им по такой жаре?! А отец с дядьками и мужиками Турашкиному хахалю помогают. Ладят что-то непонятное. Столбы вкапывают, полотно разноцветное раскатывают. И ничего не готовят, представляешь, госпожа ведьма?! Ни вот такой краюшечки не испекли!
    Я представляла. На сельских кухнях свадебный переполох обычно начинался за день, а то и за два до дня торжества. Готовили много, на всё село. Чтобы любой заглянувший гость не ушёл с пустым желудком. «Сытый гость — несчастью в горле кость», бытовала присказка, которую свято чтили семьи жениха и невесты. Следование обычаю, конечно, способствовало значительному отощанию мошны, так что для поправки благосостояния существовало другое присловье: «Угощенье уварилось — монетка покатилась». А чтобы она не укатилась в неизвестном направлении, несколько человек ходило между гостями с берестяными коробочками ярко-красного цвета — да не промахнётся нетрезвый гость, и да не станет увиливать от благодарности за вкусное угощение, ссылаясь на то, что не разобрал, куда класть нужно было. Деньги, разумеется, собирали самые трезвые — несовершеннолетние дети. Они единственные, кому не наливали ничего, крепче травяного чаю в то время, как все вокруг пили хмельное и особо хмельное — такое, что горит синим пламенем, если зажжённую лучину поднести.
    Случались, правда, и конфузы. Так на свадьбе сына одного из пахарей младшая ребятня попутала кувшин берёзового сока с кувшином увалихи. А может, и специально попробовать взяли. Интересно же — выглядит, как вода, а батька, как перепьёт накануне вечером, домой ползком возвращается, а утром только и делает, что из-под мокрой тряпицы на лице кадку огурцов требует да на всех домашних покрикивает, чтоб глотки рядом с ним не драли. Проще говоря, с той свадьбы денежного прибытку было только реке. Враз повеселевшие дети успели кто дальше выкидать все собранные монетки в воду, следом притопить коробочки и попытаться научить случайно проходившую мимо кошку нырять. И только потом уже поняли, в чём подвох «сока для взрослых». А уж щедрые утренние подзатыльники похмельный пахарь раздавал долго и от души…
    — Турасья сказала, что здесь самим готовить не принято. Если нужно много угощений, их заказывают в харчевнях и доставляют прямо к нужному времени. — Ответила я, пытаясь расчесать неизвестно откуда взявшийся на затылке колтун. Мои волосы, хоть и вились сильно, но расчёсывались обычно легко. Что, впрочем, ни в коей мере не делало их прямее. Зато только что высушенные после мытья, они делали меня похожей на одуванчик.
    — Ааа… вон оно как, — протянула девочка, похоже, уже забыв, о чём мы говорим, и, вытерев немытую ладошку о пыльный сарафан, всё-таки цапнула белоснежное платье. — А оно из чего?
    Я пожала плечами.
    — На паутину похоже. — Огорошила меня девочка, осторожно ощупывая краешек подола. — Видишь, как тоненькие-тоненькие ниточки, только очень много. И на свету поблёскивают. У нас на сарае под потолком паучий кокон висит, только из него сор торчит всякий. Паук туда, наверное, и сено пихает, и листики…
    — Выдумщица ты маленькая. — Хмыкнула я, забрала у неё платье и начала складывать на груди, прижав ворот подбородком. — Где это видано, чтобы пауки людям платья шили?
    — А деда сказывал, что и не такое бывает. — Обиженно засопела внучка покойного сельского баюна.
    Дед и впрямь был мастер рассказывать волшебные сказки. Я так пару раз мимо его подворья прошла — не заметила, как остановилась, да так до конца сказа и простояла, заслушалась. Опоздала с делом и получила от бабки суровый нагоняй.
    — В сказках чего только не бывает. — Согласилась я, вставая на коленки и заглядывая под кровать прежде, чем сунуть туда руку. Где-то же Саёма нашла то восьмилапое чудовище. А ну как ещё одно такое же по дому ползает, в тёмных углах прячется?! — Если уж в них звери разговаривают, так почему бы и паукам за портняжное дело не взяться. — Платье отправилось в вытащенную без неприятных сюрпризов котомку, а та — обратно под кровать. Я разогнулась с нарочитым кряхтением и громко чихнула. Наверное, вдохнула труху от сушёных трав. На прислугу, наверняка ежедневно драившую весь дом от пола до чердака, решила не наговаривать. В ладном хозяйстве такие раскормленные пауки не водятся. Я надеюсь. — Мне вот интересно, где платье, в котором я на свадьбу пойти должна. Венчанье через два часа, а мне до сих пор даже примерить нечего.
    — Так пойди в паучьем. — Непонимающе вскинула бровки Алишка. — Ты его зачем несла-то, если не для свадьбы?
    — Нельзя в пауч… Слушай, давай не будем его так называть, а? Не хочу думать, что буду в нём похожа на кокон в твоём сарае.
    — А мне нравится! Звучит по-сказочному! — девочка зажмурила глаза. — Только представь, ты — Паучья Принцесса, а твой жених…
    — Самый большой паук в паучьем королевстве. Толстый, мохнатый и с огромными жвалами. — Я покосилась на бадью, таящую в своих недрах расчленённое страшилище. — Нет уж, спасибо.
    — Так он же заколдованный! — Попыталась втолковать мне девочка. — Он и его подданные стали пауками и сплели тебе на свадьбу платье. Ты его наденешь, поцелуешь своего жениха, и он снова станет прекрасным принцем! А вместе с ним расколдуются и все подданные!
    — А они превратились только для этого? Какое-то странное королевство. Неужели в казне не было денег на портного?
    — Были, но казну захватил злой колдун, и всех превратил в пауков!
    — Совсем всех?
    — Да, всё королевство!
    — Зачем?
    — Нуу… — девочка растерялась, пытаясь придумать достойный повод. В сказках злодеи всегда делали очень большие гадости. Зачем — не всегда понятно. Какие именно — по ситуации. Главное — угнести как можно больше народу. — Он хотел жениться на тебе. А принц не хотел, чтобы он женился. Он сам хотел жениться. И люди в королевстве тебя очень любили.
    — За что? — живо полюбопытствовала я.
    — Не знаю. Принцесс всегда любят. Так вот колдун заколдовал всех, чтобы ему никто не мешал жениться, сказал, что завтра будет свадьба, и запер тебя в самой высокой башне замка.
    — Ух ты как. Коварен, подлец. — Подыгрывая вдохновенному рассказу, я поцокала языком, одновременно представляя изумление жителей отдалённых селений, которые про королевскую власть только от пришлых торговцев и слышали. Последнее, что пришло бы им в головы (да и то во хмелю) — это мешать чьей-то свадьбе, происходящей за сотни вёрст от дома. Но от произвола злого колдуна не спрячешься — доить коров теперь приходилось или жвалами, или лапами попарно.
    — А принц не сдался! Он собрал армию, и весь народ королевства пошёл на приступ башни, чтобы тебя освободить!
    Я представила полчища огромных пауков, целеустремлённо лезущих на стену моего узилища, и решила, что, по сравнению с этим, даже злой колдун в женихах не так уж плох.
    — А колдун тебя ещё зельем опоил, чтобы ты ничего не помнила, а его любила!
    Я хмыкнула.
    — Когда принц долез до твоего окна и спрыгнул на пол, он позвал тебя по имени и…
    — И сразу огрёб чем-нибудь тяжёлым по мохнатой спине.
    — Почему?!
    — А почему нет? Я сижу себе спокойно в башне, жду свадьбы с любимым злым колдуном, и вдруг ко мне в окно лезет говорящее чудовище! Ты бы на моём месте что сделала?
    — Но он же твой принц!
    — А как я его узнаю? Тело паучье — голова человечья? Или корона на спине верёвкой примотана, чтобы ни с кем не перепутали?
    — Ты его любишь, а сердце колдовством не обмануть!
    — Меня же только что опоили чем-то, чтобы я без памяти в колдуна влюбилась.
    — Значит, ещё не до конца подействовало, — подумав, решила Алишка. — Так вот он тебе всё рассказал, и велел ждать до рассвета. Всю ночь пауки плели паутину, а на утро сладили из неё подвенечное платье такой красоты, что и слов нет, как описать. — Последнюю фразу часто использовал старый баюн, когда и сам не представлял, как выглядит невероятный предмет его повествования, оставляя тем самым свободу полёту фантазии заинтригованных слушателей.
    — А я так и ждала, как было велено? — уточнила я.
    — Конечно.
    — А как же зелье приворотное? Неужели так и не подействовало?
    — Не-а, не подействовало! — с торжеством во взгляде разулыбалась рассказчица.
    — Это ещё почему?
    — А колдун что-то напутал, когда его варил!
    — В пауков превращать не напутал, а тут умудрился?
    — Так он же злой колдун, а не травник, куда ему хорошие зелья варить.
    — И то правда.
    — Так вот наступило утро, а принца-паука всё нет. Пришёл за тобой колдун, повёл в храм.
    — И я с ним так просто пошла?
    — Да. Он тебя зельем, убивающим волю, напоил.
    — Да сколько ж можно? С его-то талантами к зельеварению! — возмутилась я, зная, что смешивать сильнодействующие отвары нельзя даже в реальной жизни. Точнее в ней — особенно. — Я же так там по дороге и помру! Какой уж тут свадебный алтарь, прямиком на погост…
    — Не бойся, не помрёшь, — успокоила меня Алишка, прислушалась к возне в коридоре, спрыгнула с кровати и выбежала на порог комнаты. Повисла боком, упираясь в пол одной ногой, и рукой держась за косяк, кому-то кивнула и радостно запрыгала на месте. — Госпожа ведьма, Густя какие-то мешки принёс! Наверное, ленты праздничные. Краешки пёстрые торчат. Пошли выберем себе, пока другие не набежали!
    — А как же сказку дорассказать? — Ленты мне были не интересны совершенно, а вот задавать Алишке каверзные вопросы понравилось.
    — Потом! — Махнула мне рукой маленькая непоседа и, стуча босыми пятками, побежала к двери.
    — Во даёт девчонка! Такие глупости и площадный враль за деньги не всегда придумает! — раздался от окна приглушённый голос, и штору приподняла на себе взлохмаченная голова Кина. — Здорова, сестрёнка.
    — Как ты на двор вошёл? Там же сейчас целая толпа! — изумлённо подалась я к названому брату.
    — Вот именно, что толпа. Одним мальчиком на побегушках больше, одним меньше… — Он широко улыбнулся.
    — А где зуб?
    — Да так, — щербатая улыбка оползла и приняла кислый вид, — какой-то тип на площади локтем со всей дури заехал.
    — Что, просто взял и ударил? — не поверила я. На селе, конечно, время от времени бывали драки, после которых враждующие стороны ползали на месте побоища в поисках выбитых зубов, чтобы не оставлять их на осмеяние противнику и поживу ночным нечистикам. Но чтобы просто так без повода…
    — Ага. — Вздохнул Кин. — Я до его кошеля ещё даже дотронуться не успел, только руку протянул. А он мне, не оборачиваясь, ррраз! Не иначе как глаза на затылке отрастил, паскуда. Или просто сдал кто. — Мальчишка досадливо умолк и пихнул кончик языка в образовавшуюся между зубами дырку.
    — Так ты ограбить его хотел?
    — Хотел. Но не ограбил, так что это не считается! Зато я вот тебе тут…
    По коридору снова застучали пятки, и я с придушенным шёпотом «быстро вниз!» выпихнула голову Кина с подоконника, едва успев сделать вид, что просто оправляю занавеску на окне.
    Алишка влетела в комнату шальным зайцем, плюхнула на кровать какую-то топорщащуюся мешанину из кричаще яркого разноцветья и принялась переминаться с ноги на ногу.
    — Это что? — я наугад потянула за красную полосу. Та оказалась пришита к зелёной, зелёная — к синей, которая крепилась к жёлтой. В общем и целом, ком разноцветных полосок был довольно внушительного размера и походил на клубок для котёнка-великана.
    — Праздничные ленты, только все сшитые зачем-то. — Растерянно теребила в руках какой-то клочок бумаги Алишка. — Может, это для лошадок?
    — Каких лошадок?
    — Ну, молодые же в храм на телеге поедут. Там уже в конюшне трём лошадкам корма задали.
    Я взяла разноцветный ком, ухватилась за первые попавшиеся концы, и встряхнула.
    — Маловато на троих-то… — С моих поднятых рук до пола обвисли многоцветные полосы, сшитые по окружности сверху и свободно болтающиеся внизу. Кроме того, на паре полос посередине болтались две криво пришитые тесёмки. — Может, у Гудора спросить, для чего это… не знаю что. Или вон на бумажке нарисовано, нет?
    — Ой, точно! — Алишка расправила скомканный листок и протянула мне. — Это из мешка. Тут закорючки какие-то, я не умею, а ты учёная.
    Я перекинула ленточное безобразие через согнутую руку и взяла записку. Почерк оказался вычурный настолько, что я не сразу разобрала. Точно — сплошные закорючки даже для грамотной.
    Простая сельская девушка!
    Если умеешь читать, знай: для настоящего таланта даже отсутствие времени не преграда. Посылаю тебе плод своего чистейшего вдохновения. Ходи в нём, бегай, прыгай, летай и ешь, сколько захочешь! В этом платье ты будешь прекрасна неземной красотой. Эфирное создание, сотканное из всех природных стихий, ступившее на грешную землю в праздничный день. Подвяжись тесьмой, если чрезмерно стыдлива, или беги так, являя миру тело между волнами красок!
    Восславь мой талант, и да будет тебе счастье!
    P.S. Если не умеешь читать — просто надень!
    Я зашипела. Лучше бы это было для лошадок.
    Плод нездорового творческого подхода к пошиву праздничной одежды я сунула Алишке, непререкаемым тоном велев делать с ним всё, что угодно. Сельской травнице не пристало появляться в таком виде на людях. И чужие засмеют, и свои уважать перестанут.
    — А другой мешок? — Вспомнила девочка, уже стоя одной ногой в коридоре. По радостному блеску и моментальной хватке на отданном наряде я поняла, что планов на этот ленточный ворох у неё больше, чем у меня на предстоящую осень по хозяйству. Я выглянула и смерила мешок взглядом. — Там внутри что-то белое, и палки какие-то с махрой натыканы. Может, по соседству похороны у кого? Нам же савана с лучинами не надо вроде…
    В ответ на её вопрос уличная дверь распахнулась, впуская в дом сперва разноголосый гомон, а следом его источник — толпу распаренных, красных тяжело дышащих женщин. Процессию возглавляла Турасья собственной персоной, поэтому и возможность первой споткнуться о мешок на входе тоже выпала ей.
    — Ой! Мамонька, тётушки, глядите! Вот и моё свадебное платье приспело!
    Под любопытное аханье и недоумённое перешёптывание (кое-кто тоже успел заметить странный цвет платья и прилагающиеся к нему «символы стройности») невеста легко вскинула объёмистый мешок на широкое плечо, и толпа шумно двинулась наверх — наряжать девицу в комнате за закрытыми дверями. Жениху до самого выезда в храм платья видеть не полагалось. Я от всего сердца ему посочувствовала. Первое впечатление будет незабываемым.
    Алишка увязалась вместе со всеми и меня тоже попыталась утащить за подол. Мы его даже немножко поперетягивали, пока девочка заводила старую песню о помощи лучшей подруге, а я убеждала, что там и без меня не продохнуть будет. И вообще, мне тоже надо успеть привести себя в порядок, ведь в моём распоряжении нет десятка решительно настроенных родственниц, которые и причёску поправят, и щёки нарумянят, и складочки, где не нужно — разгладят, а где нет — заломят.

    В общем, кое-как я всё-таки добилась уединения и закрыла дверь, для верности накинув на ручку полотенце, чтобы закрывало собой замочную скважину. Закончив с маскировкой, подскочила к окну и отдёрнула занавеску. Снаружи было солнечно, тихо и безлюдно. Над безмолвствующим малиновым кустом неторопливо кружил басовито гудящий шмель. Я высунулась в окно и громким шёпотом позвала.
    — Кин!
    Хрупнула ветка, мальчишеская голова высунулась у самого подоконника, чуть не треснув меня макушкой по подбородку.
    — Ну и тряпки ты тут трясёшь, сестра! Видел я, как здешний лоб пёр два мешка из лавки этого дурноголового Вургока. Это ж его мотня была?
    Я обречённо кивнула и даже пояснила, для кого «мотня» предназначалась. Воришка посмотрел на меня недоверчиво, удостоверился, что не вру и заржал так, что из-за угла дома, отдуваясь, вывернул Густя в рубахе с большими кругами пота подмышками и лавкой наперевес. Мальчишка юркнул обратно в куст и затаился там. Мне сверху была хорошо видна взъерошенная макушка, а вот от сторожа маленького нахала скрывала густая лиственная зелень.
    — Ктой-то тут так бесовски хохочет? — подозрительно сдвинул брови детинушка. Я широко развела руками, демонстрируя свою полную непричастность. Взгляд, украдкой брошенный вниз, наткнулся на беззвучно трясущегося от хохота мальчишку. Лишь бы всхлипывать от избытка чувств не начал, или не хрюкнул ненароком.
    — По-моему, это из-за забора, — неуверенно предположила я, кивая на высокую ограду напротив.
    — Так это ж… — Густя недоверчиво оглядел забор, уперев лавку одним концом в землю, чтобы свободной рукой почесать в затылке. — Кому там хохотать-то? Приличные ж люди живут. Почтенные старики.
    Я молча пожала плечами и облокотилась на подоконник. Врать что-то несусветное о незнакомых соседях преклонного возраста, которых парень наверняка видит каждый день, было бы, по меньшей мере, странно. Кин, наконец, отсмеялся и замер в кусте, так ничем и не выдав своего присутствия.
    Повисла неловкая пауза. Вечернее солнце светило по-летнему щедро, припекая не меньше, чем в полдень. Густя растерянно мялся, перебирая руками по краю лавки. Я с рассеянным видом прихлопывала жаждущих девичьей крови комаров. Воришка мужественно безмолвствовал. Не знаю, сколько бы мы так ещё играли в молчанку, если бы Кин вдруг не издал самый трудный для убедительного лже-объяснения звук — громкий смачный чих.
    Густя вскинулся с готовностью сторожевого кобеля, которому за усердный лай хозяин обязательно отжалеет мозговую косточку, и вперил взгляд в подоконник, над которым, моментально представив себе последующую сцену и невольно дёрнувшись ладонью к губам, застыла я. Если парень сейчас полезет в малиновые заросли, Кину несдобровать. И мне вместе с ним. Все здравые мысли как ветром сдуло. Но ведь надо что-то придумать, что-то сказать!.. Быстро, быстро, думай, травница!
    — Спасибо. — Неосознанно вырвалось у меня сначала, и только секундой позже я поняла, что мне пожелали быть здоровой. — Большое спасибо!
    — Нешто простудилась, госпожа ведьма? — обеспокоенно пробасил Густя. — Вона как колотит всю!
    — Да нет, нет, что ты! — от облегчения я почувствовала не только тот самый колотун, но и возрождающуюся способность мыслить и излагать. — Это просто солнце такое яркое. Если долго на него смотреть, обязательно чихнёшь.
    — А на кой на него смотреть-то? Оно ж слепится!
    — Это хорошая свадебная примета! — Я постаралась сказать это как можно убедительнее, потом спохватилась и добавила. — Только не больше одного раза! Иначе спугнёшь удачу, вместо неё накличешь несчастье. Ну, и глаза испортишь, чего уж там…
    Густя зажмурился, громогласно чихнул и опустил голову.
    — Ух ты, и правда работает! Благодарствуй, госпожа ведьма, пойду барину с мужиками скажу. — Щурясь и часто моргая, сторож подхватил свою лавку и быстро скрылся за углом дома.
    — По одному разу, слышишь?! — крикнула я вдогонку, перевешиваясь через подоконник. Донёсшееся в ответ «Ага!» обнадёживало. Вероятность того, что предостережение госпожи ведьмы возымеет некоторое действие на особо рьяных суеверных, существовала.
    — Я тебе уши надеру, — осипшим голосом пообещала я Кину, щербато улыбавшемуся поперёк себя шире из малинового куста. Из-за дома один за другим начали доноситься громогласные мужские чихи и одобрительный гомон.
    — Сестрёнка, ты умница! Наплела, так наплела! — к моему лицу, полным «ковшичком» спелой малины, поднялась худая ладошка с грязными ногтями. — Я сам перетрухнул так, что чуть дёру не дал! Мошка, тварь такая, в ноздрю влетела, вот я от неожиданности и того. — Воришка сердито насупился и яростно поскрёб согнутым указательным пальцем переносицу.
    — Вот-вот, в следующий раз так и делай, — сказала я, выбрала самую большую ягоду и закинула её в рот. Малина оказалась так себе. Хоть и крупная, спелая, но ни в какое сравнение с лесной не идёт. — Только двумя пальцами вдоль переносицы три. Самое верное средство, когда хочется чихнуть, а надо сдержаться.
    Как и Густя, на слово мне мальчишка не поверил. Ссыпал ягоды на подоконник, вытер заляпанную соком ладонь о штаны и воззрился на слепящий солнечный диск. Спустя несколько секунд скорчил гримасу, предшествующую чиху, и остервенело затёр переносицу. Чиха не последовало, а на детской физиономии отразилось изумление пополам с чрезвычайным удовлетворением.
    — Ух ты, работает… — пробормотал Кин, зачем-то скашивая глаза на кончик носа.
    — Угу. Пойди ещё барину с мужиками расскажи. — Отозвалась я, ногтем мизинца украдкой выковыривая застрявшую между зубами крохотную ягодную косточку. Что садовая, что дикая — одна малина.
    — Не, им без надобности, а мне пригодится! — Снова заулыбался воришка, и я не стала спрашивать, в какие моменты ему мой совет будет полезен. И так всё понятно.
    — Чего пришёл-то? Под сестринским окном почихать? — Беззлобно поддела я, наконец, успокоившись и поборов желание исполнить угрозу относительно ушей. Малина на подоконнике закончилась, липкие руки надо было где-то ополоснуть. Взгляд наткнулся на злосчастную бадью, и я, разумеется, обошлась без омовения, по-простому слизнув с пальцев сладкие капельки.
    — Не, я тебе подарок принёс! — Кин мигом нырнул под окно и тут же показался обратно с объёмным матерчатым свёртком в руках. Свёрток был неаккуратно крест-накрест перевязан размахрившейся видавшей виды верёвкой и первым делом напомнил мне петуха в мешке, которого односельчане единодушно опознали вертлявой нечистью. Но этот хотя бы не шевелился, не покрывался «кровавыми» пятнами, и вообще выглядел неживым.
    — Что там? — Я аккуратно взялась за свёрток обеими руками и покрутила, не поднимая с подоконника. На ощупь подарок оказался плотным, но мягким.
    — А ты погляди. — Кин даже приосанился, делая высокомерный жест рукой в сторону двери. — Если кому охота, пускай всякие уродливые тряпки носят. А моя сестра не будет выглядеть на празднике, как какое-то пугало в ленточках. — И тут же нетерпеливо вцепился в подоконник. — Ну, давай, разворачивай!
    — Откуда? Откуда ты узнал, что мне нечего надеть? — Я рывками пыталась развязать тугой узел верёвки, но он не поддавался даже на поддевание ногтем. — Я же вот только что получила этот жуткий наряд, который ни один нормальный человек не наденет!
    Кин прекратил мои мучения, вытащив из какого-то внутреннего кармана своей драной курточки маленький складной нож, и одним взмахом перерезав верёвку.
    — Я же видел тебя вчера, Гордана. У твоей рубашки нет воротника! А юбка — ты только не обижайся — как кусок дерюги. Разве можно так на свадьбу богатых шишек ходить? Тебя местные засмеют! Не посмотрят, что сельская травница. Знаешь, как тут модники пыжатся? Ого-го! А ещё вы утром с этой квашнёй-невестой попёрлись за каким-то хреном к этому придурку Вургоку. Кто вас надоумил, он же больной на всю голову! Его шмотьё не то, что на себя надеть, на него смотреть без слёзного гогота нельзя! В этом году распорядитель Праздника Коронации у Вургока наряд заказал. Это же позорище! Штаны на всех местах натягиваются, и весь в каких-то перьях, бусах, кружавчиках! Не мужик, а баба с кадыком и членом!
    — Ну, Турасья у Вургока свадебное платье заказывала. — Тихо призналась я, стыдясь за свою наивную односельчанку. Надо её уговорить хотя бы эти палки с «эльфами и дриадами» в подол не втыкать, а то как из дома в этом выйдет, так потом вовек и не отмоется от того, что злые языки наговорят. — Ты только не смейся над ней, она просто в вашей городской моде не понимает. Как и я. Она мне подарок захотела сделать — платье на торжество, а дарёному коню, сам понимаешь, в зубы не смотрят…
    — Правильно. Ему, как и любому другому, смотрят на бока — не надули ли через соломинку. — Всё-таки ухмыльнулся Кин, за что получил от меня сердитый взгляд и красноречивый замах. — Не кипятись, сестра. Турасья твоя — та ещё девка. Может, и простая, как лапоть, зато уже с барским гонором.
    — Ты-то откуда знаешь?
    — Доводилось на улице разминуться. — Последовал туманный ответ и требовательное «разворачивай уже, ну!»
    Я не стала больше тянуть, тем более, что самой было страсть как интересно, и размотала холстину. Конечно, это оказался не алашанский шёлк, за покупку которого Кину пришлось бы самому продаться в пожизненное рабство. Но платье, которое я достала и отвела перед собой на вытянутых руках, чтобы как следует рассмотреть, было прекрасно. Непривычно короткое — до середины икры — из лёгкой и мягкой на ощупь светло-красной материи, вышитое по подолу кремовой цветочной лозой. Такая же лоза вилась по краям рукавов, узких до локтя и расширяющихся к запястьям, и обрамляла скромный квадратный вырез, ассиметрично разрастаясь на левое плечо.
    — Дорогое? — выдохнула я, разрываясь между «какая красота, огромное спасибо!» и «забери сейчас же, я не могу его взять!»
    — Ерунда. — Отмахнулся Кин. — Главное, иметь нужные связи.
    — Ты его украл?!
    — Сестра! — убедительно оскорбился воришка. — Я честно купил его на базаре за кровно заработанные монетки! И вообще, кто там говорил про дарёного коня? Или тебе не нравится?
    — Что ты! Нравится, очень, нравится! — Я прижала к себе платье и истово замотала головой. «Кровно заработанные» деньги наверняка были крадеными, но с этим я ничего не могла сделать. — Я никогда в жизни не носила ничего подобного! Боюсь, как бы Турасья меня в этом платье со двора не выгнала!
    — Почему?
    — Потому что ей красивого свадебного наряда никто не дарил, зато мастер Вургок расстарался.
    Кин хохотнул и тут же, наученный горьким опытом, зажал рот ладонью. Я шутливо погрозила ему кулаком, но и сама не сумела удержаться. В коридоре за дверью послышались шаги и голоса.
    — Это Турасью уже одели! — засуетилась я, бросая взгляды на полотенце, прикрывающее замочную скважину. — Сейчас за мной придут, а я ещё не готова!
    — Тогда я побёг. — Кин быстро скомкал пустую холстину, сунул её под мышку и смахнул себе под ноги обрезки верёвки. — Я за тобой ближе к полуночи зайду. Тут как раз все перепьются, никому до меня дела не будет. Пойдём на праздник смотреть. Я по площади проходил — ух чего там наворочено! Козырное должно быть зрелище! Ну, всё, сестричка, повеселись, как следует, только не пей много, а то по темноте на кружную голову ходить плохо.
    Я хотела спросить, куда это мы собрались идти по темноте — неужели в праздник гасится магическое освещение улиц? — но воришка уже испарился, потрещав напоследок кустом. А ведь как подкрался — не услышала…
* * *
    Я только-только успела одёрнуть на бёдрах платье, как в комнату, по-хозяйски без стука, ввалилась одетая и причёсанная невеста. Немая сцена взаимного рассматривания, когда Турасья оглядывала мой «подозрительно традиционный» наряд, а я мысленно определялась, как относиться к тому, кто старательно навтыкал в её подол «эльфов с дриадами», но, судя по всему, утихарил-таки шляпу с «птицами и стрекозами», прервалась донёсшимся из коридора громким алишкиным:
    — Ну, где вы там, а?! Турашка, шевелись давай! Уже повозку запрягли, пора в храм ехать! — Хлопнула входная дверь, отрезав разноголосый женский гомон, и мы остались вдвоём.
    — Это что? — вопрос был задан таким тоном, будто я плюнула ей в свадебную чарку, смачно облобызала жениха и станцевала в грязных лаптях на праздничном столе.
    — Платье. — Осторожно ответила я, готовясь, сама не зная к чему. Если девице взбредёт в голову снова устраивать погоню с истошными воплями, мне одна дорога — в куст под окном, а оттуда напролом через полный двор гостей. Вот позору-то будет.
    — Это не от Вургока! — Уверенно топнула ногой вспыльчивая невеста.
    — От него, от кого же ещё?! — Шумно возмутилась я, моментально входя в привычную роль резковатой в общении сельской травницы, упёрла руки в бока и сделала шаг навстречу недовольной. С Турасьей, как с рычащей собакой — если покажешь страх, тут же набросится. Проходили, знаем. — Прислал он мешок с теми лентами — и что? Я в них за здорово живёшь позориться, по-твоему, должна?! Он их, между прочим, для украшения лошадиной упряжи нашил. Попробуй теперь разбери, как это правильно одевается! Пусть уж лучше Алишка позабавится, как-нибудь к своему сарафану прицепит. Или тебе для любимой сестры жалко?!
    — Для сестры не жалко, а токмо ты вот всё равно в каком-то левом платье, госпожа ведьма! — заголосила в ответ Турасья, тоже подбочениваясь и наступая на меня.
    — Хорошее платье, чем не нравится?!
    — Тем и не нравится, что больно хорошее! Тьфу ты, леший, больно обычное! Это не мастер Вургок кроил, он такого не делает!
    — А я тебе говорю, что он!
    — А чем докажешь, а? А?!
    — Стоп! — Рявкнула я уже в самое Турасьино лицо, потому что мы едва ли не упирались друг в дружку лбами, для чего ей пришлось ссутулиться, а мне наоборот встать на цыпочки. — Доказательство тебе подавай? На! — И сунула ей под нос смятую записку.
    Турасья пару раз яростно раздула ноздри, потом отступила и недовольно буркнула:
    — Читай, чего написано, я ж не разумею.
    Я кашлянула и зачитала с выражением.
    — Подруга нашей очаровательной милочки!
    Посылаю тебе это омерзительно простое платье с тем, чтобы ты ни на секунду не могла затмить собой гениальное творение моих рук, делающее из девицы на выданье прекраснейшую невесту! И хотя моей тонкой творческой натуре претит такая грубая скука, я принял твёрдое решение пожертвовать своим душевным покоем ради того, чтобы эта грубая красная рубаха вместе с лентами для лошадок в свадебной телеге оттеняла настоящее искусство!
    Тысяча поздравлений и пожеланий нашей стройной красавице!
    P.S. Никому не говори, что платье моё — разрушишь репутацию!
    Закончив и подняв решительный взгляд на Турасью, я почувствовала облегчение и даже некоторую гордость. «Читать» пришлось медленно, на ходу придумывая текст, какой мог бы написать сам Вургок, если бы действительно сшил платье, от которого избавлялся с величайшим стыдом. И, кажется, мне удалось соответствовать. Поначалу хмурившаяся, к середине Турасья заулыбалась, а к концу и вовсе хихикнула и зарделась.
    — Ты чего это? — намеренно небрежно спросила я, сминая и пряча в кулаке от греха подальше записку с настоящим текстом.
    — Вишь ты, чудак, а внимательный какой. И поздравил, и слов хороших не пожалел. Смотри уж там, госпожа ведьма, не рушь, чего просил. А платьице-то не плохое даже, хотя мастеру оно, конечно, видней. Но тут всё честь по чести — негоже, чтобы гости будущую супружницу в её праздник за её же счёт перещеголять пытались!
    Успокоившаяся Турасья расползлась в счастливой улыбке от уха до уха, а я почувствовала стыдливую злость. Стыд от того, что к концу праздника все приглашённые наверняка будут знать, на какие деньги одета травница из невестиного села, а злость — потому что это бессовестная ложь, в которой нельзя признаться, иначе хай поднимется такой, что в столице услышат. И так плохо, и этак нехорошо, и никуда не деться. Я сделала глубокий вдох и твёрдо решила стойко переносить всё, что готовит мне предстоящий вечер.
    — Душа человек! — Заявила Турасья, размазав по щекам выступившие слёзы умиления вместе с румянами. — Надо будет как-нибудь потом зайти, поблагодарить его за эту мыслишку с платьем.
    — Не надо. Он же попросил никому не говорить, что платье от него. Я уже и так тебе проболталась, а если ещё и ты не удержишься и кому-нибудь расскажешь, слух тут же по всему городу разлетится. Представляешь, что будет? Нет уж, послушай доброго совета: никому не говори, и ему не напоминай. Человек пытается забыть, не надо ему мешать.
    Я дождалась нерешительного кивка, подхватила невесту под руку и повела к выходу. Во дворе уже вовсю раздавались нетерпеливые крики. Традиция не позволяла повторно переступать порог дома, из которого ещё не вышла невеста, а оттягивание момента венчания грозило запаздыванием торжественной попойки, ради которой, в общем-то, все и собрались.
    Спохватившись у самой двери, я принялась выдёргивать из подола торчащие во все стороны палки. Турасья, резко занервничавшая перед встречей с женихом, вяло попыталась воспротивиться, но я резко шикнула на неё и закончила благое дело, объяснив, что в противном случае новоиспечённой барыне придётся долго извиняться, а то и покупать новые наряды всем тем гостям, которые по пьяни напорются на это торчащее безобразие. В конце концов, она согласилась и даже спокойно стояла, пока я пыталась оторвать нашитую по краю подола козлиную бороду. Борода сидела крепко, и все мои усилия пропали впустую. Пришлось просто одёрнуть пышную юбку, расправить покосившуюся фату и кое-как пригладить собственную стоящую дыбом шевелюру. И ведь причёсывала же, а поди кому докажи…
    — Ну, вперёд, стройняшка! — ободряюще хлопнула я позеленевшую невесту по плечу.
    — Ой чегой-то дурно мне, ком в груди сделался, — просипела Турасья, судорожно хватая себя за бока, перетянутые корсетом.
    — Это не дурно, это свадебное счастье изнутри поднимается и последние девичьи страхи собой выталкивает. — Веско заявила я и, не дав страдалице возможности мандражировать дальше, распахнула входную дверь навстречу счастливому жениху, пёстро разряженной толпе гостей и лошадиной упряжке, празднично украшенной разноцветным безобразием от мастера Вургока.

