Скачать fb2
Хозяйка Рима

Хозяйка Рима

Аннотация

    Юная рабыня Тея, принадлежащая дочери богатого римлянина Лепиде, влюбляется в красавца гладиатора. Однако счастью рабыни и гладиатора не суждено продлиться долго: хозяйка Теи, приревновав ее к гладиатору, разлучает влюбленных. Прошло время, и певческий дар Теи превратил ее в утонченную певицу для римской знати. Сама того не желая, Тея привлекла внимание самого императора Домициана. Безжалостный император, который в каждом видел убийцу, и не подозревал, что отныне его жизнь в руках очаровавшей его Теи.
    «Хозяйка Рима» — невероятно успешный дебютный роман американской писательницы Кейт Куинн, за которым последовали еще два романа из римского цикла.


Кейт Куинн Хозяйка Рима

ЧАСТЬ 1
ЮЛИЯ

В храме Весты

    Еще вчера Тит Флавий Домициан был всего лишь моим дядей, человеком грубым и странным. Сегодня он господин и бог, верховный правитель, император Рима. Подобно моему отцу и деду, правившими Римом до него, он считается владыкой всего мира. И мне страшно.
    Но он добр ко мне. Он говорит, что скоро выдаст меня замуж за моего двоюродного брата Гая. Обещает устроить роскошные бои гладиаторов по этому случаю. Я не осмелилась сказать ему, что ненавижу эти омерзительные ристалища. Он желает мне добра. Говорит, что его венценосная супруга закажет для меня свадебный наряд. Как она божественно красива — в одеянии из зеленого шелка, украшенная с головы до ног изумрудами! Ходят слухи, что он безумно ее любит. Ходят слухи и о том, что она ненавидит его, но народ обожает всякие слухи.
    Я смотрю на огонь, пока не начинаю различать в нем два языка пламени.
    Мне страшно. Мне всегда страшно. Тени под моей постелью, тени в темноте, бесплотные голоса.
    Сегодня на арене погибали тысячи людей, но мой дядя пощадил всего лишь одного человека. Он ненавидит остальных членов своей семьи, но всегда добр ко мне.
    Чего же хочет мой дядя? Да разве кто-то знает это?
    Веста, богиня домашнего очага, храни меня. Твоя защита нужна мне сейчас как никогда.

ПРОЛОГ

Тея

    Рим, сентябрь 81 года н. э.

    Одним решительным ударом ножа я вскрыла на запястье вены и с интересом наблюдала за тем, как капает кровь. Мои запястья покрыты шрамами, однако вид собственной крови до сих пор завораживает меня. Впрочем, этому неизменно сопутствует опасность. Не стала ли я после стольких лет слишком беспечной, не сделаю ли я слишком глубокий порез? Не настанет ли при этом день, когда я увижу, как моя молодая жизнь безвозвратно стечет в голубую глиняную чашу с изображением нимф? Эта мысль скрашивала существование, в котором было так мало радости.
    Нет, на этот раз этому не суждено случиться. Первая капля крови постепенно превратилась в тоненькую струйку, и я, все так же держа на коленях голубую чашу, села и прислонилась спиной к мозаичной колонне атриума. Скоро перед моим взором возникнет восхитительная дымка, и окружающий мир примет приятные размытые очертания. Эта дымка сегодня мне особенно нужна. Потому что сегодня я буду сопровождать мою хозяйку, которая отправится в Колизей, чтобы посмотреть бои гладиаторов, устроенные в честь вступления на престол нового императора. А судя по тому, что я слышала о таких боях…
    — Тея!
    Это голос моей хозяйки. Я негромко выругалась на смеси греческого, еврейского и вульгарной латыни. Ни одного из этих языков она не знает.
    В голубой чаше скопилась лужица моей крови. Я обвязала запястье полоской ткани и зубами затянула узел, после чего вылила содержимое чаши в фонтан в центре атриума. При этом я постаралась ни единой капелькой не запачкать мою коричневую шерстяную тунику. Глаза у моей хозяйки зоркие, как у орла, и она сразу же заметила бы кровавое пятнышко, а я, разумеется, не стала бы объяснять ей, что вынуждает меня раз или два в месяц брать голубую чашу с изображениями нимф и наполнять ее собственной кровью. Однако, честно говоря, я рассказываю своей хозяйке лишь очень немногое. И хотя я попала к ней в услужение не очень давно, я точно знаю, что мне лучше держать язык за зубами.
    — Тея!
    Я обернулась слишком быстро. Тотчас закружилась голова, к горлу подступила тошнота, и я была вынуждена прислониться спиной к колонне. Пожалуй, сегодня я перестаралась: крови вытекло слишком много. И это, как назло, в тот день, когда мне предстоит увидеть, как на арене встретят смерть тысячи животных и людей.
    — Тея, хватит бездельничать!
    Моя хозяйка высунула из-за двери спальни свою хорошенькую головку. Как хорошо, что я не вижу ее раздраженного лица, а лишь размытое пятно!
    — Отец ждет, а ты еще должна одеть меня!
    Я послушно отправилась вслед за ней; мои ноги как будто парили над полом. Пол был вымощен безвкусной плиткой со сценами гладиаторских боев, и я шагала по вооруженным трезубцами гладиаторам. Да, вкуса этим изображениям недоставало, но они вполне соответствовали случаю — отец моей хозяйки, Квинт Поллио, был одним из нескольких главных устроителей гладиаторских игр.
    — Голубое платье, Тея. С жемчужными пряжками на плечах.
    — Да, моя госпожа.
    Моя хозяйка. Она же Лепида Поллия. Меня купили для нее несколько месяцев назад, когда ей исполнилось четырнадцать лет. Теперь, когда она уже почти стала женщиной, ей понадобилась рабыня, которая причесывала бы ее и носила над ней опахало. В качестве подарка для нее я не стоила жемчужного ожерелья, серебряных браслетов и полудюжины шелковых платьев, которые она получила от своего любящего отца. Ей определенно было приятно иметь личную тень.
    — Ты опять порезалась за обедом, Тея, — она сразу заметила повязку на моем запястье. — О боги, до чего же ты неуклюжая! Смотри, не урони шкатулку с моими драгоценностями, иначе я буду вынуждена тебя наказать. Сегодня я хочу в волосы золотые ленты в греческом стиле. Да-да, сегодня я стану гречанкой… совсем как ты, Тея.
    Ей было хорошо известно, что никакая я не гречанка, несмотря на имя, которое дал мне афинский торговец, мой самый первый хозяин.
    — Да, моя госпожа, — пробормотала я на чистейшем греческом.
    Черные брови Лепиды недовольно сложились домиком. Я была лучше образована, чем моя хозяйка, и это бесконечно ее раздражало. Я же считала своим долгом напомнить ей об этом по меньшей мере раз в неделю.
    — Не задавайся, Тея. Ты всего лишь маленькая еврейка-рабыня. Не забывай об этом.
    — Да, моя госпожа. — Я покорно заплела и заколола пряди ее темных волос. Лепида, не останавливаясь, болтала дальше.
    — …отец говорит, что сегодня в боях будет участвовать Беллерафон. Да, я знаю, что он великий гладиатор, но его лицо! На него жутко смотреть! Он может вырядиться, как щеголь, но никакое благоуханное притирание в мире не сможет превратить его в Аполлона. Нет, конечно, он грациозен, как пантера, даже когда втыкает меч прямо в горло противнику… Ой, ты уколола меня!
    — Прости меня, моя госпожа.
    — Ты сегодня определенно вся зеленая. Знаешь, нет никакой причины так болезненно переживать из-за гладиаторских поединков. И гладиаторы, и рабы, и пленники — все они все равно когда-нибудь умрут. Но, по крайней мере, при этом они хотя бы доставят нам удовольствие.
    — Возможно, всему виной моя еврейская кровь, — предположила я. — Мы не видим в смерти ничего забавного.
    — Может быть, и так, — согласилась Лепида и принялась разглядывать свои покрытые лаком ногти. — По меньшей мере, сегодня поединки будут увлекательными. Если бы старый император не заболел и не умер в самый разгар сезона, нам еще долгие месяцы было бы не видать никаких развлечений.
    — Как неосмотрительно с его стороны, — согласилась я.
    — Новый император хотя бы любит гладиаторские бои. Император Домициан. Тит Флавий Домициан… Интересно, каким он будет? Отец постоянно беспокоится, старается ему угодить, устраивает ради него лучшие поединки. Жемчужные сережки, Тея.
    — Да, моя госпожа.
    — И еще мускусное притирание. Вот сюда. — Лепида принялась разглядывать себя в зеркале. Она была совсем юная, — всего четырнадцать лет, как и мне, — слишком юная для роскошного шелкового платья, жемчугов и румян. Но у нее не было матери, а Квинт Поллио, такой хитрый и проницательный в общении с работорговцами и ланистами, был податливой глиной в руках единственной дочери. Кроме того, было видно, что Лепида откровенно выставляет себя напоказ. Ее красота заключалась не в голубых глазах и не в длинных черных шелковистых кудрях, которыми она так гордилась. Скорее, красота моей хозяйки заключалась в гордой, олимпийской осанке, благодаря которой Лепида Поллия намеревалась обзавестись достойным мужем, патрицием, брак с которым наконец поднимет семейство Поллиев до самых главных высот римского общества.
    Обмахиваясь веером из павлиньих перьев, она поманила меня, веля подойти ближе. В зеркале позади нее я была темно-коричневой тенью: худой и тощей там, где она была пышнотелой, загорелой там, где она была белокожей, неинтересной там, где она — привлекательной. Я служила ей на редкость выигрышным фоном.
    — Самым выигрышным, — заявила она, как будто прочитав мои мысли. — Но тебе действительно нужно новое платье, Тея. Ты похожа на высокое высохшее дерево. Пойдем, отец ждет меня.
    Отец действительно ждал ее, и терпение его, похоже, было на исходе. Однако его нахмуренное лицо тотчас смягчилось, стоило Лепиде улыбнуться. На щеках ее показались милые ямочки, и она по-детски несколько раз покружилась на месте, чтобы отец оценил ее наряд.
    — Ты сегодня очаровательна, как никогда. Обязательно улыбнись Эмилию Гракху. Он из очень знатной семьи, и ему нравятся красивые девушки.
    Я могла бы сказать ему, что Эмилия Гракха интересуют вовсе не красивые девушки, но Квинт Поллио не спросил меня. Может быть, спросить все-таки следовало. Рабы слышат все, от них невозможно ничего утаить.
    Чтобы занять хорошие места в Колизее, многие римляне вынуждены вставать ни свет ни заря. Места для семьи Поллиев всегда сохранялись в неприкосновенности, и поэтому мы прибыли с опозданием, поскольку шли неспеша, раскланиваясь со знатными семействами города. Лепида одарила улыбкой Эмилия Гракха — он стоял на углу улицы в компании патрициев в тогах с пурпурной каймой. Ее отец обменялся последними сплетнями с каждым патрицием, удостоившим его дежурной улыбки.
    — …я слышал, что император Домициан замыслил в следующем сезоне поход в земли Германии. Желает добиться военных успехов там, где погиб его брат. В свое время император Тит на голову разбил этих варваров. Посмотрим, удастся ли это Домициану…
    — Квинт Поллио! — услышала я голос какого-то патриция. — Воистину один лишь запах его благовоний…
    — …но он хорошо делает свое дело. И вообще, что дурного в том, чтобы время от времени расточать улыбки, если это избавляет от необходимости тяжко трудиться?
    И Квинт Поллио продолжил отвешивать поклоны и притворно улыбаться. Было видно, что он продал бы тридцать лет своей жизни за честь носить имя Юлиев, Гракхов или Сульпициев. Так же как и моя хозяйка, его дочь.
    Я позволила себе позабавиться зрелищем торговых рядов, заполонивших улицы. Памятные вещицы погибших гладиаторов, кровь того или иного великого бойца, сохранившаяся в песке, деревянные медальоны, украшенные профилем знаменитого Беллерафона. Последние продавались не очень хорошо, так как даже самые одаренные художники были бессильны придать чертам Беллерафона хотя бы малую толику привлекательности, в отличие от портретов красивого фракийского бойца, искусно владевшего трезубцем, — эти пользовались у покупателей гораздо большим спросом.
    — Какой он, однако красавец! — Краем глаза я заметила стайку девушек, восхищенно разглядывавших медальон. — Каждую ночь, ложась спать, я кладу его изображение под подушку,…
    Я улыбнулась. Мы, еврейские девушки, тоже любим наших воинов… но мы любим их живыми, и нам нравится, если они живут долго. Мы любим тех, кто утром мечом сносит голову легионеру, а вечером возвращается домой, чтобы сесть на главное место за столом во время Шаббата. Лишь римские девушки грезят над грубыми портретами гладиаторов, с которыми они никогда не встретятся, потому что предметы из тайных вздохов погибнут прежде, чем закончится год. С другой стороны, возможно, даже лучше мечтать о том, кому суждено прожить недолго. Он никогда не состарится, никогда не утратит своей красоты, а если наскучит, то скоро навеки исчезнет из вашей жизни.
    Возле Колизея толпа запрудила собой всю улицу. Мне не раз доводилось бывать в тени этого величественного сооружения, когда я, будучи у Лепиды на посылках, выполняла распоряжения своей хозяйки, однако внутри я оказалась впервые и изо всех сил пыталась не пялить глаза. Колизей так велик, в нем такое огромное количество мраморных арок, статуй, мест для зрителей! Говорят, его трибуны способны вместить пятьдесят тысяч человек! Его арена, строительство которой начал еще император Веспасиан, а завершил его сын, покойный император Тит, достойна богов. Сегодня она станет местом кровопролитных поединков в честь младшего брата Тита, Домициана, который недавно удостоился императорского венца.
    Слишком много мрамора для обыкновенной бойни. Лично я предпочла бы театр, чтобы слушать в нем музыку, а не видеть, как умирают люди. Я тотчас представила себя поющей для такой огромной толпы, как та, что собралась здесь сейчас, — настоящей публики, а не для лягушек в зимнем саду, которые слушали мои рулады, пока я отскребала от грязи плитки в фонтане….
    — Хорошенько работай опахалом, Тея, — раздался голос Лепиды. Моя хозяйка устроилась на бархатных подушках и, подобно императрице, величественно махала рукой толпе, которая кисло приветствовала ее отца. Во время гладиаторских боев мужчины и женщины обычно сидят раздельно, но Квинт Поллио, будучи устроителем этих зрелищ, мог сидеть, если желал, вместе с дочерью.
    — Живее, Тея. О боги, как здесь душно. Почему никак не уляжется эта жуткая жара? Ведь уже давно пришла пора осени.
    Я послушно принялась покачивать опахалом. Бои будут продолжаться весь день, из чего следовало, что мне еще добрых шесть часов придется сидеть, не зная ни минуты отдыха, и работать опахалом. Страшно представить, как будут завтра болеть мои бедные руки!
    Протрубили фанфары. От их оглушительного рева мое сердце на миг сбилось с ритма. Новый император вошел в императорскую ложу и, подняв руку, поприветствовал толпу. Я даже привстала на цыпочках, пытаясь лучше разглядеть его; Домициан, третий император из династии Флавиев, — высокий, с румяными щеками, в яркой пурпурной тоге и золотым венком на голове.
    — Отец, — прошептала Лепида, потянув родителя за рукав. — Это правда, что наш новый император — человек с тайными пороками? Вчера в банях я слышала, что…
    Я могла бы сказать ей, что, по слухам, все императоры имели тайные пороки. Император Тиберий и его юные мальчики-рабы, император Калигула, спавший со своими сестрами, император Тит и его любовницы — какой смысл иметь императора, если о нем нельзя состряпать какую-нибудь пикантную сплетню?
    Новая императрица, супруга Домициана, не годилась для слухов и сплетен. Высокая, статная, красивая. Когда она возникла рядом со своим венценосным мужем и взмахнула рукой, толпа взревела от восторга. Сплетники разочарованно вздыхали, — мол, новая императрица образцовая жена и никаких тайных пороков за ней не водится. И все же ее стола из зеленого шелка и изумруды вызвали всплеск женского восхищения. Готова поспорить, что зеленый станет главным цветом в этом сезоне.
    — Отец, — Лепида в очередной раз дернула Квинта Поллио за рукав, — ты же знаешь, что мне всегда нравился зеленый цвет. Изумрудное ожерелье, такое как у императрицы…
    За Домицианом потянулись и его многочисленные августейшие родственники. В их числе и его племянница Юлия, она же дочь покойного императора Тита, о которой говорили, будто она пожелала стать жрицей в храме Весты, но получила отказ дяди. Кроме нее мое внимание никто больше не привлек. Скажу честно, я была разочарована. Мне впервые представилась возможность лицезреть императорское семейство, и оказалось, что внешне Флавии ничем не отличаются от любой семьи избалованных роскошью и пресыщенных патрициев.
    Император шагнул вперед и, вскинув руку, громогласно объявил о начале боев. Какими бы тайными пороками он ни обладал, голос у него был прекрасный — звучный, раскатистый.
    Другие рабы неоднократно пытались объяснить мне суть гладиаторских боев, поражаясь моему невежеству по этой части. Утренние праздники обычно открывались поединками диких зверей. Первой сегодня была назначена схватка между слоном и носорогом. Вскоре носорог выбил рогом глаз слону. Я бы счастливо прожила жизнь, не зная, как кричит раненый слон.
    — Превосходно! — вскричал Поллио и бросил на арену несколько монет. Лепида потянулась за блюдом со сваренными в меду финиками. Я сосредоточила внимание на опахале.
    Следующими на арену вышли бык и медведь. За ним настала очередь льва и леопарда. Это было что-то вроде острой закуски, призванной возбудить аппетит публики. Медведь был апатичен, и трем укротителям с острыми шестами пришлось до крови исколоть ему бока, прежде чем он набросился на быка. Что касается льва и леопарда, то они налетели друга на друга сразу же, едва их освободили от цепей. Толпа восторженно взревела, вскочила с мест и, ахнув, села обратно. После этого началось новое пышное зрелище: по арене бегали прирученные гепарды в серебряной упряжи, их сменяли белые быки, на спинах которых сидели маленькие золотоволосые мальчики. Украшенные драгоценными камнями слоны делали танцевальные движения под нежную музыку нубийских рабов-флейтистов…
    — Отец, можно мне получить нубийского раба? — спросила Лепида, вцепившись в руку отца. — Двух, для ровного счета. Чтобы они носили мои покупки, когда я буду ходить на рынок…
    Дрессированные животные демонстрировали комические номера. Ручной тигр был выпущен на арену вслед за десятком проворных зайцев, которых полосатый хищник отловил одного за другим и целыми и невредимыми передал дрессировщику. Действительно, занятное зрелище. Лично мне оно понравилось, однако трибуны встретили его недовольным шиканьем. Завсегдатаи приходили в Колизей не ради невинных забав, а ради крови.
    — Император, — монотонно заговорил Квинт Поллио, — особо почитает богиню Минерву. В своем новом дворце он приказал возвести святилище в ее честь. Возможно, нам придется совершить несколько крупных публичных жертвоприношений…
    Ручной тигр и его дрессировщик покинули арену, и на их месте появился белый олень с сотней длинношеих страусов, которых один за другим принялись поражать сидевшие на верхнем ярусе лучники. Увидев в соседней ложе несколько знакомых, Лепида проворковала слова приветствия, а в это время на арене продолжала литься кровь.
    Один эпизод травли животных сменялся другим. Копьеносцы против львов, против буйволов, против взбешенных быков. Ничего не понимающие буйволы громко ревели, быки, обезумев, налетали на острия копий, которые вспарывали им грудную клетку, а вот львы, рыча, гордо вышагивали и забирали с собой копьеносцев, прежде чем те успевали затравить их до смерти. Какая великолепная забава, думала я, усердно работая опахалом.
    — Гладиаторы! — возбужденно воскликнула Лепида, оттолкнув блюдо с финиками, и выпрямилась. — Прекрасные образцы, отец.
    — Императору — только лучшее, — самодовольно ответил Квинт Поллио, нежно коснувшись подбородка дочери. — А также для моей маленькой дочурки, которая обожает поединки! Император пожелал сегодня видеть настоящее сражение, а не обычные примитивные схватки. Нечто выдающееся, особенное, прежде чем настанет время полуденных казней…
    Из ворот цепочкой вышли гладиаторы в пурпурных плащах и под радостные крики зрителей выстроились кругом на арене. Некоторые из них вышагивали гордо, другие шли, не поворачивая головы ни вправо, ни влево. Красивый боец-фракиец, вооруженный трезубцем, посылал толпе воздушные поцелуи. Обожавшие его женщины осыпали своего любимца розами. Пятьдесят гладиаторов, разбитых на пары для поединков, каждый их которых закончится смертью одного из них. Двадцать пять человек величаво пройдут под Вратами Жизни. Двадцать пять мертвых тел, зацепив их железными крюками, протащат через Врата Смерти.
    — Здравствуй, Цезарь! — в унисон выкрикнули они, повернувшись к ложе императора. — Идущие на смерть, приветствуют тебя!
    Лязг заточенного оружия. Звон металлических доспехов. Хруст подошв по песку. Сражение начнется с потешных боев на деревянных мечах. Затем император опустит руку.
    Со звоном ударились клинки. Зрители на трибунах подались вперед, криками ободряя фаворитов и осыпая насмешками неуклюжих, неповоротливых бойцов. Шум, гам, взмахи рук, ставки на победителей поединка.
    Не смотри, говорила я себе, водя опахалом из стороны в сторону. Не смотри.
    — Тея! — наигранно ласково произнесла Лепида. — Что ты скажешь о том германце?
    Я посмотрела туда, куда был направлен ее унизанный кольцами пальчик.
    — Несчастный, — коротко ответила я, когда трезубец соперника пронзил германца, и тот, обливаясь кровью, рухнул на песок. Сидевший в соседней ложе сенатор раздраженно швырнул на арену пригоршню монет.
    Арена представляла собой бурное море из бойцов-гладиаторов. Песок покрылся пятнами крови.
    — Вон тот галл просит пощады! — воскликнул Квинт Поллио и отпил вина из чаши. — Скверное дело, он уронил щит. Jugula!
    Jugula! «Убей его!». Есть и другое выражение — Mitte! — «пощади!», но его не часто услышишь в Колизее. Как мне стало известно, требуется недюжинное мужество, чтобы заставить Колизей проявить милосердие. Зрителям хочется героизма, хочется крови, хочется смерти. Смерти, но не милосердия.
    Все закончилось очень быстро. Победители прошли перед ложей императора. Верховный властитель Рима бросал монеты тем, кто хорошо сражался. Тела проигравших лежали на песке, ожидая той минуты, когда служители цирка крючьями уволокут их прочь с арены. Пара раненых гладиаторов со стонами и криками корчились в предсмертной агонии, пытаясь засунуть кишки обратно в распоротые животы. Смеющиеся мальчишки-трибуны и хихикающие девушки делали ставки, пытаясь угадать, сколько времени еще протянут эти несчастные.
    Я продолжала размахивать опахалом. Мои руки уже начинали болеть.
    — Фрукты, господин? — К ложе устроителя игр приблизился раб с подносом, на котором горкой возвышались фиги и гроздья винограда. Лепида жестом потребовала еще вина. Я обвела взглядом трибуны: патриции о чем-то оживленно переговаривались в своих ложах. На верхних галереях плебеи энергично обмахивались веерами и звали разносчиков, торговавших хлебом и пивом. Император возлежал в своей ложе, опершись на локоть, и играл с преторианцами в кости. Утро стремительно переходило в день. Для кого-то оно, напротив, тянулось мучительно медленно.
    Во время полуденного перерыва на арене занялись делами. Тела мертвых гладиаторов увезли на повозках, пятна крови присыпали свежим песком, стражники вывели шеренгу закованных в цепи людей. Рабы, преступники, пленники — все они были приговорены к смертной казни.
    — Отец, можно мне еще вина? Ведь это особый случай!
    Внизу, на арене, человек, стоявший во главе колонны закованных в железо пленников, удивленно моргнул, когда ему в руки сунули меч. Посмотрев непонимающим взглядом на оружие, он отшатнулся, но стражник подтолкнул пленника вперед. Тот устало повернулся и ударил мечом стоявшего позади него. Лезвие было тупым, и для того, чтобы нанести удар, требовались немалые усилия. Из-за гула голосов на трибунах я почти не слышала крика несчастного. Похоже, никто вокруг не обращал никакого внимания на то, что происходило в эти минуты на арене.
    Стражники бесцеремонно разоружили первого пленника и передали меч следующему в колонне. Им оказалась женщина. Она убила мужчину, грубо вспоров ему горло. Ее разоружил и убил следующий раб, который тщетно пытался с первого раза вонзить меч ей в сердце. Потребовался десяток ударов зазубренным лезвием.
    Я посмотрела на колонну закованных в цепи рабов. Примерно полтора десятка человек. Старые и молодые, мужчины и женщины, неотличимые друг от друга. Шаркающие ноги, согбенные спины. Лишь один, огромный мужчина, стоял, выпрямившись во весь рост, гордо расправив плечи, и растерянно разглядывал пространство арены. Даже с моего места мне были хорошо видны шрамы от ударов кнутом на его голой спине.
    — Отец, когда же начнется поединок Беллерафона? Мне ужасно хочется увидеть, как он сразится с этим фракийцем…
    Стражники вручили тупой меч человеку с исполосованной шрамами спиной. Он на мгновение поднял его закованными в цепи руками и крутанул над головой. Ему не пришлось долго махать мечом. Стоявшего перед ним пленника он убил с первого же удара. Я испуганно моргнула.
    Стражник потянулся за мечом, но покрытый шрамами великан сделал шаг назад и вытянул перед собой меч. Стражник сделал нетерпеливый жест, требуя, чтобы раб вернул клинок, но тут начался настоящий ад.
    — Отдай! — потребовал стражник.
    Он стоял, широко расставив ноги на горячем песке и тяжело дыша. Солнце нещадно жгло его обнаженные плечи, огрубевшей кожей босых ступней он, казалось, ощущал каждую отдельную песчинку арены. Пот разъедал запястья и щиколотки под ржавыми обручами кандалов. Его руки как будто намертво приросли к рукоятке меча.
    — Отдай меч! — приказал стражник. — Ты задерживаешь зрелище!
    Он посмотрел на стражника тупым непонимающим взглядом.
    — Отдай… мне… меч! — медленно повторил стражник и протянул руку. Приговоренный к смерти тут же отсек ее одним ударом. Стражник вскрикнул. Над освещенной солнцем ареной брызнул фонтан крови. Второй стражник бросился на помощь товарищу.
    Он вот уже десять лет не держал в руках меч. Слишком долго, чтобы помнить, как им действовать. Но он вспомнил. Распаленное гневом, воспоминание это вернулось быстро — приятная тяжесть рукоятки, ощущение стали, врезающейся в человеческую плоть, застилающая взор черная ярость незримого демона, нашептывающего на ухо: «Убей их. Убей их всех!»
    Второго стражника он встретил выпадом, исполненным дикой, необузданной радости. С глухим лязгом сошлись клинки. Чувствуя, как напрягся каждый его мускул, как, подобно доброму боевому луку, выгнулось тело, он ринулся на врага. Он увидел страх в глазах противника и ощутил на другом конце клинка собственную несокрушимую силу. Эти чванливые римляне в шлемах с плюмажем из крашеного конского волоса и сияющих доспехах даже не подозревали, что раб может быть настолько силен. Двумя новыми ударами он превратил стражника в груду кровавого мяса на песке арены.
    К нему тотчас подскочили новые римляне в шлемах с плюмажами. Еще один стражник, корчась от нестерпимой боли в разрубленных сухожилиях, с воплем полетел на окровавленный песок.
    Раб вошел во вкус. Еще один выпад, еще один удар — на этот раз в новый бронзовый нагрудник. Клинок аккуратно вонзился прямо в пройму. Еще один щит полетел на землю, еще один пронзительный крик прорезал пространство Колизея.
    «Мало, — прошептал голос демона. — Мало».
    В следующий миг он почувствовал далекую боль в спине — это в нее вонзилась сталь меча. Он молниеносно развернулся и, улыбнувшись, нанес мощный ответный удар. Самая грубая кожа у раба на спине, однако они этого не знали, эти люди, чьи виноградники обрабатывали пленные воины из Галлии и чьи постели согревали угрюмые рабыни из Фракии. Они ничего не знали. Он рассек стражника мечом — капли крови противника забрызгали его всклокоченную бороду.
    Мало.
    Внезапно что-то больно ударило его по затылку; небо тотчас дернулось в сторону и из голубого сделалось белым. Он сделал неуклюжий шаг вперед, обернулся, поднял клинок и почувствовал, как вся рука неожиданно онемела. Это стражник с силой ударил его железным щитом по локтю. Отстраненным взглядом он увидел, как меч выскользнул из его пальцев, а сам он, получив удар рукояткой меча по голове, рухнул, упал на четвереньки. Едкий пот заливал глаза. В следующий миг его пнули в бок чьи-то обутые в железные башмаки ноги. Он глубоко вздохнул, и черный демон в его голове набросился на самого себя подобно змее, пожирающей собственный хвост. Когда в руках у него меч, все так легко и просто.
    Мало. Много не бывает никогда.
    Хруст костей утонул в громком реве толпы. Оглушительный, неясного происхождения рев напоминал рокот бушующих морских волн. Он впервые посмотрел вперед и увидел их: тысячи зрителей, столпившихся на трибунах. Сенаторов в тогах с пурпурной каймой. Матрон в разноцветных шелковых столах. Жрецов в белых одеждах. Как их много… Неужели мир вмещает так много людей? Он заметил на передней трибуне лицо жующего мальчишки в красивой тоге, мальчишка что-то кричал с набитым ртом и хлопал в ладоши.
    Все они рукоплескали. Огромную арену сотрясали оглушительные рукоплескания.
    Затухающим взором он разглядел балкон императорской ложи, а в ней светловолосую девушку с напряженным белым лицом, одну из племянниц императора… Разглядеть самого властителя Рима, румянощекого, в пурпурном плаще, его изумленный взгляд… Разглядеть, как небрежно поднялась вверх императорская рука.
    Рука, вытянутая в жесте милосердия.
    — Почему? — подумал он. — Почему?
    В следующее мгновение мир куда-то исчез.

    Лепида продолжала болтать, пока я раздевала ее, готовя ко сну, разумеется, не о гладиаторских боях. Все эти истории о крови и смерти давно уже приелись. Зато отец моей хозяйки упомянул некого сенатора, который мог бы стать ее мужем. Теперь все разговоры были только об этом.
    — Сенатор Марк Норбан, именно так его зовут, он ужасно стар… — я почти ее не слушала и едва разобрала хотя бы единое слово.
    Раб с покрытой шрамами спиной. Кто он? Бритт? Галл? Он сражался настолько яростно, размахивая мечом, словно Голиаф, что не обращал внимания на наносимые ему раны. Он продолжал рычать и отбиваться, даже когда его сбили с ног, и явно был безразличен к собственной жизни, успев при этом зарубить нескольких стражников.
    — Тея, ты смотри, поосторожнее с этими жемчугами, они стоят трех таких бездельниц, как ты.
    Я видела сотни рабов, подобных ему, прислуживала бок о бок с ними и избегала их. Они слишком много пили, бранились со своими хозяевами, за что их самих часто и нещадно пороли. Они старались по возможности ничего не делать. Их следовало обходить стороной, особенно в дальних углах дома, когда никто не мог услышать, как ты сопротивляешься и зовешь на помощь. Одним словом, это были отъявленные негодяи.
    Так почему же я неожиданно расплакалась, когда этого пленника за ноги выволокли с арены? Я не плакала с тех пор, как меня продали Лепиде. Я не плакала даже тогда, когда прямо на моих глазах убивали гладиаторов и бедных затравленных животных. Почему же мне стало жалко этого верзилу?
    Я ведь даже не знала, как его зовут.
    — Я не нахожу, что император Домициан хорош собой как мужчина, но ведь с расстояния такое трудно разглядеть, — заметив обломанный ноготь, Лепида нахмурилась. — А как бы мне хотелось, чтобы у нас был красивый и сильный император! Надоели все эти вялые старики.
    Император. Зачем Домициану нужно было даровать жизнь какому-то недобитому рабу? Толпа требовала смерти и новых зрелищ. Зачем Домициану понадобилось спасать его?
    — Ступай прочь, Тея. Ты мне больше не нужна. Сегодня вечером ты невообразимо глупа.
    — Как пожелаете, — ответила я на греческом, задувая светильник. — Ты злоязычная паршивая мегера.
    Я направилась через весь зал к себе, то и дело прислоняясь к колоннам, чтобы не потерять равновесия, и пытаясь не думать о голубой чаше. Не стоит выпускать кровь дважды за день, как бы мне этого ни хотелось.
    — Это ты, Тея! Как раз ты мне и нужна.
    Подернутым дымкой взором я узрела сразу двух Квинтов Поллио, и оба поманили меня к себе в спальню на серебристое спальное ложе. Я закрыла глаза и постаралась подавить зевок, надеясь в душе, что не усну посреди его жалкого пыхтения. От рабынь не ожидают особого воодушевления, когда они удовлетворяют плотские желания хозяина, однако считается, что они должны быть жизнерадостными. Пока Квинт Поллио копошился на мне, я как бы одобрительно похлопала его по плечу. Его губы довольно растянулись, обнажая зубы, и он чем-то напомнил мне мула, занятого… впрочем, можно назвать это занятие как угодно.
    — Ты славная девушка, Тея. — Он вяло похлопал меня по боку. — Беги к себе.
    Я одернула тунику и выскользнула за дверь. Судя по всему, завтра он сунет мне медную монету.

Глава 1

    Апрель 82 года н. э.

    Когда усталые бойцы гуськом прошествовали в ворота школы гладиаторов на Марсовой улице, атмосфера была праздничной и торжественно мужественной. Накануне утром двадцать бойцов вышли из этих ворот, чтобы принять участие в главном бою сегодняшних игр, устроенных в честь богини Цереры. Лишь четырнадцать человек вернулись с арены живыми. Что в целом очень даже неплохо. И вот теперь победители, с важным видом прошествовав через узкий, освещенный факелами зал, сваливали в корзины доспехи и шлемы.
    — …зацепили крюком этого грека, причем, вонзили крюк прямо в брюхо! Славная работенка…
    — Видел, как этот ублюдок Лапиций получил удар в спину от того галла? Больше не будет задирать нос перед нами…
    — …не повезло бедняге Тезию! Как они его поволокли по песку…
    Арий швырнул свой украшенный плюмажем шлем в корзину, оставив без внимания радостную улыбку раба, поздравившего его с победой. Оружие уже, разумеется, собрали. Точнее, вырвали из рук гладиаторов, как только сражение закончилось.
    — Это у тебя первый бой? — болтливый фракиец бросил свой шлем в корзину поверх шлема Ария. — У меня тоже. Неплохо, верно?
    Арий наклонился, чтобы развязать шнурки наколенников.
    — Сегодня ты отлично справился с этим африканцем. Мне попался один из костлявых восточных греков. Я с ним расправился в два счета. Может быть, в следующий раз мне достанется Беллерафон, и тогда мне повезет еще больше.
    Арий расстегнул защитный рукав-кольчугу и стряхнул его в корзину. Остальные гладиаторы уже устремились в длинный зал, где им предлагалась еда, и, проходя мимо грубо сколоченных столов, хватали с них кувшины с вином.
    — Смотрю, ты не слишком-то разговорчивый, — произнес фракиец, толкнув Ария локтем в бок. — Откуда ты родом? Меня в прошлом году привезли из Греции…
    — Заткнись, — ответил Арий на латыни.
    — Что ты сказал?
    Оттолкнув надоедливого фракийца, он скользнул в зал. Не обращая внимания на столы, уставленные блюдами с хлебом и мясом, он, наклонившись, схватил первый попавшийся кувшин с вином и вышел в соседнее крошечное и скудно освещенное помещение.
    — Не обращай на него внимания, — донеслись до него слова одного из гладиаторов, обращенные к фракийцу. — Он угрюмый ублюдок.
    Комната Ария в гладиаторских казармах представляла собой крошечную каморку с голыми стенами. Охапка соломы и свечной огарок — больше в ней ничего не было. Арий опустился на пол и, опершись затылком о каменную стену, несколькими жадными глотками наполовину осушил содержимое кувшина. Скверное вино оставило во рту кислый привкус. Пусть. Римское вино быстро ударяло в голову, впрочем, именно этого ему и хотелось — поскорее опьянеть и позабыть обо всем на свете.
    — Тук-тук! — раздался за дверью знакомый голос. — Надеюсь, ты еще не спишь, мой милый мальчик?
    — Ступай прочь, Галлий!
    — Тук-тук. Разве так следует обходиться со своим ланистой? И тем более с другом? — В каморку к Арию, благоухая маслом магнолии, которым были напомажены его завитые волосы, вошел завернутый в тогу Галлий — огромный, с гладкой розовой кожей, с золотыми перстнями на толстых пальцах. Сопровождал его маленький мальчик-раб в шелковых одеждах. Галлий был хозяином школы гладиаторов на Марсовой улице.
    Арий ответил на его появление коротким как плевок ругательством. Галлий рассмеялся.
    — Ну-ну, умерь свое недовольство, дружок. Я пришел, чтобы поздравить тебя. Какой превосходный дебют! Когда ты снес голову этому африканцу… Это было потрясающее зрелище, скажу я тебе! Признаюсь честно, я был слегка ошарашен. Такая ярость, такая свирепость со стороны того, кто не более чем часом ранее поклялся, что ни за что не выйдет сражаться…
    Арий сделал из кувшина еще один глубокий глоток.
    — Как все-таки приятно оказаться правым. Когда я в первый раз увидел тебя, то сразу понял: у этого парня есть все задатки настоящего бойца. Хотя ты слегка староват для арены. Кстати, сколько тебе? Двадцать пять, тридцать? Ты уже далеко не юноша, но в тебе определенно есть нечто такое, без чего гладиатором не стать… — произнес Галлий и взмахнул серебряным футлярчиком с ароматическим шариком.
    Арий исподлобья посмотрел на своего нового хозяина.
    — На следующих состязаниях ты будешь участвовать в новом поединке. Это будет нечто еще более грандиозное, если, конечно, я сумею убедить Квинта Поллио. Может быть, парный поединок. И на этот раз, — ланиста смерил его пристальным взглядом, — мне не придется беспокоиться о том, что ты в последнюю минуту откажешься выйти на арену.
    Арий поставил кувшин возле стены.
    — Что такое рудий? — спросил он, не сводя взгляда с кувшина, и сам удивился собственному вопросу.
    — Рудий? — удивился Галлий. — Мой мальчик, где ты слышал это слово?
    Арий пожал плечами. Утром, в темноте у стен Колизея, все как один возбужденные до предела, гладиаторы ожидали начала поединка, и каждый время от времени прикасался к лезвию меча, проверяя его остроту. «Вот рудий для всех нас», — пробормотал один из них — тот, что умер через пять минут, встретив смерть от трезубца соперника. Арий так и не успел спросить у него, что значит это слово.
    — Рудий — это гладиаторский миф, — беспечно ответил Галлий. — Деревянный меч, который император вручает гладиатору, тем самым даруя ему свободу. Полагаю, что такое пару раз случалось со знаменитыми бойцами, но с тобой такое вряд ли произойдет. Один поединок, даже не сольный. Тебе, мой дорогой, придется пройти немалый путь, прежде чем ты сможешь назвать себя удачливым бойцом, не говоря о том, чтобы считаться знаменитостью.
    Арий пожал плечами.
    — Ты славный мальчик, — произнес Галлий и, буравя Ария черными, как зернышки перца, глазами, ласково погладил его по руке. Но уже в следующий миг пухлые пальцы ланисты больно ущипнули ему руку.
    Не проронив ни слова, Арий потянулся за свечой и с невозмутимым видом капнул горячий воск на упитанную ладонь с аккуратно обработанными ногтями.
    Галлий резко отдернул обожженную кисть.
    — Нам определенно что-то нужно делать с твоими манерами, — произнес, театрально вздохнув, ланиста. — Ну тогда спокойной ночи, мой милый мальчик.
    Как только дверь за Галлием захлопнулась, Арий поднял кувшин и осушил его до последней капли. Затем выпустил кувшин из рук и снова откинулся назад. Каморка прекратила вращаться. Мало вина, жаль. Арий закрыл глаза.
    Нет, он не собирался сражаться до победного конца. Стоя в тускло освещенном проходе под ареной, он имел в виду именно то, что сказал Галлию. Откуда-то сверху до его слуха доносился рев толпы, крики раненых людей и рычание умирающих животных. Но меч уже был вложен в его руку, и ему вместе с другими предстояло участвовать в групповом бою, который был призван разжечь аппетиты толпы перед сольными поединками. Он видел африканца, с которым ему предстояло сразиться, и… Черный демон в его сознании развернулся из пожирающих самое себя колец и с радостным клекотом устремился на прямую и понятную тропу кровопролития.
    Затем он внезапно оказался в центре арены, жмурясь от яркого солнечного света, чувствуя на лице кровь другого человека. Он стоял, а вокруг него раздавались одобрительные крики толпы, и от них было некуда деться, ибо они назойливо преследовали его, подобно рою пчел. Одна лишь мысль об этих криках вызывала холодный пот. Арена. Эта проклятая арена. Она всякий раз мешала его удаче. Даже убив стражников, он не смог навлечь смерть на себя самого.
    После того кровавого побоища, семь месяцев назад, он проснулся, лежа в кровати. Нет, не в мягкой постели, ибо Галлий не расточал такие милости еле живым, израненным рабам. Выйдя на свинцовых ногах на солнечный свет, он впервые в жизни услышал голос Галлия — высокий, слегка гнусавый, полный зловония римских трущоб.
    — Ты слышишь меня, мой мальчик? Кивни, если понял меня. Отлично. Как тебя зовут?
    Он с трудом прохрипел свое имя.
    — Это невероятно, — хихикнул Галлий. — Ты ведь бритт, верно? У вас, варваров, жуткие, непроизносимые имена. Нет, так дело не пойдет. Мы будем называть тебя Арий. Звучит почти как Арес, имя бога войны. Хорошо запоминается, с таким именем что-нибудь да получится. Я купил тебя, между прочим, заплатив приличную сумму. За тебя, буяна, и притом полумертвого. И кто ты такой? Один из десятка скованных одной цепью рабов, что гнули спины на ремонте Колизея. Тебе и по сей день тянуть бы эту лямку, если бы ты не задушил стражника его же собственным кнутом. Скажу честно, это было весьма неразумно с твоей стороны, мой мальчик. О чем только ты тогда думал? — Галлий щелкнул пальцами; этот жест был адресован мальчику рабу, державшему поднос со сладостями. — Кстати, — Галлий принялся шумно жевать, — ты можешь сказать мне, какими ветрами тебя занесло в Рим, в Колизей? Как ты оказался в одной связке с закованными в цепи рабами?
    — Соляные шахты, — выдавил из себя Арий, еле шевеля распухшими губами. — В Триновантии. Потом в Галлии.
    — О боги! Сколько же времени ты пробыл в этом захолустье?
    Арий пожал плечами. Двенадцать лет? Он точно не помнил.
    — Долгое время, это ясно. Теперь мне понятно, откуда у тебя такая сила в руках и груди. — Пухлый палец Галлия скользнул по плечам Ария. — Несколько лет подряд таскать по горам вверх и вниз глыбы соли… Да, из шахт выходят прекрасные мужчины. — Последнее движение пальцем. — Однако в шахтах не научишься владеть мечом. Признайся, где же ты обучился этому искусству?
    Арий отвернулся к стене.
    — Ладно, это неважно. Теперь слушай. Отныне ты будешь сражаться только для меня и только тогда и там, как я скажу. Я — ланиста. Знаешь, что это? Полагаю, что ты не особенно силен в латыни. Ланиста, мой мальчик, это наставник гладиаторов. Ты будешь гладиатором. А у гладиаторов, скажу я тебе, хорошая жизнь — женщины, деньги, слава. Ты произнесешь клятву верности мне, и, как только заживут твои раны, мы приступим к твоему обучению. Повторяй за мной: согласен быть сожженным огнем, закованным в цепи, избитым палками и готов умереть от меча. Такова клятва гладиаторов, мой мальчик.
    Арий хрипло сказал Галлию, что тот может делать со своей клятвой, и снова погрузился во тьму.
    Прошло несколько дней, прежде чем он смог вставать с постели, несколько недель, прежде чем срослись сломанные кости, и пять месяцев, прежде чем завершилась подготовка в школе гладиаторов. Те, кто учился в ней вместе с Арием, были либо мелкими преступниками, либо несчастными рабами, купленными с самого дна рынка, — дешевый товар, проданный со скидкой, лишь бы только поскорее сбыть с рук.
    Арий равнодушно и без особых усилий втянулся в повседневную жизнь школы, пополнив собой ряды головорезов, готовых на все, лишь бы выжить. Галлий сделал ему на руке гладиаторскую татуировку-клеймо — изображение скрещенных мечей.
    Рудий. Ему снова вспомнилось это слово. В его звучании ему чудилось нечто змеиное, оно не имело ничего общего с деревянным мечом. Он сам не видел, как деревянный меч, полученный от императора, делает раба свободным, однако при этом слове перед его мысленным взором возникали окутанные туманом родные горы, их поросшие лесом склоны, такие свежие, зеленые и прекрасные.
    Деревянный меч. Тренируясь, он каждый день пользовался деревянными мечами. И всегда ломал их, не умея соизмерить силу удара с прочностью деревянного клинка. Предзнаменование? Ему снова вспомнились друиды в белых одеждах, их почти забытые образы, исходящий от них запах омелы и старых костей, то, как они угадывали волю богов в каждом опавшем листе. Сломанный деревянный меч они, наверняка, назвали бы плохим предзнаменованием. Но в его жизни было очень мало добрых примет.
    Арий заставил себя не думать о доме. В школе гладиаторов на Марсовой улице было не так уж плохо. Никаких обещанных Галлием женщин или денег, но, по крайней мере, здесь нет безжалостного солнца и цепей, от которых ноги покрывались язвами, нет беспокойного сна на голой земле где-нибудь на каменистом горном склоне. Здесь хотя бы имелись одеяла и хлеб каждый день, вино, помогающее скоротать ночь, быстрая смерть за соседним углом. Нет ничего хуже соляных шахт.
    Рукоплескания трибун — они одновременно и манили его, и пугали.

Тея

    С того мгновения, как я увидела сенатора Марка Вибия Августа Норбана, мне тотчас захотелось поухаживать за ним: аккуратно подстричь, отмыть с пальцев чернильные пятна, заставить слуг отгладить как следует его тогу. Он развелся с женой более десяти лет назад, и его рабы всячески пользовались отсутствием хозяйки в доме. Я бы поспорила на пять медяков, что Марк Норбан, четырежды консул и внук бога-императора Августа, сам наливал себе вино и сам убирал собственные книги, как и любой вдовец из числа плебеев.
    — Как тебя зовут, девушка? — спросил он, когда я предложила ему блюдо с марципановым печеньем.
    — Тея, господин.
    — Это греческое имя. — У Марка Норбана было глубоко посаженные глаза, проницательные, дружелюбные. — Впрочем, ты не гречанка. Ты слишком тянешь гласные, да и форма глаз у тебя другая. Скорее всего, ты из Антиохии. И, по всей видимости, еврейка.
    Я одобрительно улыбнулась и, немного подавшись назад, внимательно посмотрела на своего собеседника. Одно плечо у него было сгорбленным, отчего все тело казалось перекошенным, но это было заметно, лишь когда он стоял во весь рост. Когда же он сидел, этот его изъян почти не бросался в глаза, и перед вами был немолодой, но еще крепкий мужчина, седовласый, с благородным патрицианским профилем.
    Бедный Марк Норбан. Твоя невеста сожрет тебя заживо.
    — Сенатор! — В комнату, пританцовывая, вошла Лепида, свежая и красивая, в красном шелковом платье с нитками кораллов на шее и запястьях. Ей было пятнадцать, как и мне, и сейчас она была еще красивее и держалась самоувереннее, чем обычно. — Ты пришел рано. Хочешь увидеть игры?
    — Представление, безусловно, вызывает интерес. — Он встал и поцеловал ей руку. — Но лично я предпочитаю проводить время в своей библиотеке.
    — Тебе следует изменить отношение, потому что я безумно люблю гладиаторские бои.
    — Я вижу, что ты дочь своего отца, — любезно отозвался Марк, кивнув Квинту Поллио.
    Отец Лепиды скользнул взглядом по незавитым волосам сенатора, плохо отутюженной тоге, грубо пришитому ремешку сандалий. Сам он выглядел безупречно: белоснежная тога с острыми, подобно лезвию бритвы, складками, ноздри окружающим щекочут ароматы благоуханных притираний. Любой, наверняка, принял бы его за высокородного патриция, а вот Марка Норбана — за человека какого угодно сословия, но только не за аристократа.
    — Так ты на самом деле знаком с племянницей императора? — спросила Лепида своего жениха, когда мы, выйдя из дома Поллиев, оказались под жаркими лучами апрельского солнца. В ее голубых глазах читалось неподдельное восхищение. — С госпожой Юлией?
    — Да, еще с тех пор как она была ребенком, — улыбнулся Марк. — Она и ее сводная сестра играли тогда вместе с моим сыном. Правда, с тех пор они больше не встречались. Павлин теперь служит в преторианской гвардии, но я по-прежнему время от времени навешаю Юлию. После смерти отца она пребывает в глубокой печали.
    …Свадебное утро Юлии и ее двоюродного брата, Гая Тита Флавия, выдалось ясным и безоблачным. В тот день мы вышли из дома, чтобы стать свидетелями того, как они соединят руки у алтаря в храме, отправились пешком, поскольку паланкину было не протиснуться на запруженных толпами улицах. Меня с обеих сторон бесцеремонно толкали подмастерья, скупые домохозяйки и ушлые нищие, так и норовившие запустить руки в мой кошелек. Дородный пекарь в обсыпанном мукой переднике больно наступил мне на ногу, и я потеряла равновесие.
    Марк Норбан вовремя схватил меня за руки и с удивительной ловкостью поставил на ноги прежде, чем я успела упасть.
    — Осторожнее, девушка!
    — Благодарю тебя, господин, — сказала я и снова заняла свое место за их спинами. Сенатор действительно был слишком добр и полон сочувствия к людям. Нет, такой муж не для Лепиды. Ей бы куда больше подошел какой-нибудь людоед.
    — Смотрите! — выпустив руку Марка, Лепида локтями проложила себе дорогу к самому краю толпы. — Смотрите, вон они!
    Я вытянула шею и заглянула Квинту Поллио через плечо. Храм Юноны, богини-покровительницы брака и материнства… У алтаря рядом со жрицей застыл высокий с румяными щеками юноша, должно быть жених. Он был в прекрасном настроении и обменивался шутками с окружающими.
    — Он красив, — объявила Лепида. — Правда, немного толстоват, как вы полагаете?
    Марка позабавили ее слова.
    — Все Флавии имеют склонность к полноте, — добродушно ответил он. — Это наследственная черта.
    — Неправда, он ничуть не толст. Он просто… слегка пышнотел.
    В следующее мгновение нас едва не оглушил рев фанфар. Все вокруг тотчас пришло в движение. Преторианцы в блестящих нагрудниках и шлемах с красным плюмажем выстроились по обе стороны улицы, чтобы дать дорогу невесте.
    — Это Юлия? — спросила Лепида, вытягивая шею.
    Я с любопытством принялась разглядывать племянницу императора, ту самую, которая, как говорят, пожелала стать весталкой. Мне она показалась очень маленького роста, — стройная, детская фигурка, облаченная в белые одежды, со светлыми льняными волосами. Огненно-красное покрывало, на фоне которого лицо ее казалось мертвенно-бледным. Бледные губы растянуты в улыбке… Нет, она совсем не походила на невесту, тем более счастливую.
    — Красный цвет ей совсем не к лицу, — шепнула моя хозяйка на ухо сенатору Нарбону. — Ее кожа похожа на недозрелый сыр. На моей свадьбе я буду выглядеть гораздо красивее.
    В храме жених и невеста, соединив руки, произнесли ритуальные слова: Quando tu Gaius, ego Gaia. После чего обменялись кусками свадебного пирога и кольцами. Был подписан брачный контракт. Прозвучали молитвы жреца, и мраморные ступени храма окропили каплями крови белого бычка и козы, принесенных в жертву Юноне. Обычно бракосочетание императоров или их ближайших родственников проводится в узком семейном кругу, однако Домициан питал слабость к помпезным публичным церемониям. Также, как и римская публика.
    — Ей следует побольше улыбаться, — покритиковала невесту Лепида. — Кому интересно смотреть на невесту, которая в день собственной свадьбы выглядит как ходячая смерть?
    До начала свадебной процессии жених должен был совершить обряд символического похищения невесты, а именно вырвать ее из рук матери. Но мать Юлии давно умерла, и вместо нее эту роль исполнил дядя невесты. Юлия откинула покрывало и покорно шагнула в его объятия. Жених обеими руками попытался вырвать невесту, и мой взгляд скользнул по фигуре императора.
    Это был высокий мужчина, крепкий и хорошо сложенный, примерно вдвое старше меня. На нем был пурпурный плащ, расшитый золотом, и золотой венок. Типичные для Флавиев округлые плечи к старости, наверняка, покроет слой жирка. Румяные щеки. Крупные, дружелюбные черты лица.
    Мой взгляд вернулся к его племяннице, которая стояла прижавшись к мужу. Мне почему-то сталь ее жаль. Рабыня, испытывающая жалость к племяннице властителя Рима, как странно! Затем ее взгляд скользнул в другом направлении, и на мгновение мы встретились с ней глазами. Я поспешила отвернуться. Но прежде чем уставиться в землю, я успела заметить, что в день собственной свадьбы — ясный, восхитительный весенний день, когда у ее ног распростерся весь мир, — Юлия Флавия чувствовала себя растерянной, испуганной и одинокой.
    — Да, это прекрасно! — хлопнул в ладоши Квинт Поллио, чем заставил меня вздрогнуть. — Но нам пора двигаться к арене. Первое представление будет удивительным, это я вам обещаю. Я нашел у одного торговца из Африки десяток полосатых лошадок, он называл их зебрами…
    Откликнувшись на предложение сенатора Норбана, мы избрали кратчайший путь по Марсовой улице. Мои хозяева преодолели его в наемном паланкине. Я трусила следом за ними. Лепида прижималась к своему нареченному, цеплялась за каждое его слово, пожирала глазами из-под длинных черных ресниц. Почему-то мне она напоминала паука, раскидывающего сети, чтобы поймать в них муху.
    Квинт Поллио заливался соловьем, вещая о том, какую осмотрительность он проявил, купив двадцать индийских тигров, когда носильщики были вынуждены резко остановиться.
    Дорогу нам перегородила огромная повозка, окованная железом и запертая на висячий замок. Паланкин несли шесть златокудрых греков. В следующее мгновение у нас на глазах распахнулись огромные, похожие на тюремные, ворота, и из них вышла группа мужчин. Когда они взбирались на повозку, я заметила у них под пурпурными плащами блестящие нагрудники. На головах шлемы. Лица излучали угрюмую мужественность. Гладиаторы, чей путь, как и наш, лежал в Колизей.
    — Бойцы Галлия, — сказал Квинт Поллио, отодвигая занавески для лучшего обзора, и нахмурился. — Третий сорт, все до единого. Впрочем, из них выйдет отличная приманка для львов. Так же как и из самого Галлия, если вы хотите знать мое мнение. А вот и он сам, в паланкине.
    Из-за шелковых огненно-оранжевых занавесок высунулась голова толстого мужчины с напомаженной завитой челкой.
    — Ты задерживаешь нас, мой мальчик! — визгливо крикнул он, повернувшись к воротам.
    Из ворот гладиаторской школы Галлия вышел высокий, сильный мужчина с рыжеватыми волосами и в зеленой юбке — по всей видимости, галл или бритт. На лодыжках массивные железные пластины. Голову великана венчал забавного вида шлем с плюмажем из крашенного в зеленый цвет конского волоса. Боевую руку прикрывал рукав-кольчуга. Незащищенную грудь и покрытую шрамами спину крест-накрест пересекали кожаные ремни. Его лицо казалось высеченным из глыбы гранита. И все-таки я узнала его.
    Это тот самый раб, который несколько месяцев назад участвовал в гладиаторских играх в честь восшествия императора на престол. Мне вспомнилось, как тогда я даже немного поплакала о нем, так же как плакала, испытывая жалость ко львам, павшим на арене под ударами огромных копий. Я думала, что его давно уже нет в живых. Даже после того как император милосердно даровал ему жизнь, его зацепили крюком и уволокли с арены так же, как и этих несчастных мертвых львов. Но он остался жив. Он вернулся, вернулся гладиатором.
    — Поторопись, Арий! — нетерпеливо крикнул ланиста из своего паланкина. — Мы загораживаем дорогу.
    Гладиатор схватился за борт повозки и, подтянувшись, ловко забрался в нее. Арий. Вот, оказывается, как его звать!
    Впервые мне захотелось посмотреть игры.

    Подземные уровни Колизея гудели как трубы акведука. Рабы устремились вперед по освещенным факелами коридорам, кто-то с точильными камнями для оружия, кто-то с заостренными кольями, чтобы колоть и приводить в безумную ярость животных, прежде чем выпустить их на арену. Кто-то с крючьями, которыми утаскивали мертвых. Были слышны вопли не то смертельно раненного льва, не то хриплые стоны умирающего человека.
    — Главное сражение состоится через два часа, — вместо приветствия рявкнул, обращаясь к Галлию, распорядитель игр. — А пока убери их с дороги. Который из них бритт? Он выходит после тигров, чтобы прикончить пленников.
    Галлий прошипел несколько слов, и Арий оказался в темном коридоре. Весеннее тепло было бессильно проникнуть сквозь каменные глыбы Колизея, и в коридорах всегда было сыро и холодно. С потолка и стен слетали облачка мелкой пыли — это стены вибрировали от одобрительных возгласов и рукоплесканий публики.
    Механический подъемник доставил Ария на верхние уровни. Какой-то раб отвел его к воротам и торопливо сунул ему в руки меч и тяжелый щит.
    — Удачи тебе, гладиатор!
    Арий выждал пару мгновений, чтобы попробовать пальцем остроту лезвия. В темноте ему привиделся деревянный меч.
    Рукоплескания смолкли. С арены долетели обрывки слов глашатая игр.
    — А теперь… из далекой дикой Британии… привезли к вам… Варвара Ария… который сыграет роль…
    Сопровождаемые лязгом механизмов, тяжелые ворота распахнулись. Коридор залило ослепительным светом.
    — АХИЛЛА, ВЕЛИЧАЙШЕГО ВОИНА ВСЕГО МИРА!
    Арий шагнул на солнечный свет, и на него, подобно горной лавине, обрушились восторженные крики зрителей. Пятьдесят тысяч голосов повторяли его имя. Перед его взглядом под огромным сводом поразительно голубого неба предстала размытая мозаика разноцветных пятен: пестрые шелка и белые тоги, светлые круги лиц и черные дыры раскрытых ртов. Он еще ни разу в своей жизни не видел сразу так много людей.
    Не в силах оторвать взгляд от этой картины, он рывком опустил забрало. Ему нет необходимости знать, кто такой Ахилл и чью роль он будет играть. Убивать так убивать.
    Демон, таившийся внутри его естества, радостно расправил змеиные кольца.
    Заглушая крики публики, снова раздался голос глашатая:
    — А теперь представляем вам привезенных из далекой Амазонии соперниц могучего героя Ахиллеса…
    Загрохотали ворота на противоположном краю арены. Арий сбросил с плеч плащ и поднял руку с зажатым в ней мечом.
    — ЦАРИЦУ АМАЗОНОК И ЕЕ ХРАБРЫХ ВОИТЕЛЬНИЦ!
    Клинок Ария застыл в воздухе.
    Женщины. Пятеро женщин. Золотые шлемы с пышным плюмажем, золотые браслеты на щиколотках, щиты в форме полумесяца. Обнаженные на потребу публике груди. Вскинутые над головами тонкие мечи. Плотно сжатые губы. Безумная ярость демона мгновенно испарилась. Арий был холоден и сдержан. Рука с мечом сама опустилась вниз, так что кончик клинка почти касался песка.
    Издав яростный крик, похожий на орлиный клекот, предводительница амазонок набросилась на своего единственного противника.
    — Проклятие, — прохрипел Арий и моментально вскинул меч.
    Он убил их одну за другой. Сначала самую маленькую, которой было не больше четырнадцати. Она набросилась на него скорее от отчаяния, чем от умения. Он убил ее быстро. Затем настала очередь темноволосой амазонки с родинкой на плече. Он выбил меч из ее руки и, отведя глаза в сторону, умертвил. Казалось, будто каждый удар длился целую вечность.
    Время как будто замерло на месте, а если и двигалось, то мучительно медленно. Арий увидел, как предводительница амазонок, что-то пронзительно выкрикнув, попыталась собрать свое воинство. Она знала, что делает. Сойдясь вместе, они сумеют одолеть его. Однако вместо этого воительницы впали в панику и разбежались по всей арене. К вящей радости толпы Арий догнал каждую из них и ловкими ударами меча отправил в царство мертвых.
    Причем постарался сделать это как можно быстрее.
    Храбрую царицу амазонок он прикончил последней. Она умело сражалась, ловко отбивая тонким щитом удары его меча. Со звоном сходились их клинки. Даже сквозь прорезь забрала в ее огромных глазах читалась дикая ярость.
    Наконец он выбил у нее меч и шишкой в центре своего щита ударил ее прямо в незащищенную грудь. Выгнув дугой шею, она в агонии свалилась на песок, словно разбитая глиняная статуэтка.
    Впрочем, жизнь пока не оставила ее, хотя она и захлебывалась собственной кровью, а сломанные ребра мешали ей дышать. Арий шагнул вперед, чтобы перерезать ей горло.
    — Mitte! Mitte!
    Крики толпы оглушили его. Он растерянно обвел взглядом трибуны. Перед ним предстало море лиц и лес протянутых рук; большие пальцы подняты вверх в знаке пощады. Зрители были настроены милосердно, и мнение их было единодушно: пощадить последнюю из амазонок.
    Глаза щипало от пота. Арий отвел меч в сторону, опустился на одно колено и приподнял раненую амазонку за плечи. Из ран на теле хлестала кровь.
    Она мутными глазами посмотрела на Ария и дрожащей рукой приподняла его забрало. В следующее мгновение он вздрогнул: умирающая амазонка обратилась к нему на языке, которого он не слышал уже более десятка лет. На его родном языке.
    — Прошу тебя… — прохрипела она.
    Арий удивленно уставился на нее. Она закашлялась, и кровь запузырилась на ее губах.
    — Прошу тебя…
    Он снова заглянул в ее огромные, полные отчаяния глаза.
    — Пожалуйста…
    Его пальцы скользнули в ее спутанные волосы. Вцепившись в них, он оттянул голову назад, обнажая длинную шею. Амазонка со вздохом закрыла глаза. В следующий миг Арий вонзил ей в горло меч, там, где под светлой кожей еще пульсировала жилка.
    Наконец ее истерзанное тело застыло в неподвижности на его руках, и он осмелился поднять голову. Публика замерла в молчании, как будто не веря собственным глазам. Запятнанный кровью с головы до ног, Арий медленно встал.
    В следующий миг в нем заклокотала ярость демона, и он со всей силы ударил мечом о мраморную стену. Затем еще раз и еще. Казалось, мышцы спины не выдержат напряжения и лопнут. Наконец лезвие с неприятным хрустом разломилось пополам. Арий отбросил обломки в сторону, сорвал с головы шлем и швырнул его вслед обломкам меча.
    Клокотавшая в нем ярость вырвалась наружу, превратившись в крик, даже не крик проклятья, а, скорее, в протяжный звериный вой.
    Публика ответила бешеными рукоплесканиями, которым, казалось, не будет конца.
    Толпы неистовствовали, кричали, истошно вопили, осыпали похвалой, и этот гам обрушивался ему на голову подобно ливню. Зрители швыряли в Ария монетами, забрасывали цветами, вскакивали со своих мест и дружно выкрикивали его имя.
    И лишь тогда из его глаз покатились слезы. Он стоял один на огромной арене в окружении тел мертвых женщин и тысяч лепестков роз.

Глава 2

Тея

    — Согласись, что он великолепен, — лениво произнесла Лепида. — А ты как думаешь, Тея?
    Я пробормотала в ответ что-то невнятное и потянулась за бутылочкой с розовым маслом. Моя хозяйка распласталась на массажном столе из зеленого мрамора в бане дома Поллиев, напоминая прекрасную черноволосую русалку, лежащую среди безвкусных мозаичных изображений рыб под позвякивание бутылочек с благоуханными притираниями и ароматическими водами.
    — Честное слово, я раньше не видела никого подобного ему. Он намного интереснее Беллерафона. Беллерафон слишком галантен. Этот Арий, он настоящий варвар. — Лепида повернула руку, чтобы я смогла втереть розовое масло ей в бок. — В нем есть что-то необузданное, тебе не кажется? Я имею в виду, что цивилизованный человек, не дикарь, не стал бы убивать женщин. Но этот Арий, он зарубил их всех, и даже глазом не моргнул.
    Я энергично впилась кончиками пальцев ей в спину, и та сразу же выгнулась дугой.
    — Он и выглядит как настоящий варвар. С головы до ног в крови, и, похоже, сам не замечает этого. Впрочем, настоящий мужчина и не должен заботиться о том, грязные ли у него руки, как ты считаешь? Беллерафон теперь никогда не вступает с противниками в ближний бой. Боится запачкать кровью свою очаровательную бородку. Но, действительно, что это за зрелище такое получается? Разве за тем я хожу на игры, чтобы наблюдать, как на арене кто-то осторожничает? Нет, я хожу посмотреть что-то увлекательное и волнующее. Посмотреть на кого-то, кто способен привести меня в трепет.
    Перед моим мысленным взором возник Арий, держащий в руках умирающую амазонку.
    — …и тогда он просто вышел вперед с таким видом, будто даже не слышал восторженных криков зрителей! Он равнодушен к восторгам публики. Он делает это потому, что ему это нравится. — Лепида томно положила руки за голову. — Скажи, Тея, по-твоему, он красив?
    — Не знаю, госпожа. Не желаешь, чтобы я потерла пемзой тебе пятки?
    — Да, возьми пемзу и хорошенько потри их. Признайся, Тея, ты ведь тоже находишь его красивым. Даже не пытайся отрицать, я же видела твое лицо, когда он сражался. — Лепида коротко рассмеялась. — Такие грубые натуры нравятся тем, кто сам по натуре низок.
    — Ммм, — пробормотала я. — А как нареченный жених моей госпожи, нравится ей?
    — Марк? — презрительно фыркнула Лепида. — Тебе известно, что ему сорок шесть? Его сын лишь на два года старше меня. Не понимаю, почему мне нельзя вместо Марка выйти замуж за его сына? Какой смысл быть молодой и красивой, если тебе придется связать жизнь со скучным стариком, у которого к тому же изуродовано плечо? Он постоянно твердит мне о своих книгах, как будто мне интересно слушать рассказы о его никому не нужной, дурацкой библиотеке. — Лепида потянулась за кубком с вином. — И если отец действительно хочет удачно выдать меня замуж, то пусть лучше присмотрится к другим женихам. Можно подумать, кроме этого Марка, никого больше нет. Мне нужен кто-то, кто молод, кто способен возбуждать меня. Мне нужен настоящий мужчина.
    Лепида накрутила на палец локон волос.
    — Как ты думаешь, что за человек этот Арий?
    Мне было неприятно слышать его имя из ее уст.

    — Поздравляю тебя, Варвар!
    — Отличное зрелище!
    — Неплохо… эй, куда ты?
    Не глядя по сторонам. Арий прошел через всю трапезную гладиаторской казармы на Марсовой улице. Небрежно бросив плащ прямо на пол, он нагнулся над длинным столом и схватил кувшин с вином.
    — Эй, послушай, это для всех нас!
    Он принялся пить прямо из кувшина, жадно глотая вино, хотя и не испытывал жажды. Другие гладиаторы, что ввалились сюда, расточая поздравления и завистливые восклицания, постепенно умолкли.
    Арий покачнулся на пятках. С горлышка кувшина на пол упала единственная капля кислого вина, и он вытер ладонью губы. Какой-то миг он разглядывал кувшин, болтавшийся за ручку у него на пальце, а затем швырнул его о стену. Глиняные осколки разлетелись по всему полу. Гладиаторы, сыпля проклятиями, отскочили в стороны.
    — Проклятый Варвар! — пробормотал какой-то галл.
    Арий резко развернулся и с силой пнул его ногой. Галл сердито выругался — это под его весом с треском развалилась табуретка. В следующий миг он вскрикнул во второй раз, теперь уже от боли, когда столовый нож отсек ему часть уха. Взревев как бык, галл набросился на обидчика. Сцепившись в смертоносных объятиях, оба полетели на пол. Их тут же окружили остальные гладиаторы.
    — Пригвозди его! Пригвозди!
    — Поддай этому паршивцу!
    — Хватит! Довольно! — рявкнул возникший в дверях Галлий.
    Гладиаторы моментально отпрянули в стороны. Галл, с залитой кровью головой, высвободился и, шатаясь и сыпля проклятиями на своем родном языке, поднялся на ноги. Арий молча встал, отряхнулся и холодно посмотрел на хозяина гладиаторской школы.
    — Отлично, — произнес Галлий. — Поздравляю тебя с победой, мой мальчик. Как я вижу, ты оправдываешь свое имя. На римских улицах тебя уже все называют Варваром.
    Галл смерил Ария злобным взглядом.
    — Он отрезал мне ухо!..
    — Перестань хныкать! Ступай к лекарю! — приказал Галлий, не сводя глаз с Ария. — Держись подальше от всяких неприятностей, и в следующий раз я устрою тебе серьезный поединок. Это будет нечто грандиозное, этот поединок достойно завершит весенний сезон. Затем наступит летняя подготовка…
    Арий взял со стола новый кувшин. Не сводя взгляда с Галлия, он отпил глоток вина и выплюнул его прямо ланисте под ноги. Затем повернулся и скрылся в своей каморке. Все ждали, что сейчас громко хлопнет дверь, но этого не случилось. Дверь закрылась очень тихо.

Тея

    Июнь. Может, где-нибудь это очень даже приятный месяц — голубое небо, нежное тепло, распускающиеся цветы. Только не в Риме. Здесь все не так. Здесь солнце печет немилосердно, и над раскаленными мостовыми днем подрагивает призрачное марево. Жаркий, нестерпимый, безжалостный июнь. Ночи приносили мне сны, способные напугать даже мертвецов в их гробницах.
    Город захлестнула последняя волна лихорадки безумных развлечений. Богатые горожане тем временем готовились к отъезду на загородные виллы, где жара донимала бы их не так сильно, как в Риме. Все с нетерпением ожидали начала Матралийских игр, кровавых и возбуждающих, которые завершали сезон. Сенаторы и политики, колесничии и куртизанки, патриции и плебеи — все передавали из уст в уста волнующую новость: апофеозом празднеств станет поединок знаменитого Беллерафона с новичком, неким бриттом по имени Арий, получившим в народе прозвище Варвар.
    — А все благодаря мне, — хвасталась Лепида. — Это я убедила отца устроить их поединок. На Ария уже делают ставки пять к одному.
    — Смелые предположения, — рискнула заметить я.
    — Знаю, — согласилась со мной хозяйка. — Но разве не забавно будет собственными глазами увидеть, как умрет отважный бритт? Интересно, устроит ли отец ужин для гладиаторов за день до поединка?..
    Отец, разумеется, выполнил желание дочери, особенно после того как Лепида убедила его в том, что званый ужин с участием Ария и Беллерафона привлечет гостей из числа римлян самого высокого положения.
    — Я тоже отправлюсь туда, — заключила Лепида, крутя на пальцах иссиня-черные кольца локонов. — Я буду находиться рядом с тобой, отец, чтобы ты мог защитить меня, если дела примут опасный оборот. Знаю, там будет полно необузданных гладиаторов, но там же будут и Эмилий Гракх, и Юлий Сульпициан, мужчины из знатных семейств. И кто знает? Быть может, один из них предложит мне стать его женой. Это избавит меня от необходимости выходить замуж за старого зануду Марка Норбана, и мы оба будем счастливы. Ну пожалуйста.
    Весь дом был охвачен лихорадкой приготовлений. Повар оставался на кухне до рассвета, пытаясь придумать блюда, которые бы поразили как гостей-патрициев, так и гладиаторов, которым возможно, придется в последний раз вкушать пищу. Инкрустированные серебром обеденные ложа были изысканно задрапированы, столы уставлены вазами с цветами, редкими для нынешнего сезона. Все это было призвано продемонстрировать как высокопоставленным гостям из числа патрициев, так и самому последнему из гладиаторов богатство семейства Поллиев. Будь им интересно мое мнение, я бы сказала им, что эта пышность, эти излишества — обилие цветов, украшений, толпы рабов — свидетельствуют разве что о дурном вкусе хозяина. Впрочем, кто бы захотел меня выслушать? Когда же наступил вечер, ноги мои гудели от усталости, а лицо горело от пощечин, которыми щедро наградила меня Лепида, прежде чем удовлетворилась собственной внешностью и нарядами.
    — Неплохо, — заявила она, вертя головой перед зеркалом. — Очень даже неплохо.
    Платье сапфирово-голубого шелка искусно и выгодно подчеркивало округлости ее тела. Лепида томно покачивала бедрами, и от этого начинали позвякивать золотые колокольчики браслетов на ее точеных щиколотках. Шею украшало жемчужное ожерелье, а уши — жемчужные сережки. Губы ярко накрашены. Я пригладила перед моей туники из грубой коричневой шерсти.
    — Сегодня вечером ты мне больше не понадобишься, Тея, — заявила моя хозяйка, поправляя на запястье изысканный золотой браслет. — Я не могу допустить, чтобы такая неряха, как ты, болталась среди всех этих блистательных гостей. Твое присутствие отобьет у них желание ужинать. Но сначала все здесь прибери!
    — Слушаюсь, госпожа.
    Впрочем, я оставила ее платья лежать на прежних местах. Мои мысли были заняты другим. Я думала о моей голубой чаше и о тихой комнате где-нибудь подальше от громких голосов, уже доносившихся из триклиния. Несмотря на предостережение Лепиды, я тихонько заглянула в приоткрытую дверь.
    В доме собралась более представительная публика, нежели та, что обычно составляла основную массу гостей в доме Поллиев: пара сенаторов, личный казначей императора Домициана, госпожа Лоллия Корнелия, хозяйка самых блистательных званых обедов в Риме и родственница нынешней императрицы. Гости томно устроились на ложах среди цветов и шелковых подушек, лениво ковыряясь в блюдах с жареными слоновьими ушами, крыльями страусов и языками фламинго, наваленных на золотые блюда, и, не переставая, болтали на изысканном патрицианском наречии, овладеть которым в совершенстве Квинту Поллио так и не удалось.
    Единственным режущим слух аккордом в этой изысканной аристократической симфонии было присутствие покрытых шрамами мускулистых гладиаторов. Грубая шерсть среди шелков, простонародная речь на фоне изысканной речи, стервятники среди павлинов. Павлинам это нравилось. Завтра эти сильные мира сего будут презрительно кривить губы при виде мужланов-гладиаторов. Сегодня же вечером они радушны, гостеприимны, снисходительно похлопывают холеными руками по покрытым шрамами плечам. Завтра эти элегантные патрицианки будут шарахаться в сторону, стараясь даже краем платья не задеть гладиаторов, встретив их на улице, однако сегодня вечером они лебезят перед ними и даже кокетливо заигрывают. Почему бы и нет? Завтра эти мужчины, скорее всего, будут мертвы.
    На почетном месте, где бы их могли видеть все присутствующие, расположились Арий и Беллерафон.
    — Ах да, Варвар, — произнес Беллерафон, когда их представили друг другу, и жеманным жестом протянул руку с наманикюренными ногтями. Арий пару минут разглядывал протянутую ему руку, и изнеженный гладиатор был вынужден ее опустить. — Какой неотесанный, — прошептал Беллерафон хихикнувшей матроне на соседнем ложе. — Интересно, он умеет говорить?
    После этого они совершенно не обращали внимания друг на друга, хотя и находились рядом.
    Гости невольно сравнивали обоих. Беллерафон улыбался и шутил. Арий угрюмо молчал: было видно, что он чувствует себя неуютно. Беллерафон лениво пробовал пищу с каждого блюда, Арий жадно съедал все, что оказывалось перед ним. Беллерафон небрежно возлежал на обтянутом шелком ложе так, будто родился на нем, Арий сидел прямо как статуя. Беллерафон — воплощение изысканных манер, и рядом — варвар Арий.
    Я прикрыла лицо краем покрывала и незаметно выскользнула в коридор.
    Арий устал от нескончаемых разговоров, устал от слишком мягких подушек, устал от бессмысленности происходящего, но больше всего его утомила возлежавшая рядом с ним юная особа.
    — Ты такой отважный, день за днем рискуешь своей жизнью, сражаясь на арене, — проворковала она и игриво провела алым ногтем по его руке. — Скажи, тебе когда-нибудь бывает страшно? Я бы жутко боялась, окажись я на твоем месте.
    Арий представил ее в пасти льва.
    — Да, — согласился он.
    — Ты произнес целое слово, — рассмеялась его собеседница, тряхнув головой. — Какая удача!
    Арий потянулся за графином с вином.
    — Не сердись на меня, — проговорила она, надув губки, и откинулась назад, чтобы он мог восхититься ее обтянутой шелком грудью. Арий окинул ее взглядом. Великолепная грудь. Роскошные волосы. Красивое личико. Глаза, как у хорька.
    Неожиданно раздались звуки флейт. Музыка заглушила его голос прежде, чем он успел сказать навязчивой красотке, чтобы она оставила его в покое. Гости соскользнули с лож и направились в сад. Сенаторы подхватили под руки чужих жен и чинно направились по залитым лунным светом дорожкам к цветникам; гладиаторы без стеснения похватали рабынь и потащили их куда-то в темноту. Великий Беллерафон исчез за статуей Нептуна вместе с некой благородной матроной из рода Сульпициев.
    На плечо Арию легка маленькая жаркая рука.
    — Ты не против прогулки по саду? — спросила девушка с глазами хорька. — О моем отце не беспокойся. Он занят разговором с твоим ланистой, — пояснила она и провела языком по накрашенным губам.
    Арий покорно позволил стащить себя с неудобного ложа и задержался лишь на короткое мгновение, чтобы схватить со стола графин с вином. Нежная рука с ярко-красными ногтями вцепилась в его локоть, довольно бесцеремонно направляя на посыпанную гравием дорожку, что вела прочь от дома. Здесь в воздухе висел густой аромат жасмина и роз.
    — Откуда ты родом? — улыбнулась юная красотка. — Я просто умираю от любопытства.
    — Ниоткуда.
    — Любой человек откуда-то родом…
    — Это случайно не твой отец? — он указал куда-то себе за спину. Девушка обернулась, Арий же высвободил руку и юркнул в кусты.
    — Арий!
    Он вынырнул из кустов рядом со стеной атриума и, свернув за угол, направился в глубь дома. Светильники были потушены, в комнатах темно. Оглянувшись, он увидел, что дочь хозяина дома все еще стоит на тропинке сада и, наклонив голову, высматривает его в темноте. Прежде чем она успела заметить его, Арий нырнул в ближайший дверной проем.
    Купальня. Он разглядел слабое мерцание воды в бассейне. Арий прислонился к стене, ощущая спиной восхитительно прохладный мрамор, и, опустившись на пол, вытащил пробку из графина. Наконец-то он нашел место, где можно спокойно напиться. Разве стоит беспокоиться, что завтра у него с похмелья будет болеть голова? Кому какое дело? В любом случае он собрался умереть.
    И Арий сделал долгий глоток.
    Громкий шорох, донесшийся из дальнего угла, заставил его застыть в неподвижности. Он бесшумно поднялся на ноги и осторожно приблизился к краю бассейна.
    И вновь какой-то звук. Арий метнулся в темноту и вцепился в тонкое запястье.
    — Не двигайся, или я убью тебя. — Демон в его голове шевельнулся снова. — Кто ты?
    — Я — Тея, — вежливо произнес женский голос. — Ты всегда начинаешь разговор с угроз?
    Запястье незнакомки было тонким, с гладкой кожей. Арий выпустил ее руку и отступил назад. И только тогда понял, что оно было липким от крови.
    — У тебя на руке кровь.
    — Верно, — согласилась девушка. — И сильно идет. В чаше собралось ее на два пальца. На этот раз порез оказался слишком глубоким.
    Арий подумал, что она, возможно, пьяна.
    — Кто ты такая?
    — Тея, — повторила она. — Моя рука тебе не видна, но я протянула ее для рукопожатия. То есть мою другую руку, которая не в крови.
    Ее ладонь оказалась мозолистой, ладонь рабыни.
    — Ты порезалась? — поинтересовался он.
    — Да, я порезала себя, — согласилась девушка. — Я часто так делаю. Мои запястья похожи на твою спину.
    Он вздрогнул.
    — Ты ведь Арий, верно? Бритт с римским именем. Тея… это греческое имя, правда, сама я еврейка. Все, я замолкаю. Насколько я понимаю, ты хотел посидеть в одиночестве где-нибудь в темном углу и напиться.
    Арий сел снова, прислонившись спиной к стене, и несколькими глотками осушил графин до дна. Его глаза уже успели привыкнуть к темноте. Он сумел различить неясный профиль, прямой нос, пряди волос, прижатое к краю чаши запястье. Девушка что-то тихо напевала себе под нос на незнакомом языке.
    — She’ma Yisrael, Adonai Aloujanou, Adonai echad. — Ее голос легким эхом отлетал от мраморных стен купальни — теплый, мелодичный альт. Однако необычная музыка вскоре смолкла, растворившись в темноте, и он закрыл глаза.
    — Арий.
    — Что?
    — Скажи, ты завтра проиграешь?
    — Да.
    — Жаль. Мне придется смотреть поединок. Меня таскают на все игры, — добавила она. — А я их ненавижу. Ненавижу, слышишь?
    Ему показалось, будто он слышит, как кровь капает в голубую чашу.
    — Да.
    — И ты тоже? Я так и думала. Ты ведь не Беллерафон, который упивается рукоплесканиями трибун.
    Какая кромешная тьма. Как при сотворении мира.
    — Тогда кто же я такой?
    — Варвар, — она почти пропела это слово. — Варвар, Варвар, Варвар. Откуда ты родом, Варвар?
    — Из Бригантин. — Арий сам не ожидал, с какой легкостью слетело это слово с его языка, развязанного вином. — Это в Британии, но мы называем ее Альбионом. Это далеко на севере. Там горы возле самого моря. — Перед его внутренним взором по-прежнему стояли горы, их очертания четко вырисовывались на фоне ночной тьмы.
    — У тебя есть родные?
    — Два брата. Мать умерла молодой. Мой отец…
    — Он был великим вождем? — предположила она.
    — Кузнецом. Он верил в силу железа и бронзы, а не в сражения. Сражаться меня научили братья. Я вырос на рассказах о Верцингеториксе.
    — Кто это?
    — Верцингеторикс — вождь галлов. Он едва не разбил войска Юлия Цезаря. Герой моего детства.
    — Как он погиб?
    Арий безрадостно улыбнулся.
    — На арене.
    — Понятно. — Девушка немного помолчала. — Что еще?
    — Римский форт… он находился неподалеку. Мы платили дань: отдавали скот, зерно, железо. Моим братьям нравилось грабить римлян. Они сделались самонадеянными, убили нескольких стражников. Римляне в отместку убили их обоих.
    …Стрелы, стена из щитов, крики людей, ржание лошадей. Мэдок погиб, пронзенный десятком вражеских копий, Таркокс нашел смерть под лошадиными копытами.
    — А ты?
    — Мне было тринадцать. Глупый мальчишка. Вместо того чтобы побежать к отцу и предупредить воинов, я застыл возле тел мертвых братьев. А ведь я и был Непобедимым Верцингеториксом. Римляне взяли меня в плен. Отца убили. Деревню сожгли. Остальных моих соплеменников продали в рабство.
    Дым, кровь, иступленные вопли женщин. Тринадцатилетний мальчишка, схвативший слишком тяжелый для него меч, чтобы броситься с ним на врагов.
    Глупый мальчишка. Арий отогнал от себя кровавую картину.
    — А что было потом?
    Он сам не заметил, как почти позабыл о присутствии девушки по имени Тея.
    — Соляные шахты. Я был рослым для своего возраста. Меня отправили таскать соляные глыбы в Триновантию. Потом попал в Галлию. Я все время восставал, за неповиновение меня постоянно продавали новым хозяевам. Таскал камни. Вот и вся доблестная история Варвара.
    Голова приятно затуманилась. Ему хотелось еще вина. Девушка ничего не сказала, и Арий был ей благодарен. До него донесся слабый звук ее дыхания, и он повернул голову в ее сторону. Чаша, этот тускло мерцающий диск у нее на коленях, слегка накренилась.
    — Почему ты это делаешь? — бесхитростно спросил он.
    Какое-то время она молчала, но затем ответила:
    — Ты когда-нибудь слышал о Масаде?
    — Нет.
    — Это крепость, она высечена в толще скалы. В Иудее. Это жаркая сухая страна, где земля под ногами тверда как железо. Я там родилась. Пятнадцать лет назад.
    Пятнадцать лет. По голосу даже не скажешь. Она кажется старше.
    — В Масаде было полно евреев-бунтовщиков. Римляне решили выкурить их оттуда, но не смогли. Тогда они возвели земляную насыпь, которая вела к вершине горы. Они нарочно заставили строить ее евреев-рабов, зная, что мы не станем сбрасывать на головы соплеменников камни и поливать их горячей смолой, чтобы помешать строительству. Спустя полгода насыпь была готова, и римляне тараном разбили городские ворота.
    — Ты до сих пор это помнишь?
    — Не очень хорошо. Я была слишком мала. Помню только, как выглядывала из-за каменных стен и видела, как внизу, словно муравьи, копошатся вооруженные люди… Помню, что была счастлива. Я поняла все позднее, узнала из рассказов других.
    — Что же случилось?
    — Это… это я помню. Отлично помню. Жаркая ночь. Такая же жаркая, как и эта. Мой отец и другие мужчины о чем-то разговаривают вполголоса. Мать выглядит подавленной. Даже моя сестра Юдифь чем-то встревожена. Ей уже исполнилось четырнадцать, и она понимала, что нас ждет. Мне же было всего шесть, я все еще играла с куклами.
    В ту ночь отец вернулся домой. Он долго разговаривал с матерью. Они зашли в спальню и закрыли за собой дверь. Оттуда он вышел один и отвел в сторону Юдифь. Я зашла в спальню и увидела, что мать с перерезанным горлом лежит на полу, и с криком выбежала обратно. В следующее мгновение Юдифь прямо передо мной ударила себя ножом. Чтобы не видеть этого ужаса, отец ладонью прикрыл глаза. Затем он обернулся и посмотрел на меня. Он велел мне быть хорошей девочкой и попросил подойти к нему, чтобы он мог меня обнять. Увидев в его руке нож, я убежала прочь.
    Я скрылась в соседнем доме, где жила моя подруга Хадасса. Там я увидела то же самое. Все как один заколоты. Так было в каждом доме в Масаде. Поэтому когда на следующий день римляне ворвались в крепость, она нашли там лишь мертвых евреев и шестилетнюю девочку. Она сидела в комнате, полной мертвых тел, ожидая, когда проснутся ее родители и сестра.
    — Ты… осталась одна?
    — В живых осталось лишь несколько человек. Я точно не помню.
    У Ария перехватило горло.
    — Почему? — хрипло спросил он.
    — Лучше быть мертвым, чем живым. Мертвым не нужно ждать, когда римляне изрубят их мечами. Лучше оставить врагам тысячу мертвых тел, чем тысячу пленных мятежников, которых в цепях прогонят перед глазами их императора. Лучше быть мертвецом, чем рабом. Поэтому они и решили, придя домой, собственноручно лишить себя жизни.
    — Но ты…
    — Меня купил торговец-грек. Это он дал мне имя Тея, научил читать и писать. Он был добр ко мне. Большинство моих хозяев были добрыми людьми. Мне жилось у них неплохо, — произнесла она ровным тоном.
    — А кровь? — спросил он, покосившись на ее голубую чашу.
    — У моего народа есть пословица. «Око за око, зуб за зуб». И кровь за кровь. Я должна была погибнуть вместе со всеми остальными. Мне нужно было, подобно моей сестре, проявить мужество и пасть от удара ножа, но я трусливо убежала. С тех пор я плачу кровью мой долг перед погибшими. Вина у тебя не осталось?
    — Нет.
    — Жаль. — Тея выпрямилась, опираясь о стену, и, подобно жрице, совершающей обряд жертвоприношения, взяла чашу в руки и вышла за порог. Арий на подгибающихся ногах последовал за ней. Возле куста камелии девушка опустилась на колени и вылила содержимое чаши на землю. Арий неуклюже стоял рядом, расставив пошире ноги, чтобы сохранить равновесие.
    — Ну вот! — Она поднялась с земли. Увы, лишком быстро. Тотчас дало о себе знать головокружение, и она пошатнулась. Впрочем, Арий не дал ей упасть, вовремя схватив за плечо. В полумраке он разглядел, что девушка высокого роста, — ее макушка находилась на уровне его глаз. Своей угловатой фигурой она напоминала олененка. Плечо под его пальцами было костлявое.
    — Удачи тебе в завтрашнем бою! — улыбнулась она. — Я приду посмотреть.
    Зрачки ее глаз были расширены, отчего сами глаза казались черными. Он видел их раньше, такие глаза. Точно такой же дерзкий, отчаянный взгляд был у той амазонки, которую он прикончил на арене Колизея. При этой мысли он ощутил покалывание в затылке.
    Осторожнее!
    — Спокойной ночи, — не слишком вежливо произнес он и зашагал прочь.

Тея

    На следующий день, такой солнечный и ослепительно-яркий, что с трудом верилось в то, что произошло накануне вечером, Арий на моих глазах убил Беллерафона.
    Отвратительное, жестокое и незабываемое зрелище. Он спокойно вышел на арену. Рядом с самонадеянным щеголем Беллерафоном, он даже как будто сделался меньше ростом. Что, однако не помешало ему с такой яростью наброситься на противника, что у меня от страха подогнулись колени. Уже первым ударом он раскроил противнику плечо. Высокомерная улыбка мгновенно слетела с лица Беллерафона. Теперь он бился с соперником уже всерьез, но, увы, этого оказалось недостаточно. Меч Ария отрубил верхнюю половину его щита, полоснул ему по ребрам, отсек половину пальцев на левой руке. Беллерафон постепенно утратил свою знаменитую грацию танцора. Было заметно, что он пытается сохранить остатки мужества, но даже этого было недостаточно. Беллерафон дрогнул, превратился в кровавое месиво, изрубленное разящей сталью, и через считаные мгновения испустил дух, пронзенный насквозь мечом Ария.
    Весь Колизей с ревом вскочил со своих мест. Зрители восторженно топали ногами, так же, как и неделю назад, когда ликовали по поводу победы Беллерафона. Они вопили во все горло, срывали с пальцев золотые кольца, дождем осыпали серебряными монетами одинокую фигуру, застывшую на белом песке арены. Мужчины утирали с глаз слезы, уверенные в том, что перед ними сам бог войны, сошедший на землю, чтобы оказаться среди простых смертных. Женщины с рыданиями рвали на себе платья, обнажая грудь, и кричали, что будут любить его вечно.
    Восседавший в своей ложе император одобрительно кивнул. Арий швырнул меч на песок, и трибуны вновь огласились криками любви, и обожания.
    И все же он был несчастен. Несчастен, несмотря на лавину обрушившейся на него славы. Впрочем, кто в это поверит?