Глава 7
Врут ли зеркала

    В моём воображении храм был величественным сооружением, внутри которого в свете свечей таинственно поблёскивали золотом рукописные божественные лики, один другого суровее. Дабы пришедшие каяться делали это вдвое усерднее, а просто завернувшие с дороги не забывали, что каждому в конечном итоге воздастся. Однако открывшееся с поворота зрелище заставило меня всерьёз задуматься о том, что, наверное, не надо верить всему услышанному от престарелого сельского баюна-домоседа. Рассказывает красиво, но врёт при этом бессовестно.
    — Всё в порядке? — тронул меня за локоть Гудор, по какой-то очередной традиции стоявший у входа и сопровождавший проход каждого гостя улыбчивым «да войдёт вместе с тобой счастье!»
    — Да, я просто представляла всё немножко по-другому. — Озадаченно призналась я, чувствуя вежливый тычок в спину от следующего в очереди. — Ой, я тут задерживаю…
    — Это из-за Праздника Коронации. Если напомнишь, я потом объясню. Да войдёт вместе с тобой счастье!
    — Войдёт и останется с теми, кому предназначено. — Ответила я предусмотренной ритуалом фразой и торопливо перешагнула каменный приступочек, долженствующий означать порог.
    «Храм» представлял собой условный круг массивных каменных плит, будто бы вырастающих прямо из вершины холма. Сам холм имел пологий земляной подъём от города и круто обрывался с другой стороны. По центру утоптанной площадки между плитами уходила вниз прямоугольная яма длиной в семь моих шагов и шириной в два с половиной. Прямоугольник был неровный, по его сторонам доживала последние дни чахлая пожелтевшая трава. Крыши не было вовсе. Заходящее солнце лило ослепительно-золотой свет в зазор между двумя плитами, и тот послушно стекал в тёмный земляной провал. Интересно, для чего он? Может, внутри что-то есть? Я вытянула шею, силясь рассмотреть со своего места, но меня одёрнули. Многочисленные гости, наконец, разместились в отведённом пространстве, и церемония началась.
    Донельзя гордый отец невесты кузнец Ерухей Антипыч, уже где-то успевший пригубить праздничную чарочку, подвёл ставшую непривычно тихой Турасью к яме и издал значительное «гхм!». «Только бы вниз не спихнул» — мелькнула у меня шальная мысль, и я тут же выругала себя за такие глупости. Тем временем Гудор занял место напротив своей суженой на другой стороне ямы. «Боже мой, да что там в этой яме?! Надеюсь, в неё никто не свалится!» Но, похоже, из всех присутствующих волновалась я одна. Гости плотным кольцом окружили брачующихся, кто-то тактично подпихнул меня в спину, потом подпёр сбоку, так что в итоге я оказалась на более короткой стороне и получила возможность лицезреть профили молодых. Заходящее солнце как раз повисло сзади на верхушке плиты, и освещало мне только самую макушку, зато жениха с невестой по пояс, а всю противоположную наблюдающую сторону целиком.
    — Да придёт власть Всемогущего Света! — с надрывом проблеяла подмышка будущего тестя. Из толпы гостей к яме выкрутился сутулый мужичок с вытянутым обвисшим лицом, заплетенной в косичку бородкой и в дерюжной рясе до земли.
    — Храмовник, храмовник! — зашептались и зацыкали друг на друга приглашённые.
    — Мы собрались здесь, — надрывно заголосило духовное лицо, согнув руки в локтях, подняв их параллельно земле и сделав пару поворотов торсом сначала влево-вправо. Глядя на эту зарядку, я сперва подумала, что к нам пожаловал ещё один Свадебный Благостник. Но гости потолкались и отступили на шаг, а храмовник довольно хмыкнул и принял торжественную позу. Стало ясно, что эти телодвижения были просто оригинальным способом освободить побольше места для своей значительной персоны. — Итак, мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать перед Светом, Пресветлым Богом и Потоком Всея Мира свадебный союз двух любящих сердец.
    Гости отозвались одобрительным гомоном, храмовник вскинул руки (рукава рясы упали до самых плеч, явив жадным взорам закатанные до локтя рукава поддетой рубахи с богато сверкнувшей на солнце отделкой по плечу), снова наступила тишина, и венчальная речь продолжилась.
    — А чёй-то он такую добрую рубаху под дерюгой носит? — тихонько пробасил позади справа от меня голос.
    — Может, у вас в деревне и принято непонятно что, — надменно раздалось в ответ слева, — а у нас храмовник должен наружно выглядеть бедно.
    — А на что оно ему? — не унимались справа.
    — Традиция! — отрезали слева, и вопрос мгновенно отпал. Традиция — это святое, и пояснений к ней требовать стыдно, это каждый селянин знает. Раз чтится, значит, нужная и Светом одобренная.
    Невольно прислушавшись к диалогу, я пропустила часть надрывной храмовнической речи, поэтому совершенно растерялась, когда толпа гостей заволновалась, раздалась, и появились ещё двое в рясах, каждый с длинной доской в руках. Настораживало то, что все, за исключением жениха с невестой, изумились не меньше моего.
    — Да обретут брачующиеся благословение Света и Потока! — Храмовник махнул рукой, и помощники уронили доски поперёк ямы где-то на расстоянии вытянутой руки друг от друга. — Вступите на опору, чада, возьмитесь за руки и скрепите поцелуем союз, который я свидетельствую ныне в этом храме, и в котором нарекаю жениха мужем, а невесту женой!
    Гудор ступил на доску первым. Дерево выглядело прочным и даже не прогнулось, но у меня ёкнуло сердце. Яма, судя по чернеющему прямоугольнику, была очень глубокой. Турасья на секунду замерла, но потом решительно подхватила подол и, вытянув шею, чтобы видеть поверх пышного кринолина, куда ступает, тоже оказалась на своей доске. Жених повернулся немного неловко, но равновесие удержал и широко расставил ноги. Невеста засеменила на месте и разок опасно покачнулась. С обеих сторон тут же протянулись руки, поддержали мелко трясущуюся то ли от волнения, то ли от страха девицу, и она, наконец, тоже заняла предписанное обрядом место.
    Дальнейшего действия мне видно не было, поскольку широкая турасьина спина и пышное платье, сверкающее на солнце своей блестящей обсыпкой, полностью загородили от меня Гудора. Но, видимо, за руки молодые всё-таки взялись и (судя по тому, как наклонился невестин затылок) подарили друг другу объявленный поцелуй, ибо в тот же момент храмовник прочувствованно возвестил:
    — Да исполнится пророчество о двух половинках целого, нашедших себя под этим благословенным солнцем! Хвала Свету! Хвала Пресветлому Богу! Хвала Потоку!
    Гости закричали, захохотали, захлопали. Храмовник ещё немного потряс поднятыми к небу руками, потом быстренько закруглился и ввинтился в шумные ряды радующихся. Гудор сошёл с доски, помог сойти жене, и они рука об руку направились к выходу. Гости расступались, выкрикивали поздравления и напутствия, кто-то даже ввернул сальную шуточку. Молодожёны кивали и улыбались. Официальная часть праздника закончилась, и теперь предстояли части сытная и хмельная, и предвкушение этого заставляло звучать поздравления ещё веселее и искреннее.
    Я осталась у загадочной ямы одна. Подошли помощники храмовника, молча подхватили свои доски и вышли через один из свободных проёмов между плитами. Я огляделась, чувствуя себя очень неловко, но любопытство было так сильно, а за мной, кажется, никто не наблюдал. Солнце уже почти съехало с верхушки камня, и толку от него было мало. Яма целиком оказалась в тени и мрачно чернела в полумраке. Я подошла к самому краю и опасливо заглянула вниз, вцепившись одной рукой в подол, а другой — в шишку, которую так и забыла снять в суматохе. Дна было не разглядеть. При таком скудном освещении оно могло находиться и в метре от поверхности, и в десяти. Если бы у меня был какой-нибудь камешек, я непременно попыталась бы узнать точно. Но вокруг, как назло, расстилалась только притоптанная земля, и изредка попадались чахлые пучки травы. Что же в этой яме особенного, если над ней таким странным образом совершаются свадебные обряды? Впрочем, Гудор обещал рассказать. Надо только улучить момент и напомнить ему об этом. Бросив последний взгляд на загадочный провал, я бегом догнала шумную толпу гостей.
* * *
    — А т-теперь выпь... пьем за то, шшшшшобы жизнь у детиш-шек была ну просто по-о-олная ч-чаша! — провозгласил счастливый и уже совершенно пьяный тесть, чем заслужил бурное одобрение со всех столов.
    Гостей собралось столько, что все лавки оказались заняты, а из дома пришлось доносить стулья. Тем не менее, как гласит пословица «в тесноте, да не в обиде», так что все были довольны и равно усердно налегали на выпивку и закуску. Последняя, кстати, оказалась весьма недурна, хоть и было её, на мой взгляд, маловато.
    Шёл второй час праздника, и теперь его можно было смело назвать разудалым. Те из присутствующих, кому градус веселья уже не давал спокойно сидеть на месте, с криками вскакивали и пускались в пляс на отведённом в центре двора пятачке. Приглашённые баянист и дудочник радостно наяривали угодные гостям плясовые мотивы. Те, в свою очередь, щедро предлагали им откушать чарочку за здоровье молодых, а на смущённое «мне бы лучше деньгами», со смехом хлопали по плечам и тут же отскакивали подальше.
    Помимо музыкантов по двору бродил щуплый юноша с охапкой нарезанного пергамента и коробкой угольков. Время от времени он останавливался и, вперив сосредоточенный взгляд и от усердия прикусив кончик высунутого языка, начинал водить углем по чистому листу. Несколько отрывистых движений, пара мазков пальцем или ребром ладони — и лист отправлялся в самый низ стопки, а юноша продолжал своё неспешное брожение по оживлённому двору.
    — Какое интересное у Вас платье, милейшая! — томно обратилась ко мне барышня по соседству, затянутая в шелка. Это была Илия, одна из городских подружек Турасьи, жадная до безделья и безделушек, миловидная, но явно переборщившая с выпивкой и излишне пренебрегшая закуской, так что симпатичное разрумянившееся личико невыгодно соседствовало с заплетающимся языком. — Где такое брали?
    — Это подарок. — Как можно вежливее ответила я и постаралась не кривить губы в улыбке, а улыбнуться по-настоящему. Напиваться я не умела, да и надобности в этом не видела. Поэтому потихоньку, по глоточку, цедила налитую в начале застолья чарку, исправно поддерживая каждый предложенный тост.
    — В общем-то, недурно… как Вас, милейшая?..
    — Гордана.
    — В общем-то недурно, Гордана! Только фасон давно не в моде и вот эти, с позволения сказать, лапти… — Она выразительно указала глазами на стол, под которым я тут же зачем-то смущённо поджала пальцы на ногах. За лапти мне было стыдно с того самого момента, как Турасья вышла на крыльцо, а я наклонилась сзади, чтобы в последний раз оправить ей подол и упёрлась взглядом в собственный. Точнее в то, как глупо он выглядел над пыльными сбитыми лаптями. Так что мне только и оставалось пожать плечами в ответ на бестактный, но справедливый упрёк подвыпившей барышни, а про себя уныло подумать о том, что Кин меня предупреждал: будут смеяться. И раз уж даже такое платье, пусть и в комплекте с лаптями, откровенно высмеивается…
    — Вот было бы стыда, появись я в том разноцветном ленточном кошмаре от Вургока… — тихо пробормотала я себе под нос и без всякого удовольствия прожевала кусочек тушёного перца, который почему-то горчил.
    — Что Вы сказали, милейшая? — оживилась Илия, залпом употребив содержимое налитой до краёв чарки, и попытавшись изящным движением тонкой ручки отломить ножку у запечённой целиком курицы с блюда напротив. Курица так просто не поддалась и целиком съехала на скатерть. Барышня презрительно фыркнула, разжала пальцы, предоставив коварным окорочкам свободу лежания на белоснежном льне, и взяла с соседнего блюда кусок копчёной свинины, которым, уже больше для вида, и занюхала выпитое. — Я не ослышалась? Мастер Вургок? Вы шили у него это платье? Боже Милостивый, что же Вы сразу не сказали?!
    — От этого оно вдруг стало ещё страшнее? — вяло полюбопытствовала я, желая только одного — быть избавленной от внимания изрядно захмелевшей модницы.
    — Вы надо мной смеётесь! — вскричала Илия и от негодования даже подскочила на месте. — Мастер Вургок — это новая мода! То, что шьёт он, не сможет повторить никто другой! — Неожиданно она вцепилась мне в рукав и принялась ощупывать вышивку, бормоча «ах, я ошиблась, это такая прелесть!» и оставляя на ткани жирные отпечатки пальцев. Со сдавленный воплем возмущения и ужаса я перехватила её руки и сбросила с плеча. Но было уже поздно, жир сделал своё чёрное дело. Я скуксилась и издала жалкий стон. Рукав моего чудесного нового платья теперь являл собой воистину жалкое зрелище. Единственное, что я могла сделать для него сейчас — это присыпать пятна солью, чтобы оставалась возможность отстирать их потом. Придвинув поближе громоздкую солонку, я настолько увлеклась процессом втирания соли в рукав, что не заметила, как злопакостная Илия нацелилась на другой объект. С преувеличенным вниманием она уткнулась носом в кайму на моём подоле и попыталась подцепить пальцем вышитую лозу.
    — Да Боже ж ты мой! — Не выдержала я, снова схватила девицу за руки и держала так, пока не перелезла задом через скамью. Потом наклонилась и произнесла, глядя в мутноватые голубые глаза. — Илия, Вы не так меня поняли. У мастера Вургока на сегодняшний праздник платье шила только невеста. Поэтому моё совершенно не достойно Вашего пристального внимания, а ощупывания — вдвойне! Вы меня понимаете?
    Барышня с трудом сфокусировала взгляд на кончике моего носа и переспросила:
    — То есть это не от Вургока?
    — Нет же, честное слово!
    — Пфе… Тогда это такая устаревшая безвкусица.
    На этом я посчитала тему нашего разговора исчерпанной, прижала руки Илии к столу и отошла в сторону, чтобы без помех оценить нанесённый платью урон. Увиденное не обрадовало. Почти вся соль с рукава осыпалась, а пятна внизу подола хоть и были более блёклыми, но выглядели так, словно его не кончиками пальцев ощупывали, а просто вытирали руки. На секунду я даже пожалела, что не вырядилась в вургоковы ленточки — их хотя бы не жалко. Надо было Илии шишку свою показать и заверить, что вот оно, новое модное украшение. Причём, даже не от Вургока, о какого-нибудь Небьякулабра. Как это кто такой? Настолько новый и настолько модный изготовитель шишек на верёвочках, что ещё нигде не известен, работает штучно, только для избранных и исключительно по горячим рекомендациям. Эх, ладно, блажь это всё. Я нащупала неровный бугорок под материей и пожалела, что он до сих пор никуда не делся.
    Несмотря на твёрдое решение избавиться от «оберега», просто взять и выкинуть его рука не поднималась. Так что я надумала схитрить и как бы случайно его «потерять». Завязала концы шерстяной нитки за самые края и на один раз. Ворот сзади на шее за несколько часов обязательно разотрёт эту пародию на узел, а я невзначай оттяну платье (жара-то какая, аж живот вспотел!), и шишка упадёт прямиком на землю под ноги. Вот и потеряла, ах, какая досада! Но пока досада была как раз по обратному поводу — смехотворный узел упорно держался, и мне пришлось запастись терпением. Уж по дороге домой за несколько часов я эту чёртову шишку точно где-нибудь уроню!
* * *
    Думая, чем бы себя занять до появления Кина, раз уж спокойно посидеть не удастся, я оглядела двор. На моё место за столом уже лез кто-то из сельских, решивший под хмельком завести близкое знакомство с городской барышней. Не более трезвая барышня в ответ морщила носик, но хихикала и старательно жеманилась. Презрение к «неотёсанной деревенщине» имелось, но мужское внимание нравилось. Конечно, можно было сесть на любое место, пустовавшее, пока занимавший его отплясывал под баян или тихонько справлял нужду на малиновый кустик за углом (заветный деревянный домик с вырезанным на двери сердечком был занят). Но все празднующие, за исключением двоих, уже успели порядочно набраться, а у меня к общению на сакраментальную тему «ты меня уважаешь?!» душа не лежала.
    Потревожить островок трезвости в лице новобрачных я тоже не решилась. Усталый, но счастливый Гудор покладисто открывал рот навстречу подносимым супругой лакомым кусочкам. Турасья утробно похохатывала и отчаянно краснела от полноты нахлынувших чувств, не забывая время от времени то пирожок прикусить, то мочёным яблочком похрустеть. Солёные грузди, на наличие коих я тайно надеялась, к столу так и не появились. Надо будет заскочить в гости через полгодика. Турасья к тому времени уже наверняка отяжелеет первенцем. Шутка ли — двадцать лет вот-вот стукнет, а до сих пор на коленях никого не качает. Зато теперь уже не отвертится. «Стала жёнкой — готовь распашонки». Сельские обычаи на этот счёт даже строже, чем применительно к традиционным дракам. Вот и славненько. Говорят, беременных на солёное тянет. Главное вовремя намекнуть, что грузди в таком виде куда вкуснее общепринятых огурцов.
    Мой блуждающий взгляд наткнулся на Саёму, сидящую за специально отведённым столиком и что-то с лучезарной улыбкой растолковывающую одному из гостей над пучком квёлой мокрицы. Нет уж! Мало ли что ей там ещё вдруг примерещится. Люди кругом. Порядком нетрезвые и оттого ещё более впечатлительные. Не буду портить им праздник, а себе последние нервы. Я решительно отвернулась и тут же натолкнулась взглядом на художника, который как раз старательно малевал на мятом листке остатком уголька дремлющего в тарелке с холодцом деда невесты. На всех праздниках тот всегда убирался первым. Седой семидесятилетний старик утверждал, что в любую минуту может отправиться на тот свет, поэтому намерен жить одним днём и брать от него всё. День, кстати говоря, не очень обеднялся, потому что в понятие «всё» входили три кружки самогона и полная тарелка закуски, чтобы щеке было мягко. По моим прикидкам, с такой потрясающей самоотдачей обычный человек уже давно бы спился и тихонько отдал концы, а дед Аврахий каждое утречко бодренько похмелялся на крылечке. Бессмертный он, что ли? Видать, настропалился за столько лет безносую ядрёным перегаром отпугивать.
    Художник между тем стёр остаток уголька, отодвинул своё творение на вытянутые руки, зачем-то покрутил, плюнул на большой палец и смачно мазнул пару раз. Потом удовлетворённо кивнул, сунул исчерканный лист вниз, вытащил новый уголёк, и тут его настигла я.
    — Здравствуйте!
    — Да чтоб тебя!.. — Паренёк дёрнулся так, что все листы разлетелись ворохом, и мы оба бросились их подбирать, пока кто-нибудь не наступил. — Кто ж так подкрадывается?!
    — Извините, мне казалось, Вы меня заметили. — Я недоумённо подняла брови, подавая нервному собеседнику собранные листки. — Я Вас два раза окликнула, пока подходила.
    — И как же Вы меня окликали? — тот выглядел явно недовольным, резким движением вырвал у меня из рук листы и стал их перебирать, выискивая и суя под мышку изрисованные.
    — Вообще-то, «Эй, уважаемый» и «подождите, не уходите».
    — И как я должен был понять, что это относится ко мне?
    — Видимо, так, что я при этом шла прямо на Вас и недвусмысленно размахивала рукой. — Сухо ответила я. Недовольство худосочного юнца, который был явно младше меня, но разговаривал так, будто я перед ним по гроб жизни в неоплатном долгу, порядком раздражало. Неужели все творческие люди (и не люди, если считать Ковла) настолько несносны? Но раз уж я всё-таки дошла до него невредимой через полный бурно ликующих пьяных гостей двор, просто так ему от меня не отделаться.
    — У меня имя есть, между прочим. — Продолжал стервозничать художник, сверля меня угрюмым взглядом.
    — Нас, к сожалению, не успели друг другу представить, — мило улыбнулась я, решив, что пользы от препирательств не будет, — Давайте Вы мне его назовёте, я исправлю свою оплошность, и мы разыграем сцену сначала?
    — Ещё чего! — Парень попытался меня обойти, но я, как будто невзначай, сделала маленький шажок, загородив ему дорогу. — Я сюда работать пришёл, а не знакомиться с кем попало! Некогда мне, ещё рисовать и рисовать. Пустите!
    — Мне это от Вас и нужно. — Я поняла, что ещё чуть-чуть, и запас терпеливой вежливости бесповоротно закончится. — Хочу свой портрет. Вы же этим здесь занимаетесь — рисуете портреты гостей. Чем я хуже деда в холодце?
    — Что ты пристала-то ко мне?! — взвился художник. — Ты меня не вдохновляешь, не буду я тебя рисовать! Мне за пятьдесят картинок уплачено, из них десять с новобрачными, а остальные — самые интересные моменты праздника. Не мешай работать!
    — А что это Вы, любезный, тыкать мне вздумали? — вопросила я, твёрдо взяв наглеца за плечо.
    — Руку пусти… те. — Попытался вырваться худосочный, но, видимо, кормили его дома из рук вон плохо, а мои пальцы держали крепко. — Работа стоит, время идёт! Мне ещё к Главе Гильдии бежать, сдавать выручку, а он сегодня рано контору закроет!
    Вот ведь куда ни плюнь в этом городе — везде у них какая-нибудь Гильдия! Но, может, оно и неплохо… По крайней мере, стоит попробовать.
    — Даю три медные монетки. — Сказала я наугад и разжала пальцы. Надеюсь, моё предложение не будет выглядеть, как чёрствая хлебная корочка рядом со свежим пирогом.
    — Чего? — Художник перестал вырываться и недоверчиво переспросил.
    — Даю три медяшки сверх того, что Вам уже заплатили. И Вы нарисуете мой портрет.
    — А чего это вдруг такая щедрость?
    Ой-ёй-ёй, кажется, я сама себя только что натурально обворовала…
    — Что значит, «чего»? Я плачу Вам деньги, которые не входят в обязательную подотчётную сумму. За это Вы тратите на меня несколько минут своего драгоценного времени. Вдохновение, конечно, штука такая, но, надеюсь, оно всё-таки появится, раз уж не задаром? Или Гильдия претендует даже на любой случайный заработок?
    Во взгляде горе-художника смешались страх и жадность. Наверное, законы Гильдии подразумевали отчисление со всех доходов своих членов, но когда заказчик сам предлагает пойти в обход системы на выгодных условиях… Я грустно подумала о том, что, похоже, только что предложила человеку украсть эти три монеты из общего дела, да ещё и потратить часть оплаченного хозяевами праздника времени. Может, это так пагубно влияет на меня общение с вороватым «братом»? Хотя, в конце концов, это же мои деньги, как хочу, так и распоряжаюсь. Буду считать, что подала на хлеб бедному талантливому мальчику. А уж как распорядиться с «подаянием» — дело совести самого одаренного.
    — Ладно, по рукам! — художник облизнул губы и потащил меня туда, где праздно шатающихся гостей в данный момент было меньше всего.
    — Я не буду позировать на таком фоне! — возмутилась я, увидев заветное строение с сердечком, и вырвала ладонь из потных, вымазанных углем, пальцев.
    — Да какая Вам разница?! — искренне удивился парень. — Я же буду только лицо рисовать, а не окружающую обстановку. Зато тут меня не будут каждый раз пихать под руку.
    — Ладно, давай, — в свою очередь буркнула я. — Только не халтурить! Нормально рисуй, чтобы похоже было. Если мне не понравится, ничего не получишь.
    — Как это?! — аж взбеленился тощий скандалист. — Обмануть меня захотели? Получить портрет и оставить без денег? Дудки, так не пойдёт! И вообще, что это Вы мне тыкаете?
    Я подняла руки в извиняющемся, применительно к последнему замечанию, жесте.
    — Никто никого обманывать не собирается. Просто и Вы меня поймите, я ведь плачу из своего кармана, и деньги большие, чем обычно дают за такое. И хочу получить соответствующий результат.
    — А если я не по Вашим вкусам рисую? — сердито насупился ушлый художник. — Всяких школ полно. Одни в такой манере рисуют, другие в этакой. А по вечерам собираются на пустыре и давай друг другу бока мять. Кто победил — у того и красивее оказывается.
    — Традиция? — понимающе закусила губу я.
    — Дурь в головах. — Неприязненно поморщился художник и зачем-то потёр шею. Не иначе, как доводилось страдать за правое дело до того, как снизошло озарение о первопричине.
    — Понятно. Но Вы же считаете свою манеру рисования самой правильной?
    — Не считаю, а так и есть!
    — Я Вам верю. Но можно взглянуть на сегодняшние рисунки?
    — Глядите. — Он пожал плечами и протянул мне изрисованную стопку. — Только побыстрее, время-то идёт.
    — Не волнуйтесь, я на минутку.
    Я пролистала изображения, наспех намалёванные углем на весу, и решила, что это вполне сносно. По крайней мере, кое-кого из односельчан в путанице чёрных росчерков я узнала. Большего и не надо. Главное, чтобы мой портрет получился похожим на правду. С этим у парня, кажется, всё в порядке.
    — Мне нравится. Можете начинать. — Я вернула ему листки, отряхнули руки и замерла напротив. — Как встать? Так пойдёт? Света хватает?
    — Нормально! — Художник махнул рукой. — Подбородок повыше, голову чуть-чуть влево. Вот так! А теперь замрите и не двигайтесь, пока не скажу. — Он вытащил поверх стопки чистый лист, почирикал бочком уголька по запястью, послюнил самый кончик и начал быстро наносить уверенные штрихи.
    К чести художника надо сказать, что работал он быстро, сосредоточенно и ни разу не раскрыл рта. Я, в свою очередь, стояла, как было велено, и старалась не шевелиться, единожды только дёрнувшись, чтобы потереть одну ногу о другую, когда залётный слепень вознамерился поживиться неподвижной добычей. Небесный пожар заката догорал на горизонте, и я, отбросив все мысли, просто залюбовалась, отгородившись от звуков разудалой свадебной гульбы.
    — Готово! — парень что-то подтёр на рисунке ребром ладони, последний раз критически оглядел своё творение и его исходник, старательно вывел в правом нижнем углу какую-то закорючку, встряхнул лист от угольной пыли и протянул мне. Я сама с облегчением встряхнулась и, благосклонно улыбаясь, взяла рисунок. С мятого пергамента на меня уставилось не лицо — жуткая рожа в обрамлении всклокоченных, не то вьющихся, не то сильно спутанных забившимся между прядями репьём, волос. Глаза разного размера выглядели так, что не сразу и поймёшь — один из них просто прищурен. Рот сжат в тонкую ниточку, придавая лицу бессмысленно-жестокое выражение. Но самым грандиозным получился нос: он не был длинным, он был просто бесконечным. Самый кончик совсем чуть-чуть не дотягивался до верхней губы, зато, видимо, в компенсацию, был украшен размазанным угольным пятном.
    — Это… что? — Похоже, этот вопрос стал для меня главным атрибутом сегодняшнего дня. — Ты что мне тут намалевал?! — Я так разъярилась, что мигом отбросила вежливое обращение на Вы и доброжелательный тон. — Это, по-твоему, реалистичный портрет? Да у тебя племянник кузнеца со спины по пояс в кустах и то узнаваемее, чем это! По-твоему, это я? Да это ведьма-людоедка из детской страшилки!
    — Начинается, да?! Не нравится, и денег платить не будете?! — дождавшись, пока я перевожу дыхание, заголосил горе-художник, очевидно, уверившись, что я с самого начала хотела получить портрет на халяву, а он-то, честный и потому бедный, поверил моим лживым посулам заплатить. — Так я и знал! Сейчас стражу позову, пускай Вас на суд тащат! А только нечего мне тут пенять. Какое лицо, такой и портрет! Давайте сейчас же обещанное, иначе мигом крик подниму!
    — Ах ты нахал криворукий! — У меня руки зачесались схватить тощего поганца за шиворот и лично вышвырнуть его за ворота, но это желание было из невыполнимых. Во-первых, не я его нанимала, не мне и выгонять, во-вторых, другие рисунки у него действительно получились вполне приличные, а в-третьих, портить такой светлый праздник скандалом было категорически стыдно. Сама виновата, что так случилось. Он же сразу отпирался и вообще был настроен очень враждебно. И от денег бы, небось, отказался, если бы так много не предложила. Так что, что хотела, то и получила. — Чёрт с тобой, сейчас за кошелём схожу.
    Я резко отвернулась и пошла в дом. Настроение испортилось окончательно, и я выместила свою злость на рисунке. Скомкала его и швырнула под ноги. Но бумага не камень, а трава — не деревянный пол, так что отрадного грохота, естественно, не получилось. Я подобрала листок, расправила, сложила вчетверо и сунула за вырез платья. А то, не приведи Господи, ещё найдёт кто-нибудь. Посмотрит, ужаснётся, и начнёт выяснять, откуда такое неизвестное страшилище на празднике. Дома в печке сожгу. Или лучше на окошко в комнате изнутри повешу — Марфина отпугивать. А то больно любопытный, постоянно чего-то подглядеть под занавеской пытается, и на моё «некрасиво за незамужними одинокими девицами подсматривать» ничуть не смущается, а наоборот — в обидки идёт. В последний раз вообще крик поднял, мол, чего это я подушкой просвет между занавеской и подоконником закладываю. Если я такая одинокая, так и стыдиться нечего. А так не иначе как сплошные непотребства по ночам с нечистой силой творю, а под утро всех чертей через дымоход выпускаю. Уличать правдоруба в том, что печной дымоход в четыре часа утра пришлось прочищать из-за упавшей туда его же стараниями дохлой вороны (предприимчивый скандалист решил собственноручно отрезать путь вылетающим чертям), было бесполезно. «Свидетелев нетуть, значится, всё енто поклёп!». Тяжёлый топот по крыше, громкое «уй, ё!», треск и звучный удар о землю, конечно, не в счёт. Хорошо хоть крышу не проломил — чудом выдержала. Иначе я бы ему таких чертей показала…
    Частичной компенсацией за тихое падение ненавистной бумажки на землю мне стал грохот захлопнувшейся входной двери. На дворе его вряд ли услышали, зато в пустом доме он раскатился громовым ударом. И чуть было не увлёк за собой ту самую ритуальную вазу, которую и сейчас кто-то поставил на самый краешек столика-подставки. Своё дело она уже сделала — из неё молодожёны наугад вытаскивали записочки с пожеланиями от гостей. Городские писали, неграмотные сельские рисовали. Например, неунывающий дед Аврахий нарисовал кружку и рядом загогулину — малосольный огурчик, приговаривая, «чтоб и сладко, и солоно, но всё одно пользительно». А художественное пожелание выводка младенчиков от счастливой тёщи выглядело рядком криво слепленных пельменей. Я в общей забаве участвовать не хотела, признавшись, что рисовать не умею совсем, а чем писать, лучше на словах скажу. Но мне попеняли за пренебрежение традицией, поэтому пришлось рисовать бублик. Турасья увидела в нём сытную жизнь, Гудор — замкнутый любовный круг. Но вообще-то, это был просто бублик — очень есть хотелось.
    Ритуальная урна, от греха подальше, отправилась на пол к стене, а я — в комнату за кошелём. Снова пришлось лезть под кровать. Деньги были надёжно спрятаны на самом дне сумки. Пока я вставала на карачки, шишка вывалилась из-за ворота и заскребла по полу. Я досадливо поморщилась, но уговор есть уговор. Особенно если это уговор с собой. Кого-то другого обмануть можно, а вот себя — не выйдет. Зато ушлый художник, похоже, и впрямь решил, что меня можно надуть. Отсчитав три медяшки позатёртее, я не стала убирать котомку на прежнее место, бросила её прямо на кровати и подошла к зеркалу. Оно отражало то же, что и утром, то же, что и все виденные мною зеркала. На меня смотрело обычное лицо, обрамлённое взлохмаченной гривой мелких кудряшек. Нос не нависал над верхней губой, а карие глаза, как ни сощурь, не выглядели такими жуткими. Рожу на рисунке можно было назвать разве что карикатурой. Причём, очень злой. Мы с отражением презрительно фыркнули друг другу, и я вернулась во двор.
    Гулянье снаружи за дверью окатило меня оглушительной какофонией звуков и содержимым подноса с пирожками, который предприимчивая новоиспечённая тёща как раз тайком вознамерилась снести в дом, чтобы наутро было чем позавтракать.
    — А, госпожа ведьма, — уныло констатировала тётка Харвата, проследив короткий полёт румяных пирогов, прервавшийся на моей груди и закончившийся на затоптанных крылечных досках.
    — А, моё платье! — надрывно простонала я, заламывая руки над новыми пятнами на красной материи. Пироги за время лежания на свежем воздухе уже успели пообветриться снаружи, но от столкновения со мной из плохо слепленного на донышках теста хлынул начиночный сок. Судя по запаху, мясной.
    Я не стала тратить времени на выслушивания оханий и не очень искренних (кто ж теперь пироги с песком есть будет?!) извинений, попросту обойдя тётку Харвату и размашистым шагом направившись к уборной, возле которой, нахохлившись и воинственно помахивая стопкой своих рисунков, околачивался подлец художник.
    — Вот твоя плата. — Я разжала кулак, не дожидаясь, пока он подставит руки. Два медяка парень ухитрился поймать, выронив при этом коробочку с угольками, зато один всё-таки укатился в невысокую траву, где и затаился.
    Художник зыркнул на меня исподлобья, процедил сквозь зубы что-то среднее между руганью и благодарностью, наклонился и начал шарить в траве. Я чуточку позлорадствовала про себя: беглая монетка как сквозь землю провалилась. Так ему и надо! Идёт на поводу у настроения, вместо того, чтобы добросовестно делать свою работу, вот пусть теперь покланяется мне за переплату. Наверное, выражение лица у меня в этот момент было соответствующее, потому как злой от потери трети обещанного заработка, юнец разогнулся и с неприязнью посоветовал мне пойти постирать платье. Я скрипнула зубами и от всей души пожелала ему побольше таких клиентов, как я. На том и разошлись.
* * *
    — Гордана! — испуганный оклик застал меня живописно распластанной на кровати лицом кверху. Лиф, рукав и подол платья были щедро осыпаны солью. Правая рука безвольно свесилась почти до пола, на котором в соляной россыпи валялась перевёрнутая солонка. С подоконника послышалась короткая возня, потом стук, топот, и вот уже меня со всей дури трясёт за плечи белый, как молоко, Кин.
    — Что, уже пора? — я разлепила тяжёлые веки и попыталась зевнуть, но клацнула зубами, едва не прикусив язык, когда мальчишка по инерции встряхнул меня ещё пару раз. — Да перестань ты!
    — Это ты перестань! — огрызнулся Кин, с чувством наподдав резной деревянной солонке. Та отлетела к стене, треснулась об неё, упала на пол и укатилась в противоположный угол. Мальчишка с размаху плюхнулся на кровать и подогнул под себя одну ногу в расхлябанном матерчатом башмаке. — Во дворе тебя нет, лежишь тут вся в соли. Что я должен был подумать?!
    — Ну, что-то же подумал, раз чуть душу из меня не вытряс. — Хмуро пробурчала я, стряхивая с себя соль и, приподняла голову, придирчиво изучая побледневшие жирные пятна на груди. Полностью они не сошли даже после тщательного втирания, но хотя бы в глаза издалека вроде не должны бросаться.
    — Подумал, что ты соли наелась и отравилась. — Смущаясь, мрачно ответил воришка.
    — Зачем?!
    — Не знаю, — совсем стушевался Кин и завозил ладонью по кровати, смахивая белые крупинки на пол. — Ты так лежала, и ещё солонка эта…
    Я не знала, сердиться мне или смеяться, поэтому в конце концов сжалилась над впечатлительным ребёнком, села и потянулась к вихрастой макушке.
    — Успокойся, глупый, ничего не случилось. Просто мне испачкали платье. Стирать его сейчас негде, а соль помогает свести — ну, по крайней мере, сделать менее заметными — свежие жирные пятна. Так что я их засыпала и прилегла для удобства. Ну и вот задремала. А солонку пыталась аккуратно на пол поставить, но немного не донесла — соль с рукава осыпаться начала. Пришлось отпустить так. Ты извини, мне так стыдно за испачканное платье. Я должна была беречь его, а теперь… — Я обвела рукой белёсые следы.
    — Да шиш с ним, сестра! — Кин порывисто обнял меня, соскочил с кровати и принялся энергично заметать подошвой соляную россыпь под кровать. — Главное, что с тобой всё нормально, а шмотки — это ерунда. Я тебе ещё лучше подарю!
    Мне снова стало непередаваемо стыдно изображать ту, которая была так нужна осиротевшему ребёнку. Но сейчас это делает мальчика счастливым, да и я сама впервые за три года чувствую себя кому-то по-настоящему нужной. А что будет, если однажды колдовство Йена Кайла рассеется? Что чувствует человек, узнавший вдруг, что его сознательно обманывали те, кому он доверял, как самому себе? Пускай и из лучших побуждений. Ложь во спасение всё равно остаётся ложью. И, раскрываясь, оставляет послевкусием горечь предательства.
    — Пора идти, представление скоро начнётся. — Кин вскочил на подоконник, свесил ноги и с треском, практически утонувшим в звуках гулянки на дворе, спрыгнул в многострадальный малиновый куст. — Выходи, я подожду у ворот. Надо торопиться, я занял нам места, а на улицах сейчас темень. Маги все фонари потушили, значит, будет фейерверк.
    Я повела плечами, сбрасывая дремотный озноб. После неурочного сна я чувствовала себя разбитой и едва ли не больной. Встала, потянулась и ещё раз отряхнула платье. Судя по тому, как торопился Кин, времени переодеваться у меня не было. Да, по правде говоря, не только времени. Рубаха с оторванным воротником, подколотая булавками, и юбка-мешок выглядели куда как хуже платья, пусть и потерявшего подобающий вид из-за нескольких пятен. Которые всё-таки не очень бросались в глаза моими стараниями, а в темноте их и подавно вряд ли кто разглядит. Как и позорные лапти. Напоследок я попыталась более-менее придать форму художественному беспорядку на голове, снова потерпела поражение и, наконец, вышла из комнаты. В коридоре по дороге ко входной двери пришлось обогнуть чьё-то храпящее тело. Ага, вот и первый паданец. Значит, праздник уже перевалил за середину, скоро молодых отправят в спальню, а самые стойкие гости продолжат кутить, пока не сляжет последний.
    Я выскользнула за дверь, в два прыжка преодолела крылечные ступеньки и перебежала ярко освещённый двор. Кто-то из танцующих попытался схватить меня за руку и вовлечь в весёлую пляску, но я увернулась, даже не обернувшись и глянула через плечо, только оказавшись возле решётки ограды. Новобрачные о чём-то переговаривались, склонив друг к дружке головы. Наверное, мне полагалось быть в числе тех, кто проводит молодых до дверей опочивальни, выкрикивая благопристойные и не очень напутствия, но… Я никогда не была на празднике, ради которого обставляют целую площадь и гасят магический свет по всему городу. Так что в конце свадебного торжества вполне обойдутся и без моего участия. А ухода никто даже не заметит.
    — Я готова.
    Кин поднялся с корточек из привратных теней мне на встречу и, ухватив за руку, уверенно повёл в темноту ближайшего переулка.
* * *
    На город и вправду опустился полог ночной мглы. Она чуть рассеивалась на главных улицах, где дома стояли через широкую мощёную дорогу, и как будто становилась ещё плотнее в узких извилистых подворотнях, петляющих между глухих грязных стен.
    — Это самая короткая дорога, быстро дойдём, главное, под ноги смотри, чтобы не поскользнуться. Тут постоянно какое-нибудь дерьмо прямо из окон выплёскивают. — Предупредил меня воришка, утягивая в самый тесный из проулков, больше походивший на широкую трещину в стене. По нему можно было протиснуться только боком, и то едва ли не вытирая платьем стены. Запах стоял соответствующий.
    — Может, тогда лучше стоит смотреть наверх? — уточнила я, пытаясь разглядеть воображаемого злоумышленника с ночным горшком на фоне тёмных стен и чёрного неба. — Поскользнуться на чём-то — это ещё полбеды, а вот быть облитой этим с головы до ног… Гадость какая, даже представить тошно.
    — Не, Праздник Коронации такое событие, на которое из дома не вылезают только самые дряхлые и немощные, которым легче концы отдать, чем лишний раз встать с кровати.
    — А если у них кровати рядом с окнами? — не унималась я, явственно представляя какую-нибудь вредную бабку, вроде одной из своих односельчанок преклонного возраста, тяжко охающих напоказ, а на деле шустрых не по возрасту.
    — Перестань, Гордана. Говорю же тебе — никто сейчас ничего сверху не выльет. Я всю жизнь здесь живу, знаю, что и как. Лучше вон обойди эту лужу. По-моему, кто-то проблевался.
    Я брезгливо скривилась, перешагнула подозрительную лужу и некоторое время шла молча, тем не менее, время от времени бдительно поглядывая наверх. Мне почти хотелось, чтобы на дорогу спереди или позади (разумеется, становиться жертвой сама я категорически не желала!) что-нибудь всё ж таки выплеснулось. Просто затем, чтобы поддразнить Кина и доказать ему, что всё когда-то случается в первый раз. Но судьба рассудила по-другому: показательного происшествия так и не случилось. Зато я всё-таки наступила на что-то, с чавканьем выскользнувшее из-под лаптя, и едва не сосчитала боком все три замшелые ступеньки под запертой на большой ржавый замок дверью одного из домов.
    — У ваших магов что, совсем мозгов нет — оставлять праздничный город без освещения?! — кое-как удержав равновесие, я издала натуральный злобный рык. — Так ведь и покалечиться недолго!
    Кин ответил не сразу. Мне показалось, что я услышала приглушённый смешок.
    — Сразу видно, что ты не городская, Гордана. Местные в тёмных переулках первым делом штаны от страха мочат, что их пристукнет кто.
    Я только безнадёжно вздохнула. По селу можно было без опаски ходить хоть днём, хоть ночью. Своих душегубов не было, чужих не пускали. В том смысле, что пришлых незнакомцев на ночлег оставляли редко, а у дороги при входе в село стояла караульная будочка с дежурившим в ней дедом Луфенем. Дед был древнее самой будки лет на шестьдесят, но помнил служивую молодость и держал в уголке пыльную ржавую секиру, которую приволок с собой, возвратившись со службы полвека назад. И, сколько его помню, каждый вечер исправно заступал на дежурство, зорко охраняя подступы к селу от незваных гостей. Уж не знаю, то ли дед Луфень и впрямь был шибко бдительный и спал очень чутко (в ночь охоты на цветущий папоротник я слышала раскатистый храп с двадцати шагов), то ли грабители и убийцы не прельщались поживой в отдалённых сёлах, так или иначе, никого из наших ни разу разбойно не ограбили и на жизнь не покусились.
    Я поделилась этими мыслями с Кином, но он только неопределённо мотнул головой, мол, всё правильно, кто к чему привык.
    — Но почему они так делают? — продолжила я допытываться, имея в виду всё тех же безответственных магов.
    — Кто их разберёт? Они ж маги. И градоправитель им не указ. Заикался как-то, было дело, когда самого в праздник за три шага от дома обчистили, а только магам до этого дела, как Правителю до блох на бродячей собаке.
    — Но маги же подчиняются Правителю?
    — Ну да.
    — Так обратился бы он прямо к нему.
    — К Правителю? Эгей, сестричка, Правитель — это тебе не сельский староста, или кто у вас там. Правитель далеко, к нему сначала в столицу три месяца добираться, а потом ещё полгода приёма ждать.
    — А ты-то откуда знаешь? Сам ходил, что ли? — почему-то улыбнулась я.
    — Не, мамка ходила.
    — Зачем?
    — Не знаю. Сказала: «Дела были». Вернулась с сотней золотых в кошеле. Наверное, лечила какую-нибудь богатую шишку. Слава-то о мамке далеко за городские стены пошла. Может и присоветовал кто страдающему толстосуму.
    При слове «шишка» я вспомнила о наболевшем и удостоверилась — никуда эта пакость не делась. Болтается себе на верёвочке, теряться не собирается. Ничего! Ещё не вечер.
    — Так на сто золотых можно было безбедно жить несколько лет. — Вид мальчика, ворующего на пропитание, никак не вязался у меня с образом его матери, обладательницы баснословной суммы.
    — Мы и жили. Только год и в съёмной комнате над трактиром. Мамка на житьё десять золотых оставила, ещё на пяток купила всяких травок на снадобья, а остальные разменяла и раздала. Сиротам, калекам, слабоумным, всем понемногу. — Кин говорил всё тише, и мне пришлось напрягать слух, пока он продолжал вести меня за собой и говорил, не оборачиваясь. — А потом вот умерла, и я к нашим вернулся. Одна золотая монета из тех денег осталась, только я её не потратил и не буду. Просверлил дырочку, повесил на шнурок, пусть на память будет. А для общины я сколько угодно других наворую.
    Вот значит как, малой. У каждого из нас своя шишка на верёвочке. Только моя уже перестала быть символом, а твоя останется им навсегда.
    — А что с травами? — спросила я, чувствуя, что надо что-то сказать, лишь бы не позволять повиснуть тягостному молчанию.
    — Готовые снадобья, какие я знал от чего, мы забрали. А с травами, кроме мамки, никто ничего делать не умел, пришлось оставить. Трактирщик потом выкинул, когда кому-то нашу комнату сдал. Я их на свалке видел. Жалко было, да только подбирать — куда потом денешь? Если б я знал, что тебя встречу, всяко бы сохранил! Мамка говорила, там какие-то очень редкие штуки попадались. Дорогущие и целебные до колик в заднице! — Он невольно хихикнул.
    — Неужели прямо так и говорила? — весело поддержала я, притворно охнув, и радуясь, что память подсунула воришке хотя бы один светлый момент.
    — Да! А однажды она…
    — Таки где ви ходите, я хочу вас спросить?! — Щуп возник из ниоткуда и выглядел возмущённым, как мать семейства, чьи непутёвые великовозрастные дитятки мало того, что загулялись допоздна, так ещё и пришли кто в драной рубахе, кто в одном лапте, притом оба вдрызг пьяные. — Представление таки вот уже почти началось, и ми едва отбиваемся от главаря калек, которому тоже хочется удобно сидеть и хорошо смотреть с мест, на которых пусто, как в головах современной молодёжи! Если ви таки сейчас же не предъявите свои права, начнётся потасовка, а у этого некультурного бугая костыль, между прочим, неприлично железный!
    Мы с Кином переглянулись и без лишних слов припустили бегом.