Глава 3

Лепида

    Красота — это дар судьбы. Каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, я понимаю, что Фортуна благосклонна ко мне.
    Я оделась с хорошо продуманной тщательностью. Сиреневый шелк выгодно оттенял мои черные волосы, кольца с аметистом на каждой руке подчеркивали изящество пальцев, ожерелье с аметистами удивительно гармонировало с длинной шеей. И всю эту красоту мне пришлось разрушить, скрыть от посторонних взглядов плащом из грубой коричневой шерсти и присутствием этой уродки Теи с ее лошадиным лицом и пустыми глазами.
    — Я это не понесу, — сказала я, сморщив нос, когда она протянула мне корзинку.
    — Девушки-рабыни всегда отправляются на рынок с корзиной в руках.
    Я с отвращением взяла корзину и вновь посмотрелась в зеркало. По крайней мере, никто не узнает в рабыне прекрасную Лепиду Поллию, когда она тихонько прошмыгнет под своды школы гладиаторов.
    — Иди позади меня, — прошипела я своей рабыне, когда та зашагала рядом со мной.
    — Девушки-рабыни по пути на рынок никогда не ходят одна за другой, — бесстрастно пояснила Тея. — Они ходят только рядом, парами.
    Эта неуклюжая черномазая уродина никогда не улыбалась мне, но я не могла избавиться от ощущения, что она втайне ухмыляется, насмехаясь надо мной. Я презрительно фыркнула и поспешила прочь от прекрасных мраморных вилл в направлении убогих домов на окраине Субуры, где располагались школы гладиаторов.
    Даже теплый весенний день был бессилен сделать Марсову улицу краше.
    Надушенный мальчишка-раб попытался заставить меня ждать в прихожей, но я жестом подозвала Тею, и та сунула ему мелкую монету, что позволило мне беспрепятственно пройти дальше. Никто не смеет задерживать Лепиду Поллию против ее желания. Меня провели в узкую комнату, где стоял стол, за которым сидел пухлый ланиста, которого я застала на середине фразы.
    — …оскорбляешь тех, кто тебя обожает? Швыряешь кувшины вина в своих благородных поклонников, когда те просят у тебя на память локон волос? Или сбрасываешь пьяных молодых патрициев в Тибр, когда они желают помериться с тобой силами?
    Арий сидел на скамье у стены с кувшином в руке, откинув голову назад и закрыв глаза, и отпивал маленькими глотками вино. У меня перехватило дыхание при виде его рук, грубых, загорелых, мускулистых, покрытых шрамами…
    Галлий по-прежнему не замечал меня.
    — Я согласен дать тебе толику свободы, мой мальчик. Возможно, даже часть заработанных тобою денег. Разрешу одному гулять по вечерам. Но только если ты будешь прилично вести себя…
    Я нарочито громко прокашлялась. Галлий смерил меня неприязненным взглядом.
    — Тебя прислали передать подарок, девушка? Можешь положить его вот сюда.
    — Я Лепида Поллия, — заявила я, сбрасывая с головы капюшон так, чтобы стали видны кольца на моих пальцах. — Возможно, я действительно пришла с подарком. Сейчас увидим.
    Я бросила взгляд на Варвара, но он в очередной раз отпил из кувшина, так и не удостоив меня вниманием. Впрочем, ничего удивительного. Разве он ожидал меня увидеть в казарме? Галлий же вскочил из-за стола, склонился над моей рукой, предложил кресло, жестом велел мальчику-рабу взять у меня плащ. Затем его взгляд скользнул мимо меня. Он явно искал глазами моего отца. Не найдя никого, он снова посмотрел на меня, на этот раз с куда большим интересом.
    — Здесь ужасно душно. Мой веер, Тея. — Я потерла лоб, и Тея послушно подала веер из павлиньих перьев. Теперь Варвар смотрел на меня, смотрел пристально, не упуская ничего, даже глянул на мою рабыню, когда та отошла в угол. Я грациозно сбросила с себя плащ, чтобы он смог полюбоваться моими белыми плечами. — Не желаешь поздороваться мо мной, Варвар?
    Галлий локтем подтолкнул неотесанного бритта.
    — Доброе утро, — выдавил Арий, пожав плечами.
    — Я вижу, у тебя были другие посетители. — Я обвела глазами комнату, разглядывая присланные поклонниками дары: серебряное блюдо, плащ милетской шерсти, искусно украшенный пояс для меча. — Мой отец прислал тебе фалернского вина. Во время пира я заметила, что оно тебе понравилось.
    — Вино есть вино, — равнодушно произнес Арий, когда Галлий снова толкнул его локтем.
    Я махнула рукой, демонстрируя дорогие браслеты на запястьях.
    — В любом случае, я пришла попрощаться. Завтра я уезжаю в Тиволи. Мне стало известно, что ты не будешь участвовать в боях до наступления осени. Так что я смогу провести лето вдали от Рима и ужасной жары.
    — Верно, — согласился Галлий и предложил мне блюдо с засахаренными грушами. — Какой смысл выпускать на арену Варвара во время летних игр? В отсутствие императора это будет жалкое зрелище. Вот в сентябре, на Римских играх…
    — Верно, — согласилась я, отправив в рот один за другим три ломтика груши. — Хочешь, чтобы я устроила для тебя главный поединок на Римских играх, а, Варвар?
    Галлий вновь подтолкнул его локтем. Арий немигающим взглядом посмотрел на меня, и я испытала легкое возбуждение. Его лицо как будто было высечено из гранита. Ну берегись у меня! Я когда-нибудь увижу, как оно пойдет трещинами.
    — Конечно, он будет в восторге, высокородная Лепида, — ответил за него Галлий. — Это очень любезно с твоей стороны.
    Я не могла спокойно смотреть на этого Варвара. Арий сложил на груди обожженные солнцем руки, и я представила себе, каково оказаться в его объятиях. Сделает ли он мне больно, если обнимет? Я почему-то была уверена, что да.
    — Спасибо, — поблагодарила я Галлия. — Если он когда-нибудь захочет поблагодарить меня, то пусть пошлет записку в дом моего отца в Тиволи. Тея, мой плащ.
    Тея шагнула ко мне с плащом. Неужели она тоже смотрела на эти руки, представляя себя в его объятиях? Похоже, что да. Я улыбнулась Арию и шагнула за порог. Дверь еще не успела закрыться за мной, как Галлий вновь принялся чихвостить упрямого гладиатора.
    — …она вертит отцом, как хочет. Так что будь вежлив с ней в следующий раз, когда она…
    Мы вышли из темной казармы на свет.
    — Прекрасно, — сказала я и улыбнулась. — Жаль, конечно, что мы уезжаем в Тиволи, но, возможно, оно даже к лучшему. Галлий не позволит Варвару участвовать в летних играх, так что император и все остальные будут с нетерпением ждать его участия в боях осенью. Так же как он будет с нетерпением ждать меня.
    — Да, госпожа.
    — Он захочет меня, вот увидишь. — Мне снова вспомнилось бесстрастное лицо Варвара. — Он все время молчал, но ведь ему еще ни разу не приходилось разговаривать с женщиной столь знатного происхождения. До этого он знался лишь с проститутками и рабынями вроде тебя. Кстати… — Увертываясь от бесчисленных назойливых торговцев с деревянными лотками, мы дошли до конца Форума и направились к дому моего отца. — …Я не намерена брать тебя с собой в Тиволи.
    — Да, госпожа?
    — Я решила вместо тебя взять Ириду. Она будет меня причесывать и приносить завтрак. Ты останешься здесь и выполнишь несколько моих поручений. Скажем так, я хочу убедиться в том, что Арий меня не забудет, и ты будешь напоминать ему обо мне. — Я любезно улыбнулась. Лошадиное лицо моей рабыни оставалось бесстрастным. Настанет день, и я добьюсь, что и это лицо пойдет трещинами. — Ты же сама будешь не против увидеться с ним, верно, Тея? Думаю, не против. А сейчас ты можешь идти следом за мной.

    — Я дорого стою, — вместо приветствия сообщила она. — Но для тебя сделаю это бесплатно.
    Он узнал эти светлые волосы, нежное накрашенное лицо, полупрозрачное лимонно-желтое платье. Лелия, одна из самых роскошных куртизанок Рима.
    — Как ты попала сюда?
    — Меня провел сюда твой ланиста, — ответила она и, сев на кровать рядом с ним, одарила ослепительной улыбкой. — Я обожаю гладиаторов.
    Незваная гостья провела кончиком пальца по его руке. Арий немного отодвинулся.
    — Достопочтенная…
    — Называй меня просто Лелией. — Она прижалась к нему и прикоснулась к его колену. — Я вижу, ты нервничаешь, Варвар. У тебя никогда не было женщины вроде меня?
    Никогда не было. Никакой женщины вообще. Другим глазам — темным и спокойным — он мог бы признаться в этом. Но только не этим, голубым и горящим возбуждением.
    — Так расскажи мне, — она закинула ногу на его колено и провела ступней по его ноге, — как варвары занимаются любовью?
    Заниматься любовью? Да откуда это знать ему, с тринадцати лет таскавшему на римских шахтах каменные глыбы? Он видел, как это делали римляне, смеясь, сопя, совершая нелепые движения, а стоявшие рядом товарищи подбадривали их, приставив нож к горлу распростертой на земле женщины. Такое ему доводилось видеть часто. То, как это делают римляне, он знал хорошо.
    Лишь однажды он попытался познать женщину. Это была проститутка, жившая на шахте, ему самому было тогда лет пятнадцать. Он сделал ей больно, ненарочно, разумеется, но она в страхе убежала от него. Больше он ни разу не пытался.
    К его губам приблизился благоуханный рот Лелии. Арий моментально напрягся.
    «Не смей!» — приказал он себе, но его пальцы уже впились ей в плечи.
    — Ты делаешь мне больно. Останутся синяки, — сказала она с улыбкой. — Тебе нравится делать это грубо?
    Он поднялся так быстро, что уронил Лелию на пол. Он схватил ее за руки и рывком заставил подняться с пола.
    «Сделай ей больно, — прошипел проснувшийся в его голове демон. — Так, как всегда поступают мужчины».
    Он выставил Лелию за порог прежде, чем та успела запротестовать, и пинком захлопнул за ней дверь. Оставшись одни, он опустился на кровать и, привалившись спиной к стене, провел рукой по волосам. Из-за двери до него донесся поток пронзительных проклятий. Арий закрыл глаза и, опустив голову, уткнулся лицом в ладони. Он ждал, когда в теле утихнет дрожь. Ждал, когда шепот демона призовет его к такой простой и незамысловатой вещи, как убийство.
    Убивать он умел. Убивать было легко.

Тея

    Моя хозяйка и ее отец отбыли на следующее утро вместе с вереницей повозок, рабов и серебряных паланкинов. Я осталась одна. Я была свободна. Свободна! Июльское солнце спалило мне кожу до золотистокоричневого оттенка, уличная пыль забивала горло и легкие, душные ночи неизменно вызывали кошмарные сны, но я была свободна. Мне не нужно было неотлучно таскаться за Лепидой с веером или носовым платком, я больше не слышала колкостей, то и дело слетавших с ее злого языка. Не было и ее отца, Квинта, с его противными, липкими руками. Не нужно было выполнять нудную, утомительную работу, потому что управляющий перестал следить затем, когда мы уходим из дома и когда возвращаемся обратно, потому что сам он отправлялся на целый день в цирк смотреть гонки колесниц. Рабы-мужчины разбрелись по тавернам, служанки улизнули к своим любовникам. Короче говоря, всем было наплевать на свои обязанности.
    Я стала выходить из дома по вечерам, когда на город опускались пурпурные сумерки, и подолгу сидела на углу на раскаленных дневным зноем камнях, слушая уличных музыкантов, которым бросала несколько медяков в награду за то удовольствие, что доставляло мне их искусство. Я даже научилась тайком проникать в Театр Марцелла, чтобы послушать, как прославленная певица исполняет греческие песни. Я старалась запомнить каждый ее жест, которыми она сопровождала пение, чтобы потом повторить их в увядшем от зноя саду в доме Квинта Поллио. Мне вспоминалась улыбка матери и ее слова:
    — Какой прекрасный голос будет у тебя, когда ты подрастешь!
    И тогда на меня накатывало молчание, и я пряталась с любимой голубой чашей с изображениями нимф, потому что моей матери больше не было со мной и некому было петь мне колыбельные, и с годами я прониклась убеждением, что это моя собственная вина.
    Я, конечно же, видела Ария Варвара. Ланиста возил его по всему городу, выставляя на показ как призового жеребца. Он таскал его в театр смотреть постановки комедий, на Марсово поле, куда обычно ходят на других посмотреть и себя показать, в Большой цирк, Циркус Максимус, где проводились гонки колесниц. Где бы Арий ни появился, люди со страхом и уважением уступали ему дорогу и возбужденно перешептывались за его спиной.
    — Ему не выдержать нового поединка, — болтали в тавернах. — Победа над Беллерафоном — это чистой воды случайность.
    — А как же амазонки? — задавал встречный вопрос какой-нибудь поклонник Варвара.
    — Да с женщинами расправился бы любой!
    — Нет, Варвар, он особенный. Вы только подождите начала Римских игр в сентябре… — и тут же следовал новый довод. И так до бесконечности.
    Странно, хотя Арий не жаловал поклонников и пил в тавернах в одиночку, сотни жителей Рима были бы рады составить ему компанию.
    Его лик стал появляться повсеместно. Скверно исполненные изображения украшали стены деревянных построек возле Колизея. В одном переулке мне бросились в глаза грубо начертанная мелом надпись: «Арий Варвар заставляет печально вздыхать всех девушек!» Торговцы предлагали желающим купить аляповатые портретики знаменитого гладиатора, подвешенные к цветастым ленточкам. В тавернах ему бесплатно предлагали вино, а проститутки обещали любовные ласки даром. Арию, рабу и варвару, которого, когда он испустит дух, порубят на куски мечом и скормят львам. Нет, ему не быть похороненным с почестями, не встретиться со своими богами в гробнице. Он стоял ниже самого гнусного отребья, хотя и был в глазах других важной фигурой. Когда народ слишком громко возмущался новыми налогами, бои с его участием успокаивали недовольных. Его присутствие приятно возбуждало самых взыскательных патрициев, пресыщенных скучными пирами, и отвлекало их от заговоров. Эпилептики покупали флаконы с его кровью, в надежде излечиться от припадков. Невесты дрались из-за его копья, чтобы с его помощью сделать в день свадьбы ровный пробор и тем самым обеспечить себе счастливый брак.
    И все это безумие прекратится в одночасье, стоит ему проиграть следующий бой. Интересно, надолго ли его хватит?
    — Дикари никогда не живут долго, — произнес назидательным тоном пожилой легионер, со стуком ставя на стол жбан с пивом. Дело было в таверне, куда я ходила петь. — Чем он отличается от тех дикарей, против которых я воевал в Британии? Он слишком много сил вкладывает в каждый удар. Дикари всегда плохо кончают, потому что не дорожат жизнью.
    Совершенно верно, подумала я. Мужчины, которые хотят погибнуть, обязательно умирают, и в улыбке Фортуны, которой она одаривает гладиаторов, всегда сквозит лукавство. Но…
    Я заметила шагавшего через Форум Ария. Широкие плечи, железная хватка рук, сцепленных за спиной, бесстрастный и вместе с тем свирепый взгляд, которым он буравил истекавшего потом брюзгливого Галлия, суетливо семенившего рядом с ним. Тонкий лед поверх дикарской свирепости — крепкое варево, и поклонники жадно его хлебают. Поверхность льда гладкая, на ней не единой трещины, однако город полнится невероятными историями об убитых в уличных стычках, о тавернах, которые он разгромил в приступе пьяной ярости, о соперниках, которых он лишал жизни во время учебных поединков, о толпах, что ежедневно стекаются на Марсову улицу в надежде увидеть своего любимца.
    Да, пока Варвар жив, он будет оставаться предметом всеобщего обожания, и его восхождение к вершинам славы будет продолжаться.
    «Что нового в Риме?» — спрашивала Лепида в письме после небрежного описания прохладных ветров и ласковых дождей, успеха у мужчин на тамошних званых ужинах, строчек о том, как она затмила своей красотой всех остальных юных женщин в Тиволи. В ответ я сочинила изобретательный отчет о кутежах Ария, поименно называя вымышленных красоток, якобы бесплатно предлагавших ему свое тело, и тонко намекала, что он не отказал ни одной из них.
    «О, как ты разговорчива, — писала Лепида в ответном письме. — Тебе следует отправлять их каждую неделю. И не думай, что я не узнаю, если ты нарочно потеряешь их».
    Под словом «их» подразумевалась пачка писем, написанных заранее на дорогой бумаге, надушенных, скрепленных печатью и адресованных «гладиатору Арию». Надпись была сделана рукой Лепиды, не слишком уверенно владевшей пером. Я послушно взяла одно из этих посланий и отправилась на Марсову улицу.
    — Ах, да! — промурлыкал Галлий. — Служанка Лепиды. У тебя записка от твоей госпожи? Ох уж эти женщины из знатных семей и их интриги! Не бойся, я сохраню ее тайну. — С этими словами ланиста исчез, я же осталась наедине с Варваром.
    Какое-то мгновение мы просто смотрели друг на друга.
    — У меня к тебе письмо от моей хозяйки, — решительным тоном сообщила я.
    — Я не умею читать, — скупо пожал он плечами. — Только сражаться.
    — Мне велено прочитать его тебе вслух, — ответила я, сломав печать на письме. — «Мой дорогой Арий! — прочитала я, чувствуя, как краснеют мои щеки. — Какая ужасная скука тут у нас в Тиволи, где не устраивают никаких игр. Я с нетерпением ожидаю гладиаторских поединков, которые начнутся, когда я вернусь. Я уговорила отца сделать твой поединок главным. Надеюсь, ты не совсем забыл обо мне. Лепида Поллия».
    Я снова сложила письмо.
    — Будет ответ?
    — Нет, — ответил он и, сложив на широкой груди мускулистые руки и устремив взгляд в окно, прислонился к стене.
    — Ей это не понравится, — сказала я и случайно заметила, что шрам у него под ухом тянется дальше, прячась под рыжими волосами.
    Арий ничего не ответил. Я поклонилась и повернулась, чтобы уйти.
    — Кажется, я видел тебе на прошлой неделе в «Золотом петушке».
    — Да, хозяину таверны нравится как я пою.
    На следующий вечер я увидела Ария в этой самой таверне, где он пил вино. Он не обратил на меня внимания.
    Прошла еще одна неделя, и я принесла новое письмо.
    — Ответа не будет, — сказал он.
    — Отлично.
    — Сегодня жарко.
    — Жарко?
    — Может, и нет. В Иудее, наверно…
    — Нет, нет. Жарко.
    Каждую неделю я приходила с «новым» письмом Лепиды. Читала его вслух. Затем ждала все тех же привычных слов.
    — Порезалась? — как-то раз спросил он, указав на мое аккуратно перевязанное тряпицей запястье.
    — Да, — спокойно ответила я и повернула руку, чтобы не были видны шрамы.
    Слишком поздно.
    — Твои руки похожи на мою спину, — заметил он и посмотрел мне в глаза. У него самого глаза были серые, но вовсе не холодные, как утверждали некоторые.
    Среди рабов и рабынь в доме Квинта Поллио была одна старая женщина, прачка, родом из Бригантин. Я попросила обучить меня песне на ее родном языке. У песни оказалась красивая мелодия и непривычные, чужие слова.
    — Это песня о доме, — пояснила старая прачка, — как и все песни рабов.
    На следующий вечер, точнее уже в предрассветный час, в «Золотом петушке», когда Арий мрачно пил, сидя в углу таверны, я спела бригантийскую песню о доме. Я пела ее нежно, и красивая печальная мелодия заполняла все помещение. Арий так и не поднял голову, но на следующий день, когда я пришла с очередным письмом, спросил меня:
    — Откуда ты знаешь эту песню?
    — От одной рабыни, — ответила я и пожала плечами.
    Он ничего не сказал, но после этого я стала лучше понимать выражение его глаз, чему была несказанно рада.

    Жара сводила его с ума. Скука и ничегонеделание были ужасны, но главным образом он изнывал от ленивой, одуряющей жары. Он боялся арены и просыпался с проклятиями, разбуженный грохотом рукоплесканий и ревом трибун, что не смолкали в его голове. Однако при мысли о приближающихся играх ему делалось лучше. Все что угодно, лишь бы не чувствовать, как от жары в жилах закипает кровь.
    Он прошмыгнул во двор. Здесь полуденное солнце создавало над песком призрачные, струящиеся миражи. Взяв в руки учебную деревянную рапиру, он сбросил с себя тунику и начал отрабатывать выпады и удары. Утомительные механические упражнения доставляли удовлетворение если не его нраву, то телу. Перед учебным боем учитель фехтования поставил его в пару с каким-то греком. Арий не стал ждать, когда соперник отсалютует ему, и взмахнул мечом.
    — Остановись! — крикнул грек и отскочил в сторону. — Это учебный бой!
    «Убей его», — прошептал демон, поднимая от колец голову.
    Он бросился вперед. Соперник вскинул меч. Дерево с глухим стуком ударилось о металл. Рапира Ария сломалась, разлетелась в щепки. У него осталась лишь рукоятка. Грек отскочил назад. Арий бросился на него и деревянной рукояткой нанес противнику удар в нос. Грек пошатнулся, и оба, сцепившись, полетели на землю. Шершавой от налипшего песка рукой Арий сдавил греку горло.
    «Убей его! Убей его!»
    — Хватит! Прекрати, мой мальчик!
    Арий непонимающе моргнул.
    — Побереги себя, — сказал застывший в дверном проеме Галлий. — Я хочу, чтобы в сентябре ты был готов к Римским играм.
    Арий медленно палец за пальцем ослабил хватку на горле грека. Затем отодвинулся и сел на песок. Тело было липким от пота. Наконец, он медленно поднялся на ноги.
    — Сволочь! — прорычал полузадушенный грек. — Ты сломал мне нос!
    «Убей его! — вновь прошептал демон в голове Ария. — Тебе ведь этого хочется. Убей его!»
    Но Арий развернулся и, чувствуя на себе взгляды других бойцов, ушел прочь. На улице, точнее на другой ее стороне, его встретили любопытные взгляды прохожих.
    В голове мелькнула странная мысль — как давно его беззастенчиво разглядывают посторонние люди?
    Было безветренно, но от жары пот уже испарился. Неожиданно его с невиданной силой захлестнула волна тоски по дому. В душе возникло острое желание вновь оказаться под прохладным дождем среди зеленых гор, окутанных туманами, которые ласкали ему кожу, как и мягкие ветры, шевелящие кроны дубовых рощ. Как он устал от чужого неба и раскаленного сухого воздуха! Прежде чем он успеет состариться, зной иссушит его, превратит в сухое бездушное создание, хрупкую пустую оболочку.
    С этими мыслями он зашагал прочь, яростно рассекая руками горячий воздух. На краю двора собралась толпа. Незнакомые люди разглядывали его сквозь прутья решетки и делали ставки на будущие бои.
    Убей их!
    Он уже собрался повернуть обратно к казармам, однако заметил по ту сторону решетки Тею. Она стояла на углу двора, чуть в стороне от толпы, перекинув через плечо длинную косу темных волос и прижимая к узкому бедру корзинку. Не иначе как шла на рынок, но по дороге остановилась и теперь, как обычно хмуро, но спокойно, смотрит на него. Он ответил на ее взгляд. Ее запястье снова было перебинтовано.
    Он сам не знал, почему поднял меч и отсалютовал ей.
    — Идущие на смерть приветствуют тебя! — услышал он голоса других гладиаторов.
    Затем Арий, взмахнув мечом, описал в воздухе дугу и задержал острие в дюйме над песком. В следующее мгновение он сделал выпад в сторону воображаемого противника, отскочил, развернулся и сделал еще один ложный выпад. Это было сродни медленному и грациозному танцу с мечом под лучами жгучего солнца, что падали ему на спину и отражались от поверхности острого лезвия. Каждый мускул его сильного тела перекатывался под кожей гладко и плавно, как теплый мед. Тея не могла оторвать глаз от этого великолепного зрелища.
    «Хвастун», — усмехнулся маленький черный демон.
    Арий резко развернулся, занес над головой меч и метнул его прямо в песок. Клинок вонзился глубоко в землю и остался стоять, подрагивая. Арий поднял глаза и посмотрел на Тею.
    Толпа разразилась рукоплесканиями, но для него их звук донесся как будто издалека. Зато Тея наконец улыбнулась ему.

    — Еще одно письмо от моей хозяйки, — сказала Тея и удивленно подняла брови. — Ты не будешь против, если я прочитаю его тебе? Впрочем, ты уже и так знаешь, что она тебе пишет.
    Арий пожал плечами и попытался вдеть нитку в иголку, которые позаимствовал у одного раба. Нужно было зашить порванный рукав туники.
    — Тогда я не стану читать. — Тея обхватила себя руками за талию. — Ответ будет? Она все время спрашивает меня, почему ты ей ничего не отвечаешь.
    — У нее глаза, как у хорька. Передай ей, что я так сказал.
    Его слова заставили Тею рассмеяться.
    — Она изобьет меня до полусмерти. Но я не против.
    На какое-то мгновение стало тихо. Арий наконец вставил нитку в игольное ушко и принялся неумело пришивать рукав к тунике.
    — Для тебя, наверняка, это сделают другие рабы, — заметила Тея.
    Арий снова пожал плечами.
    — Ненавижу просить Галлия о чем бы то ни было.
    — Тебе надо самому научиться чинить одежду. Знаешь, ты сейчас все делаешь неправильно.
    Арий неожиданно для самого себя рассмеялся.
    — Никогда не учился шить.
    — Я могу научить тебя.
    — Хорошо. — Он впервые привел ее в свою каморку. Тея с интересом потрогала стены, прикоснулась к спинке стула, грубому одеялу на кровати.
    — Что?
    — Я не то ожидала увидеть. Здесь все просто. — Она обернулась и снова улыбнулась. — Где иголка?
    — Вот.
    — Хорошо. Садись.
    — Зачем?
    Она положила руки ему на плечи и, подтолкнув, заставила сесть на стул. Ее голос сделался чуточку игривым.
    — Потому что я твоя наставница. Учитель должен возвышаться над учеником. Во-первых, эту тунику нужно снять. Никогда не чини одежду, не сняв ее с себя.
    Арий послушно сбросил тунику. На нем оставалась лишь юбка для учебного боя, но он ощущал себя совершенно голым. Его новоявленная наставница улыбнулась уголком рта. Впрочем, руки ее были заняты делом.
    — Нужно отрезать разлохматившиеся края. У тебя есть нож?
    — Галлий не разрешает мне иметь острых предметов.
    — На его месте я поступила точно так же. Вдень иголку и наложи края один на другой. — Она показала ему, как нужно обращаться с иглой. — Теперь возьми ее в руки и делай вот такие стежки.
    Рядом с ее образцом сделанные его рукой стежки смотрелись грубыми, неаккуратными.
    — Плохо. Не получается.
    — Неужели Верцингеторикс разбил Юлия Цезаря в первом же сражении? Попробуй еще раз. Осторожно, а то сломаешь иголку, если будешь сжимать ее с такой силой. Это не меч, Арий.
    Она произнесла его имя, и оно впервые не резануло ему слух. Наоборот, ему было приятно слышать его из ее уст. Затем она склонилась над его плечом, чтобы направить его руку. Прикосновение ее ловких, слегка загрубелых пальцев было тоже приятным. Он чувствовал на затылке ее дыхание, свободные кончики ее волос щекотали ему кожу. Несмотря на полуденный зной ее кожа оказалась гладкой и прохладной. Внезапно в его тесной каморке как будто сделалось еще жарче.
    Неожиданно иголка сломалась в его сильных пальцах пополам.
    Он вскочил и оттолкну ее от себя к кровати.
    — Убирайся!
    — Что? — Полулежа на его грубом одеяле, она удивленно подняла на него глаза. — Арий…
    — Уходи! — грубо бросил он ей, прежде чем демон успел прошептать: сделай ей больно.
    Ее лицо моментально померкло. Это была вторая женщина, которую он бесцеремонно выставил за дверь. Только в отличие от первой это ушла молча, без единого слова, тихо и на собственных ногах.
    Со злостью захлопнув дверь, Арий бросился на койку. Он лежал, закинув руки за голову, и слушал, как затихают в коридоре ее шаги. Вот она прошла в дверь, вот за ней закрылись ворота, вот она возвращается в дом Поллиев, к своей голубой чаше…
    Он вскочил и рывком распахнул дверь.
    — Галлий!
    — Что, мой мальчик? — спросил, тотчас возникнув в коридоре, ланиста, напомаженный, разодетый в пух и прах по случаю какого-то званого ужина. Рядом с ним, держа футлярчик с ароматическим шариком, стоял хорошенький мальчик-раб.
    — Больше никогда не пускай ее сюда! Никогда.
    Он захлопнул дверь, и демон радостно расхохотался.

Глава 4

Тея

    — Осторожнее с этими браслетами, тупица!
    Праздник Вальтурналий закончился, и моя хозяйка вернулась в Рим.
    — Что за лето! — Лепида потянулась как кошка, невероятно бледная, гладкая и красивая. — В августе в Тиволи так хорошо! Ничуть не жарко. О боги, Тея, да ты стала совсем черная от солнца. Ты вся высохла и теперь похожа на седло кавалериста. Ты никогда не догадаешься, что сделал император! Марк узнал об этом раньше других. Он развелся со своей женой! Я имею в виду Домициана. Он отправил ее не то в Брундизий, не то в Тоскану. Ты можешь себе представить? У нее, оказывается, был любовник, говорят, какой-то актер по имени Парис, игравший в Театре Марцелла. Я, хоть убей, не могу представить себе императрицу с каким-то актеришкой, так что, скорее всего, это сплетни, однако кто-то сказал, будто Домициан приказал убить этого Париса. Он очень ревнивый муж.
    — Разобрать твои вещи, госпожа?
    — Да, разбирай. Сегодня к нам на ужин придет Марк, так что оставь желтое шелковое платье. На счет драгоценностей можешь не беспокоиться, ради Марка нет смысла наряжаться.
    Лепида нетерпеливо посмотрела на свое обручальное кольцо, затем перевела взгляд на меня.
    — Значит, Тея…
    — Принести притирание из жасмина, госпожа?
    — Не увиливай, Тея. Как ты выполняла мое летнее поручение?
    — Он не получил три последних письма.
    Тонкие черные брови выстроились в одну линию.
    — Если ты их потеряла…
    — Нет, не потеряла, — ответила я и занялась флаконами с благовонными притираниями. — Он отказался увидеться со мной.
    — Что ты хочешь этим сказать?
    — Я пошла отнести ему письмо, — бесстрастно принялась объяснять я. — Он велел мне убираться прочь.
    — Но почему? Почему?
    — Я не знаю.
    — Ты идиотка, ты все испортила! — Лепида влепила мне звонкую пощечину. — Мне следовало знать, что ты все испортишь! Не так, так иначе. Как ты посмела!
    С этими словами он принялась мерить шагами комнату.
    — Да как он только посмел! Ничтожество, жалкий гладиатор! Неужто он забыл, кто я такая? Я скажу отцу, и его бросят на растерзание львам! — Она недовольно посмотрела в мою сторону. — У него кто-то есть, верно? Кто она? Говори! Какая-нибудь распутная патрицианка? Какой-нибудь мальчик-трибун?
    — Нет. Он просто… просто не любит людей.
    — Может, он… застенчив?
    — Я не знаю…
    — Кто бы мог подумать? Варвар застенчив. Пожалуй, все становится понятно. То есть я хочу сказать, у него до этого не было никого вроде меня. Может быть, что-то еще можно сделать. — Грациозно присев на кушетку, Лепида пронзила меня колючим взглядом. — Я больше не стану поручать тебе доставку писем, потому что ты обязательно все испортишь.
    Я раболепно склонила в поклоне голову и вышла, мысленно вознеся слова благодарственной молитвы. Бог евреев строг, безжалостен и лукав, но иногда он смягчает нрав. Да, после возвращения Лепиды, мне уже не петь в тавернах, ну и пусть, главное, я больше не увижу Ария. А поскольку я больше его не увижу — размахивавшего двуручным мечом во дворе гладиаторской школы, глядя мне в глаза и салютуя мне, то…
    Гладиаторы. Неудачный выбор… во всех отношениях. Прожив какое-то время в доме Поллиев, я знала все о вложении денег. Гладиаторы — плохое вложение. Они слишком быстро умирают.
    — Тея! — Огромная влажная рука схватила меня за локоть. Подняв голову, я увидела похотливую физиономию Квинта Поллио. — Тея! Ты мне как раз и нужна.

    Укутавшись в плащ из грубой шерсти, он добрался до Аврелианских ворот.
    — Эй, ты, не надо красться тайком как подлый преступник! — окликнул его стражник. — Давай посмотрим твои бумаги… подожди-ка, я тебя знаю! — Арий запоздало прикрыл гладиаторскую татуировку на руке. — Я видел тебя на арене. Ты Варвар! Что ты здесь делаешь?..
    Арий сначала левой, а затем правой рукой ударил стражника в живот, и тот полетел на пыльную землю.
    «Жаль, что у меня с собой нет меча, — тоскливо подумал он, когда его, крепко держа за локти, волокли обратно на Марсову улицу. — Им ни за что не одолеть меня, будь у меня меч».
    — Да, спасибо вам, — холодно поблагодарил Галлий, передавая стражникам деньги. Во время следующего учебного боя на нем будут цепи… Так вы говорите, что он зубами разорвал стражнику сухожилия? Думаю, это поможет смягчить его боль. — В руки тех, кто водворил Ария назад в казарму, перекочевало еще несколько монет. Четверо подручных Галлия надели ему на руки и ноги кандалы. Услышав знакомый лязг цепей, Арий понял: улыбкам и ласкам настал конец.
    Как только за недовольными стражниками закрылись ворота, Галлий повернулся к нему и тяжелой рукой с унизанными перстнями пальцами дважды ударил по лицу. Удивительно, но под слоем жира и пухлой розовой плоти оказались крепкие мускулы.
    — Глупый мальчишка! — прошипел ланиста и обрушил на Ария поток мерзкой брани, какую только можно услышать из уст обитателей римских трущоб.
    — Сразу видно твое низкое происхождение, Галлий, — язвительно заметил Арий. Еще удар, и он больно приложился затылком о стену.
    — Значит, ты сделал большую ставку на побег? — процедил ланиста. — И с чем бы ты оставил меня? С пустыми карманами, вот с чем ты оставил бы меня! Глупый мальчишка! — За этими словами последовала новая зуботычина.
    Арий ощутил привкус крови во рту, но вместо ярости его почему-то охватил приступ злорадного веселья. Удары, цепи, проклятия. Он отплатит ему той же монетой.
    — Ступай в преисподнюю, Галлий! — произнес он и оскалил в усмешке окровавленные зубы.
    Один из подручных Галлия нанес ему новый удар.
    — Портишь свое имущество? — ехидно задал вопрос Арий.
    — Мне теперь не до защиты имущества, — проговорил ланиста; его подкрашенные глаза превратились в узкие щелочки. — Мое имущество уже исчезло в сточной канаве. А знаешь почему, Варвар? Потому что император объявил войну хаттам. Он отправляется в Германию, к своим легионам. Как ты думаешь, кто оплатит сентябрьские игры, когда император не сможет присутствовать на них? И будут ли вообще эти игры? А это значит, что этим летом, когда ты напивался до бесчувствия, я терял мои деньги!
    — Да, плохи дела, — притворно посочувствовал Арий и тут же получил очередной удар по губам.
    — И все равно ты будешь сражаться, мой мальчик. Может быть, и не в Колизее, без розовых лепестков и серебряных монет, дождем осыпающих твою голову, но поверь мне, мой мальчик, ты будешь сражаться. На всех дешевых аренах с облезлыми львами и старыми гладиаторами, на аренах посреди покрытых плесенью трибун, куда будет битком набиваться плебс, лишь бы поглазеть на твою смерть, ты будешь сражаться. Ты вернешь мне все деньги, которые я потерял из-за тебя. За пределами Колизея никому дела не будет ни до каких правил, когда ты подохнешь, потому что твои кишки вывалятся наружу, а из твоей спины будет торчать меч, я буду рядом. И тогда я улыбнусь, мой мальчик, потому что ты не стоишь и плевка.
    — Да, не слишком большая потеря будет для тебя, — насмешливо отозвался Арий, — протухшей бочки жира.
    Заметив, как нему приблизились подручные Галлия, он крепко зажмурил глаза.
    В ту ночь он спал на животе. Спина его почти до самых костей была раскроена безжалостными ударами веревки, вымоченной в рассоле. Когда его благодушие сменилось болью, он представил себе, как ему на лоб ложится прохладная ласковая рука и нежный голос успокаивает и погружает в приятный сон.

    В ту осень Колизей простоял пустым, и бойцы из крупных гладиаторских школ отдыхали и предавались радостям жизни. Но поединки перенеслись на улицы, и в гуще каждого поединка оказывался знаменитый Варвар.
    Были в городе ветхие арены, где песок был грязным и поросшими сорной травой. Трибуны здесь были забиты до отказа подонками из римских трущоб, вертлявыми людьми с бегающими взглядами, людьми, которые рукоплескали лишь в тех случаях, когда проливалась кровь, и никогда не даровали жизнь храбрым, но неудачливым гладиаторам. Но когда Варвар одним ударом меча разрубил напополам гиганта-испанца, они с ревом вскочили со своих мест и устроили бурю оваций и, подобно морю, выплеснулись на арену.
    Были убогие таверны, где со столов убирали посуду лишь затем, чтобы можно было вытащить из столешницы ножи, а тела убитых неудачников сбрасывали в Тибр. Когда Варвар вонзил пару ножей прямо в нос какому-то италийскому моряку, поклонники буквально залили его по уши вином и носили по всей таверне на руках.
    Были в районах трущоб переулки, где народ устраивал импровизированные арены, отгораживая их воткнутыми в песок ножами, и на этих аренах уличные бойцы убивали друг друга за пригоршню медных монет. Как-то раз Варвар сошелся в поединке с тремя братьями из Субуры, мастерски владевших ножом. Когда все трое лежали бездыханными на песке, он вонзил кинжал в ногу одному из оскорбивших его зрителей.
    Он сражался, когда на его искалеченную острогой руку, в которой он держал меч, набросили петлю, когда рукояткой ножа ему сломали два пальца, когда его на время лишила зрения рана на лбу, обильно залив кровью лицо. Он сражался, когда еще плохо срослись сломанные кости и порванные связки, когда на теле оставались жуткие черные синяки и ожоги от факелов. Он сражался с мечом и щитом, сражался, зажав в руке кинжал или рыбацкую сеть, сражался голыми руками. Одним теплым осенним днем он показал, на что способен даже безоружным, когда большими пальцами рук раздавил сопернику дыхательное горло.
    Арий Варвар был любимцем толпы, легендой городских трущоб. Римский плебс безропотно отдавал Галлию последние деньги, до отказа заполняя шаткие трибуны, и неотступно следовал за своим героем. Римляне говорили своим детям, что он дьявол. Они пересчитывали его шрамы и вели учет его победам. Они вопили от восторга и трепетали от ужаса, но всякий раз возвращались, чтобы вновь разразиться истошными криками. Они таскали его, усталого и забрызганного кровью, в таверны, где на него проливались настоящие водопады вина и гроздьями вешались проститутки, где он угрюмо молчал, одиноко сидя в углу, и выходил из состояния сонного оцепенения лишь затем, чтобы наброситься на очередного поклонника, проявившего излишнюю назойливость.
    Черный демон в голове Ария весело носился по рекам крови и издавал радостный клекот.

Глава 5

Тея

    — Императрица? — услышала я сквозь обильные заросли зеленых кустарников в саду звучный голос сенатора Марка Норбана. — Нет, Лепида, мне ничего не известно о том, что ее восстанавливают в прежнем статусе.
    — Но ты же знаешь об императорском семействе буквально все, — обольстительным тоном проворковала моя хозяйка. Я стояла на четвереньках и скоблила плитки фонтана и потому не могла видеть ее лица, однако живо представила себе то выражение, с которым Лепида смотрела на своего нареченного жениха… — Поэтому расскажи мне…
    Прогуливаясь, они направились в другой конец сада, но мне по-прежнему было слышно каждое их слово. Марку Норбану, по всей видимости, было уже почти пятьдесят лет, но у него был красивый звучный голос, приученный долетать до самых дальних уголков Сената.
    — Я советовал достичь примирения. Императрица пользуется любовью народа, и благодаря ее добродетельной репутации никто не поверит в то, что она изменила императору. За исключением разве что самого императора.
    — А как же Юлия? Говорят, что у нее нелады с мужем, неужели они разведутся?
    — Нет, — коротко ответил Марк. — Юлию… скажем так, отличают странности. Она хрупкая и болезненная. Ей нужен защитник, покровитель. Она какое-то время пыталась найти его во мне, после того как умер ее отец, но я слишком стар.
    — Неправда, ты в самом расцвете лет! — со смехом возразила Лепида, хотя ей было прекрасно известно о том, что Марку сорок шесть лет.
    — Нет, что ты, я стар! — запротестовал Марк неожиданно серьезным тоном. — Неужели тебе хочется выйти за меня замуж, Лепида?
    Эти слова разожгли во мне еще большее любопытство. Я вынула руки из фонтана и, осторожно просунув нос сквозь заросли кустов, сумела разглядеть роскошные черные волосы моей хозяйки и орлиный профиль Марка на уровне ее лица. Подобно своему царственному деду Августу он был не очень высок.
    — Ты же знаешь, тебе не обязательно выходить за меня замуж, — произнес он, когда Лепида собралась что-то сказать. — Я стар, уродлив, горбат и не готов менять давно сложившиеся привычки. Нет, нет, не перебивай меня. Я провел полжизни в Сенате, а другую половину — в библиотеке. Я пишу трактаты, ненавижу пиры, у меня есть сын, который на два года старше тебя. Разумеется, я не пара для такой прелестной юной девушки, как ты.
    — Я давно хотела спросить, Марк… Почему ты решил жениться снова? — Тон Лепиды был приторно-застенчивым, но я прекрасно знала, что ей до смерти хочется услышать ответ. — После стольких лет развода?
    — Скажу честно, предпочитаю одиночество, — ответил Марк. — Даже будь это не так, нашлось бы не слишком много женщин, готовых сочетаться браком с такой старой развалиной, как я.
    Мне стало любопытно: в юности он также страдал от своего уродства? И страдает ли сейчас?
    — Но с твоим высоким титулом, твоей образованностью, твоим высокородным происхождением?..
    — Ах да, мое происхождение, — отозвался Марк Норбан, и в его голосе прозвучала нотка горького сарказма. — Императорская кровь, текущая в моих жилах, возможно, несколько незаконна, но я последний из оставшихся в живых внуков императора Августа. Император Тит считал, что я не представляю для него угрозы, однако его брата отличает куда более подозрительная натура. Домициану нравится ставить меня в неловкое положение. А надо сказать, что существует не слишком много способов поставить холостяка в неловкое положение, и один из них — вынудить его жениться. — Марк учтиво поклонился. — Особенно на такой прекрасной девушке, как ты, которой больше подошел бы в мужья человек гораздо моложе меня.
    Я отлично поняла истинный смысл этих льстивых слов. Каким образом удержать в подчинении подозрительного соперника? Лучший способ — сознательно унизить его, а самый верный способ унизить гордого аскета-сенатора, это навязать ему в жены капризное юное создание. Найдется немало зрелых мужчин, готовых взять в жены пятнадцатилетнюю девушку, как бы ни потешался над ними весь Рим, но только не человек вроде сенатора Норбана. Раньше никому бы и в голову не пришло посмеиваться над сенатором Норбаном, но теперь, после волеизъявления самого императора, Марку Вибию Норбану не избежать насмешек.
    Лепида, конечно же, не уловила истинного смысла слов сенатора.
    — Значит, это император выбрал меня тебе в жены? — спросила она, и я уловила в ее голосе радость от такой любезности властителя Рима. — Что ж, если он этого хочет…
    — Нет, — тон Норбана сделался серьезным. — Если ты предпочтешь другого… я пойму твое желание… и откажусь от этого брака.
    — Ты откажешь императору? — удивилась Лепида. — Ради меня?
    Я поспешно отвела взгляд. Бедный Марк Норбан! Даже внук проницательного и мудрого императора Августа мог пасть жертвой пары голубых женских глаз. Я поспешно занялась чисткой фонтана. Квинт Поллио через неделю устраивает новый пир для гладиаторов, так что работы по дому, несомненно, прибавится.

Лепида

    — Знаешь, я приняла решение выйти замуж за Марка, — сообщила я Тее в купальне, лежа на полированной глыбе мрамора, служившей массажным столом.
    — Что, госпожа? — Пальцы рабыни приятно растирали мне спину. Пусть она неумелая, лукавая, грубая и неуклюжая уродина, руки у нее способны творить настоящие чудеса.
    — Я выхожу замуж за Марка. Конечно, он стар, но поэтому мне будет легче им управлять. Придет время, и он будет есть из моих рук.
    — Хм, — как всегда, вежливо отозвалась Тея. Впрочем, никогда нет уверенности в том, что она не строит рожи за моей спиной.
    — Хотя он стар, уродлив и горбат, он все-таки сенатор, — продолжила я. — Кроме того, он принадлежит к императорскому роду. В какой-то степени принадлежит. Да мне и не придется вечно быть его женой, он станет для меня лишь первой ступенькой к восхождению в высшее общество. Когда-нибудь я, Лепида Поллия, прекрасная жена сенатора, вращаясь в кругу знатных патрициев, губернаторов и полководцев, смогу выбрать себя достойного супруга. Разве не так? — спросила я, положив на кулак подбородок. — Я полна прекрасных замыслов. Я вижу, как передо мной открывается широкая дорога, я смогу сделать все, что захочу… Помассируй мне левое плечо, Тея.
    — Слушаюсь, госпожа.
    — Осторожнее, нежнее. Мне все еще больно от синяков. Позапрошлой ночью отец устраивал пир для гладиаторов, и почетным гостем снова был Варвар. Я велела рабам смешать вино в отцовском кубке так, чтобы оно было вдвое крепче обычного. Он даже не заметил, как я выскользнула в темный сад, где Варвар еле стоял на ногах и, качаясь, разглядывал луну. «Красивая луна», — сказала я и поцеловала его. Наконец я добилась его, — призналась я своей рабыне и повернулась на бок, чтобы она могла помассировать его.
    — Госпожа всегда добивается всего, чего только пожелает, — заметила Тея. Я вывернула шею и сердито посмотрела на нее, но ее лицо, как всегда, оставалось непроницаемым. Она права, что тут скажешь? Я всегда получаю то, чего хочу. Я хотела Варвара. В темном саду его руки легли мне на плечи, возможно, для того, чтобы оттолкнуть меня. Но его пальцы впились в мою плоть, а зубы прокусили мою губу до крови.
    — Все это было ужасно волнующе, — призналась я и приподняла руку, чтобы Тея получше помассировала мне бок. — Он настоящее животное. Он бы уволок меня в темноту и сделал бы со мной все, что захотел, если бы его ланиста не вышел из дома в сад следом за мной.
    — Сандаловое масло или жасминовое, госпожа?
    — Жасминовое. Интересно, как повел бы себя отец, если бы узнал… — я хихикнула, выгибая спину. — Он бы рассвирепел. Но скажи, какая разница между тем, чего хочу я, и чего хотят все эти зазнайки-патрицианки?
    Конечно, если бы стало известно, что юную девушку из знатной семьи соблазнил какой-то гладиатор, разразился бы грандиозный скандал. Зато сколько разговоров было бы потом!
    — И вообще, разве Марку нужно все знать? — принялась я размышлять вслух. — Почему бы мне немного не поразвлечься? Можно подумать, я не знаю, как следует повести себя в брачную ночь! Главное, изобразить страх. Можно тайком принести немного цыплячьей крови в мешочке, как делают все невесты в том случае, если муж слишком пьян и не в состоянии исполнить супружеский долг. Но в данном случае мне стоит придумать что-то еще. Что-то такое, о чем я могла бы вспоминать, пока буду скучать под старым Марком. — Я закрыла глаза, а Тея принялась втирать жасминовое масло мне за ушами. — Лучше всего думать о паре сильных мужских рук…
    — Я не хочу об этом слышать, госпожа, — прервала меня — о, неслыханная дерзость! — моя рабыня.
    — Не хочешь? — Мои глаза удивленно распахнулись. — Это почему, Тея? Ты же не весталка! Можно подумать, я не слышала, как ты пыхтишь под моим отцом!
    — Прости, госпожа. Это нечаянно сорвалась у меня с языка, — ответила Тея и принялась перебирать бутылочки с маслами и притираниями. — Подать платье?
    — Я знаю, почему ты не хочешь слышать о нем, Тея, — улыбнулась я со злорадством. Все-таки что-то случилось, и ее бесстрастная маска дала трещину. — Потому что ты ревнуешь. Да-да, ревнуешь. Признайся, ты сама влюбилась в этого храброго Варвара, разве не так? Ты случайно не пряталась вчера под кустом, чтобы увидеть, как он станет целовать меня? Признайся, тебе было больно от того, что это была я, а не ты? — Я повернулась к ней и оказалась так близко от ее лица, что ощущала на своей коже ее дыхание. — Сказать тебе, Тея, что это такое? Что такое быть крепко прижатой к земле сильными мужскими руками?..
    Лицо моей рабыни сделалось деревянным, однако глаза лучились нескрываемой ненавистью.
    — Бедная малышка Тея, — улыбнулась я. — В следующий раз я дам тебе медных монет, чтобы ты купила себе его портретик на ленточке, какие продают торговцы возле Колизея. Повесишь себе на шею и будешь носить, а по ночам прятать под подушку.
    — Это все, госпожа? Я еще нужна тебе?
    — Нет. Ступай. Ты больше мне не нужна. — По крайней мере, сейчас я обойдусь без нее. Когда я добьюсь того, что Варвар окажется в моей постели, я заставлю ее смотреть.

    Галлий начал по вечерам выпускать Ария в город. Раньше он пытался сбежать, но теперь его узнают повсеместно, прежде чем он успевает сделать десяток шагов. Бесполезно. Гораздо проще напиваться, накачивать себя вином.
    — Воды! — кричал он, юркнув в дверь «Золотого петушка», куда вслед за ним с шумом устремлялась толпа поклонников. — Вина! Еды! После чего бросал хозяину таверны монету.
    — Нет, нет, Варвару здесь все дается бесплатно! Такой превосходный бой был сегодня! Когда ты зарубил этого грека…
    — Забудь о еде, — сказал Арий и уселся за стоящий в углу стол. — Только вина.
    Пить и сражаться. Кровь и вино. Пей кровь, милый мальчик, проливай вино. Это то же самое. Он посмотрел в кружку.
    — Осторожнее! — прошептал рядом чей-то голос. — На прошлой неделе он сломал челюсть тому, кто осмелился подойти слишком близко…
    Пить и сражаться. Бери, глотай, давись. Ничего другого ты не получишь.
    Кружка с грохотом разбилась о стену. Поклонники Ария взревели от восторга и последовали его примеру. Одно мгновение, и еще с десяток кружек разлетелись осколками по всему полу. При желании он мог бы вышвырнуть их всех на темную улицу.
    Неожиданно перед ним возникла коричневая туника и натруженная рука.
    — Арий!
    Он тотчас узнал звук ее голоса.
    — Убирайся! — процедил он сквозь зубы.
    — Ради бога, я полночи искала тебя. Моя хозяйка не пустит меня домой, если я тебя не найду. Хотя бы ты пожалей меня.
    Он потянулся за кувшином с вином.
    — Мне нужно передать тебе кое-что, — бесстрастным тоном продолжила Тея. — Моя госпожа хочет, чтобы ты встретился с ней в Лукулловых садах завтра в полночь. Она подкупила твоего ланисту. Ты понял? Ну и отлично.
    Он впервые поднял на нее глаза, но она уже затерялась среди завсегдатаев таверны. На какой-то миг он увидел, как она, проложив себе локтями дорогу сквозь толпу пьянчуг, выскользнула из двери. Он приподнялся со стула.
    — Посидел бы ты, Варвар, еще немного, — сказал хозяин таверны, ставя перед ним новую кружку, налитую до краев. — Похоже, что надвигается первая зимняя буря. Да и по улицам в этот час бродят лишь убийцы да воры.
    В таверну ввалилась новая толпа плебса, чертыхаясь и сбрасывая на ходу плащи. Арий накинул на плечи плащ и направился к выходу. Небольшая кучка поклонников последовала было за ним, однако он остановил их, заявив во всеуслышание:
    — Убью всякого, кто пойдет за мной.
    Несколько человек не вняло его предупреждению, и тогда Арий столкнул двоих лбами, а третьего толкнул прямо в очаг и, пока тот с криками пытался потушить загоревшиеся волосы, вышел наружу.
    Дождь еще не начался, но, похоже, вот-вот разразится ливень. Подняв голову к темному небу, он втянул носом воздух и почувствовал его приближение. Впервые за последние месяцы подул холодный ветер. Арий сбросил с головы капюшон. Первый дождь, с тех пор как… Как долго он прожил без дождя? Он так соскучился по нему.
    Тею он догнал на полпути к дому. Она шла, гордо расправив плечи и размахивая руками. Сделав несколько широких шагов, он нагнал ее и зашагал рядом.
    — Глупо ходить одной по ночам в этой части города, — довольно грубо бросил он ей.
    — Моя хозяйка ждет меня. — Она смотрела прямо перед собой, не обращая внимания на пыль, которую сильный ветер огромными пригоршнями бросал ей в лицо. — Лепида Поллия не любит ждать.
    — Сейчас пойдет дождь.
    — Не важно. Я люблю дождь.
    Они молча зашагали дальше.
    — Ты сегодня хорошо сражался, Варвар.
    Он ничего ей не ответил, лишь вытер попавшую в глаза пыль. Все так же молча они свернули за угол.
    — Кого ты убиваешь? — голос Теи был едва различим на фоне шумных порывов ветра. — Ты ведь убиваешь не ради забавы. И не ради восторга толпы или денег. Кого же ты на самом деле убиваешь, когда вонзаешь меч в греков, фракийцев или галлов?
    Галлия. Императора. Толпу.
    — Всех.
    — И меня тоже?
    — Ну… только один раз.
    — Только раз?
    — Та амазонка, помнишь ее? Она… у нее были темные глаза, полные отчаяния… но не твои глаза… они… — Арий запнулся, подбирая нужное слово. — Впрочем, это не важно.
    — Ты убил ее.
    — Она попросила меня.
    — А что, если я тебя попрошу? — Тея остановилась и откинула голову. — Прямо сейчас. Ты сделал бы это? Я давно пытаюсь лишить себя жизни, отнимаю ее у себя в чаше за чашей крови, но, похоже, толку от этого никакого. — Она вытянула перед собой руки, и Арий хорошо разглядел белые шрамы на запястьях. — Убей меня, пожалуйста!
    — Что?
    — Прямо сейчас. Я даже помогу тебе в этом. — Она быстрым движением подняла с земли камень с острыми краями и полоснула им себя по запястью. На светлой коже тотчас выступила капля крови. — Доверши, прошу тебя.
    — Нет, — твердо ответил Арий, глядя ей прямо в глаза и не в силах отвести взгляд. — Нет.
    Какое-то мгновение она смотрела на него такими же темными глазами, как и у той амазонки. Затем прижала окровавленную руку к груди и резко развернулась, чтобы уйти прочь. Как назло, ремешок ее сандалии лопнул, и она зацепилась за него и потеряла равновесие.
    Арий бросился к ней и, прежде чем она успела упасть на мостовую, схватил обеими руками и поставил на ноги. Тея вцепилась ему в плечо, и ему на шею легла ее окровавленная рука.
    Не обращая внимания на ветер, который путал ей волосы, Арий неуклюже прижал ее к себе и оторвал от земли. Внезапно он понял, что отчаянно хочет ее.
    Однако он опустил ее и разжал объятия, и они заглянули в глаза друг другу. «У ее губ, — подумал он, — наверно, сладкий вкус».
    В небе над их головами прогрохотал первый раскат грома, и они быстро отвели взгляды. Впервые за последние часы ей стало холодно. Она съежилась и скрестила руки на груди, и при виде крови на ее руке ему неожиданно показалась, будто он налетел на каменную стену.
    — Я… мне нужно перевязать руку, — произнесла она, и он молча кивнул.
    Поблизости не было никакой таверны или лавки, где можно было бы скрыться от непогоды. Неподалеку был виден лишь темный вход жилого дома, причем дверь была закрыта на засов.
    Арий стукнул по ней кулаком, но ему никто не ответил. Ветер по-прежнему гнал по улице облака пыли. Вдали, за темным силуэтом Колизея, сверкнула молния.
    — Твоя хозяйка. Она будет сердиться? Будет браниться? — с трудом подбирая слова, спросил он.
    Тея непонимающе посмотрела на него.
    — Будет. Но это пустяки, мне не привыкать.
    Их руки соприкоснулись, и они тут же отпрянули друг от друга. Тея наклонилась, чтобы привязать оторвавшийся ремешок к сандалии. Туника плотно облепила ее тело. Ему были хорошо видны изгиб ее талии и округлые ягодицы… Арий поспешил отвести взгляд в сторону.
    Краем глаза он увидел, как Тея, оторвав от подола туники полоску ткани, стянула ею кровоточащее запястье. Повязку она перехватила шнурком, скреплявшим ее заплетенные в косу волосы, которые теперь волной легли ей на спину. Она тряхнула головой, и густой полог темных волос закрыл ее лицо и порезанную руку. Через эту завесу ему все-таки был виден ее профиль, прямой нос и губы.
    Он потянулся к ней и услышал мысленный голос, слишком тихий и робкий, чтобы принадлежать демону: только не делай ей больно.
    Арий коснулся пальцами прядей ее волос. Они показались ему гладкими, как шелк, и пахли приближающимся дождем. Он взял их в пригоршню и поднес к губам.
    Она повернулась к нему, ее глаза блеснули настороженным и вместе с тем отчаянным голодом, и на него нахлынула волна горьких воспоминаний. Он увидел себя посреди арены, и тело его налетало на тело соперника, и это столкновение заканчивалось выплеском горячей крови и затуханием чужой жизни. Перед его мысленным взором снова возник образ умирающей амазонки, которая тут же превратилась в Тею.
    Ему стоило немалых усилий, чтобы сдержаться, ибо он был готов приказать ей, чтобы она убиралась прочь, иначе он убьет и ее… В следующее мгновение она подалась вперед, прижалась щекой к его горлу и поцеловала за ухом. Арена тотчас куда-то исчезла, а вместе с ней и кровь, и смерть. Их руки переплелись. Он с такой силой прижал ее к груди, что услышал, как хрустнули ее косточки, и поспешил напомнить себе, что с ней следует обращаться нежно и бережно. Никогда в своей жизни он еще не был ни с кем нежен. Он провел пальцем по ее губам, и они тотчас раскрылись, пуская его внутрь. Внезапно он ощутил неведомый ранее прилив радости, захлестнувшей его с головы до пят.
    Прижимаясь спиной к стене, они сползли на землю. Он подложил ей под голову свой плащ и неуклюже опустился на нее. Ее пальцы тотчас скользнули ему в волосы. Он поцеловал ложбинку у нее под горлом. Его руки ласкали то податливый изгиб ее спины, то упругую грудь, и у него перехватило в горле, как будто там застрял комок. Он не сразу понял, что это счастье, потому что это ощущение было для него новым, неведомым… Ее кожа была теплой и нежной, после нее ему больше не хотелось прикасаться к рукоятке меча.
    Наконец пошел дождь и превратил улицы в потоки воды.
    — Эй, подонки, прочь с моего порога! — прозвучал позади них рассерженный голос. Неожиданно дверь распахнулась, и в дверном проеме мелькнул свет факела. Они торопливо набросили на себя одежду и исчезли в противоположных направлениях. В спину им неслись проклятия хозяина дома.

Тея

    Арий так и не пришел на встречу с моей хозяйкой в Лукулловы сады. Облаченная в полупрозрачную ночную сорочку, Лепида какое-то время ходила взад-вперед и звала его, но я не услышала в ответ ни единого звука. Лишь полуночный шелест листвы. Какое чудное место для свидания, но, увы! Всю дорогу домой Лепида кипела от злости, не заплатила носильщикам паланкина и, злая на весь мир, вернулась в одинокую постель. Впрочем, никто ничего не заметил. Мой Арий, а не твой. Мой, пусть даже на короткий час в холодном дверном проеме чужого дома.
    В доме все спали. Я бесшумно прокралась по темным коридорам, слыша, как сердце стучит в груди гулко, как барабан, и остановилась перед дверью, ведущей в бани.
    Я распустила заплетенные в косу волосы, прикрыла ладонями лицо, чтобы скрыть свою радость — это было бы ни к чему, и вошла внутрь.
    Мои глаза еще не привыкли к темноте, но я уже поняла, что он здесь. Слабый шорох еще не достиг моего слуха, но я уже знала, что Арий поднялся из дальнего угла, где мы с ним встретились в первый раз. Еще до того, как мои пальцы прикоснулись к нему, я знала, что его руки протянуты мне навстречу.
    — Тея!
    — Что?
    — Ничего.
    Его руки сжали мои ладони.
    — Тея. Тея.
    Он нагнулся и легко подхватил меня на руки. Я тряхнула головой, и они волосы волной упали ему на лицо. Получилось что-то вроде уединенной пещерки для нас двоих.
    «Святилище», — подумала я. В следующее мгновение я уже больше ни о чем не думала.

Глава 6

    — Отлично, — произнес Галлий и, выгнув дугой выщипанные брови, принялся нежно поглаживать руку одного из своих юных рабов. — Неужели этой зимой мы пребываем в добром настроении? Никаких разбитых стульев и кружек. Никаких отрубленных ушей у моих бойцов, да и мой винный погреб остался почти нетронутым. Если не ошибаюсь, что ты вот уже месяц не вонзал кинжал в ногу очередному обидчику.
    — Хватит! — бросил ему Арий, впрочем, вполне добродушно.
    Отдыхать или скучать было некогда. Больше никаких убогих арен или драк в темных переулках. Толпам был отдан Колизей. Император вернулся в Рим и пробыл в нем достаточно долго. За это время он даже успел помириться с императрицей, прежде чем в скверном расположении духа отправился обратно в Германию. Однако город заполонили охочие до веселья испанцы и все как один с нетерпением ожидали начала игр. Завернувшись в меховые плащи, они заполняли собой трибуны и были готовы дрожать на холодном ветру, глядя, как Арий сражается для их увеселения. Он бился с Серпиком, ретиарием с трезубцем в руках, на шлеме которого извивались живые змеи. Он бился с Люпусом, германцем в овечьей шкуре. Он бился с испанцем, привезенным из Лузитании, чтобы поддержать честь испанских гостей. И все они нашли свою смерть на арене Колизея под оглушительные вопли зрителей.
    — Ради бога, неужели ты не можешь получить ранение? — как-то раз взмолилась Тея. — Тогда бы ты месяц-другой оставался в постели, и твои соперники больше не пытались бы отнять у тебя жизнь. Да и я тоже обрела хотя бы недолгий покой.
    — Нет, такое невозможно, — заявил Арий, обнимая ее так, что у нее хрустнули ребра. — Я бы сразу затащил тебя к себе в постель.
    — Ммм, — она поцеловала шрам, рассекавший его бровь, чем заставила его поморщиться от боли. — Мне нравятся твои слова.
    — Тея, — он нежно приподнял ей подбородок. — Не ходи туда, где я сражаюсь.
    — Это все Лепида. Она заставляет меня приходить на поединки.
    — Но я не хочу, чтобы ты увидела, как… — он осекся. Впрочем, догадаться, чем закончилась бы его фраза, было несложно. Я не хочу, чтобы ты увидела, как меня убьют.
    Она обняла его за шею, и он зарылся лицом ей в волосы. На прошлой неделе во время поединка с гладиатором-галлом трезубец противника пронзил ему плечо. В ответ Арий вогнал противнику меч прямо в рот.
    — И все же я победил, — заявил Арий разгневанному Галлию, пока лекарь чистил и перевязывал рану.
    — Верно, — хмуро подтвердил ланиста. — А поскольку ты, насколько я вижу, владеешь правой рукой так же хорошо, как и левой, то я не стану отменять твои поединки в следующем месяце. У тебя есть обязательства, мой милый мальчик, так что не думай, что сможешь пойти на попятную только потому, что кто-то уколол тебя трезубцем.
    — Вот ублюдок! — злилась в ту ночь Тея. — Жаль, я не умею колдовать. Тогда бы я наслала на Галлия порчу.
    Арий засмеялся, откинув назад голову.
    — Не смейся, это не смешно. Знаешь, я передумала, беру обратно свои слова о том, что хочу, чтобы тебя ранили. Я буду переживать даже больше обычного, потому что через пару недель тебе вновь предстоят бои. Тебе очень больно?
    — У меня хватит сил, чтобы отнести тебя до постели. — В подтверждение своих слов он подхватил ее на руки.
    — Я бы и сама дошла до постели, — сказала Тея, прижавшись лицом к его плечу.
    — Я же варвар, — с улыбкой отозвался Арий, целуя ее в шею. — Мы всегда таскаем наших женщин как мешки с зерном.
    — Если у тебя хватает сил! — подзадорила она его, ткнув в перевязанное плечо.
    — Хватит сил? — Он положил ее на постель и принялся щекотать, пока она не завизжала, давясь хохотом.
    — Ну хорошо, хорошо. Беру свои слова обратно! Перестань, ты защекочешь меня до смерти!
    Арий лишь зарычал от восторга и прильнул к ее губам.
    Урвать короткие минуты для встреч с Теей оказалось удивительно легко. Не было такого дня, чтобы она, отправляясь на рынок выполнять поручения хозяев, не забежала на Марсову улицу, чтобы провести вместе с ним час-другой. Когда же ночи сделались темнее и длиннее, она начала тайком уходить из дома, убегая к нему через ворота сада.
    — Старайся никому не попасться на глаза! — предостерегала она его, чувствуя, как ее голые руки от холода покрываются гусиной кожей. — Если Лепида увидит нас…
    — В таком случае, не приходи. Зачем рисковать. — Он откинул полу плаща и крепко прижал ее к себе. В его сознании теснились образы нежности, которые ему никак не удавалось облечь в правильные слова.
    — В чем дело? — спросила она, словно видела его насквозь.
    — Ничего. — Он снова привлек ее к себе. Арий не знал, как сказать ей о том, что каждую ночь, когда она, запыхавшись, вбегает в дверь его комнатки и радостная падает в его объятия, у него слабеют колени. Любые слова были бессильны выразить его чувства. Ему оставались лишь объятия и ласки.
    — Арий! — засмеялась Тея, когда он в очередной раз крепко прижал ее к себе. — Ты меня задушишь. Я не могу дышать.
    Она была его первой женщиной, но вовсе не это заставляло все его естество таять от счастья. Дело было в самой Тее.
    — Смотрю, ты расслабился, размяк, — неодобрительно проговорил Галлий. — Да, да, я помню, что ты по-прежнему собираешь огромные толпы зрителей. Но я хорошо знаю тебя, мой мальчик. Ты начинаешь осторожничать, вот в чем дело. А осторожность в Колизее не ценится. — Галлий вздохнул. — Это все рабыня из дома Поллиев, верно я говорю? Только не делай такое удивленное лицо, мой мальчик. Можно подумать, я не знаю, что теперь она дает тебе кое-что другое помимо писем. Что же, рабыня Лепиды Поллии — это лучше, чем сама Лепида Поллия, но все же… если это из-за нее ты теряешь боевую форму, то мне придется…
    Не успел ланиста и глазом моргнуть, как Арий обеими руками вцепился ему в горло.
    — Еще одно слово, и я задушу тебя!
    — Вот молодец! — похлопал его по плечу мгновенно побагровевший Галлий. — Вот так почаще бы на арене!
    Скрепя сердце, Арий был вынужден признать, что ланиста прав: Тея отнимает у него силы. Он ни за что бы не признался в этом вслух, но он действительно потерял былую ловкость и быстроту. И все же ему до поры до времени везет. Каждый раз, когда служители Колизея крючьями утаскивали с арены через Врата Смерти труп очередного соперника, в его голове мелькала лишь одна мысль: еще несколько недель с Теей.
    — Готова спорить на что угодно, ты говоришь это всем женщинам, — поддразнила она его, когда Арий признался ей в своем потаенном желании. — Еще несколько недель с Сульпицией, с Кассандрой, с Лепидой… — Ой! — вскрикнула она, когда он опрокинул ее на спину и навис над ней, как кот над мышонком.
    — Никому до тебя, — прошептал он ей на ухо, — и никому после тебя.
    — Никому до меня? — с неподдельным интересом спросила Тея.
    Он пожал плечами. Не стоит рассказывать ей про демона, о том, как тот нашептывает ему, как следует обходиться с женщинами. Тея и демон — они из разных миров и не способны ужиться вместе. Арий провел рукой по ее лицу — он больше не боялся сделать ей больно.
    Иногда она вечерами пела ему, положив его голову себе на колени и гладя по волосам. Она пела песни Греции, Иудеи и Бригантин. Ее сильный красивый альт проникал в самые глубины его существа, затрагивал каждый мускул, каждую клеточку тела. Постепенно он засыпал, убаюканный ее ласковыми прикосновениями и этим удивительным голосом.
    — Ты колдунья, — как-то раз сказал он ей. — Твой голос подобен волшебным заклинаниям.
    Иногда они лежали, переплетя на подушке руки, молчаливые, словно каменные круги на священных местах друидов в его далекой Бригантин.
    — О чем ты думаешь? — спрашивал он ее, проводя пальцем по ее щеке, по горлу и волосам. Она всегда встряхивала головой и крепко прижималась к его телу, так что между ними не оставалось и дюйма свободного пространства, и они засыпали, переплетясь ногами и руками, как корни дерева. Когда он просыпался, ее глаза уже бывали широко открыты, а губы растянуты в улыбке, и сердце его, трепеща, переполнялось радостью.
    Иногда она изучала карту шрамов на его теле: следы от ударов кнутом на спине, следы от ударов о камни на ногах, тонкие линии, оставленные на плечах лезвиями мечей и трезубцами.
    — А этот? — спрашивала она, не в силах превозмочь любопытство.
    — Погонщик рабов сломал мне локоть дубинкой.
    — А вот этот?
    — Драка на ножах в Субуре.
    — А это?
    — Татуировка, которую делают бойцам Галлия. Скрещенные мечи.
    Тея с любопытством посмотрела на татуировку.
    — Больше похоже на две скрещенные морковки. — Она осторожно потрогала клеймо и шрамы и нежно погладила их пальцем. Арий ощутил себя молодым и чистым, и если не до конца счастливым, то, во всяком случае, не озлобленным.
    — Эта твоя зазноба не в моем вкусе, — заявил Арию один фракиец, увидев как-то раз Тею на улице. — Она же тощая, как палка. Иное дело ее хозяйка, эта самая Поллия, вот у кого есть на что посмотреть и за что ущипнуть.
    Арий ударил фракийца головой о стену, но уже не с той силой, что прежде. Демон в его голове негромко взвизгнул, но, судя по всему, обретался где-то очень далеко.

Тея

    — У тебя появился любовник, я угадала? — неожиданно спросила меня Лепида однажды вечером, когда я стояла позади нее и расчесывала ей волосы.
    Мое сердце застучало сильнее прежнего, но я постаралась не показать вида и продолжала работать серебряным гребнем.
    — Что ты сказала, госпожа?
    — Любовник, Тея. Мужчина. Ты же понимаешь, о чем я? — В эту зиму у нее часто бывало плохое настроение. — Кто он?
    — Он?
    — Только не надо так тупо смотреть на меня! Ты прекрасно понимаешь, о чем я. — Я увидела в зеркале, как ее голубые глаза недовольно сощурились. — Никаких секретов между горничной и хозяйкой быть не должно. Расскажи мне!
    Придется что-то придумать.
    — Откуда ты знаешь? — спросила я, понизив голос.
    — Это же всем видно. Ты спишь на ходу, когда я отправляю тебя выполнять поручения. Улыбаешься невпопад. Сегодня ты слишком долго отсутствовала, отправившись за покупками. Итак, кто он?
    — Э-э-э… Он… — Будьте прокляты эти зоркие глаза. Я снова провела гребнем по ее роскошным черным волосам. — Он владелец таверны. В Субуре.
    — Хозяин из таверны в трущобах? Какая прелесть, Тея. Что еще ты мне скажешь?
    — У него черные волосы. Он родом из Брундизия. У него шрам на костяшках пальцев, после того как какой-то пьяница набросился на него с ножом.
    Лепида рассмеялась.
    — А жениться на тебе он не хочет? Нет, нет, дай я угадаю. Он уже женат!
    Я тут же подыграла ей.
    — Ее часто не бывает дома. И еще они плохо ладят.
    — Конечно, как же иначе. То гладиатор, то трактирщик. Да, Тея, я всегда знала, что у тебя убогие вкусы. Кстати… — Лепида обернулась и пристально посмотрела на меня. — Приподними-ка волосы и покажи мне свою шею. О боги, да это след страстного поцелуя!
    — Он очень любит меня, — пробормотала я по-гречески и с трудом удержалась от глупой счастливой улыбки.
    Лепида это заметила, и выражение ее лица мгновенно переменилось.
    — Тогда ступай в свои трущобы! — раздраженно бросила она и отвернулась к зеркалу.
    «Ты играешь с огнем, моя милая», — подумала я, откладывая в сторону гребенку. Однако, придя ночью к Арию, я лишь рассмеялась.
    — Не беспокойся, я собью ее со следа. Может, это и хорошо, что она что-то заподозрила. Теперь, каждый раз, когда я буду убегать к тебе, она станет считать, что я ухожу к своему трактирщику.
    — Так что это за трактирщик? Могу я убить его? — шутливо спросил Арий, кусая меня за мочку уха.
    Через две неделю он снова вышел на арену Колизея. Огромный противник-триновант, жестокая кровавая схватка. Они двадцать минут бились на мечах. Я в ужасе приросла к своему месту, но Лепида продолжала злиться и не заметила мою тревогу.
    — Я не понимаю, из-за чего все устраивают такой шум, — сказала она, состроив гримасу. — Он всего лишь огромный уродливый варвар.
    — Публика сходит по нему с ума, — рассеянно проговорил Квинт Поллио. — Признайся, он великолепен. Он поставил на колени этого тринованта…
    Впрочем, несмотря на небрежную походку, которой Арий прошествовал через Врата Жизни, он был с ног до головы залит кровью и слегка пошатывался. Противный голос в голове прошептал: сколько тебе самому осталось жить, дружище?
    Я молилась в каждом римском храме, я обращалась к прорицательницам, гадалкам и астрологам. Я потратила все медяки, заработанные пением в тавернах, на покупку оберегов и амулетов. Я стерла колени, молясь всем богам и богиням, имена которых мне были известны, и даже тем, о которых никогда раньше не слыхивала.
    Ария это позабавило, или, по крайней мере, он притворился, что ему смешно.
    — Ты ведь веришь только в одного бога, — заметил он однажды ночью.
    — Да, но мой бог — это бог евреев, — ответила я, прижимаясь к нему под грубым одеялом. — Он всегда придет мне на помощь, потому что я принадлежу к избранному народу, а вот до тебя ему совершенно нет дела.
    — А мне до него, — ответил Арий и провел рукой по моей спине. От его прикосновения по моему телу пробежала приятная дрожь. — Так что мы квиты.
    — А кто твои боги? Может быть, я помолюсь им.
    Он приподнялся на локте и посмотрел на меня с той редкой, мальчишеской, улыбкой. Улыбка эта полностью преображала его лицо, не оставляя ничего от обычной непроницаемой маски.
    — У нас есть Эпона, богиня лошадей.
    — Но чем она поможет тебе на арене Колизея?
    — Тогда Артио.
    — Кто она?
    — Богиня леса, повелительница медведей, — хмуро добавил Арий.
    — Не надо шуток.
    — Есть богиня Сатайда, богиня горя и скорби.
    — Это уже лучше. Я попрошу ее пощадить тебя.
    Улыбка моментально слетела с его лица.
    — Ты будешь горевать? — спросил он.
    Я умру.
    Я не сказала этого вслух. Не хотелось искушать бога, который не любит, когда ему отводят в человеческом сердце второе место. Но рука Ария, привыкшая сжимать меч, скользнула по моим волосам, как будто он кончиками пальцев пытался прочесть мои мысли. Затем он прижал меня к себе — так крепко, что я забыла обо всем на свете.

    — Арий! — прошептала я, глядя в темноту.
    Ответа не последовало. Кожей обнаженного плеча я почувствовала его дыхание.
    Стараясь не разбудить его, я повернулась к нему и, прижавшись лицом к его широкой груди, тихонько заговорила. Заговорила на моем родном языке.
    — Арий, Арий, Арий. Я люблю тебя. Я люблю тебя.
    Я люблю смотреть, как ты потираешь шрам на тыльной стороне ладони, когда нервничаешь. Мне нравится, как ты превращаешь меч в часть собственного тела. Нравится, как твои глаза насквозь прожигают меня, как будто ты каждый раз видишь меня впервые. Мне нравится темная черта в твоем характере, когда ты готов убить весь мир, и твоя мягкость, когда ты сожалеешь о содеянном. Мне нравится, как ты смеешься, как будто сам удивляясь при этом, что способен смеяться. Я люблю твои поцелуи, от которых перехватывает дыхание. Мне нравится, как ты сжимаешь меня в объятиях, и я обо всем забываю. Нравится, как ты превращаешь смерть в танец. Люблю смущение, которое вижу в твоих глазах, когда ты понимаешь, что счастлив. Люблю каждый мускул, каждую косточку твоего тела, люблю перепады твоего настроения. Я люблю тебя так сильно, что в дневное время не могу выразить это словами. Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю.
    Я вдыхала запах его волос и кожи. Я навсегда оставила в памяти его образ. И, наконец, прошептала слова молитвы.
    — Да хранит тебя Бог.
    С ними на губах я уснула.

Глава 7

Тея

    — Один против шестерых! — воскликнула Лепида, обмахиваясь веером. — Я не могу дождаться этого поединка. О боги, когда же покончат с этими зебрами, чтобы мы смогли увидеть самое интересное?
    Когда я наливала ей вино, руки мои дрожали. Как будто издалека до меня донеслись вопли толпы, хлопки кнутов на арене, визг животных. Агоналийские игры устраивались в честь двуликого бога Януса, открывавшего каждый новый год. Внизу продолжалась травля диких животных, отряды копьеносцев безжалостно истребляли полосатых зебр. Однако зебры были лишь прелюдией к грандиозному зрелищу: Арий Варвар против шестерых испанцев.
    — Один против шестерых! — готов был сорваться с моих губ крик. — Один против шестерых!
    — Я знаю, что это против правил, — обратилась Лепида к своему отцу. — Но какой великолепный поединок это будет! Публика обожает такие отчаянные схватки!
    — Победи их! — умоляла я Ария этой ночью, взяв в руки его лицо. — Обещай мне, что останешься жив! Обещай!
    Он крепко обнял меня, со свирепой яростью взял, но ничего не пообещал. Он слишком мудр, чтобы обещать то, что невозможно пообещать.
    Проведя с ним три месяца, я знала, что не стоит требовать от него слишком многого.
    — Тея, налей мне вина, да побыстрее!
    Чувствуя, как похолодели мои пальцы, я передала Лепиде кубок с вином. С арены утаскивали мертвых животных, совсем скоро начнется полуденная казнь рабов и преступников, предваряющая поединок Ария с испанцами. Я сунула руку под тунику и нащупала висевшую на шее ленточку с амулетами и медальонами, которую надела утром. Их было не менее десятка, и все они должны отвести смерть от Ария. Я нашла их у гадалок и астрологов в надежде купить жизнь моему возлюбленному.
    До моего слуха донеслись слова распорядителя игр:
    — …привезли вам… героев Лузитании… ИСПАНСКИХ ДИКАРЕЙ!
    Публика разразилась громкими рукоплесканиями, приветствуя участников поединка: шестерых ловких и злобных испанцев со сверкающими на солнце мечами и пышными пурпурными плюмажами на шлемах: все шестеро дружно воздели руки в приветственном жесте. Мне было видно, как изо рта у них вырываются облачка пара.
    Как много, господи, как их много.
    — …а теперь… из пустошей Бригантин… непобедимый боец… АРИЙ ВАРВАР!
    Дабы уровнять возможности противников, для поединка соорудили платформу, и Арий, держа в руке щит, на нее вскочил. Он был поразительно спокоен и, казалось, не обращал никакого внимания ни на безумные крики толпы, ни на холодный воздух. И все равно, рядом с ужасной ордой испанцев он показался мне таким маленьким, таким уязвимым. Мне тотчас вспомнился Непобедимый Верцингеторикс. В конце концов, он оказался не таким уж непобедимым, потому что умер на арене подобно затравленному зверю.
    Трубы возвестили о начале поединка. Испанцы принялись карабкаться на платформу. Зрители на трибунах все как один подались вперед, криками побуждая соперников к бою. Мне показалось, что мое сердце провалилось в желудок, словно в бездонный колодец.
    Он зарубил первых двух сразу, как только они оказались на верху своих маленьких лестниц. Однако еще двое уже карабкались на платформу с другой стороны. Мгновение, и их мечи со звоном ударились о меч Ария.
    Весь Колизей с оглушительными криками вскочил со своих мест, и я вместе со всеми. Лишь ненадолго мне стало жалко испанцев — их желание остаться в живых было столь же горячо, как и желание Ария. Увы, любовь сделала меня жестокой, и я возжелала их смерти. Арий ловким ударом на уровне локтя отсек одному из них руку, сжимавшую меч. Я испытала прилив гордости за любимого: как искусно он владеет оружием!
    Арий стремительно передвигался по крошечной платформе, сам раздавал удары и ловко уходил от ударов противников. Зрители вновь сели на свои места и теперь делали ставки на исход поединка. Лишь сейчас я смогла вздохнуть полной грудью.
    Пытаясь уклониться от изогнутого меча противника, Арий на короткий миг потерял равновесие, пошатнулся и упал.
    Он упал на спину. Мне было видно, как с его губ слетает легкий парок дыхания. Я видела, как он судорожно хватает ртом воздух, как поднимает свой меч. Испанцы тотчас бросились к нему. Почувствовав скорую победу, они вскинули над головами клинки, однако прежде чем пропасть под их массой, Арий полоснул одного из них мечом по колену.
    Я услышала, как Лепида прекратила болтовню. Я услышала, как Квинт Поллио отставил в сторону кубок с вином. Я услышала вздох, вырвавшийся из груди каждого зрителя Колизея.
    Я уронила графин, чувствуя, как вино выплеснулось мне на ноги, и, подавшись вперед, завопила во всю мощь легких.
    — MITTE! — заорала я, и все, кто сидел в сотне шагов от меня, повернули ко мне головы. — MITTE! MITTE! MITTE! Пусть живет! Боже, позволь ему остаться в живых!
    И поскольку был прекрасный день, игры на редкость хороши, а Варвар сражался просто великолепно, вскоре к моему крику присоединились и другие голоса.
    — Mitte! Mitte! Mitte!
    Когда же я увидела, как покрытый синяками и забрызганный кровью Арий поднимается на ноги, у меня подкосились колени, и я упала. Меня оглушил рев трибун. В следующее мгновение внутри меня что-то раскололось и стало таять, как лед на дожде.
    — Тея, что с тобой?
    Я непонимающе посмотрела туда, откуда доносился голос, и увидела бледный овал лица моей хозяйки. Само лицо было перекошено от злости.
    — Прости меня, госпожа.
    — Это немыслимо, кричать на публике. Раб может что-то говорить только тогда, к нему обратятся. — Лепида больно пнула меня в бок острым мыском сандалии. — Поднимайся!
    Я ухватилась за поручень и медленно поднялась. Кровь в ушах ревела так, что я даже не сразу почувствовала, как Лепида ухватилась за ленту с амулетами у меня на шее.
    — Ну-ка, что это у тебя? Амулеты? Да так много! Для чего они тебе, Тея? Живо отвечай!
    Она перевернула один из медных амулетов обратной стороной, где имелась сделанная на латыни надпись.
    — «Оберегает от всех видов оружия». «Дарует защиту Марса от смерти в бою». О боги, я же никогда не бью тебя больно!
    — Это ради моего трактирщика, — пролепетала я, пытаясь придумать объяснение. — Он сейчас служит в легионе… я хотела уберечь его…
    Лепида отпустила меня и откинулась на подушки. В этот момент Арий, хромая, опираясь на копье, шагнул в сторону. Испанцы же схватили луки. Служители принялись разравнивать граблями песок на арене. Моя хозяйка тотчас состроила недовольное лицо и принялась раздраженно постукивать ногой в золотистой сандалии по полу. Затем она объявила, что у нее разболелась голова. К тому же на трибуне слишком холодно сидеть, и потому она хочет домой. Я ее практически не слушала, потому что голова моя была занята мыслями об Арии.
    Я поплелась следом за Лепидой домой. Дома я помогла ей переодеться и какое-то время обмахивала опахалом. Затем помассировала ей голову, принесла ячменной воды и мучительно ждала того мгновения, когда она отпустит меня, после чего со всех ног бросилась к Марсовой улице.
    — Арий? — задыхаясь, спросила я у хорошенького мальчика-раба, открывшего дверь. — Арий!
    Это было единственное слово, которое я могла вымолвить.
    — Извини… он не может… подожди!
    Устало опустив плечи, Арий сидел посередине лазарета, весь в пыли и пятнах крови, и прижимал к затылку скомканную окровавленную тряпицу. Тем временем лекарь обрабатывал ему раны, а Галлий склонился над табличкой для письма. С десяток гладиаторов с любопытством, а кое-кто и нескрываемым злорадством, наблюдали за тем, как лечат побежденного Варвара.
    Должно быть, я издала какой-то звук, потому что Арий поднял голову и посмотрел в мою сторону. Его лицо было все в синяках и порезах, оставленных противниками-испанцами, и все мое сомнительное спокойствие оставило меня. Я бросилась к нему, прижалась лицом к его плечу, и из моих глаз брызнули слезы.
    Арий оттолкнул лекаря, непристойно обругал Галлия и швырнул окровавленной тряпкой в гладиаторов. Мой любимый не смог взять меня на руки. Он попытался это сделать, но тот час простонал от боли. Поэтому он поставил меня на ноги и отвел в свою крошечную темную каморку.
    Там он просто прижал меня к себе и молча покачивал, как будто убаюкивал ребенка, а я все цеплялась за него и безудержно плакала, мысленно пообещав никогда больше не показывать ему своей слабости.
    — Ты цел? — спросила я, немного успокоившись.
    — Несколько синяков.
    — Обманщик. — Я взяла его руку и поцеловала два распухших пальца, затем осторожно провела рукой по багровым синякам на плечах и руках. От меня не укрылось, как болезненно он поморщился, когда я прикоснулась к его ребрам, наверняка сломанным.
    — Что теперь сделает Галлий?
    — Снова вытолкнет меня на арену. Докажет всем, что я не утратил бойцовского духа.
    — Ты его утратил. И все из-за меня. Я тебя размягчила.
    — Тсс. Тихо.
    — Игры, — сказала я, чувствуя, как во мне снова закипает негодование. — Игры, игры и еще раз игры… бесконечные игры…
    Мой голос как будто треснул.
    Он поцеловал меня долгим и отчаянным поцелуем, и я в темноте потянулась к нему, чувствуя, как меня переполняет любовь, любовь к каждому мускулу его тела, любовь к его крепкой шее, плечам, рукам…
    — Сегодня ты проиграл, — прошептала я. — И ты проиграешь еще раз, каким бы удачливым и сильным ни был.
    — Перестань, Тея.
    Из моего горла невольно вырвалось рыдание.
    — Я могу потерять тебя, и ты просишь меня перестать?
    — Нет. — Он крепко схватил меня за руку и прижал мою голову к своему плечу.
    — Я останусь жив. И я получу рудий.
    — Императоры уже давно его никому не давали…
    — Мне он его даст. Я покажу ему поединок, какого он еще не видел. После этого мы уедем отсюда…
    — Я рабыня, я не смогу уехать с тобой…
    — Я выкуплю тебя. Мои призовые деньги… их в три раза больше, чем требуется. Затем, когда я уйду с арены….
    — Ты никогда с нее не уйдешь. Ты погибнешь…
    — Нет, не погибну. — Он погладил меня по голове. — Тея, обещаю тебе, я останусь жив, и мы уедем из Рима. Отправимся в Бригантию, в горы…
    Как долго он говорил, рассказывая мне о доме, который мы построим, о детях, которых вырастим, о прохладном воздухе, которым будем дышать следующие пятьдесят лет? Я не знаю. Но раньше он никогда так долго не разговаривал со мной, и я впервые услышала ритм его родного языка. И мне захотелось и зеленых гор, и целого выводка крепких, рыжеволосых детей, и упоительного воздуха Бригантин, подобного которому нет в Риме. Но больше всего я хотела Ария. Постаревшего, с седыми волосами, но без свежих шрамов на теле.
    — Обними меня, — попросила я. Его руки послушно обняли меня за талию, и наши тела слились воедино до самого рассвета.

    — Хватит бездельничать, Тея. Нам еще предстоит сделать много дел, — заявила Лепида и, постучав по стенке паланкина, добавила, обращаясь к носильщикам. — К Форуму!
    Носильщики, шесть белокурых галлов одного роста, подняли носилки на плечи и, врезаясь в утреннюю толпу, зашагали вперед. Я поплелась сзади, что-то напевая себе под нос. Зимний воздух был резким и холодным. Крики уличных торговцев легко долетали с одной улицы до другой.
    Теперь, когда Лепида находилась передо мной, я позволила себе улыбнуться, от чего изо всех сил удерживалась все утро.
    Он выкупит меня, и я стану свободной. Последние порезы на моих запястьях уже зажили, и на их месте остались чистые розовые шрамы. В общем, меня переполняло счастье. Я даже не сразу поняла, что пою во весь голос. Из паланкина высунулась голова Лепиды.
    — Прекрати выть, Тея! — недовольным тоном приказала она и велела носильщикам остановиться. Те поставили носилки на землю. Моя хозяйка принялась всматриваться в толпу. — Где же он?
    — Ты с кем-то встречаешься, госпожа? — Наверно, с каким-нибудь молодым красавчиком эдилом[1] или щеголем трибуном? Да, такой, как она, ничего не стоит среди бела дня назначить мужчине свидание посреди Форума, и это накануне свадьбы с Марком Норбаном, до которой осталось всего несколько недель.
    Она отправила меня купить ей кулек с засахаренными фруктами, и я зашагала к торговцам, расположившимся перед входом в храм Юпитера. Я подумала, что Арий в эти минуты, по всей видимости, разговаривает с ланистой, убеждая его выкупить меня у Лепиды. Галлий, разумеется, будет недовольно стонать и ворчать, но, скорее всего, захочет порадовать своего подопечного.
    Я застала Лепиду за разговором с мужчиной, правда, это не был молодой красавчик эдил или щеголь трибун. А всего лишь мужчина средних лет, плешивый, в тоге из грубой ткани. Значит, разговор деловой, а не любовный. Я приняла серьезное выражение лица и с поклоном вручила хозяйке кулек с засахаренными фруктами.
    К моему удивлению, плешивый собеседник Лепиды ущипнул меня за бедро.
    — Эта? — спросил он Лепиду. — Не красавица.
    Я уловила в его речи простонародный выговор.
    — Может и так, но у нее крепкая спина. Разве для твоего дела это не важно?
    Я растерянно посмотрела на Лепиду.
    — Что такое, госпожа?
    Лепида мне не ответила, зато принялась лакомиться засахаренными фруктами, продолжая разговаривать с плешивым.
    — Кроме того, она грамотная. Греческий знает так же хорошо, как и латынь.
    — Не рассчитывай на более высокую цену, госпожа. Грамота шлюхе не нужна. Сколько ей лет?
    — Пятнадцать, но она опытная, уверяю тебя.
    — Нет! — неожиданно вырвалось у меня. — Госпожа! Я всегда хорошо служила тебе. Что бы я ни сделала дурного, я никогда так больше не поступлю, обещаю тебе! В чем я провинилась?..
    Холодный, надменный голос Лепиды оборвал меня.
    — Когда она не могла найти себе клиентов, то обслуживала гладиаторов бесплатно. Теперь тебе понятно, почему я хочу избавиться от нее?
    — Возможно, — согласился плешивый. — Но ты не можешь избавиться от нее, госпожа. Ее может продать только твой отец, а не ты.
    — Отец никогда не вмешивается в мои дела. Кроме того, я назначаю тебе за нее очень хорошую цену. Скажем, две тысячи сестерциев?
    — По рукам. — С этими словами плешивый положил кошелек в протянутую руку моей хозяйки.
    Я развернулась и бросилась бежать, но наткнулась на одного из носильщиков паланкина. Он тотчас схватил меня за локти и повалил на землю.
    — Нет! Нет! Нет!
    — Будь с ней осторожен. Она очень хитра, — предупредила Лепида моего покупателя. — Непременно попытается сбежать.
    — Я много лет имею дело со шлюхами. — Крепкая ладонь больно ударила меня по щеке. — Успокоилась? Успокаивайся живее, или я велю выпороть тебя. Поняла?
    Арий, Арий, где же ты?
    Неподалеку, в нескольких кварталах отсюда, в своей каморке на Марсовой улице. Мечтает о родном крае.
    — Ты же не будешь использовать ее в городе? — снова донесся до меня голос Лепиды. — Не хочу, чтобы она ставила меня в неудобное положение здесь, в Риме.
    Нет. Нет. Он придет. Арий придет и убьет их всех… он обещал мне…
    — Я веду дела на юге. Остия. Брундизий. Портовые города. В портовых лупанариях хорошо платят за римских шлюх.
    — Прекрасно. — Лепида наконец остановила на мне взгляд. — Я говорила тебе Тея, что не потерплю этого безобразия. Ты тайком убегала из дома, чтобы блудить с гладиаторами…
    — Ты следила за мной, — охрипшим голосом отозвалась я.
    — Еще чего. Просто как-то раз ночью, несколько дней назад, я выглянула в окно. Мне хотелось узнать, вернешься ли ты с таинственного ночного дела. И ты появилась! Такое страстное прощание… Конечно же, у меня и раньше возникали подозрения… Особенно после той очаровательной сцены на трибуне во время игр. Когда я увидела твои амулеты… Не очень умно, моя дорогая…
    Галл, державший меня за локти, немного ослабил хватку, чтобы почесать затылок. Я вырвала руку и влепила моей хозяйке звонкую пощечину. В следующее мгновение плешивый схватил меня за волосы и дернул мою голову так сильно, что у меня полетели искры из глаз.
    — Ты мне не сказала, что она злобная, — посетовал он.
    — Это не важно. — Лепида забралась в паланкин. На ее щеке горел багровый след от моей пощечины. Достав карманное зеркальце в золотой оправе, моя, теперь уже бывшая, хозяйка, придирчиво изучила свое лицо.
    — Теперь ты несешь за нее ответственность, — заявила Лепида. Шелковые занавески опустились, и она скрылась из виду.
    — Вставай, девушка! — хмуро процедил плешивый. — Ты меня понимаешь?
    Остия. Брундизий. Портовые города, мерзкие лупанарии, грязные немытые мужчины.
    Всего шесть часов назад я еще лежала в объятиях Ария и мечтала о том, что мне больше никогда не будет больно.
    Я сделала еще один отчаянный бросок в сторону Марсовой улицы. Но меня снова сбили с ног и повалили на землю. Я попыталась кричать, но лишь наглоталась пыли. Вокруг меня двигались в разные стороны ноги, обутые в сандалии: компания молодых трибунов, смеявшихся над какой-то шуткой, матроны, брезгливо обходившие меня стороной, рабы, которые торопились отвести в сторону взгляд, лишь бы не смотреть мне в глаза.
    Новый хозяин критически осмотрел меня.
    — На нее лучше надеть цепи, — бросил он огромному слуге, стоявшему у него за спиной.
    На моих руках звонко защелкнули кандалы. Я отвернулась и, уткнувшись лицом в землю, завыла, как умирающее животное.