    На последнем повороте, из-за которого уже многообещающе лился скупой свет с единственно освещённой во всём Бришене площади, я не сумела вовремя затормозить и с размаху влетела в чью-то широкую спину. Точнее, куда-то под правую лопатку. Величины спины, по моим впечатлениям, хватило бы на две таких, как я. Спина едва ощутимо вздрогнула, разразилась бранью, и быть бы мне битой, не раздайся сзади натужное пыхтение подоспевшего вовремя Щупа:
    — Таки это, Хрык, сестра нашего мальчика! Культурно закрой говорильню и освободи дорогу, детишки торопятся!
    Обладатель огромной спины уже навис надо мной, накрыв своей тенью и пристально разглядывая в пробившейся сбоку полоске света.
    — Извиняй, лохматая, слышать про тебя уже слышал, а вижу первый раз. — Решив, что нагляделся, добродушно проревел гигант и тут же утратил ко мне всякий интерес, посторонившись, деловито харкнув себе под ноги и глядя поверх моей макушки на Щупа. — Цыпочка-то наша с камешками придёт?
    — Придёт, придёт. Как раз таки в Приглядном косоулке её видел, с двумя лбами, каждый при дубинке. Да чтоб мне голой филейной частью по наждаку елозить, ежели наши Туц и Бэмец и на сей раз не сделают дельце так, будто обороняли богатенькую клиентку до последнего, но у воров дубинки были больше! — Щуп с довольным хихиканьем суетливо подтолкнул меня в спину, вслед за Кином. Тот уже нетерпеливо подпрыгивал и призывно махал рукой, стоя в нескольких шагах от группы зевак, плотно закупорившей выход с улицы на площадь. Он что, думает протиснуться между ними за здорово живёшь?
    — Хороша пожива с богатой дуры, — довольно протянул Хрык, а я, наконец, оторвалась от разглядывания его могучей фигуры. Таких огромных людей мне ещё никогда не доводилось видеть. Разве что…
    — Это Вы вчера на плече клетку с курицей через площадь несли! — вдруг вспомнила я, зачем-то при этом тыча пальцем гиганту в грудь.
    — Ходил, было дело, — равнодушно кивнул тот.
    — Гордана! Что ты тут языком треплешь, шевелись, пока наши места не уплыли, а то так и не увидишь ни черта! — Это подскочил Кин, нервничающий настолько, что намерение уличить великана в избиении меня птичьей клеткой (лучше поздно, чем никогда!) пришлось отложить на потом и снова бежать со всех ног.
    Щуп отстал, а мы с воришкой на полном ходу врезались в толпу. За несколько шагов до этого я сжалась, приготовившись к ругани и разъярённым тычкам, но ничего не последовало. Напротив, толпа, в которую с громким кличем бросился Кин, мгновенно раздалась в стороны, образовав узкий проход, по которому мы буквально пролетели, чтобы с головой нырнуть в живое море человеческих тел на площади. Кин продолжал что-то вопить, петляя, подныривая и неумолимо волоча меня за собой. Нас награждали отнюдь не лестными замечаниями, но — невероятно! — давали дорогу. Я неуклюже лавировала, сперва пытаясь извиниться перед каждым, кого ненароком задела, но после того, как споткнулась о вывороченный булыжник, полностью сосредоточилась на том, чтобы удержаться на ногах. Гонка внезапно закончилась кривыми ступенями, по которым я сперва вскочила наверх и только потом поняла, что сделала.
    — А вот и мы! — Кин вместо приветствия показал какому-то оборванному типу оттопыренный средний палец. — Чеши-ка ты, Ангат назад в свой переулок. Сегодня козырно сидят воры!
    — Чтоб ты сдох, щенок, — не остался в долгу тот, закинул подмышку костыль, бросил на меня короткий взгляд, резко кивнул, и тяжело спрыгнул на землю под издевательский гогот со всех сторон.
    — Это что, тот самый, у кого железный костыль? — я во все глаза смотрела вслед главе городских калек, уверенной походкой шедшему напролом через толпу. Поначалу перед ним никто не расступался, поэтому костыль пошёл в ход. После нескольких взмахов и отрывистых воплей попавших под удар, проблема толкучки быстро разрешилась. — Он не выглядит немощным. Скорее уж наоборот.
    — Да он здоровее всех своих убогих вместе взятых! — хмыкнул Кин. — По-другому нельзя. Власть для сильных. Иначе свои же соберутся, башку оглоблей проломят и в водосток спустят.
    — Ну да, я смотрю, тут у всех один и тот же печальный конец. Чуть что — сразу в водосток… Постой-ка. Он же хотел с этого места представление смотреть. — Я обвела рукой ту самую перевёрнутую телегу, с которой мой названый брат ещё вчера швырял в прохожих яблочные огрызки, и на которой мы оба теперь стояли, возвышаясь над гомонящей в нетерпении толпой.
    — Пускай хочет, кто ему мешает. — Кин сел, свесил ноги и отклонился назад, оперевшись на вытянутые руки.
    — Ты что, не понимаешь?! Он же мог прямо тут тебя своим костылём пришибить, дуралей малолетний! Ты же его так унизил перед всеми!
    — Да прекрати ты уже орать. — Мальчишка запрокинул голову и раздражённо уставился на меня снизу вверх. — Я всю жизнь живу с такими ублюдками, как Ангат. Я сам один из них. Думаешь, мы бы друг друга до сих пор не перерезали, если бы не было правил, по которым мы живём? Не дури, сестра, ничего он мне не сделает.
    Мне страстно захотелось отшлёпать маленького поганца, но на деле выходило, что Кин прав, и рукоприкладствовать не за что. Разве только за сквернословие, но в этом случае воспитательного эффекта точно не получится. Даже наоборот. Поэтому я с неприступным видом уселась рядом и несколько долгих секунд посвятила выдумыванию достойного ответа. Разумеется, ничего не придумала, поэтому недовольно пробормотала себе под нос «то есть ему за опрокинутую солонку паниковать можно, а мне за пожелание сдохнуть — нет».
    — Ладно тебе, не дуйся, — вихрастая макушка ткнулась мне в плечо. Я им недовольно передёрнула. — И не бойся. Никто из наших тебя не обидит.
    — Из ваших-то может, и нет, а вот недовольные из стана убогих, полагаю, найдутся. Уж один-то с костылём точно. — Ядовито отозвалась я. — Он мне, знаешь, так красноречиво кивнул.
    — Не сравнивай жопу с пальцем, Гордана. — Наставительно произнёс Кин, а я чуть было нервно не прыснула со смеху — настолько абсурдно звучал этот совет, данный таким тоном. — Он тебя поприветствовал. Выразил уважение, как преемнице моей матери.
    — О Господи… — я зарылась лицом в ладони и всё-таки издала напряжённый смешок. — Надеюсь, он не рассчитывает, что с моей помощью у всех его подопечных повырастают новые руки и ноги?!
    — Вот уж нет! Ему такого и даром не надо! — Вся серьёзность Кина испарилась так же быстро, как и нахлынула. Я не видела его лица, продолжая дышать в собственные ладони, но по голосу поняла. — Всё, тссс! Представление начинается. Смотри и наслаждайся, сестра. В честь твоего появления у нас сегодня самые охрененные места из всей бедноты этого города!