    — Купить ее? — спросил Галлий и, оторвав стило от восковой таблички, сделал паузу. — Мой мальчик, зачем тебе ее покупать? Ты ведь и без того получаешь все, что тебе нужно, верно? Зачем покупать корову, если можно…
    — За мои призовые деньги ее можно купить трижды.
    — Твои призовые деньги? Мой мальчик, ты знаешь, куда идут эти деньги? А кто все это устраивает? Кто обеспечивает тебя? Кто договаривается о поединках?
    — А кто готов в любое мгновение умереть на арене?
    — Но ведь ты жив, верно? — Галлий пухлой ладонью потрепал его по щеке. — Впрочем, в последнее время ты вел себя довольно неплохо, мой мальчик. Пожалуй, ты заслуживаешь награды. Выиграй в следующем поединке, и тогда посмотрим, что я смогу для тебя сделать.
    — Хорошо. Согласен.
    В ту ночь Арий ждал у ворот сада, но Тея так и не пришла. Это не слишком встревожило его — ей не всегда удавалось ускользнуть от своей похожей на хорька хозяйки. Без Теи постель казалась ему холодной и пустой. Он тосковал по теплу ее тела, по ее рукам, волосам. Арий улыбнулся. В последнее время он научился улыбаться.
    Днем он провел учебный бой с тренером, после чего сидел и наблюдал за тем, как остальные гладиаторы отрабатывают выпады и отскоки.
    — Ровнее ставь стопу! — крикнул он бойцу-азиату с трезубцем. — Давай, я тебе покажу…
    Он поймал себя на мысли о том, что учит других бойцов сражаться, как когда-то братья учили его самого. Настанет день, и он будет учить боевому искусству сына, которого ему подарит Тея.
    — Эй, Варвар! — позвал его мальчишка-раб, принадлежавший Галлию. — К тебе пришла госпожа.
    Воткнув деревянный учебный меч в песок, он выскочил в коридор, где распахнул дверь своей каморки и улыбнулся фигурке возле узкого окна. Она стояла к нему спиной, накинув на голову капюшон.
    — Тея!
    В следующее мгновение он застыл на месте.
    — Какая жалость, — произнесла Лепида Поллия, сбрасывая капюшон и встряхивая черными волосами. — Но Тея сегодня не смогла прийти.
    Арий инстинктивно попятился назад, как будто наткнулся на лежащую посреди дороги гадюку.
    — Разве так встречают старых друзей? — Лепида грациозным движением сбросила плащ, оставшись в зеленом платье и с ниткой жемчуга на шее. — Когда-то мы были добрыми друзьями, Арий. Я помню один пир в доме моего отца, когда ты был очень любезен…
    — Где Тея? — резко бросил он ей.
    — Ее нет, и не будет. Она в другом месте, — ответила Лепида и, присев на край кровати, склонила голову набок, словно любопытная птичка. — Она ушла навсегда, Арий.
    Ему показалось, будто в животе у него шевельнулся какой-то холодный клубок.
    — Что ты хочешь этим сказать?
    — Мой отец продал ее. Работорговец купил ее и увез из Рима… кажется, это было вчера утром.
    Работорговец?
    — Куда он ее увез?
    — Откуда мне знать? — отозвалась Лепида, разглядывая свои покрытые позолотой ногти. — Какое мне дело до рабов?
    В следующий миг комната словно покачнулась, и ее как будто залило ярким, как вспышка, светом. Ощущение такое, будто тебя огрели по голове шишкой щита.
    — Знаю, ты любил ее, — продолжила как ни в чем не бывало Лепида, — но она недостойна тебя. В самом деле. Эта девка была готова лечь под каждого мужчину в нашем доме.
    Тея. Тея. Вот она, полузакрыв глаза, поет ему. Вот она заливается смехом. Вот целует его, вот показывает, как следует быть нежным. Тея.
    — Знаешь, мне было очень неприятно, когда ты предпочел ее мне, — заявила Лепида и прикоснулась к его руке. — Но, думаю, меня можно убедить, попросить, чтобы я об этом забыла. Ты готов убедить меня, Арий?
    Тея. Тея. Тея.
    Он вытянул руку и сильной ладонью сжал лицо Лепиды. Ее голубые глаза сверкнули, и она игриво укусила его за большой палец.
    — Ты… настоящая… стерва. — Арий схватил ее за волосы и оттолкнул к стене.
    Она пошатнулась, натолкнувшись на стену, но в следующую секунду Арий схватил нож, лежавший на столике возле постели, и бросил ее на кровать.
    — Где Тея? — К белоснежной шее прижалось острое лезвие. — Где она?
    Лепида собралась закричать, но сильная рука гладиатора зажала ей рот. В ответ она впилась зубами в его ладонь. Уже не игриво, а злобно. Однако в его крови уже рокотал демон, и он ничего не почувствовал.
    — Я зарежу тебя, — прошептал он. — Где она?
    Сдавленно изрыгая проклятия в его адрес, Лепида беспомощно барахталась под его весом.
    Арий полоснул ножом по ее растрепавшимся волосам и, схватив отрезанный черный локон, ткнул им Лепиде в глаза.
    — Я сбрею все волосы с твоей головы, как у прокаженной. Где она? Говори!
    Взгляд ее голубых глаз как будто плеснул в него ядом.
    Он отрезал еще одну пригоршню локонов.
    — Где она?
    — В лупанарии, вот где она! — яростно прошипела Лепида, когда он убрал руку. — В лупанарии, в любом лупанарии, где дикари готовы платить за шлюх!
    Еще одна пригоршня шелковистых черных волос.
    — Где?
    — Откуда мне знать? Думаешь, мне есть до этого дело? Где-то далеко, за многие мили отсюда, вот где она! Обслуживает мужчин где-нибудь в Остии или Брундизии. И ты никогда ее больше не увидишь!
    И вновь его ослепила вспышка белого света. Лепида Поллия истошно кричала, но он, не обращая внимания на ее возмущенные вопли, методично срезал ей волосы. Ожерелье разорвалось, и жемчуг высыпался прямо в перевернутый щит. Понадобились усилия четырех или пяти подручных Галлия, чтобы оторвать руки Ария от ее горла.
    — Мои искренние извинения, уважаемая Лепида! — пробормотал Галлий. — Его ждет самое суровое наказание…
    Коротким взмахом руки Лепида велела ланисте замолчать. Как же она безобразна, подумал Арий, глядя на ее побагровевшее лицо и коротко остриженные волосы. Он видел, как шевелились ее губы, изрыгая проклятия, но ничего не слышал. Даже когда ее, изрыгающую проклятия и угрозы, вынесли через дверь и Галлий принялся избивать его, он не услышал ни слова.

    В следующем месяце он сражался в Колизее против трех марокканцев, и это был незабываемый бой.
    Он вонзил меч прямо в ухо первому, после чего шишаком своего щита пробил череп второму. Когда третий уронил меч и вскинул руку в жесте пощады, Арий голыми руками разорвал ему горло.
    В ту ночь толпа на руках пронесла его по улицам, круша при этом окна и посуду, калеча прохожих, а до этого устроив пьяный кутеж. Подняв над головой огромный кувшин, он лил себе в горло вино, сломал челюсть какому-то пьянице, наступившему ему на ногу, а когда какая-то проститутка обхватила его за шею и поцеловала. Арий ответил ей поцелуем, подобно дикарю до крови впившись ей в губы. Он приплелся в гладиаторскую школу ранним зимним утром, в грязной, заляпанной кровью тунике, чувствуя, как головная боль острыми иглами пронзает ему виски.
    — Вернулся, — недобрым тоном приветствовал его Галлий. — Следовало бы надавать тебе по голове, как бешеному псу.
    Арий пошатнулся, не обращая внимания ни на ланисту, ни на его слова.
    — Но мы можем считать себя счастливыми по двум причинам. Во-первых, Лепида Поллия, по всей видимости, решила не говорить отцу о твоем безобразном поведении. Иначе стражники Квинта Поллио уже ломились бы в нашу дверь, жаждая твоей крови. Во-вторых, губернатор Испании прислал тебе вот это в награду за великолепный бой. — Галлий показал Арию тугой кошелек. — Добивайся того, гладиатор, чтобы такие кошельки исправно поступали нам, и тогда будешь жить припеваючи. Ты слышишь меня, мой мальчик?
    До слуха Арий донесся лай и злобное рычание.
    — Собаки, — сказал он. — Наверно, набросились на кого-то.
    — Я еще не договорил. Вернись!
    Пошатываясь, Арий перешел улицу и нырнул в гущу собак, которые с рычанием разбежались по сторонам, когда он пинками расчистил себе путь. Разбежались все, кроме одной собачонки, хромоногой маленькой серой суки. Собачонка волочила одну лапу, шкура была покрыта следами зубов. Арий нагнулся, чтобы подобрать с земли камень и размозжить ей голову. Однако псина почти по-человечески посмотрела на него огромными темными глазами, в которых он прочел боль и отчаяние.
    Он отбросил камень в сторону и взял собаку на руки, стараясь не прикасаться к ее больной лапе.
    — Никакой заразы в моих казармах! — заявил Галлий, перегораживая ему дорогу подолом туники, но Арий шагнул мимо него. — Она, наверно, больная.
    Пропустив мимо ушей слова ланисты, он вошел внутрь и захлопнул за собой дверь. В каморке он положил собаку на постель и пристально на нее посмотрел.
    — До завтра ты не доживешь.
    Каково же было его удивление, когда четвероногая гостья слабо укусила его за палец. Бесполезное хилое создание. Не проще ли свернуть ей шею? Но он предпочел ее накормить: принес из кухни пригоршню объедков и заставил поесть.
    — Тея, — произнес он, и его голос прозвучал удивительно громко в пустой комнате. — Так что ли тебя назвать?
    При звуке его голоса собака вздрогнула.
    — Нет, ты слишком пуглива, чтобы называть тебя Тея. Тея была смелая, она ничего не боялась. Ничего и никого.
    Не считая той ночи, когда он проиграл первый бой, когда она с безумными от ужаса глазами ворвалась в казармы и, рыдая, кинулась в его объятия, утверждая, что не переживет, если потеряет его…
    — Никакого имени. Ты не достойна имени, все равно ты не доживешь до утра, псина…
    Безымянная собака принялась грызть уголок подушки. Арий уткнулся лицом в матрас и заплакал.

Тея

    Одним решительным ударом ножа я вскрыла запястье и наблюдала, как из моей руки капает кровь. У меня больше не было голубой чаши, лишь простая медная кастрюля, но мои запястья были покрыты свежими шрамами, и я без особых усилий проводила день за днем с привычным затуманенным взором.
    — Тея! — донесся до моего слуха резкий окрик хозяина. — Тея, иди сюда!
    Я перевязала руку и встала. На мне было темное платье и выкрашенный в шафрановый цвет парик, какой носят все проститутки. Я ношу эту одежду и парик вот уже два месяца. От меня пахнет, как от сотни немытых мужчин: моряков, рабов, трактирщиков. Кого только нет здесь, в Брундизии, в двухстах милях от Рима.
    — Тея!
    Спускаясь по шаткой лестнице, я пошатнулась, но не из-за потери крови. За последние дни я выпустила лишь несколько капель. Я хотела вскрыть запястья до самой кости, но не стала этого делать. Во мне зародилась новая жизнь. Зародилась после нескольких часов в холодной каморке гладиаторских казарм, показавшихся мне настоящим раем. Ребенок Ария. В первое мгновение осознание этого повергло меня в ужас. Но когда я занесла над запястьем нож, нож, который вызовет быстрое кровотечение и не даст ребенку появиться на свет, моя рука замерла. Дать ему жизнь? — яростно спросила я себя. Девочке, которая станет проституткой, как и ее мать? Мальчику, который умрет на арене, как его отец?
    Но я не нашла к себе сил убить его. Даже если бы захотела. Ребенок Ария Варвара не должен погибнуть от того, что я, капля за каплей, выпушу из себя кровь.

ЧАСТЬ 2
ЮЛИЯ

В храме Весты

    Гай мертв. Казнен по обвинению в измене. Мой муж, мой двоюродный брат. Мертв.
    Мне нужно быть осторожной. Когда стражники уводили его, Гай осуждающе сверлил меня глазами. Я осталась одна.
    — Новые рубины, Юлия? — спросил меня Марк в следующий свой приход.
    — Подарок. — Ожерелье стягивает мне горло, нитка с огненно-красными камнями. — Подарок моего дяди. — Ему нравится, когда я одета в красное. — «Моя жена носит зеленое, — как-то раз признался Домициан. — Я ненавижу ее. Ты должна носить красное».
    — Он преподнес тебе камни в знак извинения, — тихо пояснил Марк. — Тем самым он дает тебе понять, что не хочет перекладывать на тебя грехи Гая.
    — Грехи? Какие грехи? — Мой голос прозвучал пронзительно громко. Слова извергались из меня, вылетали ураганом, и когда я поведала о голосах, доносящихся из тени, о глазах, наблюдающих за мной из углов, лицо Марка приняло озабоченное выражение. Он заставил меня сесть на мраморную скамью атрия и заговорил совсем о другом. Он стал великим утешением для меня. Иногда он напоминает мне отца.
    — Ты горюешь о Гае, — сказал Марк. — Никто не попрекнет тебя за твое горе.
    С Гаем мне всегда было нелегко. После двух недель брака он стал спать на отдельной кровати, и мы встречались с ним только за обедом, где он странно смотрел на меня. И неожиданно до меня доходило, что я снова бормочу что-то невнятное себе под нос и грызу ногти до крови. Он злился на меня, когда я отказывалась есть, хотя стол был накрыт в его новом роскошном триклинии, стены которого украшали позолоченные изображения животных.
    — Я вижу их глаза, — тихо произнесла я. — Они смотрят на меня.
    — О боги, Юлия!
    Но я всегда видела эти глаза. Чаще всего — глаза моего дяди. Он велит мне называть его дядей, а не господином и богом.
    — Даже господин и бог должен иметь того, кто его не боится.
    Но я боюсь его. Ведь он и бог, и господин, во всяком случае, моего мира.
    — Они как аспиды, — задумчиво сказала я Марку. — Его глаза такие черные, как аспиды.
    Лицо Марка снова приняло недоуменное выражение.
    — Скажи… Ты здорова, Юлия?
    Веста, святая мать, богиня дома и очага. Как я завидую твоим жрицам-весталкам в белых одеждах, к которым мужчины под страхом смерти не смеют даже прикасаться. Я тоже хотела бы стать весталкой. В храме я всегда буду в безопасности, там я не буду видеть никаких глаз.
    Веста, храни меня. У меня нет веры ни в кого, кроме тебя.

Глава 8

Лепида

    88 год н. э.

    Даже новые жемчуга не утешили меня.
    — Убирайся! — вскричала я и швырнула в Ириду флакон с благовониями. — Терпеть не могу твою глупую рожу! Ступай прочь!
    Рабыня с плачем выбежала из комнаты. Что за тупое никчемное создание! Каждый раз, прикасаясь к моим волосам, она превращала их в стог сена. Я бы с радостью отправила ее на невольничий рынок и нашла себе новую служанку, вот что бы я сделала. Жена сенатора достойна более расторопной и ловкой рабыни.
    Но что из того, что мои волосы похожи на стог сена? Какое это имеет значение, когда здесь некому смотреть на меня?
    — Лепида! — услышала я знакомый стук в дверь. — Я слышал какой-то звук. Мне показалось, будто что-то упало.
    — Это всего лишь упал флакон, Марк. Ирида его уронила. — Я поспешила растянуть губы в притворной улыбке.
    Вошел мой муж и ласково поцеловал меня в щеку. Уродливый и совершенно неуместный в моей прелестной, отделанной голубым спальне. От него, как обычно, пахло чернилами.
    — Опять был в библиотеке, Марк?
    — Я не мог найти «Комментарии» Цицерона.
    — Рабы совершенно не способны укладывать твои вещи в нужном порядке. Тебе нужно строже обращаться с ними.
    — В этом нет необходимости. Покопаться на полках — для меня немалое удовольствие, своего рода забава.
    Забава. Это же надо. Лепида Поллия, любимица Рима, замужем за человеком, который копается в пыльных рукописях ради забавы.
    — Как это мило, — промурлыкала я.
    — А ты? — Он заглянул мне в глаза. — Надеюсь, ты не слишком скучала?
    — Половина моих вещей еще даже не разобрана. Что касается города… — я беззаботно махнула рукой. — Конечно, Брундизий это не то, что Рим, но, мне кажется, я найду чем здесь заняться. В театре показывают новую постановку «Федры». К тому же, я купила себе еще жемчуга. Они были настолько хороши, что я просто не смогла удержаться. — Я улыбнулась, помня об очаровательных ямочках, которые при этом появлялись на моих щеках.
    — Покупай себе все, что захочешь, — улыбнулся в ответ Марк. — Вот видишь, я же говорил, что здешняя размеренная жизнь пойдет тебе на пользу.
    — Пожалуй, ты прав, — ответила я, продолжая дарить его улыбкой.
    — Сегодня на ужин придет Павлин. Кроме него будут еще несколько моих друзей. Это будет настоящий пир. Вот увидишь, тебе он непременно понравится.
    Настоящий пир. Удручающе серьезный сын Марка Павлин и несколько старикашек будут болтать о республике. И это после того как я целых четыре года бывала на пирах, где присутствовали сенаторы, губернаторы провинций и знатные римские патриции.
    — Конечно, понравится, иначе и быть не может, Марк. Я велю повару приготовить оленину с розмарином, так, как любит Павлин.
    — Я попросил его прийти чуть пораньше. Сабина обожает истории, которые он рассказывает ей перед сном.
    — Вы оба ее испортите, — театрально проворчала я. — У нее для этого есть няня.
    — Но что тут поделаешь, если ей больше нравится истории Павлина? — муж снова поцеловал меня в щеку — о боги, этот ужасный запах чернил! — и, прихрамывая, неторопливо вышел.
    Я дождалась, когда он отойдет на почтительное расстояние, и с размаху швырнула в дверь еще одну бутылочку с благовониями. Как же я ненавижу Марка! Ненавижу его, ненавижу, ненавижу!

    Соперник согнулся пополам, и Павлин Норбан опустил меч.
    — Ты цел, Вер? Я случайно не ранил тебя?
    — Ха! — Вер выпрямился и стремительно приставил клинок к горлу Павлина. — Я так и знал, что ты попадешься на мою уловку! Сдаешься?
    — Сдаюсь!
    Они сунули мечи в ножны и, выйдя из душного зала, зашагали к казармам преторианской гвардии.
    — Тебе следует научиться убивать, Норбан. Правнук Августа? Этого по тебе не скажешь. Ты всего лишь вареный моллюск!
    Павлин стремительно взял локтем в захват его горло, и они покатились в борцовском поединке по залитому солнечным светом двору. Добродушно выругавшись, пара фехтующих преторианцев поспешно юркнула в сторону.
    — Сдавайся! — потребовал Павлин, нажимая на дыхательное горло Вера.
    — Сдаюсь! Сдаюсь!
    Встав, они направились в бани, где сбросили пропотевшие туники и с наслаждением погрузились в горячую воду бассейна. Вер велел слуге принести графин вина.
    — Идешь вечером к Марку?
    — Я не смогу прийти, — ответил Павлин, вытирая пот со лба.
    — Приглашен еще куда-нибудь? — усмехнулся Вер. — Ужин на двоих где-нибудь в укромном месте?
    — Нет.
    — Только не надо скрытничать! Ведь это та самая певичка, за которой ты увиваешься… Антония, кажется?
    — Афина. Нет, с ней я сегодня не увижусь.
    — Я не осуждаю тебя, она прелестна. Правда, дорого стоит. Ждет множества небольших подарков. Во сколько же обойдется тебе ужин на двоих?
    — Дело в моем отце, болван. Он сейчас в городе.
    — Твой отец? Неужели? А я думал, что он никогда не покидает стен Сената.
    — Неужели ты ничего не слышал? Сенат, подобно школе, распущен на летние каникулы. — Павлин жестом отослал прочь банщиков, уже спешивших к нему с маслом и скребками. Он чувствовал себя неуютно, когда рабы соскребали пот с его кожи. По его мнению, воин должен сам следить за своим телом.
    — Пожалуй, тогда я сам загляну к твоей певичке. Скажу ей, как ты по ней скучаешь, пока ты будешь вынужден выслушивать все эти разглагольствования о доблестях республики, к тому же излагаемые александрийским стихом. — Банщик энергично провел скребком по его спине, соскабливая пот, и Вер простонал от удовольствия. — Нет, лучше я скажу ей, что ты оказываешь знаки внимания своей очаровательной мачехе.
    — Эй! Осторожнее! — предостерегающе воскликнул Павлин.
    — Не гневайся, мой друг! Я просто выражаю искреннее восхищение этим прекрасным созданием, усладой мужских очей, которая приходится тебе законной мачехой…
    Павлин замахнулся на него полотенцем. Последовало потешное сражение, и на пол со звоном полетел поднос с банными маслами. Павлин жестом поманил к себе банщиков, чтобы те вновь расставили баночки с притираниями ровными, как солдаты на плацу, рядами.
    — Знаешь… — Вер опустился на мраморный массажный стол и жестом подозвал раба-массажиста. — Я никогда не думал, что твой отец когда-нибудь женится на юной женщине, которая в три раза моложе его. Мой отец, старый козел, женат уже на четвертой. Но твой…
    Павлин принялся щеткой стирать с руки пот. Подобные мысли тоже приходили ему в голову.
    — Отец, ты… и эта юная Поллия… она… она, по сути, еще ребенок, — произнес он четыре года назад. — Извини, я не думал…
    — Правильное, точное, естественное наблюдение, — улыбнулся тогда отец. — Я знаю, что об этом думают люди… старый сатир и юная дева. Я не против того, чтобы у людей появится повод для смеха.
    Щеки Павлина запылали от гнева. Пока он жив, он никому не позволит насмехаться над отцом.
    — Кто же смеется? — резко потребовал он ответа.
    — Все, — сухо ответил Марк. — Не сердись, сын.
    — Но если ты говоришь…
    — Говорят, будто я потерял голову из-за молоденькой женщины, которая годится мне в дочери. Люди не знают, что сам император приказал мне жениться на ней, причем вопреки моей воле. Хотя мне кажется, что мы с Лепидой неплохо поладим. — Марк улыбнулся. — Я не строю иллюзий, Павлин. Я гораздо старше ее. Но Лепида хорошо ко мне относится, и мне это по душе.
    Павлину неожиданно пришла в голову досадная мысль: его собственная мать была не слишком красива и приятна в общении.
    — Приятна? — как-то раз скептически фыркнула его тетка Диана. — Павлин, да она была сущей мегерой.
    — Тетя Диана… — начал было он, но так и не смог ничем ей возразить. Ему было всего три года, когда мать развелась с его отцом, десять, когда она умерла, но он хорошо помнил, как она кричала на него и кидалась первым, что попалось под руку. Он вспомнил также, как однажды она швырнула в фонтан атриума все сто сорок два свитка трудов Тита Ливия под заглавием «Аb Urbe Condita».
    — Это было не очень удачное издание, — спокойно отреагировал на это отец.
    Пожелай Марк Норбан спокойствия в своем преклонном возрасте, он получил бы на это благословение сына, и никто не посмел бы насмехаться над ним. Во всяком случае, в присутствии Павлина Вибия Августа Норбана.
    Вер продолжал говорить, и голос его глухим эхом отражался от мраморного стола.
    — Я знаю, ты всегда крайне щепетилен в тех случаях, когда тебе требуется помощь отца, хотя и не вполне понимаю этого. Будь Марк моим отцом, я бы уже давно выклянчил себе должность префекта. И если ты не хочешь просить его, чтобы тебя перевели служить в Германию, потому что там сейчас война, то попроси хотя бы за меня.
    — Ты все еще грезишь воинскими подвигами и надеешься снискать славу на берегах Рейна?
    — Я мечтаю об этом каждую ночь. В своих мечтах я вижу себя триумфатором, вижу, как император возлагает мне на голову лавровый венок. Как жаль, что нас не было рядом с ним у Тап!
    — Похоже, ему удалось разбить германцев и без нас.
    — Как полководец Домициан пошел в своего брата Тита. Эх, если бы удалось уговорить Руфа Скавра поведать нам, как он сражался вместе с Титом в Иудее! Он рассказал бы немало интересного…
    В детстве заветной мечтой Павлина было спасти императора. Встать на пути отравленной стрелы, оттолкнуть руку с кинжалом, разметать орду варваров. Глупые детские мечты. И все же, служить так служить!
    «Быть Норбаном — значит служить». Этому всегда учил его отец. Доставить отцу радость, чтобы он мог по праву гордиться сыном, — с этим не идут ни в какое сравнение венки триумфатора.
    — Хватит нежиться. Вставай! Пора предстать пред отцом и его красавицей женой, — поддразнил Павлина Вер. — А я вместо тебя передам привет Антонии.
    — Афине.
    — Может, я передам ей и кое-что еще…
    Павлин швырнул в наглеца скребок.

    — Павлин! Ты пришел!
    Этот радостный крик донесся до слуха Павлина, стоило ему перешагнуть порог отцовского дома. В следующее мгновение что-то налетело на него на уровне коленей. Павлин со смехом нагнулся и подхватил на руки свою четырехлетнюю сводную сестру.
    — Как ты подросла, Вибия Сабина! Да ты стала настоящей невестой!
    Он шутливо растрепал каштановые волосы малышки, и та залилась веселым смехом. Сабина была маленькой, по-птичьи хрупкой, с сияющим от счастья личиком. Павлин был страшно рад, когда она появилась на свет. Ему всегда хотелось иметь сестру. И хотя ребенком Сабина была болезненным, будучи подвержена относительно легким припадкам падучей, смех этого маленького создания напоминал серебряный колокольчик или журчание струй в выложенном голубой плиткой фонтане посреди атриума. Откуда-то из внутренних покоев, прихрамывая, вышел Марк и встал, с улыбкой глядя на сына и дочь.
    — Сабина, где твой поклон? — вслед за мужем в атрии появилась Лепида — в розовом шелковом одеянии, с ниткой розового жемчуга на шее. Как же она была хороша! У Павлина не укладывалось в голове, как эта красавица может быть матерью Сабины. Лепида казалась такой нежной и слабой, грациозной, как лань, не способной поднять ребенка на руки, не говоря уже о том, чтобы выносить его и произвести на свет. Живое обезьянье личико Сабины сделалось серьезным, и она забавно поклонилась сводному брату. Тот шутливо отдал ей преторианский салют и хитро подмигнул.
    — Так-то лучше, — заметила Лепида. — Ступай прочь. Марк, твои гости собрались.
    Сабина молниеносно скрылась. Лепида, похожая на райскую птицу, последовала в облицованный серым мрамором триклиний. Марк обернулся к сыну.
    — Извини, что не написал раньше, Павлин. Неожиданный приезд. Я знаю.
    — Я тоже удивился. Наверно, у тебя изменились планы?
    — Да, — коротко ответил отец. — Я позднее все тебе объясню. Думаю, ты узнаешь моих гостей. Друз Эмилий Сульпиций, Аал Соссиан, этот молодой несносный Урбик из Септемвириев. Впрочем, ума ему не занимать….
    Званые ужины Марк Норбан устраивал нечасто, и все они были в одинаковой степени скучны. Те же самые гости, та же незамысловатая еда, все тот же седобородый оратор, декламирующий греческие стихи (почему ораторы греки всегда имели седые бороды?), то же самое добродушное философское подшучивание друг над другом. В детстве подобные ужины навевали на Павлина отчаянную скуку. С тех пор отношение к ним у него нисколько не изменилось, но теперь он хотя бы понимал, что за столом отца собирались лучшие умы империи. Когда кто-то из гостей начинал цитировать Платона (а они делали это с завидным постоянством), Павлин от скуки не знал, чем себя занять. Впрочем, ему было по-своему приятно наблюдать за своим скромным отцом, который умел столь непринужденно держаться в обществе величайших умов Рима. Ему было приятно думать, что отец и в самом деле блистательный мыслитель, каким он казался ему в детстве.
    Сегодня он выглядит даже лучше, чем раньше. Более аккуратен, полон достоинства. Это, конечно же, благодаря Лепиде. Павлин бросил взгляд на свою юную мачеху.
    Откинувшись на подушки, она лакомилась виноградом из серебряной чаши — такая юная, и как ему показалось, такая по-детски ранимая. За весь вечер она едва ли произнесла хотя бы слово. Неожиданно Павлин ощутил прилив симпатии к ней. Наверняка, она чувствует себя неловко, не понимая многое из того, что обсуждается сейчас за столом. Зато теперь она жена образованного и мудрого человека. Лепида действительно очень молода, ей двадцать один год, она всего на два года моложе его. Но выглядит совсем юной, лет на шестнадцать, — как тогда, когда он впервые увидел ее под красной вуалью невесты. И Павлин улыбнулся ей через стол.

Лепида

    Мне уже давно не было так скучно, даже не могу припомнить, с каких пор. Скучный Марк с его скучными гостями, скучный грек-оратор и все эти скучные рассуждения о судьбе империи. Каждый раз, когда мне казалось, что их разговоры закончились, кто-нибудь обязательно начинал цитировать Платона. Или обсуждать трактаты Марка.
    — Я нахожу интересными твои рассуждения о снижении рождаемости, Норбан, — говорил сенатор Сульпиций или Грациан или кто-то другой, не менее скучный гость. После чего они еще целый час обсуждали ужасно нудный трактат Марка, который я была вынуждена прочитать в прошлом году, чтобы ему угодить. Затем гости требовали, чтобы он зачитал вслух отдельные места трактата, но, слава богам, он отказывался, хотя подобная просьба была ему явно приятна. Насколько же он наивен. Гостям было наплевать на его трактат, они лишь рассчитывали на бесплатное угощение в его доме. Все прекрасно понимали это, все — кроме моего глупого мужа.
    Павлин уходил последним. Он настоял на том, чтобы Марк отвел его наверх — пожелать спокойной ночи Сабине. До чего же тошнотворно было видеть их лица, когда они с умилением смотрели на маленькую кроватку! Может, кто-нибудь объяснит мне, почему они в таком восторге от Сабины? Она нисколько не похожа на меня. Ее даже нельзя взять с собой в приличное общество, поскольку на публике с ней в любую минуту может случиться припадок, а это, скажу я вам, отвратительное зрелище — пена у рта, конвульсии. Мне следовало бы знать, что ребенок, рожденный от Марка Норбана, будет неполноценным. Сабина же была ребенком Марка, его абсолютной копией. В этом не приходилось сомневаться.
    — Мне кажется, все прошло прекрасно, дорогая Лепида, — сказал Марк, когда они попрощались с Павлином.
    — Да, дорогой Марк, — с улыбкой ответила я, и он поднес мою руку к своим губам. Я поцеловала его в щеку, и он взял мое лицо обеими ладонями.
    — Останешься со мной сегодня вечером? — игриво спросила я. У меня была отдельная спальня — я с самого начала настояла на этом! — и Марк никогда не заходил в нее без моего приглашения, но я регулярно разрешала ему приходить ко мне. Такие маленькие представления, вернее — проявления супружеской любви, его чрезвычайно радовали, и он безоговорочно оплачивал все мои расходы.
    — С радостью. После того как расскажу Сабине перед сном сказку.
    Сабина, вечно эта Сабина! Он просто помешан на этой глупой девчонке. Иногда я думаю, не совершила ли я ошибку, произведя на свет это создание. Ведь не будь у нас дочери, вся его любовь доставалась бы исключительно мне.
    — Какой ты прекрасный отец! — улыбаясь, проворковала я.
    Я продолжала улыбаться до тех пор, пока его шаги не стихли в глубине дома. И тогда я презрительно высунула язык и состроила гримасу.
    Затем я вернулась в свою спальню. Ирида вытащила заколки из моих волос, и я посмотрелась в зеркало. Розовое платье было мне к лицу. Мне вообще к лицу красные и розовые тона, чем могут похвастать далеко не все мои ровесницы. Вспомнить хотя бы, какой бледной и болезненной выглядела Юлия под красной вуалью невесты. А моя вуаль…
    День моей свадьбы был похож на сказку.
    Белое платье, ярко-красная вуаль. Свадебная процессия, жертвоприношения в храме — все было великолепно. Все, кроме Марка. В тот день он выглядел как никогда старым. Как ни странно, я обнаружила, что могу с легкостью не замечать его присутствия в моей жизни. Все-таки на свадьбе главное действующее лицо — невеста. В мою честь был даже устроен поединок гладиаторов.
    Нет, Варвара, конечно же, среди них не было. Ланиста отправил его выступать по провинциям. Думаю, он, наверняка, опасается меня, или того, что я сделала бы с ним, осмелься он появиться в Риме. Скажу честно, в этом случае я без малейшего колебания бросила бы его на растерзание львам. Я и сейчас готова это сделать. Если бы он посмел появиться на свадьбе!..
    Да, это был прекрасный день. Просто сказочный. Но ночь…
    Марк по праву жениха должен был перенести меня через порог дома, но был для этого слишком стар и слаб. Вместо него невесту в дом внес Павлин. После этого все поклонились нам и оставили нас одних, меня и моего молодого, старого мужа в темноте спальни.
    — Где твои волосы? — удивился Марк, когда я сняла вуаль. Он указал на мои короткие локоны, которые Ирида все утро пыталась привести в божеский вид.
    — Видишь ли, недавно я случайно забрела в один темный переулок, где на меня набросилась какая-то жуткая старуха с ножницами в руках. Мои волосы, по всей видимости, превратились в парик, который в данный момент нахлобучила себе на голову какая-нибудь лысая матрона. — Такое же объяснение я дала и моему отцу, когда вернулась домой из казарм гладиаторов с остриженными вкривь и вкось волосами. Конечно, я могла бы сделать так, чтобы Ария скормили львам, но тогда мне пришлось бы рассказать отцу о том, как я оказалась в комнате Варвара. Увы, даже терпение Квинта Поллио имеет границы… Нет, я еще успею поквитаться с этим наглецом Арием. Дайте мне только время…
    Когда Варвар вернулся после годичного турне по римским провинциям, отца уже повысили в звании — сделали претором, — и у меня теперь не было такой возможности. Потому что отец больше не отвечал за устройство игр. Что же, придется отложить месть до удобного случая. Я подожду.
    — Тебе повезло, ты лишилась лишь волос, но осталась жива, — сочувственно заметил Марк, и я одарила его одной из своих самых обольстительных улыбок. Его взгляд стал нежнее, мягче. Он взял меня за обе руки. — Лепида, позволь мне кое-что тебе объяснить, — добавил он и сел рядом со мной. — Тебе придется принять серьезное решение. Если ты хочешь, чтобы это брак был лишь формальным, я пойму твое желание и не стану возражать.
    — Не говори глупостей, Марк, — ответила я, стараясь придать голосу серьезность и игривость одновременно. — Я хочу быть твоей настоящей женой. Хочу иметь детей… — Я слегка приукрасила мое истинное желание, зато моя уловка сработала: взгляд Марка сделался еще мягче. Нагнувшись, я поцеловала его.
    Все оказалось не так уж отвратительно. По-крайней мере, от ужаса никто не умер бы. Марк был точно таков, как я и ожидала. Нежный. Милый. Заботливый. По-моему, даже излишне. Мне не нравится, когда со мной обращаются как с игрушкой из хрупкого стекла. Мне нравится… капелька грубости в обращении. Конечно же, я томно вздыхала и смотрела на него восхищенными глазами, уверяла его, что он великолепен в постели. Думаю, он так и не заподозрил моего притворства, когда я закрывала глаза — якобы от страсти, а на самом деле, чтобы только не видеть его обнаженного уродливого плеча. Впрочем, оно того стоило, потому что позволяло мне делать все, что я хочу. Ходить, куда вздумается. Тратить столько денег, сколько мне только заблагорассудится.
    Я вздохнула и провела по волосам серебряным гребнем. Какие славные годы это были! Марк неизменно отправлялся в Сенат, а я каждый вечер посещала званые ужины. Признаюсь, иногда я испытывала искреннюю симпатию к Марку Норбану. Я не думала, что останусь его женой на такой долгий срок, ведь уже в первый же год брака я легко могла найти себе в мужья кого-нибудь помоложе и покрасивее. Однако я быстро поняла, что мягкий и нетребовательный старый сенатор куда предпочтительнее молодого и ревнивого воина.
    — Ты не будешь возражать, если я отправлюсь к кому-нибудь в гости? — неизменно спрашивала я Марка. — Ты же знаешь, дорогой, как я люблю пиры и развлечения. Я ведь не такая умная и образованная, как ты.
    — Нет, ты молода, очаровательна и очень красива, — отвечал он, целуя меня в щеку. — Развлекайся, радуйся жизни.
    Я всегда горячо благодарила его, прежде чем улизнуть из дома на очередной пир. О, какие это были восхитительные пиры! Вино, музыка, красивые мужчины, осыпавшие меня комплиментами, мужчины, толпившиеся возле меня, наперебой восхвалявшие мою красоту, мужчины, которые еще год назад даже не посмотрели бы в мою сторону, потому что я была незамужней девушкой, Лепидой Поллией. Теперь же у меня был послушный старый муж, позволявший мне делать все, что я хочу, и я стала самой красивой женщиной Рима.
    Я научилась пользоваться косметикой так, чтобы выглядеть элегантно и модно, но ни в коем случае не провинциально. Научилась завязывать узел столы так, чтобы окружающим казалось, будто шелковое платье вот-вот соскользнет с моего плеча. Научилась покачивать томно бедрами под шелковыми одеждами. Научилась улыбаться одними лишь глазами и одним лишь легким движением ресниц обещать мужчинам некие двусмысленные удовольствия. Научилась небрежному придворному жаргону, который моментально давал понять, кто есть кто. Я узнала, что моего отца считают неотесанным, несветским человеком, из чего сделала вывод, что будет лучше, если важные для меня люди не будут видеть меня на публике в его обществе. Мне стали известны снадобья, приняв которые, никогда не забеременеешь. Узнала я и о том, что замужняя женщина может делать все, что ей вздумается, главное, чтобы муж смотрел на это сквозь пальцы. Короче говоря, я очень многому научилась.
    — Неужели тебе не хочется побыть с Сабиной? — спросил Марк, склоняясь над колыбелью нашей дочери, вскоре после того как она родилась.
    — Не хочу случайно придавить ее во сне, дорогой. — С этими словами я, одетая в роскошное шелковое платье, обнажавшее мои плечи — слава богам, деторождение никак не отразилось на моей фигуре! — поспешила на пир, где будут веселиться сенаторы, военачальники и трибуны. Я имела на это полное право. Ведь замужняя женщина, тем более родившая законного ребенка, может делать все, что захочет.
    — Я так долго ждал тебя, — томно вздыхал Луций Марцел, или Авл Дидан, или тот чудный африканец-ретиарий, который говорил мало, но в любую минуту был готов подарить мне радость. Я была крайне расстроена, когда Арий убил его на арене во время поединка.
    Марк никогда ни о чем не расспрашивал, ни в чем меня не подозревал. Это был еще один урок, который я извлекла из брака с ним. Как же все это было восхитительно — пиры, развлечения, драгоценности, мужчины. Лепида Поллия, любимица Рима. Я всегда знала, что меня ждет именно такая судьба. Всегда. Ибо чего-то меньшего я не заслуживаю.
    Как вдруг все это прекратилось. Сразу. Полностью. Неожиданно для себя я оказалась далеко от Рима, в Брундизии, крошечном приморском городке с летними виллами и гаванью с лазурной водой, где можно было услышать самые экзотические наречия, от которых начинало звенеть в ушах. И Марк — обычно дружелюбный, услужливый Марк — неожиданно сделался упрямым и неуступчивым, как каменная стена. Голос Ириды вернул меня из раздумий в реальность.
    — Подавать ночную рубашку, госпожа?
    — Да, подавай, — отозвалась я. Вдруг мне сделалась противна моя красная стола. Красный — цвет брачной вуали, которую я надела, выходя замуж за Марка Норбана. Это по его прихоти я застряла в этой глуши.
    Ирида удалилась, я же принялась придирчиво изучать свое отражение в зеркале. Нет, я по-прежнему была хороша! Мои волосы отросли и вновь достигали талии, падая вниз блестящим иссиня-черным каскадом. Разве сможет мой муж мне в чем-нибудь отказать?
    — И что случилось потом? — зевая, спросила Сабина.
    — Я доскажу эту историю завтра, моя дорогая. Ты уже почти спишь.
    — Нет, я не… — Девочка снова зевнула, и Марк погладил ее по каштановым волосам, таким же шелковистым, как и у Лепиды. Старый сенатор улыбнулся, мысленно поблагодарив супругу за то, что она подарила ему это очаровательное создание. Его первая жена не хотела детей. Павлин появился на свет случайно, за что она постоянно упрекала Марка.
    — Да, наверное, это моя вина, Туллия, — отвечал он, пытаясь обратить все в шутку, но жена в ответ швырнула в него мраморный бюст его отца.
    — Я же не Туллия, — любила поддразнивать его Лепида. Вибия Сабина появилась на свет в первый же год их брака.
    — Спокойной ночи, — тихо сказал он дочери и вышел из спальни.
    — Марк! — позвала Лепида, услышав шаги мужа. — Входи, дорогой, в коридоре холодно.
    Он вошел к ней в спальню. Лепида отвернулась от зеркала, и его встретила ее улыбка и очаровательные ямочки на щеках. А какие роскошные у нее волосы, черными локонами ниспадающие на плечи!
    — Садись, Марк. Я согрела немного вина.
    Он улыбнулся в ответ и покорно подался в ее объятия.

Глава 9

    Ему предстояло сразиться с фракийцем-ретиарием, вооруженным трезубцем и рыболовной сетью. Это был известный на Сицилии боец, который, тем не менее страшился встречи с Варваром на арене Колизея. Арий убил его быстро и равнодушно ударом меча в горло, после чего ушел с арены через Врата Жизни. Поклонники Варвара оглашали воздух восторженными воплями, и демон отправился спать куда-то в далекий угол его сознания.
    — Отлично, мой мальчик, — произнес Галлий, не отрываясь от расходной книги, когда Арий, вернувшись в казармы, явился к лекарю на обычный осмотр. — Можешь напиться, если хочешь. Попытайся вернуться до рассвета, договорились?
    В таверне, как обычно, буйствовали поклонники, круша окна и посуду. Они уже научились держаться от своего кумира на почтительном расстоянии. Наступил июль, улицы были раскалены жарким летним солнцем, и все знали, что летом, в жару, с Варваром лучше не связываться, ибо он делается диким и необузданным.
    К нему подошла какая-то девушка.
    — Я Фульвия, — представилась она с нервным смешком. — Ты ведь Варвар, верно?
    Он окинул ее придирчивым взглядом. Голубые глаза. Белокурые волосы. Подойдет.
    — Я видела тебя сегодня на арене. Ты великолепный боец…
    Арий указал большим пальцем на лестницу, что вела наверх. Хозяин таверны разрешал ему пользоваться комнаткой на втором этаже. Девушка хихикнула и послушно поднялась наверх, где сразу же бросилась на постель. Нетребовательная юная особа. Она не стала возражать, когда он, сделав свое дело, отвернулся к стене и замолчал. Никто из них не возражал, — десятки таких юных красоток, деливших с ним постель в последние годы. Когда он что-то говорил, на их лицах появлялось разочарование, как будто его слова снимали с него некий покров тайны. Им нужен был другой Варвар, мрачный и молчаливый. Что его тоже вполне устраивало. Он больше не хотел говорить с женщинами. Хватит с него разговоров.
    До этого ему в каждой женщине виделась Тея. Она чудилась ему в каждой косе черных волос. В каждой паре узких бедер. Его надежды разбивались на мелкие осколки несколько десятков раз в день. Это было мучительно больно. Но лучше испытывать боль, чем навсегда забыть.
    Теперь ее лицо ускользало из его памяти. Он стал забывать разрез ее глаз, форму носа и губ. Он иногда, закрыв глаза, тщетно пытался ее вспомнить, пока у него не начинала болеть голова. Если он забывал ее лицо, то забывал и все остальное: то, как она прикасалась к его шрамам, как вела с ним разговоры, как пыталась убедить его в том, что демоны и кровь в ночных кошмарах это лишь плод его фантазии.
    Должно быть, ее уже давно нет в живых.
    Арий вскоре ушел от белокурой девушки и молча зашагал по вонючим римским переулкам к Марсовой улице. Подручные ланисты пустили его в казарму без единого слова: для знаменитого гладиатора не существовало запретов по времени возвращения. Галлий даже выплачивал ему небольшие деньги. Жизнь Ария можно было даже назвать приятной, если не считать обязательных, непременных убийств.
    Он вошел в комнату, и хромоногая собачонка встретила его радостным лаем. Свернувшись калачиком на подушке, она грызла кожаную перчатку.
    — Ты испортила мне уже третью пару перчаток за год, — добродушно проворчал Арий.
    Собачонка поджала хвост и неуклюже соскочила с подушки на край кровати. Лапу она потеряла в схватке со сворой уличных псов, однако научилась довольно ловко передвигаться на трех оставшихся. Арий со стоном опустился на кровать и потянулся так, что хрустнули кости. Собака устроилась у него в ногах.
    — Смотрю, ты знаешь, как найти уютное местечко! Эх, бесполезная ты псина! — Он потрепал ее шелковистое ухо. Темный взгляд собачьих глаз напомнил ему глаза Теи.

Тея

    Серое платье, серебряные браслеты, заплетенные в косы волосы — вот мои нынешние боевые доспехи.
    — Тея! — В дверь моей комнатки просунулась седовласая голова Пенелопы. — Ты знаешь, что тебе предстоит петь на званом ужине сенатора Абракция?
    — Да, я готова, — ответила я, надевая на руку последний браслет, и обвела глазами комнату в поисках лиры.
    — Ларций дает тебе в сопровождение рослого раба. Знаешь, эти колесничии такие грубияны, от них нужно держаться подальше.
    — Милый Ларций, — улыбнулась я. Мой хозяин. Как же я люблю его!
    После того как Лепида Поллия избавилась от меня, как от старого платья, я провела три ужасных месяца в одном из портовых лупанариев. Три месяца я терпела мерзких, грубых и потных мужчин. Мне приходилось ждать, когда они сделают свое дело, чтобы, как только они уйдут, навсегда забыть о них. Меня спас мой растущий живот. Хозяин лупанария заставлял меня принимать снадобья, чтобы я избавилась от будущего ребенка, но я тайком выплевывала их. Когда огромный живот сделал меня непригодной для занятий проституцией, хозяин просто отвесил мне затрещину и вместо меня нашел другую женщину. Меня продали на рынке напротив брундизийского Форума. Здесь я впервые увидела моего нового хозяина, пухлого и розовощекого мужчину. Я сначала предположила, что это новый сутенер. Но…
    — Мой управляющий сказал, что у тебя прекрасный голос, дитя мое. — Меня удивил приятный голос розовощекого патриция и его добрые глаза. — Он слышал, как ты пела, сидя у окна какого-то прискорбного портового заведения. Я не спросил его, что он делал в этой части города. И пусть у него довольно низменные вкусы в том, что касается развлечений, музыкальный слух у него столь же совершенен, что и мой. Скажи мне, дитя, ты можешь спеть «Глаза Цитеры»?
    После часового прослушивания в просторном, залитом солнцем атриуме мой новый хозяин — скорее всего, не сутенер, который, судя по всему, остался доволен, — позвал женшину-вольноотпущенницу. Как я поняла, она заменяла ему супругу.
    — Пенелопа, послушай мое новое приобретение. Как тебя зовут, дитя? Тея? Пенелопа, она превосходна! Кто бы мог подумать? Ей нужно брать уроки, причем, начинать следует прямо сейчас. Такой голос нужно развивать, холить, лелеять. Ты играешь на лире? Этому тоже следует научиться. Обязательно. Подумай об этом!
    — Замолчи, Ларций! — рассмеялась Пенелопа. — Ты смущаешь бедную девочку.
    Она мне все объяснила по пути в маленькую комнату, такую чистую и светлую, что я почувствовала себя прежней грязной и ничтожной потаскухой, оскверняющей своим присутствием это славное жилище.
    — Дело в том, что Ларций покупает музыкантов. Это его увлечение, его страсть. Дом полон флейтистов, барабанщиков, лютнистов. Здесь даже есть хор мальчиков. Не смотри на меня так, хор мальчиков предназначен в этом доме только для пения. Ларций всегда приобретает только самое лучшее. У него особый нюх на таланты.
    — Но зачем я ему понадобилась? — осторожно поинтересовалась я.
    — Ради удовольствия слышать, как ты поешь. — Пенелопа потрепала меня по руке. — Тебе не нужно беспокоиться об этом, моя дорогая. Он не интересуется рабынями. У него в Риме жена, а когда он живет здесь, то у него есть я. Кстати, когда тебе рожать? Через несколько месяцев? Что ж, пока отдыхай…
    Мой ребенок появился на свет раньше срока. Он кричал как демон, он измучил меня, выкрутил, как прачка влажную тунику. Мой новый хозяин с трудом дождался того дня, когда я наконец разрешилась от бремени, чтобы начать мое обучение.
    — Тебе придется хорошенько выучить, дитя, «Гармонию» Аристоксена. Это так важно, научиться различать энгармонические микротона…
    — Ларций, она родила ребенка всего полтора дня назад, — укоризненно напомнила ему Пенелопа. — К тому же ребенок оказался крупный, и бедняжке пришлось нелегко, — добавила она, глядя на пищащий сверток, который был моим новорожденным сыном.
    — Он настоящий гигант, — согласилась я.
    — Но ведь она даже не понимает разницы между самой высокой нотой parthenios aulos и самой нижней hyperteleios! — сокрушенно воскликнул Ларций.
    — Я хочу начать учебу, — решительно заявила я, прежде чем Пенелопа успела выразить недовольство бессердечием моего нового хозяина. — Хочу начать прямо сейчас.
    Сын Ария появился на свет, оглашая громкими криками весь дом, хватая голыми деснами собственную крошечную ладошку. Его макушку уже украшали коротенькие рыжие завитки. Я не могла равнодушно смотреть на него. Всякий раз, глядя на него, я испытывала прилив нежности, от которой у меня перехватывало горло. Гораздо проще думать о нотах parthenios aulos, чем о том, как назвать моего новорожденного сына.
    Ларций же втянул меня в работу. Он нанял мне учителя вокала и учителя игры на лире, дотошно критиковал мою технику пения, учил тончайшим нюансам исполнительского мастерства.
    — Никогда не старайся угодить публике, Тея. Учись управлять ею. — Откуда ему все это известно? Он был патрицием, знатоком римского права. Откуда ему знать, как следует держаться перед публикой?
    — Признайся, — как-то раз сказал он, когда я попыталась спорить с ним, — в том, что касается музыки, я всегда прав.
    Пенелопа купала меня в молоке, чтобы отбелить мою темную кожу, мыла мне волосы настоями шалфея и цветков бузины, чтобы придать им блеск, натирала мне руки маслом, чтобы смягчить их.
    — Теперь ты певица, — однажды заявила она и взялась учить, как вести себя на пиру за обеденным столом и правилам светского разговора. — Тебе нужно подобрать сценическое имя. Что-то броское и одновременно достойное. Может быть, Каллиопа или Эрато, это имена муз эпической и любовной поэзии…
    Так я превратилась из Леи из Масады, Теи, возлюбленной Ария, безымянной портовой шлюхи в нового соловья Ларция. В целом моя жизнь была хороша. Все музыканты Ларция носили на пальце небольшое медное кольцо с его именем, но в остальном мы даже не чувствовали себя рабами. Наоборот, мне было так легко и вольготно, что я даже не заметила, как пролетели последние пять лет. Пять лет уроков пения, обучения игре на лире, разговоров с гостями и споров с Ларцием о том, в какой манере исполнять ту или иную песню. Пять лет пения и музыки: ужины для узкого круга гостей, которые требовали негромких любовных баллад, шумные пиры политиков, где были нужны жизнерадостные застольные песни. Целых пять лет.
    Как обычно в течение последних пяти лет, я облачилась в «доспехи» — серое платье и серебряные браслеты, взяла лиру и отправилась взглянуть на спящего сына. Ему уже исполнилось пять лет, и у него было имя, но только не имя его отца. О его отце я старалась никогда не вспоминать.