Глава 8
Трюк с головой

    Представление было ошеломительным. По крайней мере, для меня, которая за всю свою жизнь, помимо сельского деда баюна, видела одного-единственного странствующего сказителя. Вышеупомянутый выглядел скорее бродячим, был оборван и сильно заикался. Торжественная декламация перед всем селом чего-то эпического над красноречиво положенной под ноги пустой шапкой превратилась в игру «Угадай слово». Причём, угадывать пришлось каждое слово, включая некоторые предлоги. Некоторые парни (из тех, что позадиристей), собирались побить незадачливого бродягу сразу, но сердобольные матери и сёстры не дали вершить произвол над убогим. Денег горе-сказителю за сомнительное развлечение, конечно, никто не дал, но на ночлег разместили и накормили, как дорогого гостя. Правда, на следующее утро его всё-таки побили. Выходя за порог, глубоко признательный заика нечаянно выронил из-за пазухи медную хозяйскую солонку. Метелили его так же душевно, как до того привечали. Поэтому когда кто-то из соседских ребятишек догадался сбегать за травницей, для накладывания припарок было уже поздно. Выпущенный на свободу сказитель припустил из села так, что только задники сапог мелькали. Но я всё-таки отправила двух мальчишек за ним вслед — проверить, не окочурится ли прямо на дороге. Вроде обошлось. По крайней мере, мальчишки божились, что до самой соседской деревни труп им на дороге не попадался, в придорожных кустах никто дух не испускал, а в непроходимый лес побитый вряд ли бы сунулся, так что и им там делать нечего.
    Поэтому сейчас я смотрела, как на ярко освещённом помосте пели, танцевали, кружились, прыгали и кувыркались люди в пёстрых развевающихся одеждах. Они вскакивали друг другу на плечи, взлетали в воздух, невообразимым образом изгибаясь, и приземлялись кто на ноги, а кто и вверх оными. Мужчины стояли и ходили на руках, худенькие миниатюрные девушки крутили колесо так быстро, что казались смазанными цветными кругами. Всё это сопровождалось боем барабанов, пронзительным завыванием всевозможных флейт, свирелей, дудок, бренчанием струнников разной величины и довольными криками толпы.
    Не помню, наверное, я сидела с открытым ртом, из которого, когда крик сменился оглушительным восторженный рёвом, тоже вырывался вопль восхищения раскланивающимися актёрами.
    — Нравится? — заорал мне в самое ухо Кин, пока одни выступающие покидали помост, а другие занимали их место.
    — Это чудесно! Просто потрясающе! — завопила я в ответ, и сама не расслышала собственного крика в приветственном рёве тысяч глоток.
    На помост поднялись шесть человек в чёрных облегающих костюмах, заняли определённые места и замерли, каждый в своей позе, держа в руках по несколько палок. Толпа выжидательно притихла. Тишину разбил резкий бой барабанов, на сей раз не разбавленный другими звуками. Люди на помосте начали подкидывать палки. Они с силой швыряли их вверх одну за другой, и ни одна палка не упала, подхватываемая и тут же подбрасываемая снова. Я смотрела во все глаза. Вдруг актёры сдвинулись, образовав круг, и принялись перебрасывать палки друг другу. Те так и мелькали в ярком свете, выписывая в воздухе неимоверные узоры.
    — Это жонглёры. — Просветил меня Кин в ответ на безмолвный тычок локтем и кивок в сторону помоста. Я не смогла заставить себя даже на секунду оторвать взгляд от разворачивающегося действа.
    Над площадью разнёсся пронзительный крик, и я дёрнулась, когда внезапно стало абсолютно темно. Толпа тоже заволновалась, и тут на помосте появился огонь. Когда они успели это сделать, думаю, не понял никто, однако жонглёры ухитрились мгновенно поджечь концы своих палок, и теперь те летали и вертелись в кромешном мраке, оставляя в глазах отпечатки огненных полос.
    — Невероятно… — прошептала я, зачарованно глядя на это зрелище и внутренне боясь, что какая-нибудь палка упадёт и ударит или обожжёт кого-то из жонглёров. Но они были мастерами своего дела, и сорвали ещё больше аплодисментов и восторженных воплей, чем предыдущие танцоры.
    Когда жонглёры выстроились по краю помоста на поклон, освещение на площади вновь вспыхнуло, а я, крича и хлопая вместе со всеми, завертела головой в поисках магов, которые за это отвечали. Увы, никого, в ком можно было бы с уверенностью опознать мага, я не увидела. Впрочем, как они выглядят, мне никто не объяснил, но уж вряд ли с табличкой «МАГ» на шее.
    Ночь превратилась в череду ярких представлений, одни из которых были зрелищными, как жонглирование с огнями, другие смешными, как сценка, в которой неудачливый низкорослый охотник пытался поймать верёвочной петлёй зайца (в условном костюме зайца-беляка прятался верзила двухметрового роста). Третьи вызвали бурю оваций в толпе, а меня оставили в недоумении. Такой, например, была заключительная постановка, венчающая собой праздничную программу.
    На помост внесли и установили по центру стул с высокой спинкой и подлокотниками. С двух сторон на него медленно и торжественно поднялись десять человек в полумасках и чёрно-белых костюмах. Сперва я вздрогнула, ясно вспомнив Циларин с её странным нарядом и всю сцену в переулке. Но одежды этих людей, хоть и были похожи на первый взгляд, при пристальном рассмотрении заметно отличались. Да и сами люди не спешили прыгать в толпу и почём зря грозиться отрубить руки всем присутствующим ворам. Вместо этого они выстроились по пять человек с каждой стороны от импровизированного трона, а на помост тем временем выплыло нечто, закутанное в метры чёрной струящейся материи, бесконечным шлейфом тянущейся позади, с огромным непонятным сооружением из ткани и бус на голове и тоже в маске, но уже скрывающей лицо полностью.
    — Кто это? — обратилась я к Кину, и на меня обернулись сразу несколько десятков голов. По-моему, даже непонятная фигура в чёрном запнулась. Оказывается, на площади воцарилась буквально таки звенящая тишина, в которой мой голос прозвучал неприлично громко. Делать вид, что это кто-то другой нарушает торжественность момента, было уже поздно, я почувствовала, как лицу мгновенно сделалось очень жарко, и опустила голову, начав пристально разглядывать ногти на руках.
    — Это Правитель. — Шепнул мне на ухо воришка, а когда я повернулась к нему с вытаращенными глазами, поправился, — Ну, не он сам, конечно. Актёр. Они все актёры. Изображают Правителя и его десять Дланей.
    — Зачем ему так много рук? — нервно, и потому глупо, пошутила я также шёпотом, осмелившись поднять взгляд, и убедившись, что другие зрители подавили своё возмущение и потеряли ко мне интерес, а фигура в чёрном торжественно уселась на трон, разметав свой бесконечный шлейф по всему помосту.
    — Это его личная охрана. Хреновое название, ага. Но, может, ему так нравится?
    Я рассеянно пожала плечами, потому что вообще, похоже, была единственным человеком, кто до сих пор не понимал, что и с какой целью творится в полном безмолвии на возвышении в центре городской площади.
    Действующие лица на помосте между тем застыли в неподвижных позах, не издавая ни звука, и не давая ни малейшего намёка на то, чего и как долго ждать всем собравшимся. Прошла минута. Другая. В толпе зашушукались и тут же зашикали. На сцене не происходило ровным счётом ничего. Может, что-то пошло не по плану? Кто-то из актёров опоздал? Или они просто ждут хоть какой-то реакции от зрителей?
    Я наклонилась к Кину, чтобы поделиться с ним своими догадками, и тут же вместе с сотнями собравшихся подскочила от истошного вопля, донёсшегося откуда-то из-под помоста. Да что ж они орут-то так постоянно?! Ладно, хоть освещение на этот раз не погасло. Зато на сцену одним прыжком вскочило нечто — от макушки до пят в развевающихся серо-жёлтых лохмотьях (я очень кстати припомнила ленточный наряд от Вургока) и держащее над головой выдолбленную тыкву с вырезанной в ней страшной рожей. Внутри тыквы метался маленький огонёк, видимый через прорези, обозначающие глаза, нос и оскаленный рот. Новое действующее лицо орало, выло и причитало дурным голосом, носясь взад-вперёд по всему помосту и с видимым удовольствием оттаптывая голыми грязными ногами шлейф «Правителя».
    — Это кто-то из нищих Ангата? — недоумённо пробормотала я, снова пихая Кина локтем. — Похоже, ему плохо. И он сейчас сорвёт даже то, чего не происходит.
    — Гордана, прекрати сейчас же! Если я начну ржать, меня точно побьют! — придушенно пискнул воришка, сделал глубокий вдох и объяснил уже более спокойно. — Это тоже актёр. Он изображает безумного врага Правителя.
    — Почему безумного?
    — А кто в своём уме пойдёт против самого могущественного человека в государстве?
    — Ну… много кто, я думаю. Неужели не бывает недовольных? Даже у нас на селе время от времени ходят к забору старосты — повозмущаться, оглоблей по стене дровяника постучать…
    — Да леший! Ты ничего не понимаешь!
    — Совершенно ничего. — Согласилась я.
    — Я тебе потом объясню, смотри пока. Сейчас интересно будет.
    Но интересно не было. Актёр, изображавший сумасшедшего врага, поторопился. Когда Правителю показалось, что мантия испачкана достаточно, а вопящий враг уже вот-вот начнёт хрипеть от усердия, он поднял руку, и вся охрана выдернула из-за поясов ножи. Ещё одно резкое движение, и чёрно-белые, как один, вскинули своё оружие над головами. Раздался барабанный бой, и ножи резко опустились, взрезая воздух, но за секунду до этого враг издал последний нечленораздельный крик и, отбросив тыкву, рухнул к ногам Правителя. Барабаны умолкли, актёры снова застыли, а толпа буквально взорвалась. Люди кричали, махали руками, хлопали, топали. Кто-то подбрасывал на вытянутых руках детей, и те от страха орали не хуже поверженного врага. В обстановке общей эйфории только я одна сидела, молча заломив левую бровь, и думая, что и авторы, и актёры в этой сценки просто неприкрыто над всеми поглумились.
* * *
    — Куда мы уходим, сейчас же будет этот… как его! — я снова бежала сквозь толпу, настойчиво влекомая беспокойным воришкой. Едва исполнители последней сцены закончили кланяться восторженной публике и гуськом потянулись с помоста за «Правителем», унося с собой его бесконечный шлейф с грязными отпечатками босых ног «сумасшедшего врага» и отрубленную голову-тыкву, Кин подскочил, схватил меня за руку и дунул с площади. Я чуть было не рухнула с телеги на мостовую, не успев даже как следует выпрямиться. Но меня заботливо подхватили, поставили на ноги, и я даже мельком увидела сломанный нос Секача. Но тут Кин снова дёрнул, я поперхнулась словами благодарности и вынужденно побежала следом. Толпа нищих снова раздалась перед нами до самого выхода на примыкающую улицу, нестись по которой в густую темноту со всех ног не решился даже шустрый мальчишка.
    — Оттуда плохо видно будет, — Кин чуть сбавил скорость и заложил крутой поворот, заставив меня повторить его манёвр и при этом опасно покачнуться. — Маги никогда не запускают фейерверки над городом. Говорят, что это опасно. Чаще всего, они это делают над холмом, где Храм Всеблагого Потока.
    — Чего храм?
    — Потока Храм! Тот, в котором твоя толстуха сегодня замуж выходила.
    — Господи, эта земляная дыра, окружённая камнями, ещё и как-то называется?!
    — Ага, но мы не туда, мы умнее, мы — на крышу!
    — Не полезу я ни на какую крышу! — Я резко затормозила и дёрнула воришку назад.
    — Почему?! Оттуда нам будет видно лучше, чем всем, кто на площади! Гордана, это же трёхэтажный дом!
    — Кин, ты спятил! А если мы упадём?!
    — Я же не маленький, умею держаться.
    — А я — нет. Никаких крыш, ты меня понял? Я высоты боюсь!
    — Сестра, ну перестань, — заныл этот любитель приключений, — никто оттуда не упадёт. Крыша плоская, главное к краю не подходить.
    — Я сказала — нет. Возвращаемся на площадь. Для меня вида и с той телеги будет достаточно.
    Теперь уже я крепко схватила упирающегося мальчишку за запястье и неумолимо двинулась обратно, ориентируясь во мраке на доносящиеся голоса и музыкальную какофонию. Далеко отбежать мы не успели, но я всё равно заплутала. Обиженный Кин надулся и отказался показывать направление, дескать, без разницы, всё равно отовсюду с земли будет ни бельмеса нормально не разглядеть. Однако, передвижение по тёмным улицам, где, по его словам, в любой момент могут ограбить и убить, вряд ли можно было назвать лёгкой увеселительной прогулкой. Даже если идти с одним из тех, кто якобы признал тебя неприкосновенной. Поэтому показавшийся на противоположной стороне улицы человек с фонарём в мгновение ока сделался мне глубоко симпатичен. Судя по всему, он шёл с площади, и делал это уверенно, явно зная, куда и каким путём направляется. За ним на некотором расстоянии следовали ещё двое. Судя по силуэтам копий в руках — стражники. Мгновение я боролась со смущением и нежеланием выставлять себя перед незнакомцами дурёхой, заблудившейся в трёх шагах от цели, но, в конце концов, решила, что даже если и так — не страшно. Я их не знаю, они меня — тоже, а завтра утром я вообще вернусь домой, и мы с ними больше никогда не увидимся.
    — Простите, уважаемый! — окликнула я дородного господина с фонарём. Теперь уже Кин вынужденно тащился за мной следом, подстраиваясь под торопливые широкие шаги.
    — Кто это? Подойдите ближе, чтобы я мог разглядеть, — без дружелюбия, но и не враждебно отозвался мужчина, поднимая фонарь повыше.
    Я вступила в расширившуюся лужу света и только открыла рот, чтобы спросить кратчайшую дорогу к площади, как глаза толстяка округлились, и он просипел, глядя мне куда-то в живот:
    — Моё платье!
    — Что? Как это — Ваше? — Растерялась я, мгновенно представив дородного господина, затянутым в своё платье, трещащее по швам.
    — Не строй мне тут дурочку! — взревел тот, не иначе как догадавшись о ходе моих мыслей. — Хватайте её, живо!
    Невидимый в тени за спиной Кин дёрнул меня за руку, но я только пошатнулась и осталась стоять на месте, решительно не понимая, в чём дело, но твёрдо намереваясь разобраться. И так за прошедшие два дня уже набегалась столько, сколько по родному селу за последние три года. Тем временем из-за спины толстяка в круг света вынырнули двое стражников, в которых я с упавшим сердцем узнала Торка и Айеда — нахальных караульных у городских ворот. Судя по мрачным физиономиям, и они меня не забыли.
    — Глянь-ка, кого нам судьба послала. — Толстый Айед (в сравнении с сопровождаемым господином казавшийся просто слегка упитанным) изумлённо покачал головой. — Это ж та юродивая, из-за которой нам плюх навешали все, кому не лень было.
    — А я говорил, что не надо было с ней связываться. — Недовольно забубнил тощий Торк (рядом с обоими своими спутниками походивший фигурой на одетые грабли) и потёр растопыренной пятернёй затылок.
    — Что стоите, олухи?! Хватайте, это воровка! — заорал на них мужчина и первым последовал собственному приказу, в тяжёлом прыжке попытавшись сбить меня с ног и придавить собственным телом. Каюсь, если б не Кин, затея бы, скорее всего удалась. А пока толстяк неуклюже растянулся на мостовой, ругая меня по батюшке, матушке и прочим родственникам до седьмого колена, стражники колебались, пытаясь предугадать, какими неприятностями может обернуться для них встреча со мной на этот раз, я попробовала снова воззвать к общему разуму.
    — Вы ошибаетесь, я ничего не воровала! Это платье честно куп…
    Договорить мне не дали. С воплем «горсть меди тому, кто поймает кудлатую дрянь!», толстяк вскочил и снова бросился на меня. Стражники, решившие, что деньги сильнее предрассудков, тоже сорвались с места. Я завопила не хуже толстяка… и всё вернулось на круги своя. Мы с Кином снова стремглав неслись по сумрачным улицам, влетая в тёмные подворотни, загребая ногами на крутых поворотах, ударяясь плечами о стены слишком узких проулков, поскальзываясь на чём-то, с чавканьем размазывающемся под ногами. Воришка уверенно тащил меня вперёд, а я едва ли не обгоняла его самого, подстёгиваемая криками и топотом стражников.
    Мне начало казаться, что мы уже никогда не остановимся, в боку закололо, я сбила дыхание, закашлялась и в мгновение ока оказалась на коленях за грудой каких-то ящиков. Маленькая ладошка зажала рот так, будто мальчишка хотел вдавить мне зубы внутрь, а сзади послышался звук быстро приближающихся шагов. В щелях между ящиками мелькнул свет фонаря, шаги замедлились. Мы замерли и затаили дыхание, но моё сердце бухало так, что его должно было быть слышно в обоих концах улицы. Я думала о том, что сейчас стражник заглянет между ящиками и стеной, нас поймают, и никакие оправдания уже не помогут. Потому что не виновные почём зря не бегают ночью от городской стражи. Мне захотелось застонать, но приближать момент собственной поимки — глупость, достойная Марфина. Теперь ещё и хихикнуть захотелось. Да что ж такое-то!
    Однако стражник почему-то не стал орать «попались!» и вообще не удосужился заглянуть в наше сомнительное убежище, вместо этого резво побежав обратно.
    Когда во мраке улицы воцарилась тишина, и Кин отнял ладонь от моих губ, я с чувством сплюнула и свистящим шёпотом напустилась на названого брата.
    — Ты же клялся, что купил его! Ах ты брехло малолетнее! Да меня из-за тебя теперь так ославят, хоть на воротах вешайся! — Ощупью нашарив ворот его рубашки, я схватилась обеими руками и хорошенько встряхнула. От одной мысли, что слух о краже платья достигнет ушей Турасьи с Гудором, мне захотелось удавиться прямо на месте, но инвентаря не нашлось. Я только представила, насколько мучительно стыдно и тяжело будет оправдываться, и как клевета вместе с толпой родственников новоиспечённой барыни отправится в родное село. А мне там ещё жить, между прочим! С грузом обвинения в воровстве, да ещё и на богоугодном празднике венчания, это ровным счётом невозможно. А если мне ещё и руки отрубать вздумают!.. Я почувствовала такую панику, что от следующего моего рывка маленький вор клацнул зубами.
    — Не крал я его, сказано же! Купил у кривой Гитры на базаре. Кто ж знал, что эта паскуда будет воровать в городе, в котором живёт, и там же и продавать?! — оправдывался Кин, хватая меня за руки и пытаясь разжать пальцы.
    Я с шипением втянула воздух сквозь оскаленные зубы, потому что приличные слова тут не годились, а запаса неприличных для выражения всей яркости эмоций мне явно не хватало.
    — А если нас сейчас ещё и поймают, тогда точно хрена лысого нам чистыми из этого дерьма выбраться! — подытожил мой названый брат.
    Я всё-таки разжала пальцы, чувствуя острую потребность проснуться в отведённой мне комнате с жуткой похмельной головной болью. Чтобы всё происходящее оказалось дурным сном тела, не привыкшего к обильным возлияниям. Я даже готова была умыться в проклятущей бадье, которую до утра наверняка никто так и не вынесет. Только бы не было того, что происходит сейчас.
    — Вроде ушли меднолобые, — донёсся сверху громкий шёпот. Воришка на полусогнутых стоял на одном из ящиков и осторожно выглядывал поверх другого. — Сейчас выждем чутка, чтоб уж наверняка, и надо по-быстрому сваливать. — Он спрыгнул вниз легко, как кот, и шума приземлением наделал не больше. — Прошвырнёмся по задворкам, я тебя до дома твоей Турасьи доведу, заберу платье, и больше ни один хмырь его не найдёт.
    — А толку-то?! Меня в нём столько народу видело! Да сама Турасья это проклятое платье до старости помнить будет! — запротестовала я, тем не менее, поднимаясь с затёкших колен.
    — Скажи, что у тебя его украли! — уверенно предложил воришка.
    — Как?!
    — Да тихо ты!
    — Как?! — я снова понизила голос с громкого яростного шёпота до тихого придушенного. — Сняли прямо на улице? Это просто бред!
    — Ясен хрен, что бред! Ты дослушай сначала.
    Я так сжала губы, что они заныли.
    — Так вот. К дому подойдём так, что никто не заметит. На заднем дворе через забор перелезем.
    — Там такой забор — мне даже на цыпочках не дотянуться! И если вдруг кто-то увидит?
    — Ухаха. — Ровным саркастичным тоном отозвался воришка. — Видел я, как там праздновали — либо все уже бухие дрыхнут, где попало, либо ещё жрут в три горла и куролесят. До тебя что так, что этак дела никому не будет. Про забор не волнуйся. Какой-нибудь чурбачок всяко найдётся. Перелезем, ты в дом зайдёшь, снимешь платье и в куст под окном кинешь, я там сидеть буду. А утром скажешь, что, ну, я не знаю, перед сном пятна жирные на платье застирала и на подоконник положила сушиться. А кто-то одёжке ноги приделал. С тебя и взятки гладки, только злись убедительно, или хныкай, да что угодно!
    — Кин, — я устало выдохнула его имя и склонила голову набок, лицезрея безнадёжность своего положения во всей красе, — это полная чушь. Ну, кто в такое поверит? Украсть какое-то платье с подоконника дома во дворе, полном гостей…
    — Да все поверят! — Воришка убедительно вытаращил глаза и развёл руками. — Может, это у тебя в селе можно кошель посреди дороги обронить, и все обходить будут, а у нас что плохо лежит, считай, и не увидишь этого больше. Я недавно новенький лакированный хомут прямо из сеней спёр, а ты мне про платье с подоконника!
    — Всё равно те двое стражников очень хорошо запомнили меня в лицо. А я завтра утром ухожу домой. Даже если на мне не будет платья, они всё равно схватят меня у ворот! Ну, или не они, кто-нибудь другой из стражи. Наверняка же на весь город не только два этих олуха копьями машут!
    Ну вот, ещё немного, и меня разберёт натуральная истерика. Свет Всемогущий! Если я каким-то невероятным образом смогу выпутаться из этой позорной ситуации, ни ногой больше не ступлю из родного села! Ну, по крайней мере, дальше двух-трёх соседних деревень, в которые иногда хожу за надобностью, точно не двинусь.
    — Спрячешь волосы под косынку, лицо сажей мазнёшь разок, оденешься во что-нибудь неприметное и пройдёшь тишком, опустив голову. Никто на тебя больше одного раза и не посмотрит.
    — У меня только та одежда, в которой я пришла.
    — Не боись, я тебе чего-нибудь… — бодро начала Кин.
    — Вот этого не надо! — резко перебила я, сделав страшное лицо. — Один раз уже «чего-нибудь». Сидим теперь тут, как тараканы в пустой сахарнице. И вылезти страшно, и внутри делать нечего.
    — Так хватит сидеть, сначала до хаты твоей добежим, а там уже будем думать нормально!
    И мы, настороженно озираясь по сторонам, выбрались из укрытия. Признаться, на тот момент я была этому даже рада. Бегство от неминуемых проблем не многим лучше, чем их покорное ожидание, но хотя бы несколько отвлекает от мрачных мыслей, единственное предназначение которых — гонять вас по кругу с остановками для усердного самокопания и самобичевания.
    Крадучись, мы завернули за угол и…
    — Вот они! Хватай девку! — заорал Айед. Глупые стражники не ушли, глупые стражники оказались умными и просто дождались, когда гонимые сами выйдут из своего укрытия. Видимо, моё сердце тогда и вправду билось чересчур громко…
    Мы шарахнулись, я споткнулась, мигом растеряв все мысленные глупости, развернулась и кинулась обратно в переулок. Меньшей частью страх, большей — жгучий стыд придали мне сил и погнали вперёд так, что даже Кин немного отстал. До перекрёстка с улочкой напротив оставалось каких-то десять шагов, когда из-за угла наперерез выскочили сразу две тёмные фигуры — тощий Торк и жирный купец. Последний сыпал проклятьями вперемежку со злорадными посулами того, что ждёт меня за воровство в день Праздника Коронации. Самым безобидным в списке было часовое избиение кнутом и прицельное закидывание камнями на центральной площади.
    Затормозить и развернуться снова я не успевала, да и смысла в том не было. Сзади доносились голоса, бряцанье и топот. Наши тени вытянулись впереди и заметались — света сзади стало больше. Похоже, троица наших преследователей времени не теряла и созвала на поимку подлых воров всех стражников, какие только согласились оголтело носиться по тёмным подворотням, вместо того, чтобы отдыхать и восхищаться магическим фейерверком, который вот-вот должен был начаться. Интересно, много ли желающих набралось? Судя по грохоту — более чем достаточно.
    Кин рыбкой нырнул вниз, сбив с ног неуклюжего купца, а я, совершенно не отдавая себе отчёта в том, что творю, оскалилась и завыла, выставив вперёд руки со скрюченными пальцами. Несчастный Торк, ещё в нашу вчерашнюю встречу боявшийся сглаза от сунутого под нос кукиша, оторопело замер всего на одно мгновение, а потом резко отпрыгнул в сторону, истово жестикулируя. Насколько я успела разобрать донёсшиеся вслед громкие заикания, парень отчаянно молился и пытался сотворить знак, защищающий от зла, но то ли забыл его со страху, то ли пальцы онемели и не гнулись на нужный манер.
    Мы с Кином буквально вылетели на перекрёсток, и воришка снова стал моим провожатым, улепётывая со всех ног и увлекая меня за собой в переплетение тёмных, узких вонючих улочек. Топот и вопли сзади не смолкали. Похоже, для поднятых на ноги стражников догнать нас теперь уже стало делом принципа, и только удача (или то, что преследователям приходилось бежать в полном латном обмундировании по случаю торжества) пока ещё давала нам шанс затеряться в лабиринте трущоб. И мы бежали и бежали, и бежали, и…
    Внезапно я поняла, что звуки стали тише, почувствовала, как дорога уклончиво поползла вверх и оторвала взгляд от тёмных булыжников под ногами, внезапно сменившихся утоптанной землёй.
    — Зачем туда? Где там? — только и смогла выдохнуть я, чувствуя, что на большее красноречие меня не хватает.
    — Больше некуда! — запыхтел в ответ Кин. — В кольцо… сволочи… взяли! В яму… спрыгнем… там не найдут… козлы меднолобые! Зассут лезть!
    А мы не за…? — Подумала я, вспомнив жуткий земляной провал, который и при свете-то выглядел так, что в него только трупы бесследно прятать. А уж судя по тому, что искать в нём нас побоится даже городская стража!.. Я огромным усилием воли отогнала панику. Кин знает, что делает, с ним я не пропаду. Сказано в чёрную яму к трупам — да леший подери, какие трупы?! — спокойно, сказано в яму, прыгну в яму! Никаких проблем! Даже орать не буду! Тихо упаду на дно и буду лежать, сколько понадобится! Только бы всё это поскорее закончилось!
    Последние метры до «входа» между двумя каменными плитами я преодолела из последних же сил в два длинных прыжка. Кин посторонился, пропуская меня внутрь «храма» первой и победоносно захрипел:
    — Ну вот… успели… главное… до начала фейерверка…
    Небо беззвучно расцвело огромной белой лилией, мгновенно осветив всё вокруг.
    — … успеть.
    — Вон они! — завопили снизу, и Кин выругался так грязно, что в любой другой момент я себе во вред не пожалела бы для него затрещины.
    Но сейчас мой взгляд был прикован к человеку, у самого края ямы. Он сидел боком к входу, устало ссутулившись, скрестив ноги и подняв перед собой руки, будто грея их перед костром. На голос Кина он обернулся, и моё сердце, замерло на одно бесконечное мгновение ужаса, прежде чем начать ломиться прочь из грудной клетки. Вдобавок ко всем моим неприятностям прибавилась ещё одна, от которой захотелось с истеричными воплями унестись куда угодно, пусть даже навстречу агрессивно настроенной страже.
    В меркнущем свете небесного цветка ко мне обратилось лицо с тёмными изломами нитей-вен под чёрными глазами без белков.
* * *
    — Ну чего встала, давай в яму! — Кин позади с отчаянной злостью пихнул меня в спину, дабы иметь возможность и самому заскочить внутрь, не тратя времени на оббегание каменной плиты до следующего зазора.
    Я вынужденно сделала шаг вперёд и снова застыла. Воришка с проклятием обогнул меня, наверняка намереваясь схватить и потащить дурноголовую сестру, непонятно с чего решившую остановиться в такой момент, к чернеющему в нескольких шагах провалу, и, наконец, тоже увидел Йена. Секундной немой сцены всем оказалось достаточно. Мне, например, для того, чтобы успеть мысленно захлебнуться в потоке вопросов без ответов.
    Ну почему, почему именно сейчас?! На краткий миг отступил даже страх быть пойманной и обвинённой в воровстве со всеми вытекающими последствиями. Я почувствовала себя… обиженной. Правда, к обиде примешивалась изрядная доля злости. Откуда он тут вообще взялся? Неужели во всём городе не нашлось другого места, в котором этот бесноватый мог бы скоротать праздничную ночь? И вообще, они же оба собирались уйти из города ещё вчера, так какого ж лешего?! Теперь я чувствовала себя ещё и подло обманутой, от чего захотелось слёзно возрыдать, катаясь по притоптанной травке под ногами.
    — Гордана, ты что?! — Меня потянуло вверх, но для того, чтобы поднять девицу, кулём свалившуюся на землю, сил у мальчишки явно не доставало. Зато рукав платья с треском поддался, и на влажное от пота плечо пахнуло ночным холодком. — Да твою мать!.. Прекрати ржать! Вставай!
    — Я не ржу, я плачу! — выдавила я на вдохе между пальцами свободной руки, прижатой к лицу, стоя на коленях и отчаянно хохоча.
    — Занятно. — Сухие горячие ладони в мгновение ока вздёрнули меня на ноги, и я, открыто встретив пристальный взгляд льдисто-серых глаз, зашлась в таком гоготе, что даже подоспевшие стражники неуверенно замялись на границе храма.
    — Я же говорил, что она юродивая, — приглушённо, с дрожью, донеслось из задних рядов, — проклянёт, как нечего делать!
    На говорившего зашикали, отвесили затрещину и велели не молоть ерунды. Зато мне рот никто не затыкал. Ловко (и откуда что берётся?) выскользнув из рук хмуро вскинувшего брови Йена, я начала конвульсивно дёргаться и завывать на одной ноте «прокляну-у-у, всех прокляну-у-у!». При этом не переставая хохотать и корчить рожи. Вкупе с незваными слезами это наверняка выглядело очень впечатляюще. Некоторые из стражей попятились, а сбоку тут же подскочил Кин, с вытаращенными глазами принявшийся нести какую-то галиматью. В его сестру, мол, вселился демон из чёрной ямы, так что все желающие жить должны сейчас же делать ноги, пока не поздно. Он сам и непонятный мужик с кривой лыбой останутся добровольными жертвами, ибо за пределы «храма» им всё равно не выйти — злобный демон де совершил сильно могучее колдунство.
    Я между делом продолжала истерить, краешком сознания уже содрогаясь от того, что творю, но всё ещё не в силах остановиться. Поэтому когда в небе распустилась алая роза, накрывшая землю зловещим кровавым пологом цвета, из которого, откуда ни возьмись, шагнула Циларин, я начала хохотать так, что засаднило горло.
    — Какие люди! — прогнувшись в пояснице, я широким жестом отмахнулась в сторону новоприбывшей. — Бегите, идиоты, а не то эта затейница быстро поотрезает вам руки! А может, и головы!
    Толпа преследователей поначалу шарахнулась, даже не ощетинившись мечами и копьями, послышалось испуганное аханье, кое-кто из переднего ряда попытался бухнуться на колени, но его удержал звучный голос сзади.
    — Прекратить панику! — Вперёд протолкался крайне недовольный пожилой мужчина. Он был безоружен, в запылённой простой, но добротной одежде. Дыхание из приоткрытого рта вырывалось толчками, с болезненным хрипом, видимо, ему пришлось бежать быстрее, чем позволяло одряхлевшее тело. Стражники с почтением расступились. — Что за балаган тут творится?
    — Это воры, они обокрали купца Тамания! — подал голос кто-то. — Спёрли платье среди бела дня вчера прямо из лавки! Вон на девке надето! Пятнадцать золотых!
    Пятнадцать золотых?! От такой новости я издала оглушительный клич и пошла в пляс. Да я же сегодня была одета дороже, чем все гости на свадьбе, вместе взятые! С чего я взяла, что это платье не из алашанского шёлка?! Да оно из самого алашанского из всех алашанских! А эта дура Илия его жирными руками захватала, и ещё эти проклятые тёщины пироги!.. Ненавижу! Обеим космы повыдираю, как только вернусь! Но я же ведь не вернусь?! Сейчас меня схватят за кражу, и Циларин, чтоб ей пусто было, первой же вызовется отрубить мне руки!
    От такой несправедливости я снова зарыдала в голос, плюхнулась на землю и принялась утираться подолом. Внутренний голос бился в голове, требуя сейчас же прекратить всё это безобразие, я его слышала, но…
    — Мы не знали, что оно краденое. — Сквозь собственные вопли услышала я голос Кина. Мальчишка не подскочил ко мне и не начал утешать — и за это я была ему безмерно благодарна. — Я купил его на базаре. Отдал семь серебрушек.
    — Семь серебрушек?! — Теперь к нам протискивался ещё и запыхавшаяся жертва воровства, натужно-багровый в медленно угасающем свете небесного цветка. — Да ты в своём уме, сопляк? Ты ж со мной, скотина подлая, всю жизнь не расплатишься!
    — А за каким хреном я с тобой расплачиваться буду, боров позорный? — рявкнул воришка. — Я, что ли, у тебя его украл? Так вот дулю тебе под рыло! Ищи виноватого, а нас с сестрой не трожь!
    — Руки оторву, ублюдок! — взревел достойный мастер Таманий, но с места не сдвинулся. Кин с чувством продемонстрировал собеседнику оттопыренный средний палец. Потом подумал и добавил к нему второй с другой руки.
    — Ну-ка замолчали все. — Старик не кричал, но голос имел сильный. Восстановилась тишина, в которой даже я не рискнула больше всхлипывать. Наконец-то, позорный приступ начал проходить, уступая место такому клубку противоречивых эмоций, что я горячо возжелала лишиться чувств, не сходя с этого места. Увы. Всё, что я могла на деле, это судорожно вцепиться обеими руками в шишку, которая, несмотря ни на что, продолжала висеть у меня на шее.
    — Мы разберёмся с этим утром. — Старик сделал паузу и обвёл строгим взглядом всех присутствующих. — До утра вы вчетвером находитесь под арестом и будете сопровождены в темницу. Немедленно.
    — Но мы не… — начала было я.
    — Да что за… — это Кин.
    — Я, пожалуй, откажусь. — И Йен, улыбающийся фальшивой улыбкой.
    Циларин безмолвствовала. Поэтому именно к ней, выслушав наши реплики, ядовито обратился седой командир.
    — А что же, госпожа актёрка высказаться не желает? У вашей-то братии, говорят, язык хорошо подвешен. Даром, что на сцене немыми истуканами стоите.
    Вместо ответа Циларин вытащила из-за пояса свой тесак и замахнулась на каменную плиту. Послышался треск крошащегося камня, и огромный отколотый кусок с громким стуком рухнул под ноги женщине, только секунду спустя со свистом рубанувшей ножом по месту скола.
    — Длань! Это Длань! Пресветлый Боже, спаси нас! Длань Правителя!
    Кин стоял, разинув рот. Йен закатил глаза и беззвучно шевельнул губами, наверняка грязно выругавшись. Воинство за спиной властного старика, так и не посмевшее преодолеть незримую черту, вместе со склочным купцом, чистой совестью и суеверным ужасом на лицах, попадало на колени. Ближе всех ко мне оказался впечатлительный Торк, принявшийся усердно биться лбом о землю то в сторону Циларин, то в мою. Я ошарашено помотала головой. Неужели у меня настолько сильно и бесповоротно помутился рассудок? Я готова была съесть собственный дырявый лапоть, если камень действительно не раскололся прежде, чем она ударила по нему ножом. Прямо как с той тыквой во время представления… Но это же невозможно! Может быть, как раз сейчас самое время начать биться в истерике по потерянному рассудку?
    — Госпожа Длань. — Старик отвесил Циларин сдержанный полный достоинства, поклон. Достаточно низкий, чтобы продемонстрировать уважение, но не подобострастный. — Прошу прощения, если оскорбил Вас. До сегодняшнего дня личные телохранители Правителя ни разу не появлялись в нашем городе. Зато актёрские труппы наезжают на Праздник Коронации каждый год в таком количестве, что и шагу нельзя ступить, не натолкнувшись на человека в чёрно-белом мундире. Тем не менее, народ и этих обходит стороной. На всякий случай.
    Она на самом деле из личной охраны Правителя?! Свет Всемогущий, да что же творится под ликом твоим?! Эхом моим мыслям послышался выдох Кина: «Вот дерьмо собачье!». Но нет. Это было гораздо хуже.
    — Я не госпожа и я принимаю Ваши извинения… — Циларин замолчала, вопросительно приподняв бровь.
    — Капитан Римад… ммм… Длань. — Вытянулся старик.
    — Я принимаю Ваши извинения, капитан Римад.
    — Благодарю, Длань.
    — Да, — влез в разговор Йен Кайл, — и пусть Ваше сопровождение перестанет, наконец, изображать всенародное покаяние.
    Пожилой капитан с подозрением оглядел криво ухмыляющегося мужчину. В ответ тот широко раскрыл глаза, вскинул брови и балаганным жестом обеими руками бросил в сторону Циларин воображаемый шар.
    — Она со мной, не переживайте.
    — Длань? — Капитан Римад подчёркнуто официально склонил голову.
    — Да. Он со мной. — Как будто через силу отозвалась чёрно-белая осквернительница храмовых стен.
    — Кто с кем, кто с кем, — вполголоса пропел её неугомонный спутник.
    — В таком случае, госпожа Длань, — снова вступил в разговор старик, беглым взглядом окинув поднимающихся с колен стражников. Особо усердного Торка поднимали за шиворот, — не будете ли Вы так добры сказать мне, что именно здесь произошло? Я отдаю себе отчёт в том, насколько дорого Ваше время и важны Ваши дела, — Йен Кайл шлёпнул себя ладонью по лицу и с силой провёл ею вниз, — однако я был бы Вам крайне признателен…
    — Эти девушка и мальчик, — ничуть не заботясь о том, чтобы дослушать, перебила его Циларин, — уже были здесь, когда я пришла. Мне нечего сказать, кроме того, что мы уже однажды сталкивались в городе.
    — Это неправда! — возмущённо вскинулся Кин, — Я тебя вообще первый раз в жизни вижу! У меня отродясь не было неприятностей с Дланями!
    — Разве я что-то сказала о неприятностях? — Циларин одарила мальчика убийственным взглядом. — Или на воре и шапка горит, а, циххе?
    Йен Кайл хмыкнул, иронично поджав губы и искоса глянув в мою сторону.
    Кин, конечно, ничего не понял и продолжил с искренним возмущением доказывать нашу невиновность мрачному Римаду. А я, окончательно придя в себя, понуро ссутулилась, подтянула колени к груди и положила на них подбородок. В голове было совершенно пусто, не считая мысли о том, что надо притворяться, будто я тоже вижу эту парочку первый раз в жизни. По уму выходило, что теперь мне должно бы бояться вдвое больше, но я чувствовала только разбитую усталость, головную боль и потребность высморкаться.
    Римад, с почтением отступившись от Циларин и велев Кину умолкнуть, попытался добиться объяснений от Йена Кайла и даже от меня. Йен с усмешкой развёл руками, заявив, что лично он ничего не знает, сидел себе, мирно принимал лунные ванны. Кто там что у кого украл, ему неизвестно и, кстати сказать, совершенно не волнует. Поэтому если уважаемые стражи порядка не возражают, то не пошли бы они вместе со своими подозреваемыми по их общим делам.
    По лицу Римада перекатывались желваки, когда он, наконец, обернулся ко мне. Я его понимала. Чушь, которую так вдохновенно нёс Йен, напомнила мне то, что я сама плела там, в подворотне. Разница только в том, что я таким дурацким способом пыталась выторговать для себя и нагло обокравшего меня мальчишки возможность уйти живыми и невредимыми. А этот просто паясничал и сознательно выглядел полным идиотом. Но Длань признала его своим сопровождающим, так что получить древком копья по темечку нахалу не грозило.
    — Мы не виноваты, честное слово. — Я устало подняла на старика взгляд и в порыве искренности и стыда добавила, — Простите за то, что здесь творилось. Мне очень стыдно.
    — Пусть спасением своей души поклянётся! Чтоб не вышло, что мы к ней спиной, а она нам сглаз на всю жизнь, — подал срывающийся голос Торк, но мигом скукожился под моим тяжёлым (честное слово — от усталости!) взглядом.
    — Не бойся, добрый человек. Обещаю, никакого сглаза не будет. — Оставалось только надеяться, что мои губы скривились должным образом — в улыбке.
    — Поклянись! — не унимался суеверный невротик.
    — Да ну уберите вы уже его от меня кто-нибудь! — простонала я, утыкаясь лбом в кулак с зажатым в ней нетеряемым оберегом.
    — Ведьма! Хватайте её! Прямо сейчас порчу наводит! Это её шишка колдовская! Из-за неё нам с Айедом тогда бока у ворот намяли! — заверещал Торк, внезапно растеряв весь свой страх перед «полной света юродивой», в три прыжка очутился рядом и недвусмысленно замахнулся, наверняка ополоумев от страха и сознания собственного героизма одновременно. Если бы в тот момент всё сложилось иначе, моя жизнь наверняка вернулась бы в своё неспешное русло уже на следующий день. Или укатилась бы в тартарары вместе с отрубленной за воровство рукой.
    Так или иначе, здесь и сейчас на мою защиту с рычанием бросился маленький вор. Он сбил Торка с ног, оба покатились по земле, хватая друг друга за руки и отчаянно пинаясь. Возле них тут же возник Таманий и со всей злостью отвесил Кину в бок пинок кованым носком сапога. Мальчишка всхлипнул, на мгновение ослабил хватку, и Торк, воспользовавшись моментом, припечатал его животом к земле, упёрся коленом в поясницу и оттянул голову назад за волосы. Опомнившийся капитан Римад приказал немедленно растащить драчунов. Двое дюжих стражников метнулись выполнять, но я их опередила. Склочный купец, судя по всему, даже не помышлял о том, что низкорослая щуплая девушка может броситься на него в принципе, а уж прямо на глазах у городской стражи — тем более. Я решила его удивить.
    — Гордана, не надо! — во всё горло заорал Кин, дёргаясь между двумя стражниками. — Тебе нельзя..!
    Звонкая пощёчина разнеслась в воздухе, синем от распустившихся в небе магических незабудок. Моя собственная щека запылала, но, пока оторопевший Таманий не пришёл в себя, я размахнулась ещё раз уже другой рукой — что-то коротко терануло по шее — и со всей силы ткнула сжатым кулаком в мясистый купеческий нос. Купец сложился пополам, одной рукой держась за щёку, другой зажимая сломанный нос, и истошно требуя моего немедленного усекновения. У меня самой всё поплыло перед глазами. Хотя нос, конечно, остался цел, трижды усиленная отдачей боль была кошмарной. Из глаз уже второй раз за эту бесконечную ночь праздничного веселья брызнули слёзы. Жалко вскрикнув и зажмурившись, я спрятала лицо в ладони, чувствуя, как в кожу впилась растреклятая шишка, которую я так и не выпустила из кулака. Развязавшийся при замахе шнурок щекотал предплечье. В висках гулко стучала кровь. Усилием воли, из какой-то глупой гордости, особенно неуместной после публичной истерики, я опустила руки и обвела взглядом всё вокруг.
    В жёлтом свете небесной мимозы озабоченно переговаривались стражники. Двое из них крепко держали Кина. Лицо воришки казалось болезненно-жёлтым, с широко раскрытыми тёмными глазами. Он отбивался и одновременно смотрел на меня со страхом и жалостью. Впавшего в нездоровое оцепенение Торка безуспешно пытались вздёрнуть на ноги, но они каждый раз подгибались, и тощий истерик заваливался на бок. Йен Кайл, вскинув брови, со скучающим лицом стоял в стороне и явно пропускал мимо ушей то, что говорила ему Циларин. Пожилой капитан собственной персоной шёл ко мне, никак не реагируя на причитания «безвинно поколеченного чуть не до потери сознания!» купца.
    — Тебя ведь Горданой зовут, девушка? — осторожно обратился ко мне Римад, остановившись в двух шагах напротив. Видимо, считал, что я в любой момент могу снова озвереть и броситься приводить его нос в такое же плачевное состояние, о котором, как заведённый, голосил Таманий. Я согласно опустила веки.
    — Ты помнишь, что сейчас сделала? — Я вяло удивилась даже через пелену боли и снова моргнула, подтверждая.
    — А понимаешь?
    — Не мучай её ты, старый хрыч! Ей сейчас совсем худо, не видишь, что ли?! Моя сестра больная! У неё приступы бывают!
    Сил паниковать уже не осталось. Я только бросила неосторожный взгляд на тех двоих, кому рассказывала очень похожую байку на безлюдной улице прошлым вечером. Циларин выглядела холодно-мрачной не больше, чем обычно, потому как больше было уже просто некуда. Йен Кайл, скрестив руки на груди, сверлил меня взглядом, сосредоточенно хмуря брови. Я не отвернулась, сделав вид, что смотрю сквозь них. Так иногда делают сумасшедшие, за одну из которых меня как раз пытался выдать Кин и, похоже, вполне соглашался принять капитан Римад. Я не была уверена, что так что-то изменится к лучшему, но моим мнением не интересовались.
    — Да притворяется она! Там в подворотне нормальная была, с какого рожна так резко спятила? — никак не хотел униматься скандальный купец, по-прежнему зажимая сломанный нос.
    — Голову запрокиньте, — посоветовала я, нехотя вспомнив о том, что моё дело лечить людей, а не увечить. — Чтобы кровь идти перестала.
    — Да засунь себе свои советы, воровка… — зло сплюнул толстяк и тут же болезненно скривился.
    — Она права, — встал на мою защиту капитан. — И холодное приложить надо, мастер Таманий.
    — Где я тебе холодное возьму? Чай, льдом не гажу!
    — Домой идите.
    — Ещё чего! Пока самолично не увижу, как девку с пацаном плетьми отходят и руки за воровство отрежут, с места не сдвинусь. Госпожа Длань, сделайте милость, свершите честный суд на бесстыжими!
    — Такие дела меня не касаются. — Отрезала Циларин, чем, кажется, крайне удивила большинство присутствующих.
    — Это как же? А справедливость? А я каждый месяц налоги в казну Правителя отчисляю, и что же это мне теперь — шиш?
    — Нет, любезный, как можно? — Йен картинным жестом обиженного до глубины души человека приложил ладонь к сердцу, — шиша тебе много, а вот того, что мальчишка показывал — в самый раз.
    Кин хихикнул, купец затрясся, капитан Римад смерил усмехающегося нахала долгим выразительным взглядом, но сказать что-либо против нужным не счёл. Вместо этого аккуратно взял меня за локоть, не прикрытый рукавом, и начал увещевать, чтобы я не боялась, что он разберётся и не станет наказывать невиновных, что если я больна, он пошлёт за знахарем и так далее, и тому подобное. Боль в носу стала потихоньку стихать, сознание прояснялось, так что я уже слушала, кивала и снова начинала надеяться на лучшее.
    Последний магический цветок истаял в небе, и на холм опустился полог темноты. Факелы в руках стражников больше чадили, чем горели, но все ещё худо-бедно давали свет. Сами стражники явно намеревались поскорее отправиться по домам.
    Капитан Римад отпустил мою руку, но продолжал говорить, убеждать и успокаивать. Спокойный старческий речитатив прорезал дрожащий голос, требующий забрать у меня бесовскую шишку, связать руки за спиной и накинуть на голову мешок. Несчастный Торк, похоже, всерьёз боялся того, что обозлённая юродивая может мстительно наслать на него все возможные напасти всеми доступными способами. Кто знает, может быть, настоящие юродивые такое и умеют. Но у меня из подручных средств мести была только та самая шишка, которую с рычащим «Да подавись ты!» я и швырнула парню в прыщавую физиономию. Тот заголосил, отпрянул, врезался в толпу, протолкался сквозь неё и припустил без оглядки.
    Миг общего ошарашенного молчания оборвал низкий вибрирующий звук, в котором я отчётливо услышала далёкий женский крик. Это был вопль отчаянного ужаса, раздающийся из ниоткуда и отовсюду одновременно. Порождённая им звуковая волна плеснула мне в уши, вызвав резкую боль, вгрызшуюся в затылок и основание черепа, заставила тело покачнуться, конвульсивно согнуться в тщетной попытке защититься от неведомой угрозы. Циларин? Неужели это она?..
    Я почувствовала за спиной движение воздуха, шорох, и мои плечи сдавило как тисками. Я охнула, дёрнулась, вырвалась и крутанулась назад. Йен Кайл судорожно пытался стянуть массивный перстень с пальца правой руки. Отчётливо пахнуло горелой плотью. Обезображенное проступившими венами лицо поднялось мне навстречу, я поймала взгляд его чёрных глаз и…
    — Шантал! — сколько ненависти и торжества была в этом слове, в этом чужом имени.
    — Я не… — попятилась я, слыша за спиной растерянный гомон стражи и отчаянные крики Кина.
    — Свет Всемогущий, мы нашли её. — Впервые с момента нашей встречи Циларин обнаружила свои эмоции. Длань застыла на месте, закрыв глаза и улыбаясь так, что её лицо моментально преобразилось. Нет. Кричала не она. — Правитель…
    В то же мгновение Йен Кайл оказался рядом, схватил женщину за голову, и с резким хрустом свернул ей шею. Чёрно-белая фигура рухнула на землю. Купец заорал первым. Кто-то из стражи — и того раньше. Люди кинулись прочь, волоча за собой вопящего Кина. Йен одной рукой подхватил тело и швырнул его в зияющую дыру черноты. Мёртвая женщина ударилась ногами о край ямы и пропала из виду, сорвавшись вниз.
    От ужаса я не могла кричать, зато могла бежать. Йену Кайлу не требовалось ни того, ни другого. Едва успев сделать несколько шагов к выходу, я натолкнулась на него, будто врезалась в каменную плиту.
    — В интересные игры ты играешь. — Надо мной нависло усмехающееся лицо с глазами без белков. — Теперь моя очередь. И другие правила.
    Крики разбегающейся стражи затихли у подножия, и я различила в воздухе отрывистый протяжный свист. В темноте вокруг замелькали серебристые полосы. Они расширялись в прямоугольные отверстия, за каждым из которых виднелась вовсе не вершина холма и плиты храма. Йен схватил меня за рукав, перехватил за руку и потащил следом, то и дело выбрасывая свободную руку в сторону серебристых полос. Те кривились, закручивались спиралями, пейзажи внутри шля рябью и исчезали.
    Я звала на помощь и пыталась сопротивляться. Это было так же просто, как плыть вверх по водопаду. Постоянно вспыхивающие серебристые росчерки мешали глазам привыкнуть к темноте вокруг, поэтому я тащилась вслепую, не зная, куда наступлю с каждый следующим шагом. Сбоку мелькнула серая тень, я неловко покачнулась и больно ударилась плечом. Плита! Значит, мы всё-таки будем спускаться. Но тогда где же ощущение бега под уклон?..
    — Скрыться негде, Йен, — раздался за нашими спинами сильный низкий голос.
    — Так поймай меня, если сможешь. — Не оборачиваясь, крикнул тот.
    Когда до меня дошло, что это значит, было уже слишком поздно.
    Йен прыгнул с обрыва. Я камнем рухнула следом.