    — Я слышал, что недавно ты ухаживал за одной лютнисткой. Или это все-таки была танцовщица?
    Павлин задумчиво потер подбородок.
    — Так ты все знаешь, отец?
    — Я держу ушки на макушке, — улыбнулся Марк.
    — Она очень талантлива, — решительно ответил Павлин.
    — Я нисколько не сомневаюсь в ее артистических способностях, кем бы она ни была. — Отец и сын вышли в сад. Павлину пришлось умерить шаг, чтобы Марк мог идти с ним рядом. Ярко светило солнце, отражаясь нежными бликами от плиток фонтана. Мимо них прошли рабы, неся кувшины и корзины с бельем. Все как один приветливо улыбнулись хозяину.
    — Не пора ли тебе жениться? — продолжил Марк. — Я бы не стал возражать, если бы у меня появилась невестка.
    — Ты предлагаешь привести женщину в казармы преторианской гвардии? Боги домашнего очага ужаснулись бы такой нелепости.
    — Она могла бы жить здесь, пока ты находишься на службе. В доме много свободных комнат. Их хватит и для вас двоих.
    — Неужели? — с сомнением в голосе спросил Павлин.
    — Лепида не ревнива, — рассмеялся Марк. — Она будет рада вашему обществу.
    — Но у нее, если не ошибаюсь, есть и ее собственные друзья?
    — Да, — ответил Марк и после короткой паузы добавил: — Порой это не те друзья, чье общество было бы мне приятно. Молодая женщина ее лет, ровесница, под одной крышей… Это пошло бы ей на пользу. Да и тебе тоже, мой мальчик.
    — Холостяк вроде тебя, поющий хвалу браку? Забавно слышать подобные слова! — улыбнулся Павлин.
    — Согласен.
    Павлин с любопытством посмотрел на отца. Как, однако, он похож на своего сурового деда в грубой тоге и простых сандалиях. Марк улыбнулся.
    — Хочешь винограда, Павлин? В этом году у нас прекрасный урожай. Во всяком случае, так говорит управляющий. — Марк остановился возле столбиков, оплетенных виноградной лозой. — Я стараюсь узнать больше о винограде. Подумываю даже, а не написать ли мне трактат, в котором я мог бы сравнить разложение республики с увяданием виноградников осенью. Но я толком не знаю, что происходит осенью с виноградом. Знаю лишь, что спелые гроздья появляются на моем столе независимо от времени года. Прошу тебя, угощайся.
    Павлин попробовал несколько ягод. Кислые, с обилием косточек.
    — Я читал твой последний трактат о падении рождаемости, познакомился с твоими выводами. Впрочем, признаюсь честно, я не совсем уяснил написанное, это выше моего понимания. — Павлин оперся о мраморный край фонтана. — Что о нем думает император?
    — Император? — Марк выбрал еще одну сморщенную гроздь. — Удивлюсь, если выяснится, что он читал хотя бы один или слышал о них.
    — Император Веспасиан всегда читал твои трактаты, — сказал Павлин и незаметно выбросил половину пригоршни виноградин в фонтан.
    — Домициан — не слишком охоч до книг, и если даже он когда-нибудь займется чтением, то вряд станет смотреть на меня с былой благосклонностью. Он не любит рассуждений на политические темы.
    — Это лишь советы как увеличить рождаемость. Что здесь политического?
    — Он может усмотреть критику, намек на то, что сам он не обзавелся наследником.
    Павлин задумался.
    — Императрица, — немного помолчав, продолжил он, — прожила в браке с ним десять лет. И чем она может похвастаться? Что за это время у нее было несколько выкидышей? Он имел полное право на развод, но ты вынудил его восстановить ее в качестве супруги — видимо, потому, что посчитал это более разумным, чем…
    — Чем что? — сухо спросил Марк. — Ты ведь не об императрице меня спрашиваешь, сын, верно?
    — Видишь ли… это не мое дело, я не собираюсь отрицать, что… но даже здесь до нас доходят слухи…
    — Ты имеешь в виду слухи о том, что Домициан обратил благосклонный взор на свою племянницу Юлию?
    — Я ничего не думаю на этот счет, отец. Это все досужие разговоры. Мало ли кто о чем болтает. Но… ведь он казнил ее мужа, обвинив его в государственной измене… а, как известно, императоры и раньше брали в жены своих племянниц. Четвертая жена императора Клавдия…
    — Которая отравила его грибами. Не слишком удачный образец для подражания.
    — Юлия никого не станет травить грибами. Я хорошо помню ее с детских лет.
    — Да. Император очень ее любит.
    — В каком смысле?
    — Не стоит верить слухам. — Марк потрогал виноградные листья. — Император казнил мужа Юлии, после чего попытался загладить свою вину перед ней. Иное дело, что его проявления доброты к ней несколько неожиданны и своеобразны.
    Павлин вспомнил юную дочь императора Тита, подружку его детских игр — серьезная, с льняными волосами, она всегда с готовностью исполняла в его играх роль знаменосца.
    — Не думаю, что эти слухи …
    — Тогда почему ты спрашиваешь меня об этом? — спросил Марк тем же сухим тоном.
    — Видишь ли, мой друг Вер служит при дворе. Он, как и я, не верит ни в какие слухи, но он сказал… — Павлин сделал короткую паузу. — Он сказал… что Юлия вся сжимается, буквально усыхает на глазах, каждый раз, когда император входит в ее комнату. Как будто она боится его.
    — А вот это, пожалуй, верно, — согласился Марк. — Но она боится буквально всего. Она все еще спит с зажженным светильником у изголовья, потому что не выносит темноты. Даже когда Домициан бывает добр с ней, на ее лице все равно написан испуг. Эти слухи, возможно, потому и появляются, что она сама верит в них.
    — Верит в слухи?
    — Ты в последний раз видел Юлию, когда ей было десять лет. Она… она сильно изменилась после смерти отца. Она всегда была впечатлительной, однако теперь уверяет всех, будто в темноте за ней следят чьи-то глаза или же она слышит пение голосов, которых не существует. — Марк немного помолчал, а затем продолжил: — Слуги утверждают, что она морит себя голодом. Императору приходится заставлять ее принимать пищу, из-за чего с ней случаются припадки, и она пытается рвать на себе волосы. — Строгий сенаторский взгляд Марка скользнул по лицу сына. — То, что я скажу, Павлин, должно остаться между нами.
    Сын понимающе кивнул.
    — О чем ты хочешь сказать? О том, что Юлия…
    — …безумна, — закончил за него фразу Марк. — Правда, при этом мне хочется верить, что она лишь барахтается, пытаясь постичь истину из глубины мира, слишком для нее сложного. Я сказал бы то же самое про Лепиду.
    Лепиду? Павлин с благодарностью ухватился за возможность сменить тему разговора.
    — Почему ты привез ее сюда, в эту глушь, отец? Я слышал, что в Риме многие в восторге от нее.
    Лицо Марка исказилось недовольной гримасой.
    — Этот виноград ужасно кислый, — сказал он и выбросил гроздь в фонтан. — Пойми, Павлин, твоя мачеха, возможно, хороша собой и жизнерадостна, но она еще очень юна. Свобода ударила ей в голову, и она пустилась в развлечения. Мне следовало ее остановить, но я не хотел посягать на ее молодость, просто потому что я стар, устал от жизни и предпочитаю проводить вечера в библиотеке. Она же выглядела такой счастливой, порхая с одного пиршества на другое. Мне трудно отказывать ей в радостях жизни.
    Павлин представил себе, как Лепида заливается смехом на дне ямы, кишащей ядовитыми змеями.
    — Что же случилось?
    — Мы были на прошлой неделе на обеде во дворце. Мне не следовало бы брать ее с собой, но она так мило меня просила, так умоляла…
    — И?..
    — Она попалась на глаза императору, — просто ответил Марк. Возникла короткая пауза.
    Павлин невольно охнул.
    — Сначала я не придал этому значения. Но в прошлом месяце Лепида получила от императора приглашение прийти на обед во дворце. Ее пригласили одну. Без меня.
    — И что же ты сделал?
    Марк пожал плечами.
    — Сообщил во дворец, что она захворала, и мы уезжаем к морю, чтобы поправить ее здоровье. В тот же вечер мы уехали в Брундизий.
    Павлин задумался.
    — Как она это восприняла?
    — Рассердилась и немного поплакала. — Марк опустился на край фонтана и сел рядом с сыном. — Думаю, она не вполне понимала, что стоит за этим приглашением. В некоторых отношениях она совершенно невинна. Лепида считает, что я увез ее от развлечений и веселого времяпрепровождения. Впрочем, в последние несколько недель она, похоже, немного успокоилась.
    — Но, отец, надеюсь, ты не затаил обиду на императора? За то, что он пытался отнять у тебя жен?
    — Домициан был бы не против забрать себе абсолютно всех жен империи. Ибо питает к женщинам слабость, и немалую. Правда, в отличие от предыдущих императоров он не слишком переживает, если женщина — или ее муж — говорят «нет». Ибо в этом мире женщин для него хватит с лихвой. Сейчас он отправился в Германию, чтобы покорить племя хаттов, и, скорее всего, на время забыл о существовании Лепиды.
    — Я не понимаю его.
    — А кто, скажи, способен понять императора? Император, мой сын, это человек, привыкший к абсолютной, почти божественной власти. Человек, который готов делать добро для тысяч людей, порой неспособен сделать добро для одного-единственного человека. Даже лучшие из императоров таковы. Божественный Август, наш предок. Домициан не Август. Он коварен и, как и все Флавии, переменчив в настроении. И он не бог. Я наблюдал восьмерых человек, носивших императорский пурпур, и Домициан носит его лучше остальных. В детстве я не видел в нем никаких выдающихся задатков, однако он оказался лучше иных правителей, которых я повидал на своем веку, и хорошим полководцем. — Марк посмотрел на сына. — Ты сделаешь кое-что для меня, Павлин Август?
    — Все, что пожелаешь, мой господин, — учтиво отозвался его сын.
    — Обещай мне присмотреть за Лепидой. Мне не хочется оставлять ее одну, но я должен через две недели вернуться в Сенат. Нужно, чтобы кто-то был с ней рядом.
    — Можешь положиться на меня, — торжественно ответил Павлин и, приняв стойку гвардейца, вскинул в салюте руку с зажатой в ней гроздью. Впрочем, поняв комичность момента, тотчас поспешил переложить гроздь в другую руку и едва не потерял при этом равновесие. — Можешь рассчитывать на меня.
    — Я не смею просить о большем, — улыбнулся Марк. — Что скажешь, если я вместо этого ужасного винограда предложу тебе выпить хорошего вина?
    — Как пожелаешь, сенатор.
    Сцепив за спиной руки, они вышли из атрия, ровное плечо сына касалось изуродованного отцовского плеча.

Лепида

    Мне было суждено стать любовницей императора.
    «Лепида Поллия — любовница императора». Согласитесь, это звучит куда внушительнее, чем «Лепида Поллия — супруга сенатора».
    С того самого мгновения, когда я положила глаз на императора Домициана, я знала, что он будет моим. Все, что мне нужно было сделать, — это заполучить его себе.
    — Моя жена, цезарь, — представил меня Марк на моем первом пиру в обществе Домициана. — Лепида Поллия.
    Я низко поклонилась.
    — Господин и бог, — сказала я. Он любил, когда к нему так обращались: господин и бог. Я тоже не отказалась бы, чтобы меня называли повелительницей и богиней. Да, мне это очень бы нравилось.
    Я наблюдала за ним весь вечер, пока Марк бубнил что-то там о налогообложении. Внешне Домициан довольно привлекателен. Высок. Широкоплеч. Краснощек. В нем сразу бросается в глаза военная закалка, но держится он совсем не натянуто, не то что Павлин. Он был сдержан в общении с нобилями, смеялся вместе с полководцами. Что касается императрицы, то он обращал на нее внимания не больше, чем на какую-нибудь статую.
    Но она мне не единственная соперница. До меня доходили слухи о Домициане и его племяннице. Если эти слухи верны, если Юлия действительно увела его от некогда обожаемой жены, — то в ней должно быть нечто действительно неповторимое, чего нет у других женщин.
    Я наблюдала за ней весь вечер и не нашла ничего примечательного. Настоящая женщина-ребенок. Худенькая. Плоскогрудая. Молчаливая. Огромные глаза. Трогательная. И очень странная. Просидев на ложе, скорчившись как заяц, почти два часа, она неожиданно встала и, что-то бормоча себе поднос, направилась в дальний конец комнаты. Разговоры тотчас стихли, а императрица встала, взяла ее за руку и отвела обратно к пиршественному ложу.
    — Ешь, Юлия! — властно приказал Домициан, и она набросилась на блюдо с едой как изголодавшийся пес, набивая рот так, что у нее раздулись щеки. Ни на мгновение она не сводила со своего дяди круглых бесцветных глаз, как будто боясь, что он ударит ее столовым ножом. Домициан снова повернулся к командирам легионов и до конца вечера так больше ни разу и не посмотрел в ее сторону. После этого я тоже перестала наблюдать за ней. Вскоре она совсем прекратила бывать на обедах у императора. Маленькое странное забитое существо.
    Марк — не знаю, почему, — относился к ней сочувственно.
    — Она всегда была такой болезненной, — сказал он однажды вечером, когда Юлия в течение всего ужина сплевывала пережеванную пищу в кубок с вином и, когда кто-нибудь пытался с ней заговорить, несла какой-то вздор. — Бедняжка Юлия.
    — Бедняжка Юлия, — согласилась я. Странная и безумная. Даже если император раньше и проявлял к ней интерес, то сейчас он явно остыл. Пришла пора обзавестись новым предметом интереса. У него было много любовниц, но ни одна не задерживалась надолго.
    А вот я задержусь.
    — Лепида, — произнес Домициан, и его темные глаза задержались на моей пурпурной шелковой столе, чуть более светлой, чем его собственный плащ. — У тебя сегодня царственный вид.
    — Благодарю тебя, господин и бог. — Вместо того чтобы смущенно отвести взгляд, я смело посмотрела ему в глаза.
    — Ты поешь, Лепида? — неожиданно спросил он какое-то время спустя, глядя на меня с противоположной стороны пиршественного стола.
    Головы присутствующих тотчас же повернулись в мою сторону. В зале стало тихо.
    — Нет, бог и повелитель, — ответила я низким сочным голосом, который отрабатывала еще с детства.
    — Жаль, — сказал император и отвернулся. Затем щелчком пальцев подозвал слугу с графином вина.
    Я подалась вперед и произнесла:
    — Говорят, что боги имеют совершенный музыкальный слух.
    Домициан пристально посмотрел на меня. Я же небрежно перевернулась на спину, чтобы одарить своим вниманием соседа справа, молодого народного трибуна, который от волнения чуть не опрокинул свой кубок с вином.
    Кроме взгляда императора я поймала на себе еще один взгляд, долгий взгляд темных глаз императрицы. Притворно веселый взгляд. Но я видела, что на самом деле она пышет ревностью.
    На следующей неделе в нашем доме появился императорский вольноотпущенник в белых одеждах и с золотыми браслетами на руках. Он объявил, что меня одну, Лепиду Поллию, приглашают завтра вечером на ужин к императору. Зевнув, я поблагодарила его, как будто таких предложений получала раньше не одну сотню, и как только он с поклоном вышел за порог, подпрыгнула и принялась приплясывать от радости, кружась по всему атрию как ополоумевшая от счастья девчонка.
    Однако танцевать от счастья долго не следует. Нельзя терять ни минуты. Нужно приступить к подготовке «женского арсенала». Как подкрасить глаза? А губы? Надеть ожерелья розового жемчуга, подаренные Марком в день свадьбы, или же отдать предпочтение сапфирам? Благовоние из мускуса или розового масла? Я перемерила все мои наряды и довела до слез эту бестолковую дурочку Ириду, прежде чем остановила выбор на платье кроваво-красного оттенка, золотых браслетах и диадеме из рубинов. Изысканно, чувственно, соблазнительно…
    — Лепида!
    — Я отдыхаю, Марк, — ответила я, в душе предаваясь мечтаниям об ожерелье из драгоценных камней, которым Домициан, возможно, украсит мою шею, пока Ирида покрывала ногти у меня на ногах ярко-красным лаком.
    Мой муж распахнул дверь, и я торопливо изобразила нежную улыбку.
    — Марк? Что случилось?
    — Ты получила приглашение на ужин? — резко оборвал он меня. — От императора?
    — Да… да. Получила. — Кто же из рабов проболтался? Я не собиралась говорить Марку о приглашении. Ему лучше оставаться в полном неведении.
    — Ты собираешься идти? — Он обвел внимательным взглядом мои бутылочки с румянами и благовониями, открытый ларец с драгоценностями, наброшенные на стул платья.
    — Как же я могу отказать императору, Марк? — произнесла я своим самым нежным тоном.
    Он протянул руку и провел пальцем по моей щеке.
    — Ирида! — обратился он к моей рабыне. — Отнеси записку управляющему и скажи, чтобы он немедленно передал ее во дворец. Госпожа Лепида заболела.
    Я рывком присела на ложе.
    — Что?
    — Она настолько больна, что немедленно отправляется в Брундизий в надежде на то, что морской воздух поправит ее здоровье.
    — Марк, ты не можешь!..
    — Нет, могу! — сказал он и снова провел пальцем по моей щеке. — Могу.
    После этого он долго объяснял мне, что я слишком молода и невинна и не понимаю, что кроется за подобным предложением. Что пора перестать ходить на званые ужины и следует отправиться вместе с ним в Брундизий, чтобы этим летом повидаться с Павлином. Что таким образом император скоро забудет обо мне.
    — Нет! — вскричала я и набросилась с упреками на Марка, и когда это не сработало, я принялась ласкаться к нему, покрывая поцелуями его морщинистое лицо, и когда это тоже не сработало… Почему это не сработало? Почему?
    — Извини, Лепида, — повторил он, когда я забралась в паланкин, который должен был отнести меня к Аппиевой дороге, а затем в сторону Брундизия.
    Извини? Но он даже нисколько не огорчился.
    Было еще не слишком поздно. Пока еще. Я все еще могла уговорить его не отвозить меня в Брундизий.
    — Ирида! — позвала я, отворачиваясь от окна спальни, выходившего на лазурные воды гавани Брундизия. — Принеси мне светло-розовую столу и розовый жемчуг. Благовоний не надо, он их не любит. Скажи управляющему, что мне нужны свежие цветы, пусть поставит их в вазы во внешнем триклинии, лилии и розовые розы. Лютнистов пусть посадит в алькове. Ужин будет простой, никаких изысков, ты же знаешь, он любит простую пищу…
    — Ловишь рыбок, Сабина? — с улыбкой спросил Марк, глядя на дочь, которая, стоя на коленях возле садового фонтана, водила пальчиками по поверхности воды.
    — Глажу их, — ответила девочка. — Пытаюсь погладить, — тут же поправилась она.
    — Давай я тебе помогу, — предложил девочке отец и тоже опустился на колени рядом с ней. — Я буду гнать рыбок на тебя, и тогда ты сможешь их погладить. Только будь осторожна.
    Сабина провела пальчиком по спинке карпа. Тихий и задумчивый ребенок, эта Сабина. Иногда перевозбуждения вызывали у нее припадки.
    Они вместе принялись гонять волнами воду в фонтане взад-вперед. Марк задумался — стал бы его дед Август вот так плескаться в фонтане вместе с собственной дочерью? Но дочь Августа плохо кончила, умерла в изгнании, в полном одиночестве. Приемные сыновья Августа умерли раньше него: зарезаны, отравлены, утоплены. Все ушли в мир иной молодыми. Марк погладил дочь по блестящим каштановым волосам и почему-то подумал о Павлине, о статной осанке сына и мужественном лице воина. Нет, лучше не быть императором.
    Сабина посмотрела на отца и улыбнулась. На короткое мгновение его сердце похолодело. Когда-то точно такой же взгляд был и у Юлии, когда ей было четыре года и она носилась за Павлином как юный легионер. Такая счастливая, доверчивая, пышущая здоровьем…
    — Отец, ты выпустил рыбку! — вернул его с небес на землю голос Сабины.
    — Разве? — Марк удивленно посмотрел на дочь. Сабина весело шлепнула по воде ладошкой, и он вновь улыбнулся. Нет, лучше не быть императором.

Лепида

    Вечер прошел превосходно. Ужин был выше всяческих похвал, цветы благоуханны, спрятанные в алькове лютнисты играли нежно и тихо. Триклиний — сплошной мрамор в серых прожилках и незатейливые подушки в республиканском стиле — был слишком аскетичен и прост, чтобы претендовать на соответствие моде, однако в некотором роде сыграл мне даже на руку, став превосходным фоном моей бледно-розовой столе и жемчугам.
    — Надеюсь, ты не обещал Сабине сказку перед сном? — спросила я, небрежно играя упругим локоном, выбившимся из прически. — Я хотела сегодня пораньше лечь спать.
    — Я собирался приступить к работе над новым трактатом, — мягко ответил Марк, однако его глаза блеснули интересом. — Впрочем, он может подождать.
    — Отлично.
    Наступила тяжелая пауза. Когда же он потянулся к моей руке, я как бы невзначай поинтересовалась:
    — Марк… ты не думал о возвращении в Рим?
    — Я рад, что ты упомянула об этом, — он склонился над моей рукой и поцеловал. — Я собираюсь туда вернуться.
    — Правда? — Я радостно бросилась ему на шею. Драгоценности, пиры, мужчины, император… — О, Марк, я обожаю тебя!
    — Лепида, послушай, — он отстранился и заглянул мне в глаза. — Дорогая, ты останешься здесь, в Брундизии. Пора немного остепениться. Сабина почти не видит тебя…
    — Сабине я не нужна!
    — Неправда, еще как нужна! Ради нее я решил оставить тебя в Брундизии. Целебный морской воздух будет полезен для нее. Я попросил Павлина присмотреть за вами обеими. Если тебе будет скучно, он поухаживает за тобой.
    Я подалась вперед и обняла его за шею.
    — Ты не можешь оставить меня, — прошептала я нему на ухо. — Я буду скучать по тебе. Разве ты не будешь скучать по мне?
    Когда же он попытался что-то сказать в ответ, — главное, заставить его молчать! — я поцеловала его.
    — Все еще хочешь покинуть меня? — прошептала я много позже. Теперь он не мог сказать «нет». Если это будет нужно, я готова спать с ним хоть каждую ночь. Я даже буду говорить ему, что его уродливое тело подобно телу Аполлона, лишь бы он забрал меня с собой в Рим.
    — Мне трудно расстаться с тобой, — признался Марк и погладил меня по шее. — Но я лучше подвергну себя одиночеству, чем допущу, чтобы тебя унес на дно водоворот наслаждений.
    — Что ты хочешь этим сказать? — Даже за пять лет брака я не смогла отучить его выражаться высокопарными фразами.
    — Ничего, — ответил он и поцеловал меня в щеку. — Я уезжаю на следующей неделе.
    Я рывком выпрямилась и села в постели, скомкав край простыни.
    — А как же я?
    — Извини, Лепида.
    Это было все, что он сказал. На все мои мольбы, доводы, слезы и поцелуи он произнес лишь одно. Извини. Я все еще не могла в это поверить. Он не мог ответить мне отказом. Тот прежний Марк не мог так поступить, как и мой отец, покорный и мягкий.
    Но он поступил именно так. Не послушался меня. Ушел, не удостоив даже последним взглядом.
    — Он скоро придет? — спросила Сабина.
    — Какая разница? — прошипела я и вернулась к себе. Вернулась в глупый дом в глупом городе, где глупый Павлин готов с полной серьезностью меня развлекать.
    — У меня болит голова! — бросила я ему, и тогда моя глупая, надоедливая дочь притянула к себе их внимание тем, что расплакалась, а затем забилась в истерике. Они принялись успокаивать ее, а я поднялась к себе наверх и бросилась на постель.
    Нет, еще не слишком поздно. Не может быть, чтобы было слишком поздно. Сейчас Домициана нет в Риме, он вернулся в Германию к своим легионам. Но я все равно заполучу его, на это у меня еще будет время. Кроме того, еще не поздно преподать урок моему мужу.

Глава 10

    — Я увижусь с тобой после ужина в доме Лаппия?
    — Боюсь, что нет, — ответил Павлин, неохотно поднимаясь с постели. О боги, он же опоздает на службу. — Нет, не получится.
    — Почему же? Он же твой родственник. Разве не так? — улыбнулась Афина, опираясь на подушки. — Половина преторианцев умоляют о приглашении на этот ужин. Он устраивает лучшие в Брундизии пиры.
    — Он никогда не жаловал нас с отцом, — отозвался Павлин и, надев тунику, потянулся за сандалиями. — Считает нас неотесанными болванами, у которых на уме одна лишь государственная служба.
    — Возможно, именно поэтому ты мне нравишься, — ответила Афина и поцеловала его в затылок.
    — Ты будешь там петь?
    — Конечно. — Она потянулась за своей одеждой. — Так почему ты все-таки не придешь? Сегодня состоится последний пир в этом сезоне.
    — У меня приказ отца развлекать его жену, мою мачеху. Она очень скучает после того как он вернулся в Рим.
    — Твоя мачеха?
    Павлин посмотрел на Афину, но та была занята тем, что собирала в хвост свои роскошные черные волосы.
    — Лепида Поллия. Слышала когда-нибудь о ней?
    — Как же я могла не слышать о самой яркой звезде Рима? — довольно сухо отозвалась Афина.
    — Ты уверена, что…
    — Увидимся на следующей неделе. Я буду петь в доме сенатора Геты. — Ее улыбка была бесстрастно ослепительной, ничего не говорящей. Павлин не впервые задумался о том, насколько хорошо мужчина может знать женщину, даже если делит с ней постель. Весь этот год общество Афины было ему приятно. Высокая смуглая молодая женщина, которую пригласили петь на пиру в казармах преторианской гвардии, произвела на него впечатление тем, как ловко она уладила ссору между двумя подвыпившими народными трибунами, легко и тактично отвергла ухаживания какого-то центуриона и постоянно шутила на греческом языке. Она из числа рабов-музыкантов, принадлежащих претору Ларцию. Приятна в общении и ласкова в постели. Он бы рискнул утверждать, что хорошо знает ее. Но теперь она почему-то поджала губы, явно недовольная чем-то, вот только он даже не предполагает, чем именно.
    — Что-то не так?..
    — Увидимся на следующей неделе, — сказала она вполне жизнерадостно, отпуская его. Павлин лишь пожал плечами, так и не поняв причины ее изменившегося настроения. Странные все-таки создания эти женщины.
    Путь до виллы отца оказался легким. Павлин добирался туда верхом, но по дороге сделал крюк: направил скакуна через порт, подышать соленым морским воздухом, послушать веселые крики торговцев, полюбоваться яркими одеждами женщин. Когда какой-то воришка попытался срезать у него кошелек, Павлин многозначительно взялся за рукоятку меча. Неудачливый вор поспешил отпрянуть в сторону и разразился добродушными проклятиями. Приближаясь к вилле отца, Павлин улыбался, когда же ему навстречу выбежала малышка Сабина, улыбка его сделалась еще шире.
    — Я все утро ждала тебя, — объявила девочка, держась за стремя. — Можно погладить твою лошадку?
    — Конечно. Этого коня зовут Ганнибал. Моя безумная тетка Диана дала ему такое имя, когда я вступил в преторианскую гвардию.
    — Почему она безумная? — спросила Сабина, протягивая руку к лошадиной морде.
    — Потому что она настоящая красавица, почти такая же, как ты, но вместо того, чтобы выйти замуж, сбежала в деревню, чтобы разводить лучших в Риме лошадей. Хочешь прокатиться верхом?
    Девочка просияла улыбкой и протянула вверх ручонки. Павлин подхватил ее и, усадив в седло перед собой, велел ухватиться за конскую гриву.
    — Держись крепко! — сказал он и легонько пришпорил коня.
    Ганнибал медленно затрусил вперед, и Сабина взвизгнула от удовольствия.
    Они три раза проехали по улице туда и обратно, когда в воротах сада появилась Лепида.
    — Вы оба ведете себя как дети! — крикнула она им, прикрывая ладонью глаза от яркого солнца. — Сабина, немедленно спускайся!
    Павлин спешился, снял Сабину, поставил ее на землю и поклонился хозяйке дома.
    — Приветствую тебя, Лепида! — поздоровался он с мачехой и с обостренным любопытством окинул ее глазами с головы до ног. Перед ним женщина, которую своим благосклонным вниманием удостоил сам император.
    Шурша шелками, Лепида повернулась в двери.
    — Входи!
    Сабина, взяв Павлина за руку, повела его в дом.
    — Можно, я покажу тебе мою новую куклу? Ее зовут Клеопатра. Я назвала ее так, потому что отец рассказал мне историю про царицу этого… Египта…
    — Не приставай к Павлину, Сабина, — вмешалась в разговор Лепида. — Ступай к своей служанке!
    — Нет-нет, она мне не докучает. Я не против… — начал было Павлин, но девочка уже убежала прочь.
    — Теперь она постоянно канючит, просит подарить ей пони. Марк ее сильно разбаловал, — сообщила Лепида, томно располагаясь на ложе. — Итак, ты приехал, чтобы развлекать меня?
    — Да. Отец просил меня присмотреть за вами обеими.
    — И сообщить ему о том, как я веду себя? Ты славный воин. — Она вздохнула и накрутила на палец локон. — Признаюсь тебе, мне здесь скучно до слез.
    — Должно быть, ты скучаешь по нему, — отозвался Павлин, тронутый грустным выражением ее лица. Как это прекрасно, когда по тебе скучают, когда ты сам вынужден уехать из дома. Как, наверно, прекрасно иметь такую любящую, верную жену.
    — Мне ужасно хочется чем-то заняться, но не здесь, не в Брундизии. Все вокруг возвращаются в свои римские дома, и лишь одна я вынуждена оставаться здесь, в глуши. Изнывать от скуки в огромном доме в обществе одной лишь четырехлетней дочери.
    Она неожиданно напомнила ему Сабину. Изнывающая от скуки в провинции, хорошенькая и очень юная.
    — Ты придешь сегодня на ужин? — неожиданно спросил Павлин.
    — На ужин? Куда? — Глаза Лепиды радостно блеснули.
    — Вечером будет пир в доме моего двоюродного брата Лаппия Максима Норбана. Ты, наверно, никогда не встречалась с ним. Он не слишком жалует нас с отцом, считает Марка большим занудой. Но его недавно назначили губернатором Нижней Германии, и он по этому поводу устраивает прощальный ужин.
    Лепида томно улыбнулась ему, и он понял, почему император обратил на нее внимание.
    — В самом деле? — Вскочив с ложа, она неожиданно прошлась в танце по всей комнате и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку. — Какое же платье мне надеть?
    — Это не имеет значения. — Павлин склонился в поцелуе над ее рукой, стараясь сделать это как можно галантнее. — Ты же здесь самая красивая женщина.

Тея

    Этот ужин мало чем отличался от других ужинов. Смех. Гости в дорогих нарядах. Серебряные кубки и золотые чаши с виноградом. Ложа с наваленными на них подушками. Музыканты, пощипывающие струны своих лир.
    Я ждала в вестибюле, и вскоре меня позвали к гостям. Это было в перерыве между пирожными и сырами. Я шагнула вперед, сияя своей самой радостной профессиональной улыбкой, на какую я только способна. Афина, сладкоголосый соловей Брундизия.
    Приятная публика. Патриции Брундизия не всегда отличались хорошими манерами. Мне приходилось бывать на пирах, где мой голос тонул в гуле чужих пьяных голосов, на пирах, где мужчины громко свистели при виде моих обнаженных рук и не слушали музыки, а ведь я с такой тщательностью готовилась к ее исполнению! На этот раз публика подобралась благовоспитанная. Собравшиеся с интересом слушали меня, когда я, взяв несколько аккордов на лире, запела «Песню Эос».
    Исполняя второй куплет, я заметила Павлина, возлежавшего на дальнем ложе. Рядом с ним я разглядела женскую фигуру в голубом. Только теперь я поняла, какую умелую исполнительницу сделал из меня Ларций. Мой голос ни разу не дрогнул, когда я узнала в спутнице моего любовника Лепиду Поллию.
    Она буквально поедала меня своими томными глазами павы, так хорошо мне знакомыми. За это время она стала важной матроной, была одета в дорогие шелка, о которых не могла мечтать до замужества. На шее ожерелье с сапфирами размером с добрую виноградину. Лишь раз пальцы с покрытыми лаком ногтями вздрогнули, прикоснувшись к обтянутой бархатом подушке, а улыбка на мгновение исчезла с ее лица, чтобы уже в следующий миг снова вернуться. Я тотчас вспомнила ее улыбку, когда она задернула занавески паланкина, и багровый след моей пощечины на ее щеке.
    Я закончила песню и затянула следующую.
    — Превосходно! — хлопнул в ладоши Павлин, когда я поклонилась публике. Позднее все подошли поздравить меня с удачным выступлением. Я смеялась и вела беседу с гостями, как когда-то учила меня Пенелопа, Лепида же осталась на месте с кубком вина, не сводя с меня глаз. Бог мой, как мне хотелось в эти минуты одним броском пересечь зал и, словно чашу, разбить ее смазливую мордашку на мелкие осколки.
    — Я думаю, ты не знакома с моей мачехой, Афина, — сказал Павлин и, взяв мою вялую руку в свою, подвел к ложу, на котором возлежала Лепида. Славный мальчик, — слишком часто патриции разговаривали стоя рядом со мной и не обращая на меня внимания, будто я была мраморной статуей, — но к чему ему сейчас проявлять такую учтивость? — Познакомься, это Лепида Поллия.
    Я протянула ей кончики пальцев, и она все той белой нежной рукой пожала мою ладонь.
    — Какое интересное представление, — протяжно проговорила она. — Афина… это ведь, кажется, греческое имя? Но ты, наверняка, не гречанка.
    Я бойко произнесла несколько фраз на безупречном греческом языке и тотчас заметила, что она залилась краской смущения. Она так и не научилась говорить на языке эллинов. Готова поспорить на что угодно, но писать она тоже явно не научилась. Ни на каком другом языке, кроме латинского.
    — Афина говорит по-гречески намного лучше меня, — признался Павлин. — Она происходит из знатной афинской семьи.
    — А я было решила, что она родилась в трущобах Иерусалима, — пробормотала Лепида. — Как долго ты поешь в Брундизии… Афина?
    — Около пяти лет.
    — А до этого?
    — Я жила то здесь, то там, — с нарочитой беспечностью ответила я и сопроводила свои слова хорошо отработанным артистически жестом. — Радовалась жизни.
    — Понятно. Жаль, что в Брундизии нет арены и ты не можешь наслаждаться играми. Я слышала, будто ты любишь гладиаторов.
    — Я предпочитаю крови музыку, госпожа.
    — Но игры так увлекательны. — Она лениво протянула руку за гроздью винограда. — Например, на прошлой неделе гладиатор Арий Варвар потерял руку в схватке с каким-то лидийцем. Должно быть, это было превосходное зрелище. Винограда?
    — Нет, благодарю, — ответила я, старясь сохранить бесстрастное выражение лица. О боги, она, конечно же, лжет, она просто не может не лгать. Я стараюсь быть в курсе всего, что происходит на арене Колизея. До меня непременно дошел бы слух о том, что Арий потерял руку. Она, вне всякого сомнения, говорит неправду. Придется расспросить возничих и носильщиков паланкинов — для верности, они всегда следят заходом игр…
    Она улыбнулась кончиком рта, и я повернулась к Павлину. Тот стоял рядом и, чтобы чем-то себя занять, разглаживал складки тоги.
    — Придешь завтра на ужин?
    — Я думал, что мы договорились о следующей неделе, верно?
    — У меня появилось свободное время.
    — Боюсь, что он не сможет прийти завтра, — вмешалась в разговор Лепида, беря Павлина под руку. — Он обещал отвести меня на последнюю постановку сезона.
    — Разве я обещал? — удивленно посмотрел на нее Павлин.
    — Обещал, — ответила Лепида, не сводя с меня глаз.
    — Понятно. Тогда на следующей неделе, Афина?
    — На следующей неделе тебе, возможно, тоже не удастся… — Лепида провела пальцем по его сильному плечу.
    — Тогда, может быть, в преторианских казармах в следующем месяце. — Я напоследок быстро пожала Павлину руку. — Если желаешь нанять меня для развлечений, Лепида, обращайся к претору Ларпию. Он великий покровитель музыкантов, надеюсь, ты слышала о нем? Хотя, возможно, в музыке ты не сильна. Он устраивает мои выступления. Договориться о них следует заранее. За три недели. Сегодня на меня очень большой спрос.
    — Как и всегда. Среди определенного круга людей.
    Я улыбнулась. Она тоже ответила мне улыбкой. Я вышла из комнаты.
    — Ты уже была раньше знакома с Афиной? — услышала я вопрос Павлина, обращенный к его мачехе.
    — Нет, — последовал беспечный ответ. — Вижу ее впервые в жизни.
    Мне потребовалось время, чтобы отдышаться и прийти в себя. Казалось, я только что пробежала целую милю. Однако мне предстояло еще одно вечернее выступление, и мне было некогда думать о Лепиде Поллии. Хотя я и была известной певицей, я все еще оставалась рабыней и не могла отправиться домой и поплакать в подушку, даже если мне этого очень хотелось. Мне пришлось исполнять музыку и ласково улыбаться гостям, развлекать которую меня отправил Ларций… и порой выносить это бывало столь же тяжело, как пинки и пощечины моих давних дней, когда я была безгласной тенью Лепиды.

    — Прекрасный вечер, Павлин, — зевнув, произнесла Лепида, когда они вылезли из паланкина. — Выпей вина перед тем, как вернуться в казармы.
    — Я лишь загляну к Сабине.
    — Как пожелаешь.
    Сабина уже засыпала, держа в руках матерчатую лошадку, набитую соломой. Глаза девочки были закрыты, и она трогательно улыбалась. Павлин осторожно погладил ее по голове и тихонько выскользнул из комнаты.
    В доме было темно и тихо. В жарком воздухе летней ночи из атрия тянуло крепким запахом жасмина. Павлин по задней лестнице спустился в зал и прошел мимо библиотеки. Минуя последнюю комнату, комнату своей мачехи, он увидел, что дверь приоткрыта. Павлин подошел ближе и остановился.
    Лепида стояла возле постели, повернувшись спиной к двери. Кучка сапфиров поблескивала на прикроватном столике. Волосы ее были распущены и черной волной ниспадали на спину. Он только сейчас понял, насколько они красивы, эти иссиня-черные локоны.
    Лепида грациозно потянулась, и свет единственного светильника упал на ее белые руки. Платье голубого шелка соскользнуло с одного плеча. Лепида легонько повела другим плечом, и оно, шурша, упало на пол.
    Павлин закрыл дверь и зажмурился. Устыдившись, он отпрянул назад, но наткнулся на огромную вазу. Ваза пошатнулась. Торопливо подхватив ее, он поставил ее на место, зато при этом опрокинул статую купающейся Афродиты. Грохот показался ему оглушительным, и он со всех ног бросился бегом по коридору.
    На следующий день он пришел, чтобы увидеть ее. Что в этом предосудительного? Разве отец не просил его присматривать за ней? Ведь он всего лишь следует отцовской воле.
    — Павлин! — Лепида протянула ему белую нежную руку. — Чем обязана? — На ней было роскошное платье зеленого шелка и жемчуга. Павлин не нашелся, что ответить.
    — Ты нервничаешь? — Она провела его в атрий и опустилась на заваленную подушками лежанку. — Но почему? Собрался на встречу со своей певичкой?
    Он покраснел и смутился еще больше.
    — Нет, нет… я… то есть…
    — Знаешь, я никак не могу понять, что ты в ней такого нашел, — произнесла Лепида, жестом приглашая его садиться. — Много лет назад она была моей рабыней.
    — Но ты же сказала, что не знаешь ее!
    — Я солгала. — Лепида позвонила в колокольчик и велела принести вина и закусок. — С тех пор она приобрела некоторый лоск, но все равно осталась все той же дрянью, маленькой подлой потаскушкой. Выпьешь вина?
    — Ммм. Да. Спасибо. — Павлин не сводил с Лепиды глаз, когда та нагнулась, чтобы наполнить его кубок. Он не подозревал, что с ее нежных губ могут слетать такие безжалостные слова.
    — Да, да, — небрежным тоном продолжила Лепида, положив на подушку белую руку. — Она обслуживала всех мужчин в нашем доме, включая моего отца. Включая и твоего отца. Принеси сладости! — бросила она появившемуся в дверях слуге.
    — Моего отца? — Павлин поперхнулся и отставил кубок в сторону. — Но… но он никогда… не пользовался рабынями. Во всяком случае, в этих целях. Он считает это несправедливым. — Как же он позволил втянуть себя в этот разговор? Это неподобающе!
    — Насколько я понимаю, это была ее идея. Несколько улыбок, пара кокетливых взглядов. Наверное, тебя она поймала именно на такой крючок. Ты только подумай, Павлин. Ты и твой отец делили одну женщину!..
    Павлин пристально посмотрел на мачеху. От нее исходил аромат благовоний. Сильный мускусный запах. Кончики пальцев Лепиды скользнули по его колену.
    Павлин вскочил на ноги.
    — Мне пора идти.
    В его чуть охрипшем голосе слышалось возбуждение.
    Лепида повернула голову и смерила его спокойным, уверенным взглядом.
    — Тебе заступать в караул? — спросила она. — Какая жалость. Попрощайся с Сабиной, прежде чем уйдешь, а то она целый день будет хныкать.
    С этими словами она привстала на цыпочки и коснулась губами его щеки. Поцелуй мачехи.
    Павлин вздрогнул.

Лепида

    Прекрасно! Он уже нервничает. Удивляется тому, что происходит. Пусть удивляется.
    А ведь он красив! Высокий, стройный, загорелый. Решительный взгляд. Кудрявые черные волосы, которые буйно вьются, несмотря на все усилия пригладить их. Когда состарится, он будет похож на Марка, но пока он молод и хорош собой. Молод и силен, у него широкие плечи, а не уродливый горб, как у отца. Да, он красив. Я раньше этого не замечала, до тех пор, пока не увидела его с моей бывшей рабыней. Именно тогда у меня и возник этот превосходный замысел.
    Павлин не приходил ко мне целую неделю. Это были скучные семь дней. Рабы раздражали меня своей извечной ленью. Лавки были закрыты по причине какого-то праздника. Небо затянуто облаками — первый предвестник скорой осени. Лазурные воды бухты сделались свинцово-серыми. Сабина тосковала, каждый раз, услышав ржание лошади, подбегала к окну.
    — Павлин обещал поиграть со мной, — вздыхала она.
    — Теперь он играет со мной, — объяснила я ей. — Взрослые мужчины вроде Павлина не играют с маленькими девочками.
    — Но ведь он обещал.
    — Мужчины — обманщики, Сабина. Ступай в свою комнату. — Я легонько ущипнула ее за ухо, и она с плачем убежала к себе. Какие они все-таки надоедливые, эти дети.
    Дни были тоскливые, но я их пережила. Это было частью моего замысла. Я подождала четыре дня. Затем как бы случайно наткнулась на Павлина возле казарм.
    Он был голым по пояс, в одной лишь набедренной повязке, потому что только что вернулся с учебного поединка. Увидев меня, он остановился, как будто наткнулся на стену.
    — Что ты здесь делаешь?
    — Как грубо. Но я предвидела такой вопрос. Завтра вечером я собираюсь на пир к сенатору Халькону. Последний званый ужин сезона. Мне нужен сопровождающий. Зайди за мной завтра вечером.
    — Но я…
    Шагнув к нему ближе, я вытерла пот с его лба и посмотрела на кончики пальцев.
    — О боги, как ты вспотел!
    С этими словами я пошла прочь. Павлин остался стоять, глядя мне вслед. Готова спорить, он ошарашен и растерян, и теперь ломает голову, пытаясь понять, что же случилось.

    — Разодет как истинный щеголь! — Вер даже присвистнул, когда Павлин появился перед ним в белой тоге и с перстнем-печаткой на пальце. — Кто же эта счастливица? Афина?
    — Лепида. — Это имя слетело с губ его товарища, прежде чем тот успел сознать свою оплошность. — То есть моя мачеха попросила меня… Этим вечером я сопровождаю ее на пир. Только и всего.
    Вер и впрямь как-то странно посмотрел на него, когда он, пятясь спиной, вышел в дверь, или ему только показалось?
    — Здравствуй, Павлин! — приветствовала его Лепида, шагнув навстречу Красное шелковое платье выгодно подчеркивало округлости ее тела, на шее ожерелье с массивным рубином. Глаза подведены, губы ярко подкрашены. Как же он мог видеть в этой знойной женщине юную девушку?
    Пиршественный зал был наполнен гулом голосов, громкой музыкой, ярким светом и не менее яркими нарядами. Пирующих развлекали танцоры и акробаты. На блюдах изысканные кушанья: жареные фламинго, мозги страуса, запеченные в меду и маковых зернах, и прочие деликатесы. Впрочем, Павлин даже не чувствовал их вкуса. Лепида возлежала за столом рядом с ним, смеясь, заигрывая и болтая со всеми, кроме него. Однако ее пятка, прикрытая подолом платья, незаметно для других ласкала его ногу.
    — Как это восхитительно, сенатор! Непременно покажите мне… — Она потянулась через спину Павлина, чтобы рассмотреть кольцо сенатора Халькона с огромным сапфиром, и как бы невзначай коснулась грудью его шеи.
    — Корнелия! Скажи, как тебе удалось приструнить твои непокорные локоны?
    Лепида повернулась, якобы для того, чтобы лучше рассмотреть прическу другой гостьи, и ее соски сквозь шелк снова легонько коснулись его спины.
    Павлин больше ничего не помнил об этом пире. Ничего, кроме своего острого желания тысячей разных способов заняться любовью с собственной мачехой.
    — Замечательный ужин, — похвалила Лепида, когда они вышли из дома вместе с другими гостями. Начинало светать, однако на ее лице не было видно и следа усталости. — Это же надо, а я-то думала, что в Брундизии царит лишь невыносимая скука! Давно я так не веселилась! — воскликнула она и коснулась его руки.
    Павлин помог ей сесть в паланкин. Лепида подобрала подол платья, давая ему короткую возможность полюбоваться белой лодыжкой. Павлин был готов поклясться чем угодно, что под столой у нее ничего не было.
    Лепида бросила на него быстрый взгляд из-под черных ресниц.
    — Ты ведь проводишь меня домой?
    — Через два часа мне заступать в караул.
    — Пусть тебя заменят.
    — Я не могу. Мой центурион…
    — И ты оставишь меня в столь поздний час одну лишь потому, что опасаешься навлечь на себя недовольство центуриона? — Лепида невинно похлопала ресницами. — А что сказал бы на это твой отец?
    Отец.
    Его отец, сгорбленный тяжестью прожитых лет, спокойный и добродушный. «Лепида, возможно, покажется тебе привлекательной и жизнерадостной, Павлин, но она еще очень юна… Обещай мне присмотреть за ней».
    Павлин хотел умереть на месте.
    — Садись, — предложила Лепида, откидываясь на подушки и давая ему место рядом с собой. — Мне холодно.
    Он послушно забрался внутрь.
    Она постучала по стенке паланкина, давая знак носильщикам. Те зашагали вперед, и паланкин поплыл над землей, покачиваясь, как корабль на волнах. Лепида плотно задернула зеленые шелковые занавески. Теперь свет уличных факелов не проникал внутрь, и паланкин превратился в темную коробку. Павлин забился в дальний угол, чувствуя, как кровь рокочет в ушах словно морской прибой.
    — Ты такой тихий. Павлин, — произнесла Лепида, и ее голос прозвучал в темноте как будто громче обычного. — Выпил слишком много вина?
    — Нет, — наконец смог вымолвить он. — Это против правил, против правил караульной службы.
    — А ты всегда следуешь правилам? — Ее рука с острыми ноготками сжала его запястье.
    — Да. Следую, — ответил он. — Так безопаснее.
    — Но безопасность — это так скучно. Безопасность — это так… безопасно.
    Ее руки, словно змеи, обвили его шею, и в следующий миг она до крови впилась в его губы. Однако когда Павлин нагнулся к ней, она слегка отстранилась и томно провела языком по его губам. Он со стоном впился в ее губы и дрожащими пальцами стал срывать с ее груди шелк столы. Она же задрала подол его туники и обхватила ногами его бедра. Казалось, терпкий аромат мускуса проникает ему прямо в мозг. Когда он вошел в нее, на ее губах играла торжествующая улыбка.
    А потом все было кончено, и он повернулся к ней спиной. Ему не хотелось жить.
    — Похоже, что мы уже дома, — произнесла Лепида и, натянув на обнаженное тело столу, выбралась из паланкина. — Ты идешь, Павлин?
    — Нет, — только и смог ответить он. — Нет.
    — Идешь?
    Он беспомощно посмотрел на нее. Щеки ее раскраснелись. Глаза сверкали, длинная молочно-белая шея в вырезе мятого платья была похожа на стебель цветка. Лепида усмехнулась, провела языком по губам, и Павлин ощутил тупую боль в плече, там, где остались следы ее зубов.
    — Да, — с трудом произнес он. — Я иду.
    И он поплелся за ней как послушный пес.

Глава 11

    Павлин знал, что существует лодка, доставляющая души умерших в подземное царство. Черная лодка, которой управляет ухмыляющийся лодочник с лицом-черепом. Лодкой Павлина была кровать, белая и просторная, прекрасная как облако, а ее рулевым — молодая черноволосая женщина. Она везла его в преисподнюю быстрее, чем похожий на скелет лодочник.
    — Знаешь, сколько у меня было мужчин? — спросила Лепида, выгибая спину под прикосновениями его рук. — Первым стал гладиатор, мне тогда только-только исполнилось пятнадцать, так что у твоего отца я не была невестой-девственницей. Я объяснила Марку, что синяки на моем теле — результат падения с лестницы в банях, и он мне поверил. Вот глупец!
    — Не говори так! — запротестовал Павлин. — Он не глупец, он умный образованный человек, он достоин уважения… так что не надо… он тот, кем я хотел бы стать…
    — Кем? Уродливым горбуном?
    — Не оскорбляй его! — затрясся от негодования Павлин. — Не смей!..
    — Любимый сын защищает отца. Отлично, любимый почтительный сын, если ты так любишь своего отца, то убирайся прочь из моей постели!
    Она лежала на боку. Простыни сползли с бедер, лишь распущенные волосы наполовину прикрывают обнаженную грудь. Губы растянуты в усмешке. Павлин не посмел сдвинуться с места.
    — Я так и предполагала. — Она откинулась на спину и поманила его пальцем. — Иди сюда.

Лепида

    Мне было достаточно повести бровью, как Павлин уже был у моих ног. Я впивалась ногтями в его спину, наблюдая за тем, как он изгибается в сладостном экстазе. Я могла кусать и ласкать его, и будь то наслаждение или боль, он постоянно просил еще и еще. Славный безупречный Павлин. Павлин-солдат. Павлин-святой. Павлин-пасынок. Покорный как раб, полностью попавший под мои чары.
    Как это прекрасно.
    Было забавно наблюдать за тем, как он пляшет под мою дудку. Я заставляла его причесывать мне волосы и натирать маслом спину. Приказывала выполнять мои поручения и носить мои покупки. Вынуждала ждать в неудобных местах, подзывала к себе и снова отправляла прочь, сердилась, когда он кричал на меня, и смеялась, когда он плакал. Я назначила встречу с одним из его друзей возле казарм преторианской гвардии и позвала туда Павлина, и он увидел, как мы занимались любовью. Я чувствовала на себе его взгляд в дверную щель, едва ли не кожей ощущала, как он ненавидит меня, наблюдая затем, как я со стонами извиваюсь под другим мужчиной, однако в ту же ночь он приполз ко мне. Кто бы мог подумать, что мужчины, мучимые чувством вины, могут быть такими смешными?
    — Не ходи в караул! — приказала я ему, когда он собрался надеть нагрудник.
    — Не могу.
    — Я же сказала, не ходи в караул!
    Он со вздохом вернулся в постель. Я же провела пальцами по его спине и рассмеялась. Из-за меня он несколько раз пропустил караулы. Он не стал рассказывать мне, как его за это наказали.
    — Мы должны это прекратить, — заявил он как-то раз. — Это неправильно, это постыдно…
    — Но ведь это так забавно! Если тебе нужен кто-то послушный, то отправляйся к своей тощей, как палка, черномазой певичке. Быть может, она выкроит для тебя время среди своих бесконечных выступлений.
    Он смерил меня злющим, но беспомощным взглядом, но так и не убежал к своей Тее. Нет. Потому что я была лучше ее. И он это сам прекрасно понимал.

    — Не здесь! — оттолкнул меня Павлин, когда я потащила его во время ужина за какую-то статую в саду.
    — Почему же нет? — спросила я и провела рукой по его груди.
    — Нас… нас увидят! — До нашего слуха, с очень близкого расстояния, доносился смех и голоса гостей, звяканье посуды и шорох одежды. — Если нас заметят!..
    — Разве это не забавно? Неужели это не возбуждает тебя?
    Он собрался что-то сказать, но я впилась ему в губы и, взяв его руку, сунула ее себе под платье. Возражений больше не последовало.
    Нас никто не заметил. Хотя вполне могли заметить. Какой скандал разразился бы тогда! Жена сенатора и ее пасынок? Моего рогоносца-мужа на всем пути до Сената сопровождал бы издевательский смех римлян.
    — Слышали о жене Норбана? Да, да, этот глупец оставил ее одну в Брундизии, и теперь его сын выполняет за него отцовскую работу!
    О да, именно так все и говорили бы. О чем я, не стесняясь, часто напоминала Павлину.
    Мой любовник отстранился от меня.
    — Можно подумать, ты не знаешь, что погубишь его. — Откинувшись на локтях на подушки, я большими пальцами ног провела по пояснице Павлина. — Погубишь его карьеру. Писательскую деятельность. Положение в римском обществе. То есть буквально все. — Я щелкнула пальцами. — Марк Норбан, которому наставил рога собственный сын. Такого позора ему не пережить.
    — Думаешь, я сам не знаю? — Его голос едва не сорвался на рыдание.
    — Думаю, что знаешь. Восхитительно, не правда ли? Но ты же не расстанешься со мной ради собственного отца? — Я прижалась к его спине и принялась гладить ему грудь. — Что будет, если он прямо сейчас войдет сюда? Если увидит нас двоих, голых и в одной постели?
    — Перестань!
    — Представляю себе его лицо. — Я прижалась губами к уху Павлина. — Он, хромая, войдет в комнату, усталый после долгого пути. Все, что ему нужно — это поцеловать дорогую женушку и пригласить любимого сына на ужин. И что же он увидит? Своего обожаемого сына на красавице-жене прямо на супружеском ложе, услышит, как они стонут от наслаждения…
    Павлин резко отстранился и, отбросив меня на постель, занес для удара руку.
    — Собираешься ударить меня? — пробормотала я. — Что же, ударь! Думаю, мне будет даже приятно.
    Павлин замешкался, не зная, что делать. Откинув голову назад, я расхохоталась. Он со сдавленным проклятием упал на меня. Я крепко обхватила его руками и укусила.

    Он ненавидел ее.
    Ненавидел выражение торжества в ее глазах каждый раз, когда ноги против воли вели его к ее кровати. Ненавидел розовый кошачий язычок, которым она плотоядно проводила по губам. Ненавидел злые, бессердечные слова, которые с такой невероятной легкостью слетали с ее уст.
    В то же время он не мог уйти от нее.
    — Что с тобой, Норбан? — однажды вечером в казармах поинтересовался Вер. — В последние дни ты сам не свой. Признайся, это твоя певичка тебя так извела?
    Афина. Он уже месяц не видел ее. По сравнению со страстной, необузданной Лепидой она кажется холодной и невзрачной.
    Сабина была печальна.
    — Ты перестал играть со мной.
    Центурион Денс был более суров.
    — Прекращай это дело, Норбан! Или я отправлю тебя нести караул до самого начала сатурналий! — Денс был легендой в рядах преторианцев, немолодой, но все еще сильный воин, герой, который в ужасный Год четырех императоров сражался с толпой и спас жизнь будущей императрице. Павлин смотрел на него как на бога. Теперь же ему было совестно встречаться с ним взглядом.
    Во сне он слышал лукавый шепот Лепиды. Видел ее притворно застенчивый облик в день свадьбы, видел ее бесстыдно и безнадежно соблазнительной в постели отца. Она бесцеремонно вошла в его жизнь и застряла в ней, как заноза под кожей.
    — Ты ведь ненавидишь меня, верно? — неожиданно спросила она его однажды вечером, сразу после того как они закончили очередную любовную схватку в постели.
    Павлин отвернулся от нее.
    — Да, ненавидишь. За что же? — Она подперла рукой подбородок. — Потому что стала причиной твоего бесчестья? О боги, как это скучно! Почему в том, что мужчина теряет честь, всегда виновата женщина?
    — Нет, — выдавил он. — Это моя вина.
    — По крайней мере, ты хотя бы говоришь правду. — Она пальцем провела вокруг его уха. — Значит, если ты сам виноват в утрате своей чести, то за что же ты ненавидишь меня?
    — Потому что тебе это безразлично, — осмелился признаться Павлин.
    — Так же, как и тебе, дорогой. — Лепида ущипнула его за мочку уха. — Иначе бы ты ушел от меня прямо сейчас. Но ведь ты не можешь этого сделать, верно?
    Он собрался было ответить ей, но так и не нашел нужных слов. Пауза надолго затянулась.
    — Ты так не думаешь, Павлин, — заявила Лепида и сунула ему под нос свою стройную белую ногу. — Целуй!
    Он покорно склонил голову и, представил себе укоризненный взгляд отцовских глаз, поцеловал подъем ее ноги. Кожа Лепиды имела привкус меда и предательства.
    Письмо трепетало в его дрожащей руке, и ему казалось, что желудок вот-вот выскочит у него изо рта. Он едва успел добежать до уборной, где его несколько раз вырвало.
    «Мой дорогой Павлин, — написал Марк знакомым твердым почерком. — Сенат закончил споры о необходимости дренажных канав и нового акведука, а также о снижении уровня рождаемости (по меньшей мере, вкратце), и поэтому я приезжаю домой погостить. Можешь ожидать меня…»
    — Я думаю, что увижу тебя сегодня утром, — зевнув, произнесла Лепида, когда Павлин появился в атрии. Она еще не успела переодеться в дневное платье. — Получил письмо? — спросила она и потрясла свитком пергамента, зажав его кончиками пальцев.
    — Он возвращается.
    — Да, я уже прочитала его послание. Хочешь ячменной воды?
    — Не хочу. — Павлин несколько раз прошелся по комнате туда и обратно. — Он возвращается.
    — Может, хватит повторять одно и то же? — спросила Лепида, устраиваясь среди подушек.
    — Лепида, нам это нужно прекратить. — Он заметил, что в вестибюле атрия уже собралась кучка рабов и, прикрыв ладонью рты, о чем-то перешептывается.
    — Зачем? — Лепида протянула руку и взяла его запястье. — Разве ты не будешь скучать по мне? — Вторую руку она положила ему на колено.
    — Не надо, — прошептал Павлин. — Не делай этого.
    — Чего именно? — Ее пальцы скользнули выше по его бедру. — Это?
    Он закрыл глаза и простонал. Было слышно, как рабы бросились врассыпную.

    — Павлин! — приветственно помахал рукой из паланкина Марк. — Дай мне руку, мой мальчик! Я сидел в этом тесном ящике с самого рассвета и у меня ломит все тело.
    Павлин помог отцу спуститься на землю перед входом в дом и удостоился его объятий. Ему в ноздри тотчас же ударил знакомый запах плохо постиранной одежды и чернил. Пряча глаза, Павлин уткнулся лицом в изуродованное отцовское плечо. Утро было хмурым и прохладным, но его щеки горели.
    — Рад видеть тебя, мой мальчик, — с улыбкой посмотрел на сына Марк. — У тебя усталый вид. Наверно, тяжело на службе приходится?
    Павлин почувствовал, что от стыда у него горят уши. На его счастье в следующий миг из паланкина вывалился целый ворох пергаментных свитков, и это помогло ему уйти от ответа.
    — Смотрю, ты привез всю свою библиотеку, отец?
    — Не всю. Лишь размышления Сенеки, кое-какие труды Плиния, сатиры Марциала и кое-что еще. Вот, возьми их. Нет, нет, подержи их все, а я тем времени отправлюсь поцеловать мою дочь.
    Сабина, легкая как птичка, вылетела из дома навстречу отцу.
    — Папа, папа! — крикнула она, бросаясь Марку в объятия.
    — Скучала по мне, малышка? — спросил сенатор и звучно чмокнул ее в щеку. — Я тоже по тебе скучал и приготовил для тебя подарок.
    — Пони? — радостно спросила девочка.
    — Нет, он бы не поместился на носилках. Ожерелье из кораллов. Будешь в нем такая же красивая, как и твоя мама.
    — О, Марк! Наконец-то ты вернулся! — с притворной радостью воскликнула Лепида, спускаясь вниз по ступенькам. На ней было зеленое шелковое платье и жемчуга, свадебный подарок мужа.
    От неожиданности Павлин выронил свитки и неуклюже кинулся их подбирать. Краем глаза он увидел, как Лепида, улыбаясь, что-то нежно шепчет на ухо отцу. Как она только может? Всего час назад она страстно извивалась под ним, обхватив ногами его бедра, царапая острыми ногтями ему спину. Как она может делать такое и невинно смотреть в глаза мужу, радостно приветствуя после долгой разлуки?
    — Добро пожаловать домой! — сказала Лепида и поцеловала Марка в щеку. Затем ее взгляд скользнул через плечо и остановился на Павлине.
    Он не верил, что сможет когда-нибудь посмотреть отцу в глаза.
    Наконец-таки все закончилось. Закончилось, и отец никогда ни о чем не узнает. Даже если Лепида попытается что-то предпринять…
    В тот вечер за ужином она не сводила с него глаз, игриво водя язычком по краю наполненного вином кубка. От волнения он перевернул вазу с виноградом.
    — Осторожнее! — воскликнул Марк, успев подхватить вазу прежде, чем та упала со стола. — Ты здоров, Павлин? Ты что-то неважно выглядишь.
    — В казармах ему не дают ни одной свободной минуты, дорогой! — пояснила Лепида и наполнила вином кубок мужа. — Два последних месяца я почти не видела его. Сабина вся извелась от одиночества, очень тосковала по Павлину.
    — Я… я направил прошение о переводе в другой легион, — пролепетал Павлин. — Император взял с собой когорту преторианцев в Дакию…
    — Ты покидаешь нас? А ведь я только приехал. Разве так можно? — удивился Марк.
    — Нет, никакой спешки нет. Это будет нескоро, — с улыбкой произнесла Лепида.
    Павлин встал, в очередной раз чуть не опрокинув вазу с виноградом.
    — Мне пора в казармы.
    — Останься, — попросил Марк, тоже вставая. — Я уложу Сабину спать и займусь составлением списка новых свитков, а ты мог бы развлечь Лепиду рассказами о твоих боевых подвигах.
    Павлину показалось, что его сердце упало в желудок.
    — Ты весь вечер будешь составлять этот список? — уточнила Лепида, по-прежнему не сводя глаз с Павлина. — Но ведь это займет много времени, пожалуй, всю ночь.
    — Пожалуй, лучше приступить к делу прямо сейчас. Если я оставлю эти свитки здесь, то рабы непременно засунут их куда-нибудь. Тогда мне их ни за что не найти.
    — Мне надо идти, — повторил Павлин, чувствуя ненависть к самому себе.
    — Останься! — Легкая рука Лепида легла на его сильную руку.
    Уходи. Уходи, прежде чем ты пожалеешь о том, что жив, а не мертв.
    И он послушно подчинился ее воле.

    В намерения Марка не входило слишком долго приводить в порядок свои свитки. Ведь, в конец концов, это его первый вечер в родном доме, и он должен провести его с женой и сыном. Однако он сел, чтобы посмотреть новый список стихов Марциала. Стихи, в свою очередь, напомнили ему об одной строчке Катулла, и ему захотелось ее уточнить…
    — Отец! — услышал он со стороны двери тоненький голосок. Марк улыбнулся дочери. Сабина вошла в библиотеку, одетая в белую ночную рубашку.
    — Не беспокойся, Вибия Сабина. Я приду поцеловать тебя перед сном.
    — Нет. Меня послала мама. Сегодня она отвела меня в сторону и сказала, что приготовила тебе после ужина сюрприз. Так что… — За голосом дочери Марк услышал голос Лепиды. — … если ты через час после ужина не вернешься из библиотеки, то я должна немедленно сходить за тобой и привести тебя в спальню.
    — Тогда я бросаю Катулла и сдаюсь на милость женщин этого дома! — шутливо воскликнул Марк.
    Сабина взяла его за руку и потянула за собой прочь из библиотеки вверх по лестнице к спальне матери.
    — Мне нравится мамина комната. Она вся голубая и серебристая, и там стоит большая кровать с пологом, похожая на раковину. Сегодня мама разрешила мне поиграть на ее кровати с драгоценными камнями. Тогда она и сказала мне, чтобы я привела тебя.
    — Неужели? — удивился Марк. Все-таки он был прав, привезя их в Брундизий — раньше он никогда не видел, чтобы Лепида играла с дочкой. Но она сама родила Сабину, будучи почти ребенком. Сейчас она стала чуть старше.
    Они остановились перед дверью спальни его жены.
    — Ступай к себе и ложись спать, — сказал девочке Марк. — Я приду попозже и расскажу тебе сказку.
    Няня увела девочку вниз по лестнице, Марк улыбнулся им вслед.
    В следующее мгновение он рывком распахнул дверь спальни. Кровать Лепиды, под роскошным легким белым пологом, действительно была похожа на раковину. Он всегда думал, что Лепида могла бы быть прекрасной наядой, и это ложе-раковина удивительным образом подходило ей.
    В следующее мгновение до его слуха из-за полога кровати донеслись стоны, хриплое, учащенное дыхание, исступленные крики.
    Сначала его посетила мысль о грабителях — воришкам ничего не стоило забраться в комнату через окно.
    Хромая, он подошел ближе, готовый поднять весь дом, но тут же, как вкопанный, застыл на месте. Нет, это были не грабители.
    Нежное белое тело. Женское. И еще одно, сильное и загорелое, мужское. Разметавшиеся по подушке иссиня черные волосы. Римский профиль повернут к потолку, губы открыты в безмолвном стоне боли и сладостного облегчения. Побелевшие от напряжения пальцы крепко сжимают прямые юные плечи. Кровать вибрирует под весом ударяющихся друг о друга тел.
    Павлин.
    Лепида.
    Пока он наблюдал за ними, любовники перекатились, и его жена оказалась сверху, на его сыне, и впилась ногтями ему в грудь. Лепида тряхнула головой, чтобы убрать от лица растрепанные черные волосы и бросила взгляд через плечо на входную дверь.
    Павлин.
    Лепида.
    Именно тогда Павлин открыл глаза. Темные глаза, глаза цезаря, тупые и замутненные похотью. Затем взгляд Павлина переместился к двери. Челюсть тотчас отвисла, а все лицо приняло выражение комического ужаса.
    — Отец! — воскликнул он, отпрянув от Лепиды, и, скатившись с кровати на мраморный пол, с опозданием схватил простыню, чтобы прикрыть ею наготу. Лепида даже не шелохнулась. Она откинулась на спину, и на ее лице появилась довольная кошачья улыбка.
    — Отец, я…
    Марк тихо закрыл дверь. Не было ни ярости, ни ощущения предательства — лишь камень с хрустом крошился, превращаясь в пыль.

Глава 12

    — Отец, прошу тебя!.. — Павлин вышел из спальни в зал, завязывая на ходу шнурок туники. — Позволь мне все объяснить… — Его лицо напряглось и напоминало высеченную из мрамора маску. Собрались слуги, но их силуэты казались расплывчатыми пятнами. Лишь фигура отца виделась ему с предельной четкостью и резкостью. — Если ты только позволишь мне…
    — Это может подождать. — Павлин почувствовал на себе глаза отца, но не нашел в себе сил ответить на его взгляд. — Я обещал твоей сестре сказку перед сном.
    — Отец, ты должен верить мне. — Его голос сорвался на крик отчаяния, но он был бессилен что-либо поделать. — У меня и в мыслях не было…
    — Я верю тебе… — Марк щелкнул пальцами, и рабы разбежались. За его спиной, хорошо видная через полуоткрытую дверь, Лепида набросила на себя платье. Затем, сев перед зеркалом, принялась расчесывать волосы. Марк не обращал на нее никакого внимания.
    — Я не пытаюсь… — Павлин провел рукой по мокрым от пота волосам. — Я не говорю, что не виноват, но…
    — Прошу тебя.
    — Пожалуйста…
    — Я не хочу знать никаких подробностей.
    — Но я должен…
    — Нет. Не надо.
    Павлин знал, что такое отцовское «нет». Он не слышал этого слова с четырнадцати лет, когда умолял Марка взять его на праздник в Байи. Ему было отказано голосом сенатора, голосом, в котором звучала сталь. Голос Павлина оборвался, как будто чья-то рука пережала ему горло.
    — Твой двоюродный брат Лаппий, по всей видимости, уже достиг Колонии Агриппины[2], в Германии, — бесстрастным тоном произнес Марк. Он стоял спокойно, в своей обычной простой тунике и сандалиях. Казалось, он нисколько не изменился за последние минуты, лишь уголки рта предательски подергивались. — Перемена места пойдет тебе на пользу. Лаппий считает меня старым дураком, но тебя любит. Он будет рад провести в твоем обществе пару месяцев.
    — Я уеду завтра, — заявил Павлин, чувствуя, как им овладевает желание бежать из отцовского дома. — Как только поговорю с центурионом Денсом…
    — Я все устрою.
    — Тогда… тогда я уезжаю прямо сейчас.
    — Пожалуй, это будет правильно.
    — О боги, отец!.. — голос Павлина сорвался на шепот. Он попытался выдавить из себя слова «прости меня», но слова эти абсолютно не подходили для этой минуты. Он пристально смотрел на отца — тот стоял с посеревшим лицом, согбенный и подавленный — и едва сдержался от того, чтобы не разрыдаться.

Лепида

    Прошло не меньше часа, прежде чем я услышала за дверью нерешительные шаги мужа.
    — Входи, Марк! — позвала я, протягивая руку к подносу со сластями. — Чем скорее мы поговорим обо всем, тем скорее я лягу спать.
    Марк, хромая, вошел внутрь. Старый, облезлый, неряшливый, как какая-нибудь выброшенная на помойку кукла Сабины, отслужившая свой срок. Он нашел в себе силы посмотреть мне в глаза, и лицо его показалось мне еще более морщинистым.
    — Ты поздно пришел, — добавила я.
    — Я укладывал спать мою дочь.
    Я умильно улыбнулась и забросила в рот сразу три карамельки. Пусть начинает разговор первым.
    — Ты любишь моего сына, Лепида?
    — Что? — Такого вопроса, признаться, я от него не ожидала.
    — Федра любила Ипполита, — сказал Марк и устало опустился на мое ложе, обтянутое голубым шелком. — Я сомневаюсь, что ты когда-нибудь испытывала что-то даже близко похожее на любовь, но будет лучше исключить все возможности.
    — Ты так чувствителен, дорогой. Люблю ли я Павлина? Не говори глупостей. А кто такая Федра?
    — Ты ее не знаешь.
    — Твой Павлин был ужасно забавен, но, если тебя это утешит, скажу: с ним было не намного приятнее, чем с тобой. По крайней мере, не во всем. — Я нарочно откинула голову назад, чтобы Марку стали видны следы поцелуев, которые оставил на моей шее его сын.
    Он закрыл глаза.
    — Позволишь мне задать еще один глупый вопрос, Лепида? Не слишком оригинальный. Просто ответь, почему?
    — Разве это не ясно? Если бы ты не возражал так упрямо против моего возвращения в Рим…
    — Понятно, — ответил старый сенатор и потер переносицу. — Мне следовало бы понять это раньше. По всей видимости, ты хочешь развода?
    — С какой стати?
    — Иначе, зачем ты только что устроила это представление в спальне?
    — Я просто хотела преподать тебе урок, Марк. Ты ведь уже один раз разводился, верно? Ты ведь заслужил его, разве не так? Это же надо, вывезти меня из Рима после того как на меня обратил благосклонное внимание сам император…
    — Император! — рассмеялся Марк. — Можешь заполучить его с моего благословения, Лепида!
    — Я так и сделаю. Но ведь если у меня не будет мужа, то я вряд ли смогу найти себе любовника, ты согласен с этим? Мужчины не любят одиноких любовниц.
    — Найди себе другого мужа. Я верну тебе приданое, можешь выйти замуж за кого пожелаешь.
    — Неужели? Кто же возьмет меня в жены, не слишком богатую женщину, которая вынуждена вернуться в дом к отцу? Лучшим, кого я смогла подцепить, был ты, и тогда я была девственна.
    — Боюсь, вот это уже не мои заботы. Теперь это заботы твои, — произнес Марк и холодно посмотрел на меня. — Я не позволю тебе находиться в одном доме с моей дочерью.
    — Твоей дочерью? Как ты можешь быть уверен в том, что она твоя, если я за твоей спиной развлекалась едва ли не с каждым римским патрицием?
    — Сабина — моя дочь. Ты живешь в обществе, Лепида, а общество привыкло думать, что блуд начинается лишь после рождения ребенка.
    Его отстраненный тон сбил меня с толку. И еще выражение его лица, оно было таким, будто он изучал чью-то судебную тяжбу, а не думал о судьбе собственной жены. Я мотнула головой.
    — Тебе придется считаться со мной, Марк. Потому что я никуда отсюда не уйду.
    — Думаешь, ты открыла мне глаза? Они и так раскрыты. И мне не особенно нравится то, что я вижу. Тебя это не удивляет? Поэтому я разведусь с тобой. Ты разбираешься в римском праве, Лепида? Все что мне нужно, это произнести несколько слов, и ты уйдешь из моего дома. Но тебе не нужно беспокоиться, — добавил он. — Я верну тебе приданое. Ты устроила искусное представление. Оно достойно нескольких тысяч сестерциев, хотя ты и сделала все мыслимое для того, чтобы развратить моего сына.
    В глазах моего мужа читалось холодное равнодушие, голос звучал по-патрициански размеренно и высокомерно. Как он смеет смотреть на меня так, будто он император, а я — жалкое насекомое?
    Я перестала улыбаться.
    — Нет, Марк. Никакого развода не будет. Ты вернешься в Рим и заберешь меня с собой. Ты станешь оплачивать все мои расходы и не будешь задавать вопросов, когда я буду возвращаться на рассвете, и от меня будет пахнуть другим мужчиной, императором. Вот, что ты сделаешь. Иначе я погублю тебя.
    — Попробуй, — спокойно произнес Марк. — И ты погубишь себя.
    — Ты знаешь, что такое суд, мой дорогой? — Я подалась вперед и пристально посмотрела ему в глаза. — Суды состоят из мужчин, склонных к сочувствию мужчин. Я знаю мужчин, Марк. Я ведь обманывала тебя, верно? И Павлина обманула, стойкого, честного воина. Мужчины, заседающие в суде, ничем не отличаются от других. Я заставлю их поверить мне.
    — Поверить во что? — сверлил меня глазами Марк. — И кому? Неверной жене? Сколько таких добрых женушек они видят каждую неделю, как ты думаешь?
    — Но каждую ли неделю они видят подобное? — Я быстро выпрямилась, закрыла лицо руками и опустила плечи. — Павлин взял меня силой, я этого не хотела, никогда. Ведь он мой пасынок. Но он добился своего, и когда я после этого пошла к Марку, то он лишь рассмеялся, сказав, что это часть супружеского долга. Я знала, что это противоестественно — то, что сделал со мной Павлин, но… я была так напугана…
    — Достаточно? — спросила я, подняв голову. — Что случилось, Марк? Ты смотришь на меня так, будто у меня змеи на голове вместо волос.
    — Жаль, что не змеи, — с каким-то непонятным изумлением ответил он. — Я был бы более счастлив с Медузой, чем с тобой.
    — Если ты разведешься со мной, я обвиню Павлина, что он изнасиловал меня. Суд поверит мне, Марк. Он поверит мне, когда я расскажу, что Павлин сделал со мной, причем сделал с твоего согласия. Мне поверят, когда я скажу, что я бросилась в объятия другого мужчины потому, что со мной скверно обошлись в моей семье. Мне поверят, когда я скажу, что Сабина не твоя дочь, а Павлина. Когда я добьюсь своего, ты окажешься гнусным старикашкой, который не мог дождаться той минуты, когда сможет наложить лапу на пятнадцатилетнюю девушку и ее приданое. Павлин станет насильником, от которого преторианцы пожелают как можно скорее избавиться, Сабину будут считать ребенком, рожденным от кровосмесительного брака. — Я торжествующе улыбнулась. — Что касается меня, то я получу развод, буду свободной и богатой, а мой отец станет твоим вечным врагом зато, что ты опозорил его дочь, и я скоро снова выйду замуж. Потому что я вытяну из тебя все твои денежки, дорогой. Я думаю, что император не станет возражать, ведь он никогда тебя не любил. Поэтому будет лучше, если ты станешь вести себя так, как я потребую.
    Он не стал умолять меня не делать этого. Лишь удивленно посмотрел, как будто видел впервые.
    — Чего ты хочешь?
    — Чтобы ты помогал мне. Хочу твоего согласия. Твоей покорности. Твоего молчания. Только и всего. Нам даже не нужно жить вместе. Этого будет достаточно для твоего спокойствия. — Я встала, и устало зевнула. — О боги, уже поздно. Мне кажется, что уже все сказано, верно? Если мы уезжаем в Рим на этой неделе, то мне придется собирать много вещей.
    Марк сидел спокойно, молча, глядя перед собой невидящим взором. Да, все будет именно так, ведь теперь я была императрица, а он насекомое. Этого было достаточно, чтобы я почувствовала себя довольной. Я наклонилась к нему и прикоснулась губами к его щеке.
    — Не отчаивайся, дорогой. Если ты не будешь слишком громко выражать свое неудовольствие, то я время от времени буду заглядывать в твою спальню. Тебе ведь это понравится, верно?
    С этими словами я провела пальцем по его щеке. Он схватил мою руку и больно сжал.
    — Скорее я лягу в постель со змеями, — прошипел он.
    Моя улыбка погасла. Марк, хромая, вышел из комнаты.

    Половинка лунного диска давала достаточно света, и Марк увидел в окно, как его сын выехал верхом из ворот конюшни. Павлин держал путь на север, в Колонию Агриппины, расположенную в дальнем уголке Германии. В холодном ночном воздухе дыхание сенатора превращалось в облачко пара. Его усталые опущенные плечи четко вырисовывались на фоне окна.
    Лаппий окажет ему теплый прием, подумал Марк. Он заполнит дни Павлина пирами, а ночи куртизанками. Местные матроны будут подкладывать под него своих дочек, и, возможно, он поспешно женится на одной из них в надежде побыстрее забыть случившееся. Но никогда не забудет. Он будет открывать окна, впуская в комнату холодный ночной воздух Германии, будет сидеть до рассвета, поеживаясь от холода, думая о Лепиде и желая упасть на собственный меч. Ох, Павлин!..
    Вскоре залитая лунным светом дорога уже была пуста, а ночной воздух сделался еще холоднее. Марк закрыл окно.
    — Тебе что-то нужно, господин? — спросил управляющий.
    — Мне нужна правда, — повернулся к нему старый сенатор. — Как давно?
    — Несколько месяцев, — нерешительно ответил управляющий, немного помявшись. Он работал в доме Марка Норбана вот уже двадцать лет, и старый сенатор прекрасно знал любое выражение его лица. Он жестом велел своему собеседнику продолжать. — Я должен был написать тебе об этом, господин, но Лепида угрожала нам… все рабы боятся ее. Она… она не добрая хозяйка.
    Это было еще одно, чего он не знал о своей жене.
    — Хорошо, что молодой хозяин отправился в Германию, господин. Он там скоро забудет обо всем.
    Неужели?
    — Спасибо. Я все понял.
    На столе лежал набросок нового трактата, законченный за неделю до его возвращения домой. В нем содержались предложения по изменению существующих законов наследования. Марк развернул свиток и отыскал слова посвящения, которые с гордостью начертал прошлой ночью.
    Моей жене.
    Это был сюрприз для Лепиды, которая не лучше Павлина разбиралась в трактатах, но старательно делала вид, будто его труды многое для нее значат.
    Марк потянулся за стилом. Заострив его, он откупорил склянку с чернилами, после чего двумя ровными линиями зачеркнул посвящение. Никаких соскабливаний. Ученые никогда не соскабливают слова в тексте. Ученые никогда не соскабливают слова, а сенаторы не плачут. Именно поэтому Марк отложил свиток в сторону, чтобы тот подсушился, и сложил на груди руки.

Лепида

    — Лепида!
    — Ты вернулась!
    Я приветственно раскинула руки — главная гостья на пиршествах в доме Лоллии Корнелии.
    — Мои дорогие, как мне было одиноко без вас!
    Все поспешили заверить меня, что это Риму было одиноко без меня, и я вознеслась ввысь на волне лести. Это было как раз то, по чему я так соскучилась: пиры, поклонники, драгоценности, сплетни… В тот вечер у меня было назначено три встречи. Я встретилась с двумя, заставив ждать третьего. Как будет забавно вернуть ему хорошее настроение при следующей встрече!
    — Император вернулся в Дакию, — сообщил мне Марк, даже не потрудившись оторваться от своих свитков. — Пожалуй, он вернется не скоро.
    — Не беспокойся. Мне будет чем заняться до его возвращения. — Я вовремя увидела притаившуюся за колонной Сабину. В последнее время она избегает меня. Когда я что-то говорю, она лишь молча смотрит на меня своими огромными глазами. И как я только могла родить такое создание?
    — Она совершенная идиотка, — пожав плечами, сказала я Эмилию Гракху за кубком вина. Такая же, как и ее отец. Ну и парочка. — Эмилий тотчас выдал родившиеся в его голове рифмованные строчки о моем идиоте-муже и его дочери. Я расхохоталась. К концу недели над ними смеялся уже весь Рим.
    — Я достойная жертва, — заявил мне Марк. — Чего нельзя сказать о Сабине. Если я услышу еще хотя бы одну строчку о моей дочери, я подам на тебя в суд, несмотря на все твои угрозы. Тебе это понятно?
    Я притворно зевнула в ответ, но после этого запретила Эмилию сочинять новые стишки про мою дочь. Лучше лишний раз не раздражать Марка, не отталкивать его.
    Той осенью мы каждую неделю бывали на ужинах во дворце, однако в отсутствие Домициана обстановка там была совсем другая. Императрица — слишком безупречная хозяйка, чтобы в ее обществе было по-настоящему весело, — хотя, как я дрожала, видя ее изумруды! — Юлия же молчаливая и такая же нервная, как и Сабина. Юлия выросла и превратилась в уродину. Неужели она когда-то просила у своего дяди разрешения уйти в храм, стать весталкой? Это самое лучшее для нее место. Какой же мужчина захочет ее теперь? Но в храм Весты не принимают вдов. Даже императорского происхождения. Какая жалость.
    Я была полна замыслов. Я снова вернулась в Рим, жизнь была хороша, и все складывалось так, как я хотела. Ради этого я и появилась на свет!

Тея

    Павлин уехал из Брундизия в конце октября, не сказав мне ни слова, что было вовсе не в его духе, но я восприняла это спокойно. По всей видимости, у него на службе возникли какие-то неприятности. В последнее время он держался отчужденно, почти перестал встречаться со мной. Возможно, что-то происходило в его семье, а семья, в которой есть Лепида, просто обречена на несчастье. Или, может быть, Павлин устал от меня? В этом тоже нет ничего страшного. Я любила его, но за мной уже увивались несколько юных трибунов, желая добиться благосклонности. Они сильно смущали моего хозяина.
    — Ты музыкант, дитя мое, — ворчал на меня претор Ларций. — Ты выдающаяся исполнительница. Ты должна иметь свою публику, а не клиентов.
    — Я предпочитаю видеть в них почитателей, господин. — Поскольку я какое-то время была проституткой, причем относительно недавно, я понимала разницу между почитателями и клиентами. Кроме того, даже если я не могу сама выбирать себе слушателей, по крайней мере, я могу выбрать мужчину, которому позволю ухаживать за мной, а это уже что-то да значит. Рабам приходится довольствоваться тем скромным выбором, который им предоставляет жизнь. — А что плохого в том, если я время от времени развлекаю красивого молодого воина?
    — Да, но ты развлекаешь их только тогда, когда они дарят тебе дорогие подарки.
    — У меня есть сын, ради которого мне приходится копить деньги, — ответила я, пожав плечами.
    — Но подобные вещи могут сослужить артисту плохую службу. — За этой фразой последовал вздох огорчения. — Пусть ты и рабыня, но это вовсе не означает, что ты никогда не выйдешь замуж.
    — Я не хочу выходить замуж. Закон не признает браков между рабами. Жену и мужа могут разлучить после смерти хозяина, и тогда они больше никогда не увидят друг друга.
    Глаза Ларпия как будто видели меня насквозь.
    — Да ты, я смотрю, киник, дитя мое.
    — Да, господин. — Я поцеловала пухлую руку Ларпия, устыдившись своей редкой вспышки гнева. Иногда у меня не было никакого желания петь для его друзей. В такие минуты мне хотелось совсем другого — почитать книгу или погулять с сыном, как будто я обычная молодая женщина. Но я не обычная женщина, я рабыня, хотя и довольно везучая, которой посчастливилось иметь доброго хозяина.
    — Что же, возможно. Будет лучше, если ты не станешь выходить замуж, — ответил Ларций. — Не могу представить себе мужчину, который взял бы тебя в жены с незаконным ребенком.
    «Что он сейчас делает»? — Моему сыну уже исполнилось пять лет, и он был сушим кошмаром. Сущим кошмаром и точной копией своего… впрочем, не важно, чьей копией он был.
    Слишком поздно.
    Думать об Арии — значит допустить ошибку, хотя сейчас это и не доставляло мне такую боль, как раньше. Раньше же думать о нем было сродни тому, как если бы меня разрывали на части раскаленными добела щипцами. Нет, теперь щипцы успели остыть. Вместо того чтобы рвать на части, они лишь… щиплют.
    Это всего лишь воспоминания, с раздражением думала я, отходя от Ларция. Но воспоминания никуда не исчезли, не ослабели ни на йоту. Я все еще помню легкую щетину на его подбородке. Помню каждый шрам на его теле, и сейчас мысленно провожу по ним пальцем. Арий целует меня. Арий, окровавленный и дрожащий от возбуждения, стоит на арене. Арий, удивляющий меня своим глухим грудным смехом. Арий, сжимающий меня в объятиях.
    В первые дни моего пребывания в портовом борделе я мечтала лишь об одном: как мне переправить в Рим записку моему любимому. «Я в Брундизии. Приезжай и забери меня отсюда». Но в те дни у меня не было денег даже для того, чтобы отправить письмо. Позднее, когда деньги у меня появились, я отправила безумное страстное письмо на север, но ответа не получила. Последовали долгие недели ожидания, когда от тоски разрывалось сердце и перехватывало дыхание. Никакого ответа. Впрочем, ничего удивительного. Арий не умел читать. Галлий просматривал всю почту и явно не стал бы передавать ему мое послание. Ведь оно размягчило бы сердце и ослабило боевой дух его лучшего гладиатора, и тогда бы Арий, скорее всего, погиб. По всей видимости, Галлий посмеялся над моим письмом и разорвал его в клочки.
    Больше писем я не писала. Что толку? Даже если они каким-то чудом и попали бы в руки Ария, ему ни за что не найти меня. С тех пор я так ни разу и не попала в Рим, потому что Ларций ненавидит этот город и свою жену, которая беспечно тратит его деньги, живя в доме на Авентинском холме, а он свил себе гнездо в Брундизии. Поэтому я тоже оставалась в Брундизии. Пела, улыбалась, развлекала время от времени молодых красивых патрициев, пытаясь с опозданием узнать хотя бы что-нибудь о судьбе Ария. Каждый раз, когда до меня доходила весть о том, что он выиграл очередной поединок, мне становилось легче на душе.
    Забудь его.
    Вот о чем я молилась каждую ночь, даже теперь. О боже, позволь мне забыть. Позволь мне забыть. Это будет легче всего. Легче забыть и перестать страдать.
    Но Бог, великий вселенский шутник, сказал — нет. Никогда не забывай. Помни о нем все, что ты знаешь. Храни в себе это знание, если не можешь быть вместе с ним. У тебя есть сын, который улыбается так, как он.
    И Он был прав, потому что я знала: любить мужчину больше Бога — значит играть с огнем.

    — Отвратительное место, верно? — спросил Галлий, задвигая занавески паланкина, который тащила упряжка волов.
    Вместо ответа Арий лишь пожал плечами. Ему и раньше доводилось бывать в Германии, когда он отправился в свое первое турне по провинциям, после того как почти обрил наголо Лепиду Поллию, и Галлий счел за лучшее на время отправить его подальше из Рима. Пять лет спустя этот далекий край выглядел точно так же — холодный, суровый и неосвоенный. Исхлестанные ветрами деревянные хижины лепились к склонам гор. Возведенные же римлянами в долинах города смотрелись на их фоне инородным телом. Закованные в цепи рабы из местных племен обрабатывали поля, покрытые смешанной со снегом грязью, и недружелюбно, исподлобья смотрели на Ария, когда тот проезжал мимо.
    — Угрюмый народ эти германцы, — заметил Галлий, кутаясь в меха. Он сорвал такой огромный куш на последних гастролях Ария по провинциям, что решил незамедлительно отправиться в следующие. — Самые настоящие варвары, такие же, как и ты, мой мальчик. Не пытайся убежать в очередной раз, хорошо? Иначе мне придется заковать тебя в железо.
    Во время первой поездки по провинциям Арий пытался сбежать. Он успел удалиться на пять миль, но его выдало лицо и гладиаторское клеймо. После этого случая Галлий, всякий раз, когда они покидали пределы италийской земли, ни на минуту не спускал с него глаз. Больше Арий не пытался бежать. Цели для побега у него не было.
    В ту зиму он провел четыре поединка на аренах Германии. Он выходил биться с бойцами в звериных шкурах и рогатых шлемах. Он убил их всех до единого. После этих боев Галлий за деньги отправлял Ария на пиры, где тот встречался с губернаторами и легатами, колесничими и сенаторами, накрашенными патрицианками, которые охотно делили с ним ложе, и нежными мальчиками-трибунами, которые добивались того же самого. Но ему нравилось тайком уходить из пиршественных залов в темные и холодные сады и любоваться ночным небосводом, усеянным бесчисленными звездами, которые здесь, на севере, казались больше и ярче, чем в дымном воздухе Рима. Германия. Слева от нее расположена Галлия, а еще левее — Британия.
    Колония Агриппина. Совсем крошечный городок. Поединок с германцем, затем пир в новой резиденции губернатора Лаппия Норбана. Стены там были бревенчатыми вместо мраморных, а наполненные грубым германским ламповым маслом светильники нещадно чадили. Однако на столе были устрицы в винном соусе, жареные язычки жаворонков и пирожки с начинкой из оливок и сыра, а также хмельной мед из Британии, холодный и убийственно крепкий. Арий вспомнил, как его братья напивались холодным медом и приходили в буйство, однако все равно выпил свой кубок. Здесь, на пиру у губернатора, молодые трибуны тоже быстро напились, а кое-кто даже потерял человеческий облик. Особенно юный кузен губернатора, с мрачным изумлением отметил про себя Арий. Этот был пьянее всех остальных гостей. Преторианец, что с него взять. Эти неженки-гвардейцы, несущие службу при дворе, никогда не умели пить.
    — Я видел сегодня, как ты бился на арене, — вызывающе бросил преторианец. Его лицо раскраснелось. Белый плащ заляпан винными пятнами. В глазах — нескрываемая ненависть. — Поздновато ты ушел с нее, верно я говорю?
    — Я все равно победил, — ответил Арий, не отрывая глаз от своего блюда.
    — Я поставил на тебя сотню денариев. И если бы ты проиграл…
    — Клянусь Юпитером, Павлин! — сияя улыбкой и фальшивыми драгоценностями, губернатор Лаппий приблизился к своему юному родственнику. — Не пугай нашего гостя. Он способен голыми руками разорвать тебя на куски, и никто из нас не сумеет его остановить. — Лаппий подмигнул Арию. — Не обращай внимания на моего кузена, Варвар. Видишь ли, он переживает из-за несчастной любви.
    — Она могла бы написать мне, — покачиваясь, пробормотал Павлин, когда рабы помогли ему взобраться на пиршественное ложе. — О боги, ни единого слова! Вероломная стерва!..
    — Бедный Павлин, — улыбнулся губернатор. — Будет лучше, если он отправится спать прежде, чем угодит в когти Сатурнину. Этот Сатурнин… губернатор Верхней Германии. Он любит юношей, особенно таких пьяных, как сейчас Павлин. Впрочем, через год Сатурнин уедет отсюда. — Лаппий поправил парик. Гости поедали его глазами, наблюдая, как он разговаривает с великим римским гладиатором. — Ходят слухи, будто о тебе ничего не слышно в Риме, Варвар. Губернаторство Сатурнина заканчивается в конце этого года. Знаешь, Домициан не благоволит любителям мальчиков. Представь себе! Красивенький мальчик в сто раз лучше юной девушки, и в Риме ты не найдешь и горстки людей, которые были бы не согласны со мной. Хотя на этот раз наш император один из них. Стоит вспомнить императора Нерона и его мальчиков! Но теперь наступила новая эра, и типам вроде Сатурнина вскоре будет указано на дверь. — Лаппий ткнул пальцем в сторону высокого лысеющего патриция с осанкой военного, который, нахмурившись, неторопливо попивал вино. — Ему ничего другого не остается, как утопить свои печали в вине и в молодых пьяных мужчинах вроде Павлина. Когда его лишат титула губернатора и это станет главной новостью Рима, ты, Варвар, скажи во всеуслышание, что первым ты услышал ее от меня…
    — Ты думаешь, что мне интересно знать, — спросил Арий, — кто правит вашими убогими провинциями?
    Улыбка соскользнула с лица Лаппия, но он тотчас заставил себя улыбнуться снова.
    — Прекрасно! — жизнерадостно воскликнул он. — Танцовщицы готовы. Они прелестны, не правда ли? Любая из них твоя, бери какую пожелаешь.
    Арий снова принялся пить мед, равнодушно наблюдая за тем, как на мозаичном полу извиваются в танце загорелые обнаженные тела. Завтра из Колонии Агриппины он отправится в Таунус[3]. Там его ждет схватка с гладиатором из бриттского племени думнонов, который прилюдно поклялся отправить Варвара к его богам.