Глава 9
Наяву и во сне

    Удар был такой силы, что из лёгких вышибло воздух. Я закашлялась, неуклюже перекатилась на живот и попыталась встать на четвереньки. Итогом моих стараний стали упирающиеся в холодный камень колени и локти, лбом я уткнулась в ладони. Не слишком-то приглядная поза, но мне было всё равно.
    Жива. Жива, и это единственное, что сейчас важно. Действительно — единственное. Знать бы только, почему.
    Я напряглась, прислушиваясь к ощущениям. Дыхание постепенно успокаивалось, кашель отступал, ничего не болело. И это было невероятно. От такого удара спиной о камень позвоночник должен был не просто треснуть, а сломаться к чёртовой матери и рассыпаться, задорно стуча позвонками по каменной тверди. Но раскалывалась только голова, хотя как раз именно ею одной я чудом и не приложилась.
    О себе я ничего не помнила.
    Эта мысль подбросила моё сердце к горлу, о откуда бешено стучащая мышца благополучно и рухнула вниз, в самые пятки, даже несмотря на то, что при такой позе пятки в данный момент торчали вверх. Я на его месте упала бы куда-нибудь в локти — и к груди возвращаться ближе, и в пол сейчас упираются именно они.
    Господи, о чём это я?! Видимо, головой меня всё-таки приложило. Не зря же она так… ох…Я очень медленно и крайне осторожно приподнялась на руках и уселась на пятки. Не болит. Ничего не болит. Но ведь буквально только что хотелось собственноручно оторвать её, лишь бы избавиться от дикой боли! И откуда это странное ощущение, что короткий полёт и приземление на спину (от которого не осталось ровным счётом никаких последствий), произошли уже после того, как разболелась голова? Может, на меня напали и оглушили? Но кто? Где? Зачем? От отчаяния впору было начать биться лбом в камень под ногами. А что, хуже уже явно не будет.
    Нет, так дело не пойдёт. Надо собраться. У меня же всё в порядке. Кхм. Да. Очень оптимистично. Насколько может быть в порядке человек, сидящий в кромешной тьме, и не имеющий никакого понятия о том, кто он и как оказался в таком плачевном положении?
    Для верности я подняла голову и поморгала. Действительно, так и есть. Беспросветная темнота, слегка затхлый воздух. Значит, я в каком-то замкнутом пространстве. Под коленями шершавый бугристый камень — пол. Я встала на четвереньки, вытянула перед собой руку и поводила из стороны в сторону, пытаясь первоначально оценить размеры помещения. Клаустрофобии у меня нет, но оказаться в какой-нибудь коморке размером два на полтора было бы не слишком приятно. К изрядному моему облегчению, рука ни за что не задела, следовательно, пространства вокруг не было катастрофически мало. А пока я кашляла, скорчившись на полу после падения, эха слышно не было, значит, этого пространства и не слишком много, либо в нём хорошо продумана система звукоизоляции.
    Я вновь осторожно вернулась в сидячее положение. Нужно было подумать…
* * *
    В чувства меня привёл озноб. Он же развеял и странный сон.
    Лёжа ничком с закрытыми глазами на чём-то мягком и сыром, трудно определить, что это такое. Но вот запах… Пахло лесом. Сырым лесом, в котором после грозового ливня водой, кажется, пропитались даже камни, не то, что мох под ногами. Вспомнив про ноги, я ими тут же подрыгала. Точнее, попыталась. За что и поплатилась резким колотьем от кончиков пальцев и до самых колен — так они затекли. С полустоном-полупроклятием я сделала попытку хотя бы перекатиться на бок, но и тут потерпела неудачу. Теперь заныло всё тело целиком. Зато под щекой что-то бодро завозилось, и я с огромным трудом открыла глаза, в которые, судя по ощущениям, щедро сыпанули песка. Моему взору открылось тесное переплетение мохнатых зелёных стебельков. Надо же, и правда мох…
    Утро — такая роса в лесу бывает только ранним утром — было серым и пасмурным. Отсыревшее платье холодило спину и всё, что ниже. Животу было мокро, но вроде бы даже тепло. Щёку снова защекотало, я чудовищным усилием приподняла свинцовую голову и скосила глаза. Лесной клоп размером с ноготь указательного пальца шустро кинулся наутёк, неловко загребая лапами на поднимающемся из вмятины мхе. Я меланхолично проводила его взглядом и неуклюже потёрла щёку. Ладонь покалывало, между пальцев как будто запутался волос. Я кое-как приподнялась, оперлась на локти и уронила перед собой раскрытые ладони с налипшей до самых запястий паутиной.
    Судя по тому, с каким гвалтом взлетели вороны с ближайшего дерева, такого крика тут не раздавалось испокон веков. Моментально забыв о своём плачевном состоянии, я подорвалась с места, тут уже шлёпнулась обратно, дёрнулась, выгнулась, завозилась и замерла с вытаращенными глазами, в панике озираясь по сторонам. Если автор моих импровизированный пут сейчас выползет пред мои не слишком ясные очи, я, пожалуй, смогу бойко ковылять, не разбирая дороги, даже на затёкших ногах. И до тех пор, пока не выковыляю на какую-нибудь дорогу, или не сломаю ногу в первом попавшемся буераке. Где паук-убийца, не торопясь, меня и доест.
    — С добрым утром.
    Я дёрнула головой так резко, что она закружилась, рот наполнился вязкой слюной, и мне пришлось сглотнуть несколько раз подряд, отгоняя тошноту. Человек, вальяжно усевшийся на какую-то мшистую корягу в двух шагах от меня, был хуже тошноты. Чем его отогнать — большой вопрос.
    — Вот уж не думал, что ты повредишься рассудком до того, как я тебя найду. — Йен Кайл досадливо нахмурился и поджал губы. Я только мельком взглянула в чёрные глаза без белков и тут же вспомнила стражников, погоню, кричащего Кина и чёрно-белое тело, проглоченное прямоугольной пастью венчальной ямы. Неужели всё правда? В голове, мешая поверить в реальность происходящего, заметались обрывки воспоминаний о вчерашнем дне, почему-то перемежающиеся картинками из детства. Картинки были тусклые размытые, с белыми пятнами. На каждой чего-то не хватало. Чего-то очень важного, без которого и сама картинка вдруг растворялась, исчезала, стиралась из памяти… Я с силой зажмурилась и резко открыла глаза, стряхивая наваждение. Только не паника, только не сейчас…
    — Не надо так таращиться. — С усмешкой одним уголком рта предупредил Йен. — Одно только движение, которое покажется мне подозрительным, и я, не задумываясь, убью тебя.
    — Вот праздник-то, — пробормотала я, не узнав собственный голос, — за что?
    — Не прикидывайся, Шантал. Тебе не идёт. Моему брату можешь дурить голову сколько вздумается. Но сначала верни мне доступ. Тогда я, возможно, просто верну тебя ему, и больше никто не умрёт.
    — А Циларин? — выдохнула я. — Ты свернул ей шею!
    Он развёл руками, досадливо прищёлкнув языком.
    — Ну да. Жаль только, что слишком поздно. Не учёл близость скважины.
    — Ты. Убил. Человека! — Я поймала себя на том, что кричу и пытаюсь сесть одновременно. Первое получилось сразу, второе только с третьей попытки.
    — О, тебе действительно есть до этого какое-то дело? — искренне изумился Йен, наблюдая, как я резкими движениями соскабливаю и стряхиваю с ладоней налипшую паутину. — Последний раз предупреждаю — прекрати ломать комедию. Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы верить этому человеколюбивому вранью.
    — А я тебя не знаю! Кто ты вообще такой?! Я вас обоих, — едва успев прикусить язык, чтобы не ляпнуть про переулок, запнулась я, — на холме этом первый раз в жизни видела. Я сельская травница, которая первый раз пришла в город, а кто такая Шантал, леший её возьми, которой ты меня упорно называешь? И что за брат, леший возьми вас обоих, которому ты меня собрался возвращать? От кого мы вообще сиганули с этого обрыва, и почему кругом лес?! — Я со злостью и корнем выдрала горсть мха и швырнула её обратно.
    Вот как он это делает, а? Перед моим лицом тут же оказалась жуткая оскаленная маска-лицо — только холодный ветерок пронёсся, — а плечо снова сдавили горячие пальцы. Ох… Если бы он схватил хотя бы чуть выше или ниже того места, за которое волок меня накануне, там же наверняка остались синяки… Увы и ах. Я заорала дурным голосом, схватила его за запястье свободной рукой, и теперь уже орали мы вместе. Мгновение спустя я съезжала спиной по какой-то не в меру большой кочке, а Йен Кайл с проклятиями прикладывал к запястью сырой мох, костеря его за то, что тот недостаточно холодный. На мой взгляд, мох был просто ледяным и вообще отвратительным на ощупь настолько, насколько это вообще возможно после ливня холодным туманным утром, когда в лесу не остаётся ни одной сухой иголочки. Озноб превратился в настоящий колотун, так что я теперь тряслась вместе с кочкой, обхватив себя руками и громко стуча зубами, когда они всё-таки друг на друга попадали.
    — Зараза! — Йен отбросил бесполезный мох и подошёл ко мне, как нормальный человек, не привыкший бродить по глухому лесному бездорожью — немного неуклюже и не за долю секунды.
    — Я не чувствую плетения, но скоро узнаю, что это такое, — он присел на корточки напротив, свесив ладони между колен. Глаза всё так же оставались непроницаемо чёрными, смотрели насмешливо и как-то хищно.
    — Я травница. Я ещё и не такое умею. Нечего руки распускать. — Я постаралась сказать это угрожающе, но поскольку даже не поняла, о чём речь, и сама не верила в то, что говорю, вышло неубедительно.
    — Прибереги свою лапшу для других ушей. — Он тоже не поверил. — Ты такая же травница, как твой так называемый брат — обычный честный мальчик.
    Я смотрела исподлобья, угрюмо молчала и твердила себе, что ни единым словом не должна обмолвиться о том эпизоде со склянкой. Йен безразлично пожал плечами и продолжил, как ни в чём не бывало — с той же однобокой усмешкой.
    — Как тебя вообще угораздило связаться с вороватым сопляком, который даже от стражи сбежать не может? — Не дождавшись ответа, он встал и начал задумчиво прохаживаться передо мной. — Хотя нет, не говори, я сам догадаюсь. Жертва для какого-нибудь очередного эксперимента с особо извращёнными требованиями к проведению? — От таких слов у меня глаза на лоб полезли, а зубы застучали едва ли не с хрустом. — Сколько лет прошло, а ты всё никак не успокоишься. Отлично, просто прекрасно. Но, знаешь, убийства детей всё-таки карме не на пользу, так что скажи спасибо, возможно, я выторговал у служителей ада пять минут из той вечности, которую тебя будут жарить на раскалённой сковороде за все твои предыдущие… хм… опыты. Кстати, я впечатлён тем, как ловко ты меня обвела вокруг пальца там, на улице. Я уж было и правда принял тебя за недалёкую девку, обделённую умом в той же степени, что и приличной внешностью. Признаюсь, на это и попался. Никто до тебя в жизни не нёс такой околесицы, глядя в глаза Длани. Привычка не бояться — хорошая привычка, но она-то тебя и подвела. Заигралась ты, Шантал. И похоже действительно тронулась головой. Где ты была всё это время? Он тебя обыскался.
    — Так, стоп, подожди! — Я встряхнула руками, прикрыла глаза в тщетной попытке собраться с мыслями (те мгновенно кинулись врассыпную, оставив вместо себя пустоту и гулкое эхо) и заговорила как смогла, сбиваясь через каждое предложение. — Кто он? Какое всё время? Где мы вообще и как тут оказались? Я ничего не понимаю. Послушай. Я ещё раз тебе повторяю — я понятия не имею, кто такая Шантал. Я сельская травница и никого, кроме случайно придавленной кадкой с водой лягушки, на тот свет не отправила. Понимаешь, травница — это та, кто работает только с травами и делает это только во благо. Я всю свою жизнь прожила с бабкой, которая учила меня своему ремеслу. Я никогда нигде не была. Первый раз пришла в город…
    — Чушь собачья.
    — Чушь собачья — это то, что ты мне тут рассказываешь. Если я так похожа на эту твою Шантал, так чего ж ты меня тогда сразу в ту яму вместе с Циларин не скинул?!
    Он смотрел на меня очень долго. Вены вокруг глаз вздулись сильнее и заметно удлинились. Я на это моргнула и отвернулась, снова взявшись за плечи и по-новому начав трястись. Сырое платье пропускало малейшее дуновение ветерка, от ледяных прикосновений которого я каждый раз покрывалась крупными мурашками и уже начала хлюпать носом.
    Большой тяжёлый ком, ударил меня в грудь и сполз на колени. С силой втянув носом то, что намеревалось из него вытечь, я подняла взгляд.
    — Одевайся. — Йен Кайл возвышался надо мной, как тогда на мостовой. Рука непроизвольно потянулась к горлу, но в последний момент изобразила почёсывание под подбородком.
    — Зачем? — Мне очень хотелось закутаться в куртку, которая, в отличие от меня с головы до пят, даже не промокла и сейчас грела колени остатками хозяйского тепла. Но я уже начала привыкать к тому, что этот хозяин непредсказуем.
    — Твоя случайная смерть мне не нужна. По крайней мере, до определённого момента. А нормально плести в жару, бреду и с воспалением лёгких, пожалуй, может всего один человек. Но его здесь, к счастью, нет. Вставай. Деревня недалеко. Кажется, там есть какая-то знахарка.
    — Я сама травница, — с жаром в голосе и голове возмутилась я, негнущимися пальцами натягивая правый рукав куртки на голое плечо.
    — Вот ей об этом и расскажешь. — Едко отозвался Йен Кайл, повернулся ко мне спиной и двинулся в чащу.
    Я, наконец, справилась с курткой, поддёрнула воротник до самых ушей, чтобы ветер не задувал в шею, запахнулась поплотнее (застегнуть пуговицы сейчас было выше моих сил) и заковыляла вдогонку.
* * *
    — А ты вообще нормальный? — тяжело выдохнула я, в четырнадцатый раз споткнувшись обо что-то на пути. Последний час или около того мне казалось особенно важным считать шаги, увиденные пни, муравейники, белок, птиц и собственные спотыкания. Правда, время от времени я сбивалась и путалась в том, что считаю, удивляясь, откуда под ногами столько муравейников, и почему белок в этом лесу больше, чем птиц и пней.
    — Не меньше, чем обычно. — Отвечая, он даже не повернул головы, хотя теперь уже шёл не впереди, а сбоку, да ещё и придерживал за рукав каждый раз, когда по вине запнувшейся ноги я целиком опасно кренилась на бок. Я хотела ехидно поправить «не меньше» на «не больше», но поленилась и спросила о волнующем.
    — Тогда где та деревня, которая недалеко?
    — Уже близко.
    — Близко она была часа три назад.
    — Часа три назад она была недалеко. Теперь она уже близко.
    Я только отрывисто вздохнула и споткнулась в шестой раз. Или он был двадцатым?..
    Мы шли по глухому лесу, перелезая через поваленные деревья, перешагивая случайные ручьи, а то и внезапно проваливаясь в неразличимые на общем фоне выемки, полные воды и присыпанные палыми листьями. В одну такую я ухнулась по колено и едва не оставила там лапоть.
    Даже в тёплой куртке меня знобило, не переставая. Во рту было сухо, в горле першило, щёки горели. Похоже, сельскую травницу, закалённую лазаньем по окрестным лесам в любое время года и суток, без труда победило недолгое лежание в росистом мхе.
    — Надо найти мальтавник, он хорошо снимает жар. — Бормотала я больше себе, чем своему спутнику, который на все мои просьбы найти то одно, то другое, возводил чёрные очи горе и только подталкивал меня в спину. — Такой с полукруглыми зубчатыми листьями. Растёт под елями и… и ещё цветличку. Если настоять в кипятке с солью и прополоскать горло… А ещё от насморка тинник. Или можно раскрывку. Только лепестки не помять, иначе горчить будет.
    В общем, ещё какое-то время я вслух перебирала все известные мне травы от простуды, отвлекаясь от плохого самочувствия и продолжая переставлять ноги. Йен Кайл безмолвствовал и уверенно шёл вперёд до тех пор, пока я не увидела еле заметную плохо протоптанную тропку, двоящуюся и круто расходящуюся в разные стороны.
    — Эй, эй, ты куда? — окликнула я удаляющуюся в бурелом спину.
    — Нам дальше.
    — Ничего не дальше. — Упёрлась я, уперев руки в бока. Куртка тут же распахнулась, и мне пришлось спешно менять позу, снова кутаясь и подтягивая воротник. — Я не буду ползать в непроходимой чаще до потери сознания, если есть тропинка, по которой можно спокойно выйти к людям.
    Йен всё-таки остановился и, вперив в меня жуткий чёрный взгляд (впрочем, я уже начала к нему привыкать, или это простудный жар притуплял эмоции), процедил сквозь зубы, что напрямик будет быстрее. Я демонстративно усомнилась. Взгляд стал тяжелее и пристальнее. Из чистого упрямства я немножко потаращилась в ответ и свернула на правую тропу. Тридцать семь шагов спустя (считать шаги по-прежнему казалось важным), я поняла, что не знаю, в ту ли сторону иду. Указателя с надписью «Дерёвня тудыть» в обозримом пространстве не водилось, так что «тудыть» или не «тудыть» — это как повезёт. Кстати о везении. Шагов за спиной слышно не было. Я оглянулась через плечо на пустую тропинку. Никого. Неужели так и ушёл своей доро…
    — А! — повернувшись обратно, коротко и громко отреагировала я на внезапное возникновение Йена Кайла. Тот вопросительно выгнул бровь. Сделав два глубоких вдоха, я кисло поинтересовалась, как он это делает.
    — Значит, балаган продолжается, — вместо ответа оскалился он, схватил меня за шиворот, круто повернул обратно к развилке и пихнул в спину. — Деревня там. Не та, до которой собирался дойти я, но, пожалуй, тоже сойдёт. Иди. Травница.
    А вот так многозначительно фыркать было совершенно не обязательно.
* * *
    — Я знаю, ты хотел, чтобы я загнулась прямо там в лесу.
    Мне было очень худо, а идти по тропинке до наезженной дороги оказалось долго и муторно. Втайне я надеялась, что если вдруг упаду, Йен меня поднимет и донесёт до деревни на руках. Но он опять шёл впереди, иногда оборачиваясь на секунду, и снова выбрасывая меня из головы. Так что проверять надежду на жизнеспособность что-то не хотелось.
    — Я хотел бы, чтобы ты загнулась где угодно. Но пока осуществление этой светлой мечты откладывается. Не волнуйся, как только наступит момент, я с удовольствием её реализую.
    Я притихла. Этот человек уже без малейшего раскаяния убил на моих глазах женщину, с которой был давно и хорошо знаком. Прихлопнуть меня, да ещё в таком состоянии, проще, чем… Да чем что угодно. Впрочем, с моими способностями к физическому насилию, это всегда раз плюнуть.
    Я пробуравила взглядом ненавистную спину, но рассудила, что не для того он меня выводит из глухой чащи, чтобы жестоко и кроваво умертвить на глазах ни в чём не повинных жителей деревни… деревни… Я внимательно осмотрела путевой столб, уже заметно подгнивший и тяготевший к земле под солидным углом. На уровне глаз ржавым гвоздём кто-то прибил табличку с криво намалёванной свежей надписью «Дохлище. Адна вирста». И снизу ещё досочка, совсем новая — «Нужин дохливед». Если это слово означает то, о чём я думаю, то есть у меня один. Уже веду.
    Правду сказать, я даже радовалась простудному жару — в его компании было не так страшно. Перед глазами покачивалось и плыло, а страх произошедшего накануне и будущего казался пауком на оконном стекле. Он на улице, я в доме. Смотреть жутко, но можно же и не смотреть. Через стекло всяко не просочится, а рамы хорошо подогнаны — никаких щелей. Пускай себе сидит кошмарик, какое мне до него дело? Разве что в обход поползёт, через чердак, там как раз зазор под крышей от выклеванной птицами пеньки… Я зарычала и яростно потёрла горячий лоб сжатыми кулаками. Только начать бредить сейчас и не хватало. Истерику накануне я уже закатывала, достаточно с меня позора.

    Надо просто продержаться до встречи с местной знахаркой, а там уж я ей сама скажу, каких травок смешать, и докажу этому ненормальноиу, что я травница, а никакая не Шантал! Вообще, кто такая Шантал? Откуда взялась эта непонятная девица, которая смогла насолить мужику с глазами и венами, и оказалась на меня похожей, но только после фейерверка? Ооо… Я же пропустила фейерверк! Нет, я же вроде видела пару цветов в небе… Цветы в небе — вот это да, такая бессмыслица. Путаная перезапутанная бессмысленная бессмыслица. Надо сказать Кину, чтобы больше не показывал мне всякие глупости. Кин, кстати, как он там? Надеюсь, ему под ноги всё-таки вылили горшок. А то ишь. А лучше этот горшок тому рожемазу с углями на макушку. Нарисовал леший знает что, харя какая-то стыдная…

    Я распахнула куртку, которая всё равно не давала тепла, вылезла из рукавов, накинула на плечи, запустила трясущуюся руку за вырез платья и со злобным сипом вытащила оттуда мятый-перемятый, намокший в нескольких местах пергамент.
    — Личина на память? Как мило. — Саркастически хмыкнул Йен, оглядев рисунок, и пихнул его обратно мне в руки. Момент, когда он успел его выхватить и развернуть остался где-то за пределами моей памяти. Как и все напрашивающиеся вопросы — на краю затуманенного сознания. Всё моё внимание сосредоточилось на мелькнувшей перед глазами правой руке с кольцом-печаткой на безымянном пальце. Кольцо было старым и позеленевшим, палец — красным, сильно отёкшим и с огромным пузырём ожога, передавленным посередине колечным ободком.
    — Посмотрела бы я, как этот криворукий скандалист тебя намалюет. Хоть бы кольцо снял, чудовище… загноится же… — пробубнила я себе под нос и снова забормотала известные мне названия трав, теперь уже таких, из которых готовится мазь от ожогов. Получалось не очень — скверное самочувствие мешало сосредоточиться — поэтому я нашла путь проще и начала показательно убиваться по оставленной в доме Гудора сумке, а в ней — склянке с готовой настойкой от лихорадки.
    Ещё какое-то время спустя, когда я уже готова была прилечь прямо на дороге, укрыться йеновой курткой и потерять сознание, на нашем пути замаячило Дохлище. Точнее, частокол из толстых брёвен, обтёсанных и заострённых сверху. Ворота были раскрыты и надсадно скрипели на ветру. Из них выбежала собака, глянула на нас, деловито задрала лапу на одну из створок и только потом зашлась заливистым лаем. Над частоколом высунулась мальчишечья голова с округлившимися глазами, нырнула обратно, и следом за этим раздались панические крики. Я явственно услышала призыв хватать камни — «из-под баньки не тащите, аспиды, на чём срубу-то держаться?!» — и брать вилы — «вона те, что ржавые, пущай наверняка!» А свою неспособность остановиться одновременно с желанием это сделать обнаружила, только врезавшись лбом в спину Йена. Спина была горячая, рубашка на ней — насквозь сырая. От толчка он вздрогнул всем телом, развернулся, едва не стукнув меня плечом по носу, и продемонстрировал жутко оскаленную венозную рожу. Я послушно вздрогнула, с недовольным ворчанием сдала на полшага назад и демонстративно вытерла лоб тыльной стороной выпростанной из-под куртки ладони. К сожалению, глаз на затылке снова отвернувшийся Йен не имел, поэтому мой брезгливый жест остался без должного внимания. Зато наше с ним появление вызвало настоящий ажиотаж среди тех, кто в процессе делёжки последних грабель воинственно орал за частоколом. Я выглянула из-за плеча Йена, но оно так ходило вверх и вниз, что меня тут же укачало и снова начало подташнивать.
    — Ты так дышишь, как будто всю дорогу бежал с пудовым мешком краденой картошки. — Я зажмурилась, прижала руки к горящим щекам и попыталась отвлечься от накатывающей тошноты. Куртка, воспользовавшись тем, что её ничто не держит, подло соскользнула с плеч. Я смачно выругалась, кое-как её подхватила, снова натянула на плечи и начала сосредоточенно засовывать руки в рукава.
    — Это из собственного опыта? — не оборачиваясь, как-то невнятно парировал Йен.
    В процессе борьбы с курткой я уже забыла, о чём говорила, а когда вспомнила, возмущённого ответа не получилось — пришлось зажать рот рукой. Похоже, ещё чуть-чуть, и я оскандалюсь, не успев добежать даже до ближайших кустиков. Свет Всемогущий! За что мне всё это?! Я проглотила кислые стенания вместе с кислой слюной, твёрдо решив (в который раз?..), что за последние два дня уже и так превысила все допустимые границы жалоб на жизнь, нытья и просьб к мирозданию о возвращении из тягомотного ночного кошмара прямиком домой, в собственную постель.
    За частоколом, наконец, прекратили орать, и из ворот высунулся коренастый мужичок средних лет, с окладистой бородой и кривой дубиной, щедро утыканной гвоздями по всей длине, кроме того места, за которое её держала подрагивающая волосатая рука. «Рукоять» была обмотана куском сырой грязной тряпки, концы свешивались почти до земли, и с них капало на утоптанную песчаную дорогу.
    — А ну с-стойте, дохляки проклятые! — слегка заикаясь то ли от воинственного пыла, то ли от, страха гаркнул мужик. Того, что мы и так стояли, а я уже и вовсе начала медленно оседать, судя по всему, было не достаточно.
    — Какого хрена моржовича ты с ними лясы точишь, Пыхай?! Подходи и бей по маковкам, покуда не случилось чего, — гневно донеслось из-за частокола, но помочь иначе, как морально, никто не вышел.
    — А вдруг они живые? — Заорал через плечо Пыхай, продолжая коситься на нас. Я отвечала ему тем же, больше думая о том, как доковылять хотя бы до обочины прежде, чем бунтующий желудок всё-таки сделает своё чёрное дело. Йен всё так же стоял на месте, разве что дышать стал немного ровнее.
    — Да откель они живые? Ты на парня глянь — дохляк дохляком! Рожа бледная, синюшная, глаз-то вообще нет — вон черно совсем!
    — А рубаха-то на ём, почитай, новая, только что мокрая да пачканая, — раздался неуверенный женский голос.
    — Так он того, накануне прикопанный, во! — Быстро нашёлся застенный спорщик. — Зато девка вся в лохмотьях, знамо, давно зарытая, а он её за компанию поднял и волочёт! Бей ты, Пыхай, хрена моржовича тебе в глотку по самые кишки! Точно дохляки, говорю тебе! По темечку их, по темечку! А тут уж мы всем миром подскочим, и колышками благое дело доделаем…
    — А… — я настойчиво подёргала Йена за рукав, — ты тоже вот это всё сейчас видишь и слышишь? — Он молча бросил через плечо недовольный взгляд. — У меня такое ощущение, что я уже минут пять как брежу.
    — Бредишь ты с момента нашей встречи. — Ядовито усмехнулся мужчина. — Но сейчас эти деревенские олухи тебя обставили.
    — Разговаривают чегой-то! — Облегчённо завопил Пыхай, намереваясь опустить свою дубину. Мы оба снова невольно отвлеклись на происходящее.
    — Морок это всё! Не умеют мертвяки говорить! У них там ужо окоченело да отгнило всё к хрену моржовичу!
    — Слушай, Моржова, ты мне надоел хуже крошек под одеялом! Не веришь, подойди и послушай! Люди енто, обычные живые голодранцы! — И мужик со стуком брякнул конец дубины оземь.
    — Да откель тут, пропащая твоя душа, людям быть? — Не унимался голос из-за частокола. Очевидно, его обладатель прямо-таки жаждал нашей крови, по на глаза потенциальным жертвам показаться стеснялся. — В такой глуши живём! Купеческий обоз раз в год на праздник заезжает, да князев гонец за податью, собака, по осени является! Сам же знаешь — одни дохляки кругом бродят!
    — Это тебе, пустобрёх, одни дохляки вокруг мерещатся. Ничего! В следующий раз твоя очередь с дохлесеком выходить. Ужо кого-нибудь и завалишь. Токмо в сторону кладбища лучше топай, чтоб недалече тащить закапывать.
    Грянули свист и гогот, общее напряжение спало, высунулись головы любопытных, а те, что посмелее — целиком скучковались в воротах. Йен, не обронив ни полслова, спокойно зашагал вперёд. Я поплелась следом, чувствуя, как шатаюсь из стороны в сторону. Теперь к жару прибавилось сильнейшее головокружение, и мои ноги в сбитых лаптях выписывали такие круголя, какие не снились и самым закоренелым пьянчугам из родных Камышинок.
    — Здравствуй, мил человек. — Откашлялся Пыхай, поудобнее перехватил дубину, но от земли отрывать не стал. — Ты, перед тем, как за оградку зайдёшь, крикни громко, что человек, а не дохляк поганый. А то бабы у нас там, боятся сильно, за собственным оханьем слышат плохо…
    Я как раз успела доковылять, чтобы увидеть взгляд, которым одарил Йен Кайл своего несостоявшегося убийцу. Сколько в нём было брезгливой жалости к умственно отсталому держателю оригинальной дубины! Тот смущённо переступил с ноги на ногу и приподнял «дохлесек» с самым решительным выражением лица.
    — Мы люди, люди, клянусь вам чем угодно! — я бесцеремонно отпихнула Йена локтем и натужно пропыхтела охрипшим голосом, прекрасно представляя, как быстро и без лишних сожалений мой не обременённый осознанием ценности чужой жизни спутник способен отправить к праотцам неугодного бородача.
    — Шантал, да ладно тебе… — лениво начал Йен.
    — Достал ты меня уже своей Шантал! Меня зовут Гордана! — неожиданно громко (в ушах зазвенело и запульсировало) рявкнула я и уже более спокойно обратилась к застывшему в нерешительности Пыхаю. — В Вашей деревне есть знахарка?
    — Гордана, ну надо же! — С сарказмом оповестил всех присутствующих Йен из-за моей спины.
    — Есть у нас тут одна баба, только это… — неуверенно прогудел Пыхай, с явной опаской поглядывая на мою протянутую грязную ладонь. Я тоже на неё посмотрела, мстительно вытерла о полу куртки, и мы, наконец, обменялись лёгким рукопожатием. — Что ли отвести?
    Я кивнула, кивок превратился в падение. Последнее, что мелькнуло перед глазами — окладистая борода и засаленное плечо полотняной рубахи. Потом наступила темнота, в которой крутились огненные колёса, а вместо спиц в них белела паутина.
* * *
    Сначала на меня медленно ползла огромная тень, у которой было много глаз и ещё больше ног. Я беззвучно открывала рот и пыталась бежать, но ступни вязли в воздухе, так что я только выбилась из сил и закрылась руками, не желая видеть свою неминучую гибель. Руки оказались прозрачными, поэтому пришлось зажмуриться, но сквозь опущенные веки видно было не хуже.
    Потом в тени что-то замелькало, тёмные обрывки полетели во все стороны, и прямо передо мной появился Марфин, размахивающий пресловутым дрыном. Тот со свистом резал воздух и не прекратил своего действа, даже когда парнище выпустил его из рук. Я обнаружила себя сидящей на каком-то бревне, а Марфин скакал передо мной вприсядку под строгим надзором Ковла, горланящего неприличные частушки о терпистах. В какой-то момент я поймала себя на том, что подпеваю во всё горло, но звука почему-то не слышно. Марфин начал выплясывать вокруг моего пенька, в который незаметно трансформировалось бревно, и уговаривал меня присоединиться. Я так этого хотела, но буквально приросла к проклятой деревяшке, и долго плакала от обиды, глядя, как неутомимый односельчанин бесконечно медленно удаляется в серый туман.
    Потом пришёл Йен Кайл. Он долго шевелил бровями и кривил губы, а продемонстрировав весь свой богатый арсенал выражений и гримас, перерезал мне горло. Я смотрела на текущую по серебристому «паучьему» платью зелёную жидкость и допытывалась, почему настойка из корня бугорника такого странного цвета. Йен молчал — он был очень занят аккуратным откручиванием моей головы от шеи. При каждом повороте я смотрела на него укоризненно, он виновато пожимал плечами и поудобнее перехватывался за лоб и подбородок. Из ниоткуда вдруг возник козёл и начал меланхолично жевать туманную завесу.

    — … вообще очнётся?
    Услышав звук этого голоса, Йен занервничал и начал раскачивать мою голову из стороны в сторону.
    — А кто её знает? От головного помрачения только магия, небось, помочь может. Ты маг? Нет? Тогда сиди и жди. Либо очухается, либо окочурится. Кладбище рядом, прикопаем. Что ж мы, нелюди какие?

    Я протестующе засипела. Козёл зажевал быстрее. Снова появился Марфин, а Ковл завёл частушки по второму кругу — теперь уже для козла. Я снова попыталась подпевать, но подлое парнокопытное громко замемекало, поперхнулось и начало изрыгать туман обратно. Тот тяжело шлёпался на землю шевелящимися клоками и стремительно расползался в разные стороны, если успевал увернуться от лаптей Марфина.

    — Она нужна мне живой. — Настаивал голос. — С умопомрачением я уж как-нибудь разберусь.
    — Ты дурной, что ли? Я тебе человеческим языком сказала — выживет, если повезёт. Откуда я знаю, чем она у тебя хворая? На вид вон здоровая, только дюже бледная. Горячка почти прошла, пока Пыхай до скамьи допёр, дышать нормально начинает, не дёргается. Э, ну-ка, куда руки тянешь, а?
    — Пора просыпаться.

    Ковл сорвался на фальцеит. Козёл мемекнул, сплюнул последний туманный обрывок и заплясал на месте, дрыгая в воздухе двумя копытами попеременно. Марфин достал откуда-то полную корзину шишек и широкими движениями сеяльщика принялся разбрасывать их вокруг. Йен запаниковал, бросил раскачивать, упёрся мне в плечо коленом и потянул голову за уши. Что-то зашуршало, меня повело, голова поддалась…
* * *
    С судорожным вздохом я пришла в себя и широко открытыми глазами уставилась в лицо человека, который был главным действующим лицом в моём бреду.
    — Ты мне чуть голову не оторвал, — больше пожаловалась, чем возмутилась я, всё ещё не до конца придя в себя после вакханалии в тумане.
    — Ты меня недооцениваешь, — криво ухмыльнулся Йен, прислонил меня спиной к стене и уселся на стул напротив. — Полумеры не в моём характере. Уж отрывать, так наверняка.
    — Где мы? — я обвела взглядом комнату. Она была достаточно просторной, с двумя окнами, вмещала в себя большую облупившуюся печь, стол с единственным стулом и скамью, на которой, подметая пол сползшим одеялом, сидела я.
    — В хате моей. — Недовольный женский голос раздался откуда-то из-за печки, и на свет, вытирая руки цветастым полотенцем, вынырнула невысокая худая женщина неопределённого возраста: то ли потрёпанная жизнью в тридцать, то ли отлично сохранившаяся в пятьдесят. Скрученные в узел на макушке чёрные волосы, тёмное платье, на котором ярким пятном белел круглый передник. — Я Сусанна. Знахарка здешняя, стало быть. Самогон ещё варю. — Она повесила полотенце на крючок в стене, подошла ко мне вплотную, потёрла друг о дружку ладони, одну положила мне на лоб, большим пальцем другой приподняла правое веко. — Смотри на окно.
    Я послушно посмотрела, куда велели. Потом на потолок, потом на печку, потом на выставленный палец. Показала горло, издав гортанное «Ааааааааэээээээээыыыыыыы!», с пятой попытки сносно произнесла какую-то языколомную скороговорку, подняла поочерёдно и вместе обе руки, вытянули ноги, встала и, в конце концов, получила позволение снова сесть на лавку.
    — Телом здоровая, — отчиталась Сусанна Йену, с задумчивым интересом разглядывавшему своё кольцо, успевшее перекочевать на левую руку. От обожженного до белёсого пузыря безымянного пальца на правой по тыльной стороне ладони вверх к запястью поднимались нехорошие красные полосы. Я же себя и впрямь чувствовала совершенно здоровой: мышцы ног, правда, немного побаливали, но голова была почти ясной.
    — Что со мной было?
    Сусанна недовольно передёрнула плечами, видимо, не желая признаваться в незнании.
    — Какие снадобья Вы мне давали? — не отступалась я.
    — Мокрую тряпку на лоб и грелку в ноги, — прищурилась знахарка. — Пару отварчиков влила, мазью растёрла.
    — Из чего отвары, какая мазь?
    — А тебе за какой надобностью? Я людей лечу, а не приблудных замарашек в ученицы набираю.
    — Я травница! — Моя оскорблённая реплика была встречена снисходительной усмешкой Сусанны и полным равнодушием Йена. Подумать только — даже глаза не закатил. Вот уж странно.
    — Травницы в своих сёлах сидят, а не по глухим лесам шляются. — Авторитетно заявила знахарка и угрожающе наставила на меня палец. — Если ты травница, ну-ка покажи-ка своё умение. Травы твои где? Ни одна из вас без мешка своей сушёной мокрицы даже носу из дому не покажет.
    — У меня была сумка, — запальчиво начала я, но быстро сникла, — потерялась в дороге. За нами гнались. — В общем-то, это была чистая правда. По крайней мере, с определённой точки зрения.
    — Гнались, говоришь? Так вы что, преступники какие? — мигом насторожилась тётка.
    Я-то нет, а вот этот ночью убил женщину, — вертелось у меня на языке, но я его прикусила. Раз сама до сих пор жива и в курсе злодеяния, значит, одного поля ягода с убийцей. Рассказ в лицах о том, как меня насильно тащили к обрыву, а потом с него же и сбросили, вряд ли будет встречен пониманием и сочувствием. Я бы и сама не поверила. Но почему «бы»? Я и так не верю. Мне очень захотелось немедленно избавиться от дотошной знахарки и вызнать у источника всех своих злоключений, что произошло, происходит, а главное, когда всё это кончится. С обожжённым пальцем тоже надо было что-то сделать. Но не хотелось. Но ремесло обязывало.
    — Нет, нам разбойники на дороге попались. Пришлось в лесу прятаться. Так и заплутали. — Нехотя «призналась» я. — Котомку бросить пришлось, а то бежать мешала. Уж лучше живая травница новых трав насобирает, чем на костях мёртвой какие-нибудь поганки прорастут, правда?
    Йен брезгливо поморщился, не отрывая взгляда от кольца. Он по-прежнему был на удивление молчалив. Сусанна тоже приняла моё объяснение без энтузиазма, но решила больше не допытываться, вместо этого поставив ребром вопрос об оплате.
    — За что? — искренне удивилась я, одновременно мысленно попрощавшись с кошелём, который остался там же на кровати в доме Гудора.
    — За приют, за тепло, за заботу, за чистую рубаху, — бросилась перечислять женщина, загибая пальцы на руках. Я отвернула краешек одеяла, опустила взгляд и ощупала то, что якобы именовалось рубахой, а чистой называлось с большой натяжкой. Схожесть со старой, порванной везде, где только можно, наскоро постиранной и высушенной половой тряпкой было просто поразительным. Ладно хоть не пахла ничем. Значит, всё-таки побывала недавно в мыльной воде. — … отвары целебные, мазь целебная…
    — От чего целебные-то? — мой вопрос остался без внимания, зато перечисление благих дел ускорилось.
    — …тряпица на лоб, грелка под пятки…
    — И где она? — я воинственно хлопнула ладонью по пустой скамье.
    — Да вон же, к стене задвинулась, — женщина проворно наклонилась, выуживая из-под лавки горшок с широким горлышком. — Чего вылупилась? Грелке внизу стоять надо, чтобы налитый кипяток паром исходил и грел то, что сверху.
    Я посмотрела на неё так же, как до этого Йен на Пыхая с дубиной. Не знаю, как у него, а у меня жалости было пополам с желанием этот горшок ей на голову надеть.
    — Где моё платье? — я собрала всё своё самообладание и исхитрилась не цедить сквозь зубы.
    Сусанна недовольно прервала оглашение списка товаров и услуг к оплате, повторно наклонилась и вытащила оттуда же теперь уже добротную половую тряпку — грязную, влажную и с узнаваемым цветочным узором. Сперва я схватилась за голову, потом за платье. То, что оно больше не ноское, было очевидно. Если пятна от грязи и травы ещё можно было отстирать, а многочисленные дырки заштопать, то оторванный рукав, оставшийся где-то там, на бришенском холме, заменить было нечем. Я горько вздохнула. Кин будет…
    — Что с моим братом?
    Йен Кайл поднял на меня взгляд и ответил прямо-таки с подкупающей честностью:
    — Не знаю и знать не хочу.
    — Где мы?
    — Понятия не имею.
    — Что?!
    — Расплачиваться чем будете? — снова потребовала к себе внимания меркантильная знахарка.
    — Вы же видите, нам платить нечем. — Попыталась я пристыдить корыстную тётку, тем более, что Йен, если у него и завалялась в кармане пара монет, не спешил выкладывать их за сомнительное лечение.
    — А мне тоже жить на что-то надо. Огород нынче плохо разродился, всё из-за засухи проклятой. А за бесплатно чужакам напомогаешься, и сама через месяц с голоду околеешь.
    — Так ваш Пыхай говорил, что тут чужаков почти не бывает. — Кстати ввернула я.
    — Не бывает. — Буркнула Сусанна.
    — Ну а своих-то лечите не за просто так?
    — Своим только самогонку подавай. Свои у меня не лечатся. — Совсем поникла знахарка. — Боятся концы отдать.
    Так высоко на лоб мои глаза ещё не вылезали никогда.

    — Что значит «концы отдать», Вы меня чем напоили?! — я схватилась за горло, потом за грудь, за живот, лихорадочно гадая, переварились ли уже те «целебные отвары», или меня ещё можно спасти.
    — Самые лучшие пробные настойки на воде, соли и картофельной кожуре! — в свою очередь ощетинилась «знахарка». — Меня учить некому, все рецепты своим умом дохожу! В прошлый раз пучок сушёной крапивы в кипячёном молоке растолкла и птичьего помёта добавила — знатное говногонное средство вышло, а эти чурки деревенские мне за него чуть шею не намылили! В животах у них, видите ли, бурчит и блевать тянет! Ну так и пусть — побурчит, потянет и перестанет! А тебя я, девка ты неблагодарная, сметаной пополам с тёртым хреном намазала. Между прочим, последнюю с донышка отскребла, даже в щи теперь положить нечего.
    Я отвернулась к окну и посетовала ему на происходящее. Вода из-под варёной картошки и сметана с хреном… Уж лучше б облила первым и накормила вторым — толку бы и то больше вышло. Или нет? Ведь, получается, и так помогло? Да нет, что за глупость! Может, Йен?.. Тем более нет. Какой из него целитель. Наверное, просто реакция организма на небывалое потрясение. Всё-таки не каждый день на моих глазах убивают людей, а потом заставляют падать в пропасть. А Сусанна… Боже, храни дураков в сухом прохладном месте! Спасибо, хоть молока с помётом не предложила!
    — И что, я теперь должна возместить Вашу потерю троекратно, ещё и хлебный каравай сверху положить? — устало поинтересовалась я.
    — Не помешало бы. — Важно кивнула Сусанна. Жаль, что я так и не собралась опробовать способ угольной росписи лба. Сейчас идеально подошёл бы моменту «Сарказм».
    — Это всё, конечно, очень забавно, — неожиданно прекратил изображать немого Йен, — но ты сейчас пойдёшь и принесёшь нам чего-нибудь поесть. Чего-нибудь свежего, вкусного и побольше. Бери. — Серебряный кругляшок движением большого пальца вспорхнул с согнутого указательного, приземлился в подставленную ладонь и переместился в протянутую женскую руку. — Ты не знаешь ничего, кроме того, что твои гости очень устали с дороги, и тревожить их нельзя. Иди. И иди быстро.
    Входная дверь хлопнула за спиной моментально выскочившей за порог Сусанны. Я только покачала головой.
    — Много я последствий от питья самогона видела, но чтоб такое…
    Йен равнодушно дёрнул плечом, давая понять, что услышал, но поддерживать разговор не собирается.
    — Ты маг. — Я не спрашивала, я просто произносила свою догадку вслух, чтобы лучше уложить в голове. — Нет, ты правда маг, или как вы там называетесь.
    — Нет. А ты? — Он высоко вскинул брови и смерил меня неприятным взглядом.
    — Я тебе уже всё рассказала, хватит видеть во мне кого-то другого. Я травница. Я даже не знаю, чем маги отличаются от обычных людей помимо того, что в один момент гасят уличное освещение.
    — И? Был в этом замечен?
    — Ты делаешь то, чего я не понимаю, этого достаточно.
    — А я не понимаю, как кузнец лошадей подковывает. Выходит, он тоже маг, а мне никто не сказал? Это просто ужас какой-то, — проникновенно зашептал изворотливый болтун, постоянно косясь на дверь, словно оттуда вот-вот появится разоблачённый кузнец и страшно отомстит за раскрытие тайны путём загибания подковой самого болтуна.
    — И глаза у того кузнеца такие же чёрные, и лицо всё венами вздувается, — сладким голосом подхватила я. Терпение стремительно начало заканчиваться. Это произошло слишком быстро, но у меня было так много вопросов, а он так легко уходил от прямого ответа. Пришлось мысленно признаться в собственном бессилии: можно хоть до вечера задавать Йену один и тот же вопрос в любой формулировке. Ничего не скажет.
    Но он сказал. Причём, сделал это так, что мне остро захотелось забиться под лавку и тихонечко умереть там от ужаса.
    — ДА, НЕКОТОРЫЕ ДОЛГИ ОТДАЮТСЯ НЕ СРАЗУ. — Со склонённой по-птичьи набок головой и венами, удлинившимися до самого подбородка, он внезапно заговорил, порождая звуком своего голоса металлическое эхо. — Я УМЕЮ ЖДАТЬ, НО ЛЮБОМУ ОЖИДАНИЮ ЕСТЬ КОНЕЦ. И ОН УЖЕ БЛИЗОК.
    В комнате повисла тишина, в которой со звоном перекатилось эхо последнего слова, Йен коротко нахмурился, напряжённо сморгнул, и чёрные изломы резко укоротились вполовину.
    — Э… Хорошо, а совсем эту жуть убрать никак нельзя? — я нарушила тяжёлое молчание, в котором почти ощутимо не хватало воздуха, и плавно повела рукой на уровне своих глаз. Не делать резких движений, и уж тем более не делать их возле лица Йена Кайла — на это у меня ума хватило. К сожалению, только на это.
    — Можно. Но не нужно. — Он снова ухмылялся и говорил обычным человеческим голосом, но демоническая маска так и осталась на лице. Вены подрагивали, то набухая, то втягиваясь обратно. Похоже, ещё немного, и этому в такт задёргается веко уже у меня.
    В этот момент я окончательно пришла в себя. «Почти» ясность превратилась в полную. Недостающим кусочком мозаики оказался тот самый ужас. И я даже не удивилась тому, что не поняла этого раньше. Его было слишком много для поражённого внезапной хворью тела. Теперь болезнь отступила, и изголодавшийся ужас с лязганьем, порождающим эхо, щёлкнул клыками перед моим внутренним взором.
    Свет всемогущий, — внезапно подумала я, — чем бы ни был одержим этот человек, мне нужно как можно скорее сбежать от него. У меня есть фора — его внушение, которому так запросто подчиняются все вокруг, но которое, по какому-то невероятному везению, не действует на меня. Надо найти способ, улучить момент, заставить его внушить мне что-то такое, что даст ему уверенность — я никуда не денусь. И деться. Вот только куда? Где мы? Как сюда попали?
    У меня по-прежнему имелся целый воз вопросов, облегчить который было некому.

Глава 10
Бояться при слове «лопата»

    Побояться с должным размахом, то бишь с воплями, рыданием и попытками убежать через закрытое окно, мне не дали. Судя по звукам, за входной дверью намечалась потасовка.
    — Пусти, кому говорят!
    — Поди прочь, хамло оголтелое! Сказано тебе, отдыхают путники, нельзя их тревожить.
    — Мне по делу!
    — С колом подмышкой?!
    — Это на всякий случай!
    — Иди отсюда, пока я Пыхая с его дохлесеком не кликнула. Чай, дубиной с гвоздями схлопотать-то не хочешь?
    — Чего вдруг? Я ж не дохляк какой, а вот енти твои путники подозрительные зело. Небось, мертвечиной так и смердят, а ты за самогонным духом и не чуешь.
    — Ох, не гневи Игринию-матушку, Моржова, а не то вот те слово моё — получишь корзинкой по сусалам-то!
    — Тьфу, баба настырная, да провались ты вместе со своими путниками!
    Дверь открылась, явив моему взгляду недовольную Сусанну с крытой корзиной и удаляющуюся спину в тулупе.
    — Что за шум? — вежливо ухмыльнулся Йен, как будто не разобрал ни слова из подслушанного.
    — Да Моржова, мясник наш, всё никак не успокоится. — Женщина брякнула свою ношу на стол, и Йен тут же запустил руку внутрь. — У него дохляк на позатой неделе баранью тушу с заднего двора увёл, а до того ещё пару курей и связку свиных хвостов спёр. Хозяйство на краю деревни, туда частоколу не хватило… А тут вы — грязные, оборванные. Натуральные дохляки. Вот и бесится мужик.
    — Дохляки? Кто такие? — Переспросила я, по примеру Йена подцепив из корзины хлебную краюху, и выбрав помидорку поспелее. Вдруг тут так по местной традиции обычных грабителей называют?
    — Так неупокойники же. — Не подтвердила моих догадок самогонщица. — Мертвяки, которым в земле спокойно не лежится. Выходят и людям пакостят.
    — И много у вас тут таких? — Подняв брови так высоко, что на лбу собрались глубокие морщины, осведомился Йен.
    — Один. — Сусанна вздохнула и нервно вытерла руки передником.
    — Не вижу проблемы. — Дёрнул верхней губой Йен.
    — А причём тут мы? — Возмутилась я.
    — Говорю же — похожи. Как из свежей могилы. Особенно ты, красавчик черноглазый. — Женщина кокетливо хлопнула ресницами. От неожиданности я даже перестала жевать и метнула крайне подозрительный взгляд на изуродованное синими изломами лицо своего спутника.
    — Она всё видит и слышит, но её ничто не удивляет и не пугает. Не та ли, моя радость? — Он улыбнулся ей одними губами.
    — Ты что творишь-то, чудище лесное? — ахнула я, видя остановившийся, счастливый до невозможности взгляд Сусанны, с готовностью кивавшей на каждое слово и жеманно хихикнувшей под конец.
    — Ничего такого, о чём стоило бы так возмущаться. Всего лишь немного внушения, чтобы мы могли свободно разговаривать. Ты же понимаешь, что иначе у меня только один выход, — Йен протянул руку и ласковым движением поправил у женщины выбившуюся из причёски чёрную прядь, — убить её.
    Я замерла, резко перестав ощущать вкус того, что ем. Неудачливая самогонщица всё так же с глуповатым обожанием улыбалась тому, кто только что, не таясь, сказал то, что сказал.
    — Сусанна?
    — Ась? — на меня обратился пустой, плохо сфокусированный взгляд.
    — Вы точно всё расслышали?
    — Конечно, я ж не глухая! — в пустоте явственно вспыхнуло раздражение.
    — Иии?.. — проникновенно протянула я, в качестве намёка выразительно чиркнув ребром ладони поперёк горла.
    — Он такой ми-и-илый, — сладко пропела женщина и смущённо захихикала, пряча лицо в ладони. Я удержала её руку и пощёлкала пальцами перед лицом.
    — Этот милый обещал Вас убить!
    — Да, и что?
    Сказать по правде, этот вопрос поставил меня в тупик. А действительно — и что?
    — И Вам даже не страшно? — с трудом нашлась я, в конце концов.
    — Об этом я не думала, — нахмурилась зачарованная самогонщица, но секундой позже снова расплылась в счастливой улыбке, стоило только Йену её окликнуть и поманить пальцем.
    — Прекрати сейчас же, — сквозь зубы велела я, неосознанно терзая в руках кусок сыра.
    — А. То. Что? — Чётко разделяя паузами слова, глумливо ухмыльнулся Йен.
    Ответить было нечего. Пришлось молча дожёвывать безвкусный хлебный мякиш.
    Йен хмыкнул и, рисуясь, щёлкнул пальцами. Сусанна, только-только присевшая на краешек скамьи, подскочила, как шилом тыкнутая, всем своим видом показывая готовность исполнить любое желание сомнительного гостя. Гость же без лишнего изящества ухватил самогонщицу за подбородок и, встретившись с ней взглядом, велел забыть об увиденном и услышанном. Сусанна одеревенело кивнула, а я ядовито поинтересовалась, всю ли деревню он таким манером перехватал за подбородки, если нас из-за его жуткой рожи до сих пор не подожгли вместе с избой.
    — Маленькая иллюзия, — любезно пояснили в ответ. — На неё моих скромных возможностей хватает. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я.
    В наступившем красноречивом молчании мне, по-видимому, полагалось хлопнуть себя ладонью по лбу со словами «Точно, а я-то и забыла!»
    — Понятия не имею. — Вместо этого упрямо я упрямо сдвинула брови и вернулась к теме блуждающих неупокойников.
    — Страшно на дохляка-то идти. — Сусанна понизила голос и боязливо стрельнула глазами в окно, — Он уже того, одного дохлеведа задрал. В прошлой седмице подкараулил да и уволок. Только следы кровавые на том месте, где наш заступник голову сложил.
    — Так он его что, съел, что ли? — Спросила я, не веря, что задаю такой абсурдный вопрос.
    — Вестимо и съел, — уверенно подтвердила самогонщица, как будто сама свечку держала, пока неприкаянный мертвец закусывал рёбрышком своей жертвы.
    — Гм… Ладно. А этот дохляк — он кто-то из ваших? — осторожно уточнила я, сосредоточенно вспоминая всё, что говорила мне бабка о мертвецах, которым спокойно не лежалось в земле. Чтобы упокоившийся вдруг встал из могилы, он должен был быть либо насильственно убит, либо похоронен без гроба, либо поднят при помощи колдовства. Впрочем, рассказы эти больше напоминали страшилки на ночь, подтверждения на опыте личной встречи не имели, поэтому я им всерьёз не верила.
    — Да беса тебе под левое ребро! — Сусанна заполошно сотворила знак, отвращающий зло, то есть показала моим рёбрам кукиш. — У нас все честь по чести своей смертью помирают и хоронятся, как должно. Кладбище у болота, правда, зато домовины добротные, а слова напутственные всей деревней хором говорим. Бабку Акунью прошлой осенью хоронили, так тут да — боялись чутка, что встанет. Ух и скандальная баба была! С весны на смертный одр слегла, а преставиться — ни в какую! Ждали, чего греха таить, когда уж, наконец. Но чтоб помочь в этом — ни-ни!
    — Тогда откуда этот ваш дохляк? — не сдавалась я.
    — Да бес его знает! — всплеснула руками Сусанна. — Видать, приблудился откуда-то.
    Я поперхнулась на вдохе.
    — Вашу деревню специально искать будешь — не найдёшь, откуда тут приблудные ходячие мертвецы? Скорее уж волк попадётся, для которого баранья туша без присмотра — это просто праздник жизни. А до тех же кур известные охотники лисы.
    — Дохляк это! — Непреклонно заявила самогонщица и скрестила руки под грудью.
    — Его хоть видел кто-нибудь?
    — Да вся деревня видела! Шляется ночью, в окно скребётся, воет. Весь в пятнах, драным саваном прикрытый. Мы ему опосля дохлеведова исчезновения на порогах задобрение оставляем. То мяска, то яичек пяток, то яблочко. Червивое, чтоб не особо жалко. У кого на пороге похарчуется, к тому на вторую ночь не скребётся. А только на следующую уже. Зато и людишек больше не дерёт.
    Я красноречиво закатила глаза.
    — У вас тут просто какой-то жулик за бесплатно столовается.
    — Не видела, молчи! Сказано тебе — дохляк! — упорно стояла на своём хозяйка избы.
    — Притащился в такую глушь мясо с яйцами воровать? Да на кой они ему?!
    — А примеривался супостат! Начал с того, чего нашёл, кончил человеком! Уши-то разуй, говорю тебе: дохлеведа задрал! Если не подкармливать, ещё кого угодно схарчить может.
    — Может это волк тогда очередной кусок мяса стащил, вот и накапало?
    — А где ж тогда дохлевед?
    — Сбежал под шумок с прибранной платой? — пожала плечами я.
    — Так мы ж ему и заплатить-то не успели ещё. Чтоб без обмана было, уговорились, что сперва он дохляка изловит, башку его принесёт, а потом уж и получит причитающееся.
    Да, в этом месте моя теория коварного замысла с целью обворовать доверчивых жителей деревни на почве суеверных страхов дала широкую поперечную трещину. Зачем обманщику сбегать, не получив денег? Усовестился что ли внезапно? Вот уж вряд ли.
    — Может, Вы его побить обещали в случае неудачи? — робко спросила я, всё ещё пытаясь нащупать точку опоры для своей теории. Верить в то, что человека задрал ходячий мертвец, как-то не хотелось. Впрочем, как и в то, что его схарчил тот же бешеный волк, предположительно приделавший ноги бараньей туше.
    — Обещали, обещали, — подал голос Йен, со скучающим выражением лица откинулся на спинку стула, бросил в рот маленькую редисочку и громко ею захрустел, — наверняка ещё и пару затрещин в качестве предоплаты выдали.
    — Да не, не было такого. — Сусанна качнула головой. — Наоборот, встретили, как родного, накормили, напоили, дохлесек сварганили, как попросил. Он над ним чего-то побубнил, руками помахал и в дозор пошёл. Три ночи по кустам вокруг деревни лазал, на четвёртую решил передохнуть. Ночевал у Моржовы. Утром у отхожего места только засохшую кровь на травке нашли. Видать, до ветру спросонья пошёл, дубину свою не взял, тут-то его дохляк и скрутил.
    Мне совершенно некстати вспомнился ночной терпист, но хихикать в такой момент было стыдно, поэтому я по примеру Йена схватила редиску и поскорее затолкала в рот, маскируя подозрительные звуки под жевание. Разлившаяся на языке горечь как нельзя лучше поспособствовала изображению нужных эмоций, чуть было не вышибив у меня жалкую слезу.
    Йен, зараза, без труда разгадал мои ухищрения и щедро плеснул масла в огонь, начав живописать то, как якобы обычно ведут себя дохляки: не ограничиваясь убийством возле нужника, а подкарауливая жертву внутри и хватая её за копчик, чтобы сначала напугать до смерти, а потом добить для верности. За это я его люто ненавидела, из последних сил сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Его же лицо за несколько кратких мгновений сменило столько выражений, что я уже собралась как-нибудь погримасничать в ответ, но тут в нашу безмолвную перепалку вклинился недовольный голос Сусанны:
    — Так ты, красавчик, оказывается, в дохляках толк знаешь? Чего ж сразу-то не сказал?
    Йен перевёл на самогонщицу взгляд, полный недоумения и снисходительного презрения, но шустрая тётка уже подскочила к двери, распахнула её настежь и заголосила так, что мне пришлось заткнуть пальцем ухо.
    — Мужики, бабы! Все сюда! Несите дохлесек! Дохлевед нашёлся!
    Теперь я с чистой совестью расхохоталась, стукнувшись лбом в столешницу.
* * *
    Скрюченные в три погибели, мы засели в темноте за сараем наискосок от уборной, переругиваясь вполголоса и поочерёдно подпихивая тяжёлую деревянную конструкцию, то и дело норовящую съехать на бок и опуститься кому-нибудь на голову.
    — Ты по-другому его не мог поставить?!
    — По-другому его только положить.
    — Ну, так положи, пока он сам на нас не положился!
    — Тогда нам здесь тоже останется только лечь. Причём внутрь, потому что сверху места не хватит!
    В этом Йен был прав: места и без того хватало еле-еле. В двух локтях от стены сарая тянулся хлипкий, но на редкость занозистый забор, между досок которого без труда пролезал палец, а если постараться, то и два. Но первая же заноза отбила желание продолжать эксперименты. На плечо, не переставая, капало с чудом уцелевшего фрагмента короткого козырька низкой крыши. Остальную часть козырька Йен, не колеблясь, просто отломал и швырнул за забор, дабы стоймя поместился и не мешал своим наличием обязательный атрибут нашей полуночной охоты на дохляка.
    — Берите, берите! — взволнованно напутствовал нас местный плотник, водружая своё творение на подставленную йенову спину. — Извиняйте, что донести не поможем, да только ж темнеет ужо — того и гляди дохляк вылезет, а мы люди простые, на нечисть всякую не охотники. Ты с боков перехвати, парень, так-то оно сподручнее будет.
    Йен изобразил на лице что-то непонятное, но совету последовал, завёл руки за спину и, натужно кряхтя, взялся за края увесистой ноши.
    — А ты, девица, готова? — обратился ко мне Пыхай и, дождавшись ответного кивка, ещё раз попытался уговорить не лезть в дохляцкую пасть. Я только криво улыбнулась и поудобнее перехватила гвоздистую дубину. Сил её поднять у меня не хватало, так что я собиралась тащить волоком, уповая на то, что гвозди не будут вязнуть в грязи под ногами. — Ладно, тебе виднее. Коль с дохлеведом знаешься, значит, ведаешь, на что идёшь. Через четвертушку часа поднимется охальник неупокойный, так вы уж там постарайтесь. Чтоб оно ужо в последний раз. Ну, с Игринией!
    Благословив на подвиг именем местечково почитаемой святой, мужики поспешили разойтись, оставив нас возле запертой на висячий замок плотницкой один на один с подступающей темнотой. К темноте, правда, прилагался моросящий дождь, и, будь у меня возможность, от такого приложения я бы без сожаления отказалась. Полагаю, не только я. Подождав, пока мужики рысцой свернут за угол и ещё несколько секунд после, Йен выпрямился, и без всяких усилий перебросил добротный дубовый гроб подмышку.
    — Пошли, раз уж увязалась.
    Я кашлянула, поддёрнула рукава одолженной кем-то из местных мальчишек рубахи (штаны тоже сыскались и в паре мест были схвачены на живую нитку для подгонки размера, а вот подходящей обуви не нашлось — пришлось идти в своих лаптях, грозившихся развалиться в любую минуту) и потянула дубину по грязному дорожному месиву. Как и следовало ожидать, проклятый дохлесек намертво застрял после первой же пары шагов. Попытки тянуть, выворачивать и выдёргивать рывком ничего не дали. Ушедший вперёд Йен остановился, обернулся и с недвусмысленным выражением наблюдал за моими трепыханиями. Когда представление затянулось и стало унылым, дохлевед-гробоносец соизволил придти мне на помощь, вырвав застрявшую дубину вместе с корягой, за которую она зацепилась самым непостижимым образом. Судя по тому, как разворотило при этом дорогу, коряга обреталась под слоем земли давно и была одним из корней срубленного в незапамятные времена дерева. Я представила, как несколько поколений местных жителей спотыкались о торчащую деревяшку, честили её вдоль и поперёк и шли своей дорогой, потому что времени заниматься корчеванием ни у кого не было, а желание ходить без спотыканий пересиливало исконное «а почему я?!»
    Немного кренясь на бок со стороны гроба, Йен легко шагал в дождливом ночном сумраке к месту засады, небрежно помахивая дохлесеком в такт шагам. Я тащилась следом, всем своим видом желая показать неизвестно кому, что такая «прогулка» ничуть не обременительна. Сказать по правде, я бы с радостью осталась спать в избе Сусанны (у двери имелся вполне приличный засов, а на его уменьшенные копии при необходимости можно было запереть изнутри оконные ставни), но пришлось собираться и идти. Я всё ещё не верила в ходячих мертвецов, употребляющих баранину и закусывающих человечиной, но отпускать Йена Кайла в одиночку бродить по деревне казалось верхом глупости. Незваная мысль о том, что он может воспользоваться случаем и под прикрытием бесчинств дохляка отправить на тот свет кого-нибудь из жителей, не давала мне покоя. Я честно старалась убедить себя в том, что он не настолько уж и безумен, раз до сих пор никого тут не убил и даже не бравирует прилюдно своими необычными способностями, но разумные доводы, как известно, пасуют перед бессознательными страхами. Так что я тоже собралась на «охоту». Непонятно зачем, потому что в случае чего практического толка от меня не будет. Ладно, хоть не придётся мучиться неизвестностью…
    Место для облавы долго выбирать не пришлось. По словам местных «оттудыть он завсегда и выходит, видать, нора там у него, аль гнездо, аль где он там ещё гниёт на свежем воздухе, тварь мерзопакостная!». Двор Моржовы встретил нас унылой тишиной. Хозяина дома не было. По случаю скорого избавления от дохляка бывший владелец уворованных свиных хвостов на радостях набрался с друзьями сусанниного первача и теперь наверняка дрых на чьих-то полатях.
    Противная морось превратилась в мерзкий дождичек, и единственным сомнительным укрытием от него оказался тот самый огрызок козырька, из-под которого я на пробу выпростала руку и тут же дёрнула её обратно — дождичек уже сделался дождём и всё не переставал усиливаться. Вдалеке начало утробно погромыхивать. Хоть ветра нет — и на том спасибо.
    — Скоро польёт, как из ведра, — тоскливо сообщила я своим рукам, вытирая одну рукавом другой.
    — Я тебя с собой не звал. — Равнодушно напомнил Йен из темноты сбоку.
    — Конечно, я же сама с обрыва сиганула, — съязвила я и мстительно пихнула разделяющий нас гроб. Домовина накренилась и с громким чавкающим стуком рухнула в грязь на то место, где должен был находиться мой похититель.
    Его голос раздался над самым моим ухом с противоположной стороны, и я чуть не выбила макушкой скудные остатки ветхого козырька.
    — Пока гуляющих покойников не видно, давай-ка потренируемся. Держи лопату.
    — Какую лопату? — худо-бедно видеть в темноте я уже пообвыклась, поэтому совершенно точно могла сказать: неучтённых средств копки поблизости не наблюдалось. Вместо ответа мне в ладонь ткнулась палка, приглядевшись к которой, я смутно предположила черенок лопаты, а подняв и поднеся к глазам противоположный конец, убедилась, что это в самом деле она и есть. — Где ты её взял?
    — Где взял, там уже нету. — Нетерпеливо отмахнулся тёмный силуэт. — Вставай за угол, поднимай лопату, по счёту три резко бей.
    — Тебя я этой лопатой и без счёта стукнуть могу, — пробубнила я недовольно и, оказывается, достаточно внятно. За что тут же и поплатилась, врезавшись-таки головой в хлипкие остатки насквозь гнилого козырька, и задрыгав ногами в воздухе, в тщетной попытке дотянуться до земли. Ворот рубахи, за который меня одной рукой сгрёб и вздёрнул Йен Кайл, протестующее затрещал, но сразу рваться не надумал.
    — Осмелела? Это поправимо, Шантал. — Угрожающе процедил сквозь зубы самозваный дохлевед, но, вопреки моим ожиданиям, просто разжал пальцы, позволив мне неуклюже приземлиться.
    — Я не Шантал. — Упрямо, но уже без прежнего гонора ответила я, мысленно проклиная себя за то, что и вправду осмелела. Расслабилась. Приняла слова о том, что сейчас моя смерть ему не выгодна, за обещание жизни до гипотетического момента возвращения какого-то доступа. Но ведь нет никакого доступа. У меня так точно. Я по-прежнему не понимала большую часть того, что он говорил и того, в чём пытался меня уличить. А если ему надоест это бессмысленное занятие? Какими бы глубоко и надёжно скрытыми добродетелями (если они у него вообще есть, в чём я очень сильно сомневалась) ни обладал мой неуравновешенный, склонный к всплескам неоправданной смертельной жестокости спутник, терпение к их числу явно не относилось. Иными словами, вполне возможно, что я только что сделала большой шаг к заниманию места пресловутого дохляка во вполне конкретной домовине. Даже ходить далеко не надо… В качестве фона моим мрачным мыслям громыхнуло совсем рядом, в горизонт воткнулась первая молния.
    — Не Шантал, значит. — В голосе Йена не было вопроса. Там была насмешка и что-то ещё. Может, сомнение? По крайней мере, эта мысль меня грела. Как и то, что мне до сих пор не свернули шею или просто не покалечили, исполняя пугающие обещания. — Делай, что говорят.
    — Зачем это? — решительно, но без лишней напористости спросила я, чувствуя себя круглой дурой: с занесённой над головой обеими руками лопатой за сараем на пустом дворе, одной ногой стоя в раскисшей грязи, другой попирая драным лаптем новенький гроб.
    — Затем, что я загоню сюда этого беглого неупокойника, а ты отправишь его на вечный покой метким отсечением головы. — Охотно пояснил Йен уже из-за угла.
    — А почему это я?! Ты и сам прекрасно можешь! — Действительно, эта мысль привела меня в ужас по нескольким причинам. Во-первых, не веря в ходячих мертвецов, я вдруг обнаружила, что панически их боюсь. Пускай даже у меня в руках остро заточенная лопата. Кстати, так уж ли остро?.. Во-вторых, кто поручится за то, что я в темноте не промахнусь? И, в-третьих, я же травница и просто не могу нанести кому-то физический вред! Ощущение удара лопатой по шее — это совершенно не то, что я хочу испытать на собственной шкуре!
    Первые две причины я озвучила тут же, не задумываясь, третью — чуть поколебавшись. Всё-таки, эта особенность травницкого ремесла не афишируется. Но в моём случае является убедительным доказательством того, что я не вру, и я не Шантал. Ту, судя по скупым упоминаниям Йена накануне, впору было за всё хорошее в преисподней на раскалённой сковороде без масла по частям жарить.
    — Интересно, интересно… — задумчиво-издевательски протянул тот в ответ. — Значит, не можешь причинять боли?
    — Могу. — Честно призналась я, опуская лопату, потому что руки уже начали затекать. — Но получаю отдачу втройне. Это закон равновесия. Поэтому никакого насилия. Я жить хочу. И людям помогать. Должна. И помогаю. В общем, вот так. — Под конец я совсем сбилась, уже жалея, что вообще затеяла этот разговор, вместо того, чтобы разок махнуть лопатой и сделать вид, что потянула руку.
    — Что-то я не заметил выражения мученического страдания на твоём лице, когда ты меня обожгла.
    — Когда?!
    — Там на холме. И в лесу. — По щеке скользнул холодный ветерок, и её тут же обдало горячим дыханием вкрадчивого шёпота. — Ты снова пытаешься сделать из меня идиота, Шантал. Я ведь так и терпение потерять могу. Неожиданно. Соблазн убить тебя, не сходя с этого места, настолько велик…
    — О чём ты? Это невозможно! — Сердце бухало в груди, видимо, вознамерившись расплющиться о рёбра. Я почувствовала, как начинает нервно дёргаться веко. — Я не знаю, что произошло. Ты ведь просто схватил меня, а я даже не… Я не знаю, правда. Ты ошибаешься, это не я!
    Я презирала себя за этот лепет, но страх быть убитой в какой-то глухой деревеньке за сараем одержимым сумасшедшим оказался сильнее.
    — Милая, не надо так лебезить, — с фальшивой заботливостью посоветовал Йен, и я чуть не устроила избиение вертлявого гада лопатой. Но, как всегда, сдержалась и даже не ткнула оголовьем черенка в челюсть. — Ты врёшь лучше, чем плетёшь, а уж о том, как ты плетёшь, достоверно свидетельствую я собственной персоной. А это, как ты знаешь, дорогого стоит. Но я помню, помню, что ты старательно прикидываешься невинной девицей, и пока ещё смиренно жду, что тебе надоест, и не придётся прибегать к крутым мерам.
    Под крутыми мерами, очевидно, подразумевалось сворачивание шеи. Я не удержалась и с нежностью потрогала её кончиками пальцев — вдруг в последний раз? Плету?..
    — Ладно, об этом позже, — вдруг пошёл на попятный Йен, — Нам ещё местным голову их дохляка нести.
    — Я не могу!
    — Ладно, сам понесу.
    — Я не могу его убить!
    — А зачем, он и так мёртвый. Больно ни ему, ни тебе не будет. Твоя легенда утверждает, что утраивается только боль, а не, скажем, продолжительность хруста ломающихся костей.
    — А если он живой?
    — Живой труп? Не скажу, что это поражает моё воображение, в принципе, но здесь ему взяться точно неоткуда.
    Грохнуло. Молния сверкнула ближе. Дождь ещё больше усилился, постепенно превращая гроб в помывочную бадью нестандартных размеров и формы. Спорить дальше было бесполезно. Господи, ну за что мне всё это?! Я отвернулась и с рычанием вскинула над головой лопату, замерев за углом сарая. Прошли несколько томительных мгновений.
    — Мы чего-то ждём? — донёсся откуда то спереди саркастический вопрос.
    Я зарычала громче, но даже сама не услышала этого за новым раскатом грома, и с силой опустила лопату ребром на землю. Чавкнуло, хлюпнуло, в стороны полетели грязные брызги.
    — Ещё. — В свете сверкнувшей молнии Йен выглядел ещё страшнее обычного, хотя просто стоял напротив, скрестив руки на груди. На бледном лице пульсировали чёрные вены.
    Я послушно выдернула увязшую в грязи лопату, снова замахнулась и со злостью всадила её в прежнее место. Потом ещё раз. И ещё несколько.
    — На шесть пальцев правее, — напряжённо скомандовал Йен таким голосом, будто его в этот момент сосредоточенно душили.
    Я чуть повернулась, не понимая, что изменится от того, что я стукну по земле не здесь, а там. Он что, собирается этого дохляка положить в строго определённом месте?
    — Я сказал, на шесть пальцев, а не на восемь!
    — Ну так сядь и положи их в рядочек, чтобы я точно видела, куда именно бить! — заорала я в ответ, откидывая с лица мокрые волосы, и утирая мокрое лицо насквозь мокрым рукавом.
    — Бей!
    С воплем, полным ненависти, ярости и прочих сопутствующих чувств, я вскинула лопату уже ноющими и мелко дрожащими руками и, примерившись на глаз, обрушила её на ни в чём не повинную землю. Лезвие со звоном отскочило от скрытого грязью камня, по рукам отдало, и я выронила черенок, схватившись за плечи.
    — Да зачем это всё, в конце концов?!
    Йен, совершенно белый лицом в свете молнии, на мгновение вперил взгляд в невидимый камень, после чего, искренне проклятый мной, молча ощерился и мгновенно исчез из виду. Я протёрла глаза, осторожно высунулась из-за сарая и оглянулась по сторонам. Двор снова казался пустым и вымершим. Стена дождя в свете молний превращалась в сверкающий слепящий полог и облачками брызг клубилась над раскисшей землёй.
    — Эй? — неуверенно позвала я в сырую мглу, пытаясь восстановить зрение после ослепительной вспышки. «Эй» не отозвался. Я присела и нашарила выроненную лопату. Скользкую от грязи ручку, ничтоже сумняшеся, вытерла о штанину, и, перехватив обеими руками наискось перед грудью, вышла из-за сарая.
    Красться в одиночку по пустому подворью в разгар грозы с мыслями о том, что где-то здесь бродит неупокоившийся мертвец, и носится живой бесноватый колдун, было не просто страшно, а до одури жутко. Я вертела головой и напрягала слух до предела, силясь, если не увидеть, так хотя бы услышать приближение опасности, но бушевавшая гроза слепила и оглушала. Я прокралась мимо двери сарая, исключительно для успокоения совести подёргала пудовый замок. Тот, как и прежде, был заперт, так что вариант спрятаться в сухости внутри пришлось отбросить с огромным сожалением.
    Может, он просто сбежал, оставив меня на растерзание кровожадной нежити? От такой мысли меня потрясло, но не долго. Это было лишено всякого смысла даже для Йена Кайла, чьё поведение уже окончательно убедило меня в том, что я имею дело с одержимым. Вряд ли он, одержимый необъяснимым желанием рано или поздно собственноручно убить меня (ну, положим, не меня, а какую-то загадочную Шантал с лицом, похожим на моё), вот так запросто откажется от этой мысли. Наверняка пошёл выискивать дохляка. Усилием воли взяв себя в руки, я крепче сжала лопату, направив её острием вперёд, глубоко вздохнула и при следующем ударе молнии перебежала от сарая к стене дома. Рядом с жилым, хоть и временно пустующим домом, было необъяснимо спокойнее, чем за скрипучим сараем впритирку к стене в компании неподъёмной дубины и укоризненно пустующего гроба. Да и сидеть лучше на крытом крылечке. Высохнуть не высохну, зато хоть ещё больше не промокну. Я с мрачной иронией оглядела себя и затопала на крыльцо, оставляя на сухих ступенях мокрые следы и потёки. Если после этого я не подхвачу лихорадку по-настоящему, впору прилюдно бить челом в благодарность местной святой, как бишь её?.. Я зябко поёжилась, ещё раз подозрительно оглядев пустой двор, и с кряхтением уселась на верхнюю ступеньку, положив лопату поперёк колен.
* * *
    С моего места открывался шикарный вид на дощатый домик уборной. Видимо, хозяин специально так его поставил, чтобы ночью спросонья не заплутать. А так — вижу цель, не вижу преград, верю в себя… Я хмыкнула и замерла, подозрительно прислушиваясь к внутренним ощущениям. Тело, улицезревшее стратегически важный объект, тут же напомнило о том, что неплохо бы его посетить. Перед выходом от Сусанны я неосмотрительно выпила большую кружку горячего сбитня с творожным калачиком, и первое время разлившееся внутри приятное тепло действительно грело. Но потом я вымокла до нитки и не замёрзла только благодаря тому, что сначала постоянно подпихивала гроб, потом махала лопатой, а дальше просто отчаянно боялась, а от этого, как известно, бросает в жар не хуже. Теперь сырой холод набросился на меня с удвоенной силой, а сбитень переварился и всё настойчивее требовал выхода наружу. Я закинула ногу на ногу, обхватила себя за плечи и нахохлилась. Справлять нужду возле крылечка было стыдно, а в уборную, по дороге к которой уже один раз кого-то укокошили, меня сейчас не загнало бы даже внушение Йена.
    Тем более, что какое-то время спустя из-за этой самой уборной один за другим донеслись два душераздирающих вопля. Я подскочила, чуть не издав третий. Балансировавшая на одном колене лопата взлетела и со звоном шлёпнулась на нижнюю ступеньку. Я стояла, широко расставив ноги, растопырив руки, вытаращив глаза, и понятия не имея, что делать. Бежать? Звать на помощь? Сесть и ждать, кто выйдет из-за уборной, и, в зависимости от этого, прицельно размахивать лопатой либо вприпрыжку нестись до безопасного строения с естественной целью?
    — Гордана! — Это имя ошеломило меня. Сказанное… нет, выкрикнутое его голосом. — Гордана, сюда! Быстрее! — Йен кричал с такой яростью и отчаянием, что я, мигом позабыв все страхи и подстёгиваемая ужасом мелькающих в воображении картин, скатилась с лестницы, подхватила лопату и понеслась к домику, из-за которого то и дело мелькали руки и ноги борющихся человека и мертвеца.
    — Руби!!! — заорал Йен, когда мне оставалась буквально пара шагов до угла. Я преодолела их одним прыжком и, зажмурившись, с мученическим стоном рубанула занесённой лопатой. Раздался чавкающий хруст, лезвие воткнулось во что-то твёрдое снаружи и мягкое внутри, вокруг растёкся тошнотворно сладкий запах. Не открывая глаз, я со всхлипом выпустила лопату, и отвернулась, закрыв лицо руками.
    — Да вы оба долбанутые! — раздался в наступившей тишине потрясённый незнакомый голос.
    — Будешь так ругаться при приличной девушке, я тебе башку оторву, — спокойно пообещал Йен, судя по слегка приглушённому голосу, обращавшийся к кому-то за спиной.
    Приличная девушка, вовсю представлявшая себе живописно раскроённый лопатой череп с лезвием, застрявшим в его содержимом, рывком отняла руки от лица и медленно повернулась. Фонарь со слабо светящимся сгустком внутри, криво подвешенный поверх мотка верёвки на гвоздь в стене, давал скудный дрожащий свет. Йен Кайл, скрестив руки на груди, как ни в чём не бывало, опирался плечом на угол уборной. Под ногами у него валялась лопата, вместо лезвия заканчивавшаяся… разбитой тыквой.
    Я долго тупо смотрела на то, что должно было быть заказанной к отсечению головой дохляка, потом перевела дикий взгляд на лицо Йена и с размаху закатила ему пощёчину. Он легко перехватил мою руку поверх рукава за запястье у самой щеки, демонстративно подержал несколько секунд обжигающе горячей ладонью и, насмешливо дёрнув уголком рта, отбросил. Я не сдалась и молча прописала с другой руки, а когда он, угрожающе прищурившись, поймал и её, от всей души пнула в пах.
    Невидимый мне обладатель незнакомого голоса издал полусочувственное-полуиздевательское «ооо!», а я, не достав до цели, получила ребром ладони по коленке и, скрючившись со сдавленным ругательством, вынужденно отступила.
    — Она у меня немного не в себе, — со вздохом притворного сожаления пояснил Йен свидетелю нашей скромной потасовки. — Зато смотри, какой удар! Почти располовинила эту проклятую тыкву.
    Я, наконец, собралась с мыслями, чтобы успокоиться.
    — Ненавижу тебя! Будь ты проклят вместе со своей тыквой, своим дохляком и своей Шантал!
    Йен только морщился, а, дождавшись, пока я замолчу, с очень натурально разыгранной досадой поинтересовался, какая муха меня укусила. Он, дескать, просто проверял скорость моей реакции. Не удостоив его даже взглядом, я грубо отпихнула объект своей лютой ненависти с дороги (тот, правда, с готовностью посторонился, ловко избежав толчка) и приблизилась к сидящему на границе освещённого круга сквернословцу.
    Изрядно помятый молодой мужчина сначала скорчил презрительную гримасу, но потом подёргал связанными за спиной руками, подрыгал опутанными ногами и, передумав изображать оскорблённого, нервно заёрзал, попеременно косясь то на меня, то на моё плечо. Полагаю, за ним выразительно нависал Йен Кайл. Вокруг как-то неожиданно воцарилась мёртвая тишина — это в прохудившемся небесном ведре закончилась вода, а погодным духам надоело лупить по нему палками.
    — Это он? — обернулась я к Йену. Тот кивнул и развёл руками, мол, извини, искал, как мог, но других не было.
    — Не я это! — с ходу брякнул парень, явно вознамерившийся отрицать всё до последнего.
    — Маг. — Небрежно обронил Йен, растопырив ладонь, и в свете фонаря разглядывая обожженный палец. Тот и почему-то два соседних выглядели совсем уж худо. — Слабенький, но на простенькую иллюзию силёнок хватило. Трупные пятна, по крайней мере, выглядели вполне натурально. Зато остальное за него успешно доделывали темнота и вот эта рванина в роли истлевшего савана.
    — А не докажете! — Решил поменять тактику и перейти в наступление уличённый маг.
    — Сам всё расскажешь, — недобро пообещала я. — Йен?
    — Да-да? — светски раскланялся передо мной черноглазый паяц.
    — Внуши ему, чтобы всё рассказал. — В этот момент я почувствовала себя на месте Циларин, велящей сделать то же самое относительно меня самой.
    — Хмм… Нет. Не буду. — Раздался озадачивающий своей небрежностью ответ.
    Я опешила.
    — Как это? Почему?
    — Я же жестокое чудовище, над беззащитными женщинами издеваюсь. Кое-кто велел мне это дело прекратить, и я решил, что этот кто-то был прав. — Йен равнодушно пожал плечами. — Так что разбирайся сама.
    Я отвернулась, от возмущения и замешательства не зная, что делать, и наткнулась взглядом на лицо пленного мага. Тот смотрел на нас обоих с опасливой жалостью. Правда, при взгляде на Йена была, в основном, опаска, зато мне щедро досталось жалости. Я выдавила из себя нерешительную улыбку. Маг презрительно фыркнул и попытался украдкой отереть потный лоб плечом.
    — Ладно, что-нибудь сообразим… Эй, любезный, может, всё-таки сам во всём по-хорошему признаешься?
    — Нет, я ни в чём не виноват! — торжественно изрёк пленник, — а на нет и суда нет, — и снова ультимативно потребовал свободы.
    Я бросила на Йена самый красноречивый взгляд, который только смогла изобразить. Тот показательно вздохнул и жестом велел отойти. Я качнулась назад, но с места не сдвинулась.
    — Суда нет, дохляка нет, денег, получается, тоже нет… — с нехорошей задумчивостью протянул Йен, подбирая лопату и стряхивая с неё сладко благоухающие гнильцой тыквенные внутренности.
    — Что? Что такое? Ты зачем лопату взял? Ну-ка не подходи! — Забеспокоился разом растерявший всю решимость маг и попытался на заднице отползти к ветхому плетню.
    — Извини, парниша. — Сосредоточенно нахмурился Йен, делая пару пробных взмахов лопатой. Лезвие со свистом взрезало воздух, во все стороны полетели не отлипшие раньше ошмётки. — Ничего личного, но нам за голову дохляка денег заплатить обещали. Ну, а раз вместо бродячего неупокойника у нас ты, с тебя и голова. До утра как раз окоченеет. А вместо трупных пятен и синяки сгодятся. Прямо сейчас парочку и нарисую.
    — Ты что? Не смей! — Вытаращилась я и кинулась на защиту обомлевшего от такой простоты решения мага.
    — Гордана, милая, иди сюда, — Йен с ласковой улыбкой совсем неласково схватил меня за плечо — рубаха под горячей рукой из ледяной мокрой стала похожа на только что вытащенную из кипятка — и отволок на пару шагов в сторону.
    — Так я уже всё-таки Гордана? — не удержалась я от шпильки.
    — Имя — условность. — Отмахнулся Йен. — По крайней мере, ты перестанешь ныть по этому поводу. А пока подыграй мне, не порти удовольствие, будь добра.
    — Какое удовольствие?! Ты его лопатой за деньги зарубить собрался! Вообще, какие деньги, мы на лошадь договорились! То есть… тьфу! Какая разница, не смей его убивать! Он тебе ничего не сделал!
    — А как же жители деревни, каждый день засыпающие в страхе за закрытыми окнами и дверьми, заложенными на засов? — Жутко вытаращив чёрные глазищи и вздёрнув верхнюю губу до самых дёсен (очевидно, изображая нематериальный ужас селян), прошепелявил Йен.
    — Вот им его и отдадим. Живого. — Скорчив точно такую же рожу, ответила я. Напряжённо наблюдавший за нами в дёргающемся свете фонаря маг, издал какой-то неопределённый звук и попытался спиной вскарабкаться по хлипкой оградке. Оградка на такое рассчитана явно не была, поэтому сперва накренилась, а потом с хрустом и магом сверху осыпалась грудой трухлявых щепок. Парень изогнулся, перекатился на живот и продолжил побег уже гусеничкой — то выгибаясь горбом, то распластываясь в грязи.
    — А если они его тут же на кол посадят? — сходу предложил Йен, наблюдая, как беглец старательно вспахивает подбородком сырую землю.
    — А это уже их дело. — Отрезала я, понимая, что разговор явно сворачивает куда-то не туда, и пора его прекращать, пока шустро уползающего объекта нашей охоты кондратий не обнял.
    — То есть чужими руками не жалко? — ехидно осклабился лжедохлевед.
    — Просто не убивай его. — Твёрдо сказала я.
    — И не собирался. — Скривил он губы в улыбке, не затронувшей глаза.
    — Обещаешь? — прозвучало глупо, но если уж собственное слово его не остановит, то ни что другое — подавно.
    — Ты просишь обещания у меня? — Йен удивлённо вскинул брови.
    — А что, твоё слово мне может дать кто-то другой? Например, этот придурок? — Я обличающее ткнула пальцем в беглеца.
    Йен помолчал, словно спорил сам с собой, потом цыкнул зубом и изобразил натянутую однобокую ухмылку.
    — В этом нет необходимости. Считай, что у меня сегодня хорошее настроение.
    Я кисло поблагодарила: возразить было нечего, а требовать большего — бесполезно. В конце концов, всегда есть вариант кинуться под лопату самой. Убивать он меня вроде как пока всё-таки не собирается, значит, на крайний случай такой план спасения жизни идиота, запугивающего местных жителей личиной ходячего мертвеца, сгодится. Думать о том, с какой скоростью способен перемещаться Йен, не хотелось. Как и о том, что ему в голову может взбрести всё что угодно. Вплоть до разрубания тыквы. На этот раз, увы, в переносном смысле.
* * *
    Я была готова зуб дать за то, что мелкий хулиган (оказавшийся магом-недоучкой, вышвырнутым из гильдии за пристрастие к использованию казенных средств на личное благо) желал нам, как минимум, провалиться сквозь землю. После того, как Йен без лишних церемоний вздёрнул его за шиворот (лохмотья оказались добротными, в том смысле, что легко разделились на то, что осталось в руке, и то, в чём повторно взрыл носом мать сыру землю шлёпнувшийся обратно на оную же маг), настигнутый беглец понял, что дело плохо, и решил продать свою жизнь подороже. Начал с отчаянного барахтанья в попытках перевернуться на спину и словесного недержания. Я сперва даже испугалась громких скороговорных воплей, по-видимому, долженствующих означать заклинания или же сразу проклятия до пятого колена. Но Йен, нахмурившись и страдальчески сморщившись одновременно, сгрёб нарушителя тишины за грудки, приподнял и с силой припечатал обратно. Маг подавился, закашлялся и решил больше не искушать судьбу, у которой на такой случай имелся черноглазый джокер.
    Йен небрежно стряхнул парня возле уборной. Развязывать он его почему-то не стал, предпочтя доволочь за подмышки. В процессе маг снова ругался, брыкался, вырывался, но в итоге по-простому получил коленом в спину и затих, прожигая попавшую в поле зрения меня ненавидящим взглядом.
    Я поймала взгляд Йена и выразительный кивок, мол, иди, твоя очередь.
    — Ну, рассказывай, — нетерпеливо махнула я пленнику, переминаясь с ноги на ногу, и уже открыто поглядывая ему за спину на стену нужника. Но отбегать по нужде, оставив связанную жертву в одиночестве против Йена с лопатой, было опасно. Маг такой заботы не оценил. Только буравил меня напряжённым взглядом и угрюмо молчал, то ли в любой момент ожидая обещанного усекновения, то ли замышляя ответную подлость.
    — Послушай… — принялась увещевать я, уже пританцовывая на месте.
    — Тебе плохо? — полюбопытствовал Йен.
    Мне плохо с тех пор, как я тебя встретила! Но вслух я только коротко рыкнула и снова отвернулась к магу. Тот ушёл в глухую оборону и на обещание оставить в живых и заступиться перед старостой, чтобы хоть по голове не пинали, демонстративно не купился. Демонстративность заключалась в презрительном «ха!» и символическом плевке мне под ноги, за которым последовал до крайности испуганный взгляд. Видимо, парень разрывался между знакомой мне иллюзией того, что раз не убили сразу, не убьют и сейчас, и наблюдением за тем, как небрежно и недвусмысленно Йен постукивает лопатой по земле. Мы помолчали.
    — Неси гроб, — устало вздохнула я.
    — Ты же мне обещала! — вытянулся лицом маг, — божилась, что убивать не будете! Обманула, ведьма?!
    — Откуда ты такой нервный взялся-то на мою голову? — Йен скривился, как от зубной боли. — Сказано — не убьём, значит, не убьём. В гроб положим, крышкой накроем — сам мирно отойдёшь. — И с перекошенной ухмылкой, не спеша, отбыл за сарайчик.
    — Он у меня не в себе, — горько развела руками я в ответ на затравленный взгляд лжедохляка. — Причём, совершенно. Так что вариантов у тебя немного.
    — А если расскажу, отпустите? — буркнул маг.
    — Нет, отдадим местным. Они тебя сами побьют. Зато жив останешься.
    — А этот меня там потом втихую не грохнет?
    Я пожала плечами.
    — Говорит, что сегодня у него настроение хорошее.
    — Какое, к едрёной матери, настроение?! Он мне угрожал!
    — Настроение хорошее, шутки плохие. От меня-то ты чего хочешь? — начала злиться я. Мне было холодно, сыро, и даже приплясывание уже не помогало. — Надоело изображать покойника, захотелось им стать?
    В освещённый круг вернулся Йен с гробом на закорках, и пленнику резко захотелось жить. А мы, наконец-то, услышали историю о том, как можно хорошо устроиться смекалистому городскому человеку в деревенской глуши.
* * *
    Около получаса спустя, мы втроём месили грязь обратно к дому Сусанны. Связанный по рукам обрывком собственного «савана» маг ковылял впереди, следом устало, с блуждающей улыбкой (в конце концов, мне всё-таки удалось посетить вожделенное дощатое строение), плелась я, Йен тяжело шагал позади. Гроб, дохлесек и лопату бросили во дворе, решив, что никому они среди ночи не понадобятся, так зачем лишний раз напрягаться. Я, не переставая, задавалась вопросом, как с такой одышкой и таким жаром Йен Кайл вообще на ногах держится. Ещё и рука обожжена. Точнее — припоминая утренний эпизод со взаимными хватаниями — обе. Должен лежать пластом и время от времени шевелить бровью, чтобы сиделка водички поднесла. А вместо этого таскает гробы в добрых три пуда весом, носится по темноте под дождём, ловит всяких мелких хулиганов от магии, ещё и позубоскалить в своё удовольствие успевает. Невероятный, удивительный человек… поскорее бы от него избавиться!

Глава 11
Гастрономическая ценность

    Собственноручно запирая мага в дровянике, я в который раз пообещала ему: самое плохое, что с ним может случиться — это несколько синяков и невозможность вернуться в эту деревню. Разумеется, если он должным образом покается и надавит на жалость местных жителей. Простой люд хоть и горазд кулаками махать, но при этом очень добросердечен. Особенно женщины, которых молодому щуплому пареньку в обносках разжалобить проще простого.
    — А кол? — маг прильнул глазом к щели между досками.
    — Какой кол?
    — Тот, на который меня могут посадить. Я всё слышал!
    Йена рядом не было, но я всё равно воровато огляделась и только потом шумно выдохнула.
    — Да не верь ты ему. Он, по-моему, и сам не всегда знает, что несёт. Просто не слушай его, и всё. Спокойной ночи.
    — Но он…
    — Спокойной ночи! — Отрезала я и поспешила к дому, заткнув большой ржавый ключ от замка за пояс штанов под выпростанной рубахой.
    Из дверей спиной навстречу мне тяжело вывалился некто большой и распространяющий вокруг самогонный дух. Приглядевшись, я опознала тулуп, а следом и его хозяина. Мужик бубнил что-то нечленораздельное заплетающимся языком, через каждое слово громко срыгивая и поминая «хрена моржовича». Видимо, с удовольствием и вредом для здоровья провёл время у Сусанны, пока мы ловили «дохляка». Заговаривать я с ним не стала, тем паче, что это было бессмысленно. Просто терпеливо дождалась, пока он нетвёрдой походкой осилит низкие ступеньки крыльца, и, даже не обратив на меня внимания, утащится в темноту, чавкая разбитыми сапогами по грязи.
    В избе, по сравнению с промозглой сыростью улицы, было тепло, сухо и очень уютно. Пламя толстой свечи в плошке на столе дёрнулось, когда вместе со мной в двери проскользнуло мокрое щупальце ветерка, и снова выровнялось, освещая собой картину маслом. Йен в одних штанах сидел за столом спиной к выходу. Сусанна в благоговейном молчании выглядывала со своей печи. На полу в уголке, похрюкивая, мирно дрых молочный поросёнок. Я посмотрела на него с вялым интересом (бурно удивляться не было ни сил, ни желания), но от комментариев воздержалась.
    — Закончила? — не оборачиваясь, спросил Йен.
    — Да. Закрыла в сарае. До утра не сбежит, если только не выбьет дверь вместе с замком.
    — Не выбьет.
    — Ладно, раз уж ты уверен…
    — Иди сюда, травница.
    — Зачем? — насторожилась я, предвидя какой-то подвох.
    Он всё-таки соизволил бросить взгляд через плечо. Даже на не освещённом с такого ракурса лице глаза явственно чернели, а изломы вен казались угольными мазками.
    — Будешь заниматься тем, о чём я уже устал от тебя слышать.
    Йен сделал приглашающий жест одной рукой, другую вытянув передо мной. Я опасливо приблизилась.
    Я совершенно точно помнила, что ещё прошлым утром у него был обожжён только палец, хотя теперь складывалось такое впечатление, что кисть целиком окунули в кипяток. Вдобавок к этому, вверх по предплечью протянулись широкие красные полосы, набухшие и выглядевшие очень удручающе. Я машинально потянулась потрогать то, что следовало исцелить, но Йен дёрнулся, с кривой ухмылкой попросив не усугублять.
    — Покажи вторую, — велела я, спрятав руки за спину. Ожог от прикосновения — что за вздор! Если бы это было правдой, все, к кому я так или иначе притрагивалась, как-нибудь бы да отреагировали. Пять минут назад собственноручно отмывала узнику дровяника лицо от грязи. И ничего, только морщился.
    Другая рука выглядела не намного лучше. Четыре тонких распухших полоски на внешней стороне запястья, одна — на внутренней. Точный отпечаток моих сжатых пальцев. И широкие продольные полосы, уходящие вверх к плечу.
    — Что скажешь?
    Я глянула на него исподлобья.
    — Скажу, что это какая-то чертовщина. С виду ожоги, но ожоги сами по телу не расползаются. Значит, это что-то другое.
    — Что?
    — Откуда я знаю? На моей памяти такое впервые. Но выглядит жутко. — Честно признала я, резко расхотев притрагиваться к подозрительной красноте.
    — Напомнить, чья это заслуга? — любезно спросил Йен.
    — Не надо. У нас с тобой всё равно разные мнения на этот счёт.
    — Так я в итоге дождусь какой-нибудь помощи?
    — Какой-нибудь дождёшься. — Рассеянно кивнула я, мысленно прикидывая, чем тут можно помочь. По уму выходило, что ничем, потому как для исцеления необходимо хотя бы примерно представлять, чем болен страждущий. Иначе получатся тычки пальцем в небо: «попробуй вот это, это и это, вдруг что-то поможет». Метод, достойный только шарлатанов, выдающих подкрашенную воду за любое из снадобий по требованию.
    — Ты же вроде как травница.
    — Не вроде, а она самая и есть. — Ответила я, чувствуя, что снова начинаю раздражаться. — Как можно вылечить что-то, не зная, что это такое? Но если тебе от этого полегчает, могу пока на лист подорожника плюнуть и приложить.
    — Хм? — Он наклонил голову, удостоив меня непроницаемо-чёрным взглядом. Я сочла это вопросом.
    — Чтобы ты не чувствовал себя брошенным в трудную минуту и дал мне спокойно подумать, как тебе помочь.
    — Ты меня вылечишь, чего бы это тебе не стоило, — тихо, но отчётливо произнёс Йен и замолчал, выжидательно глядя мне в глаза.
    Он же мне внушает! Внезапно дошло до меня. Вот леший, надо как-то изобразить… Усилием воли не дав внутренней панике отразиться на лице, я широко раскрыла глаза и бессмысленно уставилась куда-то сквозь проклятого колдуна. Вот же и правда, чудище лесное! Как делу помочь, так он весь из себя такой благородный, свои умения использовать не желает. Тьфу, гадость…
    — Ничего не хочешь мне сказать?
    Глядя на то, как на этом, в общем-то, красивом лице пульсируют и вытягиваются чёрные вены, кроме воплей о помощи, на ум ничего не приходило.
    — Сделаю всё, что в моих силах, чтобы тебя вылечить, — наконец, выдавила я, и Йен откинулся назад, задумчиво поглаживая подбородок большим и указательным пальцем левой руки.
    — Возьми со стола нож, Гордана.
    От этого спокойного, слегка насмешливого приказа я похолодела, но послушно протянула руку, и дрожащими пальцами стиснула рукоятку, держа лезвием от себя на вытянутой руке и вообще, как можно дальше.
    — А теперь бей в сердце.
    Наступила тишина. Йен продолжал смотреть. Поросёнок громко всхрюкнул. Меня обуял настоящий ужас. Сусанна на своей печке, судя по звукам, щёлкала семечки, ничуть не смущаясь тем, что у неё в доме вот-вот образуется свежий труп.
    — В чьё? — как можно более ровным голосом уточнила я, непонятно зачем оттягивая неизбежное. Надеяться на внезапную помощь было глупо. Раскрывать себя и пытаться сбежать — ещё того хуже. По всему выходило, что хоть так, хоть этак, но на болотистом кладбище сегодня станет одним постоянным «жителем» больше.
    — В своё, конечно. — Он пожал плечами, взял со стола колотую с одного краешка глиняную кружку, не глядя, выплеснул в сторону её содержимое и с поклоном протянул мне. — Когда достанешь до сердца, не выдёргивай нож сразу. Расшевели немного рану и нацеди мне примерно на три четверти. Для поправки здоровья. — И зубасто улыбнулся.
    Что?! Что сделать?! Может, у меня заложило ухо, и я ослышалась? Пошевелить ножом в сердце?! Он серьёзно? Пресветлый Боже и все его Хранители, пусть у сусанниной свинки вырастут крылья, и я улечу на ней домой!
    — Нацедить к… — я подавилась этим словом, — крови? Ты что, вампир?!
    — А ты что-то слишком уж разговорчивая, — выгнул бровь Йен. Под его взглядом я медленно занесла трясущуюся руку с ножом, вспоминая все известные мне молитвы Пресветлому.
    — Не заставляй меня ждать, — вежливо попросил мой убийца. Я глубоко вздохнула…
    — Чегой-то я тут, кажись, своё порося оставил. — В скрипнувшую дверь неуклюже, еле сгибая ноги, ввалился Моржова, на ходу одной рукой подтягивая портки с обвисшими, вымазанными в грязи коленками. Желание расцеловать спасителя значительно остыло, стоило только разглядеть при свете его одутловатое, заросшее жиденькой бородёнкой лицо, но на сиплый шёпот «Храни тебя Свет!» меня хватило.
    — Пошёл вон! — прошипел Йен, пригнувшись, вытянув шею и по-звериному оскалившись.
    — А порося?..
    — Я сказал, вон!
    — Эхм… Тогда я того… пойду, пойду… Порося ж до завтрева никуда не денется, чего ему деваться… — Мужик пятился к двери до тех пор, пока не упёрся в неё спиной, не сразу нашарил ручку, но в конце концов благополучно вывалился наружу. И тут же заглянул обратно сквозь небольшую щель между створкой и косяком.
    — Я ж чего ещё приходил-то. Там наши собираются, прослышали, что дохляк, как есть, пойманный, сволота гниющая! Так что колышки с рогатинами несут, чтоб справедливость наладить.
    Йен начал подниматься, и Моржова, охнув, попытался захлопнуть дверь, но с невероятно быстрым вампиром такой трюк не прошёл. Тот просто мгновенно возник рядом и сунул носок сапога в зазор, после чего без труда отжал дверную створку одной рукой.
    — Пойдёшь и отправишь всех по домам. Делай и говори, что хочешь, но чтобы ни одного человека до утра тут не было. Кого увижу — того в этой деревне больше уже никто не увидит. Всё понятно?
    Я под шумок опустила нож. Обе руки уже начали характерно поднывать после упражнений с лопатой, а у меня в голове метались панические мысли о том, как бы исхитриться остаться в живых, в прямую не ослушавшись приказа. Ударить немного ниже и распороть себе живот? Боже, ужас, даже думать о таком не хочется! Бить так, чтобы попасть в ребро, и лезвие соскользнуло? Так не попаду ведь. Может, просто сделать красивый такой широкий замах и зажать нож подмышкой? О да. В таком случае я действительно смогу «пошевелить в ране». Правда, трудновато будет объяснить озверевшему упырю, почему в предоставленную кружку не течёт долгожданная кровушка, а я стою к нему боком, согнувшись в три погибели, и не желаю менять позу.
    Додуматься (если это суматошное мысленное метание можно так назвать) хоть до чего-то мне помешало возвращение Йена.
    — Не дом, а проходной двор какой-то, — сквозь зубы процедил он, тем не менее, достаточно внятно, чтобы я услышала. — Весь ритуал мне испортил, пьянь босяцкая.
    Дверь за Моржовой, наконец, закрылась, по ступенькам пробухали тяжёлые шаги, и всё стихло. Поросёнок в углу всхрюкнул и дёрнул копытом. Сусанна протяжно зевнула, ссыпала шелуху от семечек прямо на пол и скрылась из виду, втянувшись поглубже на печку, судя по всему, чтобы забыться зачарованным безучастным сном. Йен с размаха уселся на стул. Я вспомнила, что изображаю, и резво вскинула руку, как было. Нож при этом, правда, оказался повёрнут лезвием в противоположную сторону, так что под непроницаемым взглядом чёрных глаз я помялась и как бы между прочим развернула его обратно. Взгляд стал ну очень выразительным, правая бровь изогнулась под прямо-таки невероятным углом. Происходящее всё больше напоминало дешёвый фарс. Только вот что дешевле — сам фарс или моя жизнь в нём? Я страдальчески вздохнула.
    — Положи нож и забудь всё, что произошло после того, как ты переступила порог. Ложись спать. Сейчас же.
    От неожиданности я моргнула, напрочь забыв о рассеянном взгляде в никуда, но дважды себя просить не заставила. Нож вернулся на своё место на столе, а я деревянным шагом дошла до широкой лавки и улеглась на неё лицом к стене. Сна, конечно, не было ни в одном глазу, но изобразить его видимость, спрятав лицо от пытливого взгляда моего мучителя, не составило большого труда. В голове творилось что-то невообразимое. Меня попеременно бросало то в жар, то в холод, а мысли, яростно наскакивая друг на друга, складывались только в одно — бежать. Сегодня же, прямо сейчас, сию же секунду… Я лежала с закрытыми глазами, стараясь дышать ровно и глубоко, как это делают спящие. Через раз приходилось делать над собой усилие и задерживаться на вдохе, растягивая следующий за ним выдох. Бешено колотящееся сердце требовало совсем другого ритма, но я мысленно прикрикнула на него, напомнив, что, сложись всё иначе, оно бы уже остановилось навсегда. От таких перспектив вредная мышца начала сокращаться ещё быстрее, и я против воли беспокойно заворочалась.
    Что-то звякнуло, неторопливые шаги тихо прошуршали от стола. Тишину резанул короткий поросячий взвизг, Сусанна всхрапнула на печи, хлопнула входная дверь, и я слепо уставилась широко раскрытыми глазами в стену перед собой. Свеча на столе потухла, резко пахнуло топлёным салом. Я выждала несколько бесконечных секунд, осторожно перевернулась на другой бок и приподнялась на локте. Йена не было. Вместе с ним исчезли поросёнок и нож.
    Не получилось с человеческой кровью, сойдёт и свиная, — мрачно подумала я, искренне пожалев несчастную животинку, которая наверняка уже стала жертвой безумного кровопийцы.
    Незапертая дверь поскрипывала, пропуская внутрь холодную сырость. Только сейчас я осознала, что на мне до сих пор насквозь мокрые штаны и рубашка, которые отнюдь не дают тепла. Прислушиваясь к каждому шороху с улицы, я быстро скинула одежду, по ходу дела уронив на ногу позабытый ключ от дровяника с пленным магом. Смачно выругалась шёпотом и натянула сухую рваную рубаху, в которой впервые проснулась на этой самой лавке. Мокрые тряпки затолкала под лавку, ключ впопыхах сунула под тощую подушку, и только-только успела скрючиться в прежней позе под изрядно намокшим одеялом, как дверь скрипнула протяжнее, и звуки улицы смолкли. Всё те же тихие шаги прошелестели по полу и замерли за моей спиной. Я внутренне напряглась, готовясь получить подлый удар ножом под рёбра и издать по этому поводу жуткий предсмертный вопль, но подозрительно долго ничего не происходило, так что, в конце концов, совершенно отлежав себе бок, я перевернулась и бросила взгляд из-под ресниц. Йен вытянулся прямо на полу, сунув под голову собственную скомканную куртку. Я вся обратилась в слух. Он дышал глубоко и ровно, хоть и с заметной хрипотцой, как обычный спящий человек во время болезни. Лунный свет, пробившийся из-за туч между неплотно прикрытыми ставнями, прочертил поперёк его груди бледную полосу. Под закрытыми глазами даже в темноте были смутно различимы изломы вен. В нашу первую встречу они походили на тонкие нити, теперь стали заметно толще и длиннее. Чем же на самом деле болен этот человек?..
    Я с величайшей осторожностью спустила ноги со скамьи и встала. Йен во сне дёрнул головой. Я вздрогнула. Взгляд упал на стол. Там, на линялой льняной скатерти в тёмном пятне лежал нож. Достаточно ли оно тёмное, чтобы быть кровавым? Нет, скорее, это вода. Сделав своё чёрное дело, вампир наверняка вымыл его, чтобы не оставлять лишних следов. Ведь утром я должна проснуться и не помнить ничего, кроме того, что вернулась из дровяника и легла спать. А нож, заляпанный кровью, непременно вызвал бы вопросы, отвечать на которые пустивший его в ход явно не собирался.
    На секунду мне в голову пришла шальная мысль схватить нож и всадить его по самую рукоятку в грудь, перечёркнутую лунным светом. Это ведь выход: я спасусь сама и спасу других от чудовища. Но тут же окрысилась на себя за такое. Как можно было даже подумать об этом? Неужели, побыв с ним рядом, я превращаюсь в такую же как он? Нет, нет, это всё чушь и бред сознания, измученного мыслями о побеге. Я затаила дыхание. Побег! Может быть, это моя единственная возможность. Сейчас, когда он спит, надо бежать. Я сумею скрыться в темноте. Затеряться в лесу не трудно, как-нибудь уж потом выберусь, и он уже не сможет меня найти.
    Я сделала к двери несколько неслышных шагов босиком и замерла, не донеся ладонь до ручки. Он даже не заложил засов. Никого не боится? Или кому-то доверяет? Может быть, не счёл нужным, уверенный в том, что я никуда не денусь после его внушения? Такая самонадеянность мне на руку. Я в последний раз обернулась на неподвижную фигуру на полу, стиснула ручку, решительно вздёрнула подбородок… и никуда не пошла.
    Моё бегство, особенно если оно увенчается успехом, наверняка приведёт его в ярость. Для человека, одинаково оценивающего поросячью и человечью жизнь, то есть ни во что, это станет желанным поводом отыграться на тех, кто попадётся под руку. Кто тогда отправится в Пресветлое царство? Горе-знахарка Сусанна? Похмельный мясник Моржова? Маг-неудачник, коротающий ночь в дровянике? А может, все сразу? Вся деревня целиком?
    — Будь ты проклят, Йен Кайл, — одними губами беззвучно произнесла я, снова скрючиваясь на своей скамейке. — Будь ты проклят.
    Он что-то пробормотал во сне и повернулся ко мне спиной.
* * *
    …Снова набросился кашель. Я съёжилась, обхватив себя руками и прислушиваясь к сухим звукам, исторгаемым моим пересохшим горлом. Невыносимо хотелось пить. Я дождалась, пока приступ закончится, и вновь попыталась думать. Получалось плохо. У меня не было даже крохотной точки отсчёта, с которой можно было бы начать. Все ощущения и воспоминания о свершившемся в моей жизни в данный момент ограничивались тёмной душной пустотой вокруг и внутри. От этого мне безумно захотелось удариться в панику, но неизвестно откуда взявшаяся привычка брать себя в руки в тяжёлых ситуациях сделала своё дело.
    Я слепо повозила ладонью по полу вокруг себя. Ничего. Пыльный шершавый камень. Снова встав на четвереньки, я осторожно поползла вперёд, тут же ощутив какое-то сопротивление в коленях. Что это? На мне платье? Платье?! Пришлось сесть на пятки и тщательно ощупать подол, начинающийся там, где ему и положено, а заканчивающийся… Ох, и откуда я такая взялась в платье, подолом которого только и делать, что при ходьбе пол подметать? Может, я невеста? Но тогда где все остальные свадебные атрибуты, включая жениха и гостей, и почему я прихожу в себя в темноте, на полу и даже не