    Декабрь постепенно перешел в январь. Зима тянулась дальше, все в том же пьяном угаре. Но пьянство и страдания Павлина закончились в одночасье, когда в резиденцию Лаппия дошла тревожная весть: губернатор Верхней Германии Сатурнин поднял мятеж. Более того, он объявил себя императором и, встав во главе армии легионеров и местных племен, двинулся в направлении Колонии Агриппины.

Глава 13

    — Значит, теперь Верхняя Германия? — пробормотал сенатор Скавр. — А что потом? Галлия? Испания?
    Перешептывания в зале. Обсуждение в Сенате шло своим чередом. О мятежниках никто даже не вспомнил. От Сатурнина отмахнулись как от выскочки, узрев в нем разочарованного старого воина, позади которого шествовала горстка воинственных туземцев, раскрашенных синей краской. Тем не менее после окончания прений в зале заседаний осталось больше сенаторов, чем обычно. Сбившись в кучки на скамьях, они нервно перебирали складки своих парадных тог, украшенных пурпурной каймой.
    — Если и Египет отпадет от Рима, нам грозит блокада…
    — А поскольку император сейчас в Дакии…
    Вновь раздался голос Скавра, тихий и испуганный:
    — Думается, нам следует вступить с Сатурнином в переговоры. Нужно умиротворить его. Кто знает, что может случиться дальше? Неужели кому-то хочется повторения Года четырех императоров? Чтобы сенаторы теряли свои места лишь потому, что заняли не ту сторону? Неужели мы…
    — Год четырех императоров, — голос, который принадлежал внуку Августа, прорезал гомон голосов подобно острому мечу. Все тотчас обернулись к седовласой фигуре. Сенатор Норбан сидел поодаль от всех, гусиным пером чертя на мраморной балюстраде круги. — Я давно ждал, когда кто-нибудь его вспомнит. Минуло уже двадцать лет, а о нем по-прежнему говорят с дрожью в голосе.
    — Тебе легко рассуждать, Норбан, — огрызнулся сенатор Скавр. — Тебе не пришлось спасать свою жизнь, как большинству из нас, когда головы начали падать направо и налево. Что тебе известно об этих ужасах?
    — Я знаю, что пока мы здесь говорим, мой сын находится в Нижней Германии, — ответил Марк, задумчиво глядя на свое перо. — Мне также известно, что в его жилах, как и в моих, течет струя императорского пурпура. Мне также известно, что наместник Липпий назначил его неофициальным командующим легионами Нижней Германии — в знак уважения к его имени. Что в свою очередь означает, что когда Сатурнин перечислит тех, кто ему противостоит, имя моего сына будет в этом списке значиться первым.
    На минуту в зале воцарилась тишина. Марк Норбан с трудом поднялся на ноги — старый и усталый человек в сенаторской тоге. Лицо изрезано глубокими морщинами, плечи сгорблены под грузом прожитых лет. Однако голос его звучал на редкость громко и звучно, и все, кто до этого испуганно сбился в кучки, обернули к нему головы.
    — Год четырех императоров. Год после Нерона, год Гальбы, Отона, Вителлин и Веспасиана. Думаю, многие из нас ясно помнят события этого года. Как, например, я. Гальба конфисковал наши семейные поместья. Отон отправил моему отцу вежливое предложение совершить самоубийство. Вителлий бросил меня в темницу, где я провел три месяца, пытаясь излечить вывихнутое плечо, жадно читая любую книгу, какую только могли тайком передать мне в камеру горстка оставшихся у меня друзей. Я каждый день ожидал, что ко мне подошлют убийцу. Когда же Веспасиан, вступив на трон, решил, что я не представляю для него угрозы, я представлял собой жалкое зрелище — осиротевший, лишившийся собственности, истощенный, искалеченный, один на целом свете, ибо большая часть моих родственников предпочла расторгнуть браки, дабы на них не легла тень моего имени.
    Марк устало улыбнулся.
    — Так что, да, я хорошо помню этот год. Год алчных узурпаторов, которые убивали, грабили, тянули Рим в пучину произвола. И вот теперь мы смотрим на Сатурнина и думаем про себя, а не получим ли мы нового Отона или Вителлия. Мы бросаем взгляд на Египет и Испанию и задаемся вопросом, а не затаились ли там новые Отон и Вителлий, которые ждут, когда настанет удобный момент заявить о своих притязаниях. Некоторые из нас уже в скором времени начнут подумывать о том, а не пора ли им, пока не поздно, скрыться из Рима. Некоторые из нас уже в скором времени начнут задумываться о том, сможем ли мы обуздать Сатурнина. А некоторые уже сейчас наверняка склоняются к тому, чтобы подыгрывать и нашим, и вашим, чтобы, в случае победы одной из сторон, обезопасить себя. И я более чем уверен, — Марк Норбан обвел взглядом присутствующих, — что некоторые из нас уже подумывают о том, а не дать ли Сатурнину и Домициану возможность уничтожить друг друга, чтобы потом захватить трон самим.
    Кое-кто смерил его злобным взглядом.
    — Но не будем гадать, ибо это пустое занятие. Думается все же, что никто из нас не хочет повторения Года четырех императоров. По крайней мере, я этого точно не хочу. У меня есть сын, которого я не хотел бы потерять, у меня есть дочь. И если узилище сделало в тридцать три года мои волосы седыми, легко представить себе, что оно сделает со мной в пятьдесят три.
    По залу заседаний пробежал легкий смешок.
    — Даже те из вас, кто искренне считают, что из них вышел бы лучший император, нежели Домициан или даже Сатурнин, скажите, неужели вам хочется новой гражданской войны? Лично я в этом сильно сомневаюсь. Потому слишком дорогой окажется ее цена.
    Неожиданно голос Марка зазвучал со всей своей силой, долетая до самых дальних углов зала.
    — Но именно это вы нам и предлагаете — войну. Всякий раз, когда вы испуганно сбиваетесь в кучки и начинаете перешептываться о том, что следует пойти на уступки, всякий раз тем самым вы прокладываете дорогу войне. Я же отказываюсь в этом участвовать, потому что я… ненавижу уступки.
    Казалось, что присутствующих буравит своим взглядом сам божественный Август.
    — И уж тем более уступки такому ничтожеству, как Сатурнин. И до тех пор, пока ваша поддержка не будет целиком и полностью на стороне Домициана, — потому что это единственное средство поставить на место ничтожество, заполучившее под свое командование армию, — до тех пор, пока этого не произойдет, братья мои сенаторы, я лучше буду сидеть дома. Буду заниматься воспитанием дочери и думать о том, не приведут ли ваши дрязги к тому, что голова ее когда-нибудь окажется насаженной на германскую пику.
    Воцарилось гробовое молчание. Сенатор Марк Вибий Август Норбан, хромая, покинул Сенат.

    — Отец! — Сабина потянула Марка за руку.
    — Что? — Покрывало соскользнуло ей на спину, и Марк поспешил натянуть его дочери на голову, прикрывая волосы. Даже если бы зимний ветер и не обдавал своим ледяным дыханием им лица, от храма Минервы, с его суровым мраморным залом, все равно веяло холодом. Никто не входил сюда с непокрытой головой.
    — Скажи, а почему боги предпочитают белых быков?
    Жрец, что вел за собой быка, смерил Сабину колючим взглядом, и Марк прижал к губам девочки палец. Правда, сам он при этом едва не расхохотался. Белые быки, белые лебеди, белые свиньи — почему боги требуют, чтобы приносимые им в жертву животные были непременно белого цвета? Сейчас, когда столько матерей молятся за жизнь своих сыновей в Германии, как тех, что оказались в стане мятежников, так и верных императору, в Риме не осталось ни одного животного белого цвета. Из зала заседаний Сената Марк направился прямиком на рынок в поисках жертвенного животного, и был вынужден заплатить неслыханную сумму за тощего бычка, мясом которого не накормить и семью из пяти человек.
    — Богам нужна лишь их кровь, Сабина.
    Верховный жрец подвел бычка к ступеням храма. Еще два жреца тихо читали молитвы. Бычок же вскинул нос, принюхиваясь к запаху. Ступени были красно-бурыми и липкими. Сабина явно нервничала, однако в храм она напросилась сама.
    — Я тоже хочу помолиться за Павлина, — сказала она отцу.
    Нож в руках жреца сначала взмыл вверх, а затем скользнул вниз. Марк позволил дочери зарыться лицом в складки его тоги. Бычок взревел, ноги его подкосились, и Марк шагнул вперед, чтобы омыть руки жертвенной кровью.
    — Минерва, защити моего сына, — прошептал он. Перед его мысленным взором тотчас возник сначала четырехлетний крепыш, который с виноватым видом признался ему, что подбросил в кубок матери жука, затем юноша, с гордостью натирающий до блеска свою новенькую преторианскую бляху, затем молодой мужчина, извивающийся в хищных объятиях Лепиды.
    — Минерва, богиня воинов. Я обещаю тебе тысячу быков, белых или любого цвета, какого ты пожелаешь, лишь бы мой сын вернулся домой живым.
    Марк сцепил в молитвенном жесте окровавленные пальцы. Жрецы продолжали читать молитвы, бычок испустил дух.
    — Кровь за кровь.

    — Мы сделали все, что в наших силах, — командующий Траян пожал плечами. — Теперь остается только ждать.
    Павлин покосился на своего заместителя: коренастый, крепкий, широкоплечий, лет на двенадцать-тринадцать старше его самого. Доспехи сидят на нем как вторая кожа. Под началом Траяна были самые свирепые легионы Нижней Германии, и по идее, именно он должен был возглавить наступление на мятежников Сатурнина. Однако родственник Павлина, Липпий, истерично настоял на том, чтобы Павлин, вопреки всем правилам субординации, принял на себя неофициальное командование обоими легионами, и Павлин, неожиданно протрезвевший после месяца пьянства и душевных терзаний, согласился.
    Ликовать по этому поводу не имело смысла, ведь ситуация была чревата гражданской войной, однако Павлин был не в силах заставить замолчать голос, что звонко пел в его душе — «Командир легионов! Командир легионов!». Вряд ли Траян обрадовался бы, узнай он об этом.
    — Ты мне нужен, — честно признался Павлин. — Я не знаю этой страны. Не знаю твоих солдат. Не знаю местности. Ты будешь моей правой рукой.
    — Да, командир, — без особого воодушевления произнес Траян. — Я буду счастлив служить под твоим началом.
    — Да, но могу ли я во всем на тебя положиться?
    Траян окинул его оценивающим взглядом с головы до ног.
    — Скажи, ты такой же, как и этот твой женоподобный родственник? — усмехнулся он, и они тотчас стали друзьями. Траян занялся укреплением города, давая Павлину советы, как лучше расположить когорты. Функции же Павлина сводились к тому, чтобы не дать Траяну придушить Липпия, который даже сейчас сидел в своем наскоро сооруженном деревянном дворце и жаловался на жизнь.
    И вот теперь они, закутанные в тяжелые плащи, бок о бок сидели верхом на своих скакунах, и дыхание срывалось с их губ белыми облачками пара. Впереди них, опираясь на щиты и о чем-то переговариваясь между собой, выстроились когорты легионеров.
    — Каким ветром занесло тебя в Германию? — поинтересовался Траян. — Мне казалось, у тебя есть теплое место во дворце. Признавайся, Норбан, каков твой яд — женщины, семья, долги?
    Павлин задумался.
    — Женщины, — признался он. — Впрочем, и семья тоже.
    — Я готов хоть сегодня броситься усмирять мятежную провинцию и орду диких германцев.
    — Я тоже, — сказал Павлин и перекинул гриву коня на другую сторону. Сейчас, перед битвой, Лепида казалась ему далеким-далеким наваждением. Он не мог представить ее лица, особенно сейчас, когда в воздухе смешались запахи снега, стали и грязи, а в ушах стоял гулкий звон щитов. Это были мужские запахи, и среди них женщине места не было.
    Траян прищурился, глядя на небо.
    — Проясняется.
    — Прекрасно, — отозвался Павлин.
    Солнечный день, битва, попытки спасти империю от гражданской войны… возможно даже, сегодня он умрет, и тогда отец вновь сможет им гордиться.
    Неожиданно перед ним, разбрызгивая копытами во все стороны смешанную со снегом грязь, остановился взмыленный конь.
    — Командир, — произнес, спешиваясь и отдавая салют, разведчик. — Только что были замечены легионы Сатурнина, одиннадцатый и четырнадцатый. Движутся с северо-запада.
    — Резервные? — уточнил Траян.
    — Пока не понятно.
    — Отлично, — Павлин положил руку на рукоятку меча. — Задействуйте первый отряд.
    Да, в такой день не жалко умереть.
    — В наступление!
    Стена щитов дала трещину. Солдаты Сатурнина нарушили ровные ряды, чтобы сойтись с врагом один на один. Еще немного, и снег обагрился первой кровью. Сражение кипело со всех сторон. Павлин сидел верхом, прищурившись и застыв словно статуя, и пытался одновременно следить за целым полем.
    — Наступление на правом фланге? — крикнул он, когда к нему, скользя конскими копытами по грязи, подъехал Траян.
    — Стоят насмерть. — Намотав поводья на кулак, с зажатым в другой руке мечом, Траян был похож на спустившегося с небес Марса, бога войны. Им с Павлином приходилось перекрикивать раненых, разъяренные боевые призывы легионеров, топот копыт и гулкое металлическое клацанье щитов. — Сатурнина нигде не видно.
    — Отсиживается вон там, за чужими спинами. — Павлин указал на невысокий холм на берегу реки. Сам он едва мог спокойно усидеть в седле. Под доспехами пот катил с него градом. В душе Павлин завидовал спокойствию Траяна. Сам же он был готов в любую минуту ринуться в бой, чтобы сражаться бок о бок со своими легионерами.
    Траян отпустил в адрес Сатурнина несколько смачных комментариев — и по поводу его внешности, и предков, и постельных предпочтений. Павлин мрачно улыбнулся. Рядом с ним, в ожидании поручений, томились его адъютанты. Впрочем, пока никаких новых приказов не было. Сражение шло своим чередом.
    Солнце пробилось из-за туч, и теперь поливало поле битвы холодным слепящим светом. Под боевые возгласы дерущихся, стук доспехов, когда солдаты обеих сторон сходились один на один, растоптанный подошвами обутых в сандалии ног и согретый лучами солнца плотный слой снега постепенно превратился в грязное месиво. Какой-то воин — из легиона Павлина, Траяна, Сатурнина, кто знает? — поскользнулся в грязи и умер, заходясь в жутком крике, налетев на меч другого легионера.
    — Как, по-твоему, мы…
    Договорить ему не дал чей-то леденящий душу вопль. Оба тотчас развернулись в сторону леса.
    — Дикари, — произнес Траян и присовокупил еще целую череду проклятий. — Гнить им в царстве Аида…
    Пришпорив коня, Павлин, поскакал вверх по крутому берегу, топча тело легионера, павшего в первые минуты битвы от удара копьем в глаз.
    — В царстве Аида, — машинально повторил он.
    — И кто они? Из какого племени? — крикнул ему вдогонку Траян?
    — Похоже, что хатты. Их тут около восьми сотен! — прокричал в ответ Павлин. — Труби сбор!
    Трубачи выдули несколько коротких нот, и легионеры выправили ряды. Хатты выскочили из леса, подобно стае волков, с криками и улюлюканьем, которые, по всей видимости, были призваны ублажить их богов. Впереди бежал их предводитель, потрясая римским щитом, к которому была прикреплена отрезанная голова какого-то несчастного римского легионера. На бегу этот дикарь что-то злобно выкрикивал, не иначе, как вызов противнику. Его соплеменники подхватили этот жуткий вой, подобно жаждущим крови хищникам, которых выпустили на свободу из какой-то адской клетки. Издали, от легионов Сатурнина, глухо донеслись ликующие крики. Чувствуя, как в висках пульсирует кровь, Павлин с силой сжал рукоятку меча. Варвары быстро приближались к покрытому коркой льда Рейну. Павлин в нетерпении был готов броситься в самую гущу врага и вызвать на поединок их предводителя, чтобы затем прикрепить его голову к собственному щиту, и чтобы его душа отлетела, бормоча на своем варварском наречии, прямиком в их варварский ад.
    — Минерва, — обратился он к богине битв и сражений. — Не оставь нас!
    Пальцы его еще сильнее сжали рукоятку меча. Темная масса варваров устремилась на лед, и до слуха Павлина донеслось их кровожадное улюлюканье.
    — О боги, — прошептал он. — Прошу вас, пособите нам!
    Нет, не Минерва, а Фортуна, именно она, богиня удачи, прошелестела сейчас своими золотыми крыльями над его головой.
    — В чем дело? — спросил Траян, вновь переводя глаза на поле сражения.
    С этими словами Траян взлетел на коне на берег, и на лед замерзшей реки устремилась вторая волна варваров. Павлин был готов поклясться, что слышал, как затрещал, а затем треснул лед. В следующее мгновение несколько германцев с криками провалились в ледяную воду.
    — Солнце, — прошептал Траян. — Это все солнце.
    Улюлюканье прекратилось, а сами германцы отпрянули назад и перегруппировались, затем снова устремились вперед. Увы, громадная полоса льда проломилась, и первые ряды полетели в ледяные воды Рейна. Вопли тонущих заглушали собой даже шум битвы. Голова, укрепленная на щите предводителя, оторвалась и теперь, осклабясь, подпрыгивала на волнах, глядя, как сам варвар в медвежьей шкуре барахтается в воде, отчаянно цепляясь за свою жизнь. Впрочем, барахтался он недолго.
    — Дайте сигнал к атаке! — обернулся Павлин к своим адъютантам. — Отбросьте Сатурнина назад к холму!
    Адъютанты тотчас бросились выполнять его приказ, и вскоре трубачи уже трубили наступление. Траян испустил ликующий клич. Павлин свесился с седла и схватил с земли копье.
    — Ну что, вперед? — довольно осклабился Траян.

    — Вы живы! — Липпий вытер круглое лицо. Был он еще довольно молод, но на вид ему можно было дать на десяток лет больше. Вокруг него суетились женщины и рабы, с ужасом глядя на двух перепачканных в крови и грязи легионеров. — Клянусь Юпитером, я уже решил, что вы погибли, усмиряя мятежников. Что ты скажешь мне, Павлин?
    — Он слегка не в себе, — шепнул Липпию Траян поверх головы своего друга. — Он теперь у нас герой.
    Павлин растерянно заморгал. Он действительно был жив, во что с трудом верилось.
    — Мечом проложил себе путь вверх по холму к самому Сатурнину…
    Несколько юных придворных Липпия с усмешкой посмотрели на новоявленного героя и, похлопав его по плечу, осыпали поздравлениями. Павлин смотрел сквозь них невидящим взглядом. Мысли его по-прежнему были сосредоточены на Сатурнине. Мысли солдата, мечтавшего о настоящем бое, а не схватке с дикими варварами… Что греха таить, он мечтал собственноручно сразить Сатурнина, однако взлетев на скакуне на холм, увидел, что тот уже сам вспорол себе живот. Сатурнин смотрел на него налитыми кровью глазами. Жизнь постепенно покидала его. Павлин пронзил ему сердце мечом, чтобы положить конец его страданиям. Когда Траян догнал своего командира, тот сидел, прислонившись спиной к дереву, а рядом с ним лежала отсеченная голова Сатурнина.
    — От четырнадцатого ничего не осталось, одиннадцатый обратился в бегство. Им крупно повезет, если дело закончится для них одной лишь децимацией.
    Павлин поймал себя на мысли, что с удовольствием поменялся бы с Сатурнином местами. Ведь теперь ему вновь не избежать встречи с отцом и Лепидой, так что эта битва не изменила для него ничего. Все осталось так, как было, и лишь в гуще сражения он смог на какое-то время выбросить свои тревоги из головы.
    — Мы преследовали варваров по пятам, и редко кому из них удалось выбраться из реки живым…
    Полная женщина в розовом платье со стоном упала в обморок. Вокруг нее тотчас засуетились рабы, пытаясь привести ее в чувство. Павлин стоял, незряче уставившись на ее полные белые ноги, пока Траян не схватил ее за руку и не оттащил прочь. Остаток дня — вернее, остаток недели — пролетел мимо него словно вихрь. Траян бросился добивать мятежные легионы. Порубленное на куски тело Сатурнина было выставлено на всеобщее обозрение рядом с дворцом наместника и брошено гнить в назидание всем нынешним и будущим узурпаторам. Везде, где Траян и Павлин гарцевали на своих скакунах, их встречало всеобщее ликование: мирные жители им рукоплескали, легионеры одобрительно стучали щитами.
    — Хватит морщиться, — усмехнулся Траян. — Мы с тобой герои.
    — Может, прекратишь напоминать мне об этом? — огрызнулся Павлин.
    — Смешной ты человек, Норбан. Большинство людей мечтают о славе героев.
    — Это ты герой. В отличие от себя я так и представляю тебя увенчанным венком и восседающим за чиновничьим столом.
    — Чтобы перекладывал бумажки? — возмущенно воскликнул Траян. — Я по натуре солдат, и этим все сказано. Давай-ка мы с тобой лучше как следует напьемся по этому поводу и поищем себе девок. Или ты предпочитаешь мальчиков?
    — Нет, лучше девок, — поспешил ответить Павлин.
    — Послушай мой совет, — расплылся в улыбке Траян. — Может, девки и симпатичнее, но с мальчиками меньше головной боли. Не думаю, чтобы тебе захотелось…
    — Нет, это не в моем вкусе, — ответил Павлин. Он уже привык к подобного рода предложениям. Добрая половина его друзей и большинство вышестоящих офицеров предпочитали своим женам юных легионеров.
    — Жаль. А как насчет того, чтобы напиться?
    — Вот это другое дело.
    Вскоре к нему пришло письмо от отца, отправленное срочным гонцом. Один небольшой кусок пергамента, а на нем — всего одна строчка.
    «Молодец, мой мальчик. Марк»
    — Возненавидь меня! — крикнул он, пробежав глазами короткое послание. — Отрекись от меня, но только не поздравляй!
    Он смял письмо и швырнул его в дальний угол комнаты, правда, потом провел целый час, вновь его разглаживая. Лепида не написала ни строчки.
    А спустя неделю со своими легионами в Германию вошел император.
    — Значит, это ты, Норбан? — Павлин внутренне поежился под пристальным взглядом Домициана. Сам он старался смотреть куда-то мимо императорского уха. — Я знаю твоего отца. Жду тебя у себя на пиру через два часа. — Затем император повернулся к Липпию. — Приведи предателей. Мы разберемся с ними прямо сейчас.
    — Всех до одного, господин и бог?
    — Центурионов. Рядовые легионеры будут подвергнуты децимации, но с ней можно подождать до утра. Центурионы будут казнены сегодня, — приказал Домициан и, колыхнув пурпурной мантией, развернулся и быстро зашагал через двор. Вдогонку ему бросились двенадцать преторианцев, шестеро секретарей, несколько генералов, горстка рабов и Липпий Норбан.
    — Вот как наш цезарь поступает с предателями, — одобрительно произнес Траян и даже присвистнул. — Скажу честно, мне это нравится.
    — Он никогда не устраивает полевых судов, — понизив голос, добавил Павлин.
    — А кому они нужны? Можно подумать, мы не знаем зачинщиков. — Траян щелчком стряхнул налипшую грязь с плеча Павлина. — Иди-ка лучше приведи себя в порядок, красавчик. Как-никак, ты приглашен на пир с самым могущественным человеком мира.
    Самый могущественный человек мира едва удостоил его взглядом, когда Павлин предстал перед его очами и красиво отсалютовал.
    — Норбан, — равнодушно отозвался Домициан. — Садись и ешь. Пища простая, солдатская. В походах я другой не ем.
    Павлин сел, обмотал плащ вокруг ног, и наполнил себе тарелку. Минут десять он ел в молчании; в течение этого времени император поглощал пищу, в промежутках диктовал письмо паре секретарей и успел пробежать глазами стопку корреспонденции. Черствый солдатский хлеб и простая солдатская похлебка смотрелись довольно странно в золотых тарелках Липпия. Пока Домициан, — в кожаных доспехах и грубой тунике, — сидя на шелковых подушках, быстро просмотрел десяток свитков со старыми документами, Павлин исподтишка наблюдал за ним. Перед ним был тот, кого его отец считал выдающимся полководцем и талантливым администратором. Впрочем, этот же самый человек, не дрогнув, отправлял на казнь целые легионы, но был добр к своей сумасшедшей племяннице. Человек, о тайных пороках которого ходили самые невероятные слухи, человек, который с интересом посматривал на Лепиду. И вот теперь этот человек сидел перед ним в походной палатке, облаченный в солдатскую тунику, в отличие от секретарей в шелковых одеждах, что роем вились вокруг него.
    Домициан на мгновение оторвал взгляд от бумаг. Павлин тотчас залился краской и принялся за еду. Увы, слишком поздно.
    — Итак, Норбан, — голос Домициана заставил его поднять глаза. — Ты трибун моей преторианской гвардии.
    — Да, цезарь. До этого я служил в Брундизии.
    — Ммм. — Домициан подозвал секретаря и быстро продиктовал какое-то письмо. — Под командованием центуриона Денса?
    — Да, цезарь.
    Интересно, откуда ему это известно, удивился про себя Павлин.
    — Я знаю всех командиров моих преторианцев, — пояснил Домициан, как будто прочитав его мысли. У Домициана было широкое румяное лицо добродушного лавочника, однако Павлин мог поклясться, что темные глаза буквально буравили его взглядом. — Твой отец сенатор Марк Вибий Август Норбан.
    — Да, цезарь.
    — И ты его единственный сын?
    — У меня есть сестра, сейчас ей четыре года и она обожает абрикосы, — Павлин на миг закрыл глаза. — К чему я это сказал?
    — Потому что ты нервничаешь. — Неожиданно лицо Домициана озарилось улыбкой. — Мы, цезари, странно влияем на людей. Выпей лучше вина.
    Павлин с благодарностью наполнил бокал.
    — Итак, Германия не основное место твоей службы, — произнес император, перебирая какие-то документы.
    — Нет, цезарь. Я был в отпуске. Мой родственник Липпий, невзирая на мои возражения, назначил меня командиром легиона.
    — Невзирая на возражения? — И вновь этот буравящий взгляд.
    — Не думаю, что моя кандидатура была самой удачной. Я ничего не знал ни о Германии, ни о Сатурнине, ни о его легионах. Я бы ничего не добился, не будь рядом со мной легата Марка Ульпия Траяна. Я позволю себе отозваться о нем в самых похвальных словах.
    — Он будет вознагражден за его труды. Но командовал легионами ты?
    — Я бы не назвал это настоящим сражением. Если бы Рейн не оттаял…
    — Мне не нравится слово «если». — Император расплавил в пламени свечи немного воска. — Если бы Рейн не оттаял… что из этого? Фортуна одарила тебя своей благосклонностью. Ты победил.
    — Повторения подвига не будет. — Павлин сам не знал, как эта фраза сорвалась с его языка. — То есть я хочу сказать…
    Домициан расхохотался.
    — То есть ты отказываешься от награды, предпочитая ей наказание?
    — Нет, цезарь.
    — Я слышал, будто ты собственноручно убил Сатурнина. — Домициан поднял целую груду писем, а секретари с еще большим усердием налегли на перья.
    — Он покончил с собой.
    — Тебе ничто не мешало приписать подвиг себе. Никто не узнал бы.
    Павлин пожал плечами.
    — Кстати, не хочешь как-нибудь сразиться со мной? Думаю, мне будет полезно поупражняться.
    — Что, цезарь?
    — Да-да, я владею мечом. — Императорское перо описало в воздухе причудливую петлю, а затем опустилось на очередное письмо, чтобы вывести подпись. — Но я давно толком не упражнялся в этом искусстве, потому что все мои противники тотчас уступают мне без боя. Дурацкая привычка, которая страшно меня раздражает. Скажи, трибун Норбан, ты позволишь мне выиграть поединок?
    — Нет…
    — Я так и думал. — Домициан подцепил ногтем большого пальца печать на очередном письме и пробежал его глазами. — Итак, ты сделал за меня важное дело — разгромил Сатурнина и его легионы. И за это я тебе благодарен…
    — Спасибо, цезарь. Я всегда готов служить тебе.
    — Это был не слишком крупный мятеж, и сомневаюсь, чтобы он зашел слишком далеко. Но ты избавил меня от необходимости самому усмирять мятежную провинцию. И все же я не устрою в честь тебя триумфа. Ибо мятежи, даже подавленные, не стоят того, чтобы из их разгрома делать событие. — Домициан на минуту умолк, чтобы прочесть очередное письмо. — Таким образом, я оказался в долгу перед тем, кого я не могу по заслугам вознаградить. Согласись, это довольно забавно.
    И вновь молчание. Домициан оторвался от писем и посмотрел Павлину в глаза. Тот выдержал пристальный взгляд темных глаз. Зато он не знал, куда ему деть руки.
    Домициан обвел глазами слуг, стражу, секретарей.
    — Оставьте нас.
    Все тотчас безропотно удалились.
    — В следующем году я хочу сделать твоего родственника Липпия консулом. Он круглый дурак, однако дураки, будучи консулами, как правило, довольно безвредны. — Домициан впервые за вечер опустил перо, положил на стол руки и, побарабанив пальцами, задумался. — Командир Траян получит новое назначение туда, где будут востребованы его военные таланты. Я привык вознаграждать верных мне людей. Мне они нужны рядом, особенно на тот случай, когда какой-нибудь заговорщик покусится на мою жизнь.
    Павлину тотчас вспомнились разговоры в полевой кухне.
    Император боится собственной тени…
    — Я знаю, что про меня говорят, мол, я боюсь даже собственной тени. — Домициан вновь прочел мысли Павлина. Тот даже подпрыгнул. — Но поскольку половина императоров умерли от ножа, я не настолько глуп, чтобы не допускать такой возможности в отношении себя самого. Быть императором — опасная работа. — Домициан в задумчивости посмотрел на свои пальцы. — Я не требую жалости к себе… Но порой так устаешь от всего…
    Павлин неожиданно для себя проникся сочувствием к собеседнику.
    — Я не завидую тебе, цезарь, — честно признался он. — Люди могут подумать, будто я мечтаю о твоем месте лишь потому, что мой собственный прадед был императором. Но я бы ни за что не согласился бы им стать.
    Домициан пристально посмотрел на него и открыл рот, чтобы что-то сказать, однако тотчас закрыл, а в глазах его вновь возникло задумчивое выражение.
    — И знаешь, что, — медленно произнес он, — я тебе верю.
    Они обменялись взглядами — скорее из чистого любопытства.
    Домициан кивнул и потянулся за куском пергамента. Что-то быстро набросав, он поставил внизу императорскую печать и через стол подтолкнул документ к Павлину.
    Тот быстро пробежал глазами написанное:
    «…тем самым мы признаем трибуна Павлина Вибия Августа Норбана… в знак признания его верности и преданности… и возлагаем на него звание и обязанности…»
    Павлин растерянно заморгал. Вернулся к началу документа, внимательно перечитал еще раз.
    «…и возлагаем на него звание и обязанности…»
    Он оторвал глаза от императорского приказа.
    — Цезарь, это слишком высокая честь…
    — Мне виднее.
    — Но ведь, наверняка, есть другие, у кого…
    — Разумеется, есть другие, у кого больше прав на этот пост. И они возненавидят тебя за то, что ты перепрыгнул через их головы, и попытаются на каждом шагу ставить тебе палки в колеса. Безусловно, стоит тебе принять этот пост, как ты наживешь себе сотню новых врагов. Скажи, ты бы хотел им стать?
    — Я… конечно бы хотел, но…
    — Тогда почему ты пытаешься меня отговорить?
    — Я не пытаюсь тебя отговорить, цезарь. Просто мне кажется…
    В темных глазах Домициана читалась усмешка.
    — Скажи, тебе когда-нибудь говорили, что императору не перечат?
    Павлин открыл рот и снова беззвучно закрыл, словно рыба. В ушах стоял оглушительный звон.
    — Я не хотел перечить тебе, цезарь. Я просто…
    — Отлично, — Домициан протянул руку. — Прими мои поздравления, префект.

Лепида

    Я искренне обрадовалась, когда мятеж Сатурнина в Германии сошел на нет. Потому что император из него был бы никакой. Все знали о его любви к мальчикам, и что бы в таком случае оставалось делать мне? Так что я искренне обрадовалась вместе со всем Римом, когда до нас дошло известие, что мятежники разгромлены. Ведь в этом для меня имелась небольшая личная выгода. Домициан вскоре вернется в столицу. Ради такого события я заранее обзавелась новым огненно-алым платьем, украшенным золотой вышивкой, которое обязательно привлечет ко мне взгляд императора.
    — Подумать только, твой сын герой дня! — щебетала я за ужином, обращаясь к мужу. Вообще-то мы с ним теперь почти не виделись, каждый обитал в своем крыле дома, и встречались лишь ради соблюдения приличий. Я уже начала подумывать о том, чтобы купить свой собственный дом в более приличной части города. Сколько можно обитать на Капитолийском холме.
    — Да, наш Павлин герой, — пискнула Сабина.
    — Неправда, моя милая, никакой он не герой. Павлин самый обыкновенный червяк, который только изображает из себя героя, — я одарила Марка улыбкой. — Яблоко от яблони недалеко падает, не так ли?
    Муж посмотрел сквозь меня, как будто я была стеклянная. Кроме того, он не стал сообщать мне главную новость. Я узнала ее от Гнея Апика, моего последнего любовника.
    — Префект претория? — Я подпрыгнула в постели как ужаленная. — Император назначил Павлина префектом претория?
    — Удивительно, не правда ли? Этот мальчишка не намного старше тебя, — Гней ущипнул меня за грудь, — причем до этого он служил лишь трибуном. Да, высокий прыжок для такого юнца, как он!
    Префект претория. Один из самых важных постов во всей империи. Глаза и уши самого императора. Верный сторожевой пес, шпион, командующий личной гвардией императора… Неожиданно Павлин сделался одной из самых влиятельных фигур в Риме.
    — Марк, почему ты мне не сказал? — потребовала я ответа у мужа, когда вернулась домой.
    Этот вредный старикашка даже не поднял глаз от своих бумаг.
    — Думаю, ты уже сама все узнала от своих любовников, не от одного, так от другого.
    Я надула губки и, громко топая, вышла вон. Как он смеет держать меня в неведении? Новость, подобная этой, способна все перевернуть. Я не собиралась держать Павлина возле себя на привязи после его возвращения в Рим. Однако теперь все сложилось иначе. Потому что теперь он правая рука императора. Он может каждую неделю доставать для меня приглашения в императорский дворец! Если, конечно, он не забыл меня. Впрочем, вряд ли. А если даже забыл, я ему быстро о себе напомню. Может, стоит написать ему письмо? Прямо сейчас?
    А может, мне стоит выйти за него замуж? Интересно, возможно ли такое? Как только речь заходит о кровосмешении, в Риме вытаскивают на свет какие-то нудные, допотопные законы!
    Мой дорогой Павлин…

ЧАСТЬ 3
ЮЛИЯ

В храме Весты

    Почему-то на алтаре пылают два языка пламени. В глазах у меня двоится. Голод. Он подтачивает мои силы. От него в голове возникают видения. Я словно на тысячи миль улетаю прочь от тела, которое так ненавижу.
    — Ты стала такая худая, Юлия, — говорит он мне иногда и хмурит брови. Что ж, даже цезарь, и тот не способен иметь все, что захочет. Я ем, когда он мне приказывает, но стоит ему уйти, как я иду в уборную, и меня там рвет. Я не ела уже неделю. Мое тело вскоре исчезнет, превратится в прах.
    Моя сводная сестра Флавия пишет мне письма. Даже из такого далекого места, как Сирия, где наместником ее муж. До нее дошли слухи, и теперь она тоже переполошилась. «Дорогая, до меня доходят в высшей степени нелепые слухи, — написала она мне своим размашистым почерком. — Но люди обожают пересуды. Не иначе как наш дядя вновь поднял налоги, коль о нем говорят такие вещи. Но довольно о сплетнях. Как ты себя чувствуешь, Юстина? В последних письмах ты что-то на себя не похожа…».
    Юстина. Так ласкового называл меня в детстве отец. Юстина, потому что я была серьезна, как судья. Никто больше не называет меня Юстиной, никто, кроме Флавии, которая сейчас от меня за тысячи миль, и ей лучше не переживать из-за меня.
    А вот Марк переживает, что явно не дает ему покоя. У него такой несчастный вид, и, тем не менее он находит время, чтобы переживать за меня.
    — Съешь хоть что-нибудь, Юлия. Поддержи свои силы.
    Он считает, что я сошла с ума.
    — О боги, дитя мое, как ты исхудала, — ужаснулась, глядя на меня, императрица на прошлой неделе. Ее отношение ко мне ничуть не переменилось, императрица — само спокойствие и учтивость. В ее глазах читается нечто вроде сострадания ко мне.
    Это из-за дяди? Или она тоже считает меня сумасшедшей?
    Когда он уехал в Германию, я немного ела. Но сейчас он возвращается в Рим. Я получила письмо после того, как Сатурнин был убит, и то, что в нем было написано, вмиг согнало последнюю плоть с моих костей. Правда, когда я перечитала письмо, то не нашла в нем ничего, кроме грубоватых комплиментов. Или это я все придумала? Образы в моей голове, они то возникают, то пропадают. Я закрываю глаза, и единственное, что возникает перед моим мысленным взором, — это пламя.
    Веста, богиня домашнего очага, попроси Судьбу оборвать нить моей жизни. Потому что голод забирает ее слишком медленно.

Глава 14

Тея

    Брундизий, 90 год н. э.

    Мой хозяин дороден, лыс, улыбчив и весел. Однако с обеих сторон его рта залегли две глубокие складки, которые, стоит ему рассердиться, становятся еще глубже. И тогда он из безобидного претора превращается в разгневанного судию. Когда я сегодня предстала перед очами своего господина, возлежавшего в залитом солнцем атрие на серебряном ложе, эти две складки были в два раза глубже обычного. Похоже, меня ждет неприятный разговор, решила я.
    В нескольких коротких фразах он сказал мне все, что хотел.
    — Прости меня, господин, — негромко произнесла я. — Этого больше не произойдет.
    — Ты уже не раз говорила это, Тея. Тем не менее все повторяется, раз за разом.
    — На этот раз я буду осмотрительнее, мой господин. Обещаю тебе.
    — Я потерял огромные деньги. Более того, если бы все сводилось только к деньгам…
    — Я знаю.
    Я еще ни разу не видела его в таком гневе и внутренне съежилась.
    — Надеюсь, ты представляешь, какую ценность представляет двойная ассирийская флейта? — Ларций смерил меня грозным взглядом. — Мне привезли ее из самих Фив! А сколько сестерциев мне пришлось выложить этому прохиндею-торговцу, разрази его гром! И где теперь моя двойная ассирийская флейта? Разбита в дребезги твоим несносным мальчишкой!
    — Он играл в гладиатора, — робко заступилась я за сына.
    — Я не знаю, куда мне деваться от этих его игр, — сердито возразил Ларций. — И дело не только во флейте. Вчера он разбил одному из моих певцов нос!
    — Он не нарочно. Просто… он был слишком увлечен игрой.
    Должно быть, он меня ненавидит, подумала я, однако тотчас постаралась отогнать от себя эту мысль.
    — Он ждет за дверью, чтобы извиниться, господин. Ему стыдно, что все так получилось.
    В следующее мгновение в атрий вошел мой сын. Он смочил водой непослушные вихры и пригладил их на лоб, от него за милю пахло мылом, а еще он переоделся в самую целую из своих туник. Увы, вид у него был не слишком пристыженный, на что лично я очень надеялась, однако хорошо уже то, что пока с его уст не сорвалось никакой дерзости.
    — Верцингеторикс. — Я подтолкнула сына вперед, чтобы тот предстал перед очами Ларция. — Надеюсь, тебе есть, что сказать моему господину.
    Викс принялся водить босой ногой по мозаике пола.
    — Простите меня.
    — За что? — уточнил Ларций.
    — Не знаю.
    — За флейту?
    — Я уже попросил прощения.
    — А как же драка с хористом? — подсказала я.
    — С этим слезливым нытиком? — Мой сын презрительно поморщил нос. — За него я прощения просить не буду.
    — Верцингеторикс! — прошипела я.
    — Все понятно, — произнес Ларций. — Ступай отсюда, несносный мальчишка. И только попробуй хоть что-нибудь разбить или сломать!
    Второй раз просить моего сына не пришлось. Он тотчас юркнул прочь из атрия.
    — Простите меня, господин, — вздохнула я. — Обещаю вам, что устрою ему хорошую трепку.
    — Сомневаюсь, что от этого будет польза, однако возражать не стану. Он уменьшает размер твоего наследства.
    — Моего наследства?
    На мгновение хмурое лицо Ларция осветила улыбка, и он указал мне на табурет рядом с его ложем.
    — Это еще одна причина, почему я вызвал тебя. Я изменил завещание, и теперь ты включена в него.
    — Ты изменил завещание?
    — После моей смерти тебе причитается небольшая сумма. Твои деньги — неужели ты думала, что я прикарманю все, что ты заработала? Нет, я вложил их в дело от твоего имени. Правда, я буду вынужден вычесть из этой суммы ущерб, нанесенный мне юным Виксом. После моей смерти он получит вольную вместе с тобой, — слегка неуверенным тоном добавил Ларций. — И я даже рад, что меня не будет и я не увижу весь тот хаос и разрушения, какие он учинит этому миру.
    Ларций улыбнулся. Я же бросилась к нему и прижалась щекой к его пухлой руке.
    — Спасибо тебе, о Ларций, спасибо! Ты самый добрый в мире хозяин!
    — Да-да, иди и устрой хорошую взбучку своему сорванцу, после чего можешь снова упражняться в своих руладах. Я бы хотел, наконец, услышать от тебя более гладкое исполнение последнего куплета «Серебряного моря».
    — Да-да, я непременно поупражняюсь.
    С этими словами я поклонилась и едва ли не вприпрыжку покинула атрий. После его смерти я буду свободна! Нет, конечно, пусть Ларций еще проживет долгие годы, но, будь славен, о Господь, в один прекрасный день, когда Викс подрастет, мы с ним оба будем свободны! Я имею немного денег, мы сможем начать новую жизнь. Я смогу зарабатывать сама, петь то, что я хочу, и перед теми, кто мне нравится, оставаться дома, если у меня не будет настроения выступать…
    В доме Ларция царила постоянная, но веселая суматоха. Здесь вечно суетились рабы, его знаменитые хористы, флейтисты и кифареды и весь этот домашний балаган удавалось поддерживать в порядке лишь благодаря стараниям Пенелопы, простушки-вольноотпущенницы, которая любила его, как жена.
    Заметив мое появление, Пенелопа схватила меня за руку. По ее лицу я тотчас заподозрила неладное.
    — Тея, Викса вновь застукали за игрой в кости. На этот раз во дворе, в компании нищих…
    Что мне оставалось? Не обращая на жуткий вой, что вырвался из глотки моего сына, я схватила его за ухо и потащила в свою милую уютную комнатку на первом этаже.
    — Я ничего такого не сделал! — вопил мой сын. — Это был старый легионер, и он сказал, что если я выиграю у него в кости, он покажет мне свой меч! Точно такой, каким сражаются гладиаторы! Можно мне…
    — Нет, никаких мечей, — я отвесила ему затрещину, и он отлетел вперед по всему коридору. При этом он умудрился изобразить, будто наносит удар мечом по каждой мраморной статуе, которая оказывалась у него на пути. Я подтолкнула его вперед.
    — А как ты извинялся перед Ларцием? Ты подумал о том, что в один прекрасный день его терпение может лопнуть, и тогда он продаст тебя?
    — Ты хочешь сказать, что он продаст меня в гладиаторскую школу? — Викс прижал ободранный кулак к здоровому. — Тогда я научусь рубиться по-настоящему! Я их всех покромсаю на куски. Я…
    — Сейчас ты идешь ко мне в комнату, а вовсе не в гладиаторскую школу, — схватив его за рыжие вихры, я поволокла дальше по коридору.
    Мой сын тотчас выдал несколько новых проклятий, которые принес с пристани, и я была вынуждена отвесить ему новую оплеуху. Наконец я затащила его к себе. В этом году Викс решил, что он уже слишком взрослый, чтобы спать в одной комнате с матерью, и теперь спал вместе с хористами на чердаке. Не думаю, чтобы хористы были от этого в восторге. Мой сын был рослым для своих семи лет, и его крепкое, загорелое тело было сплошь покрыто шрамами, полученными в драке с главным местным драчуном, во время игры в Юлия Цезаря и галлов, во время трепки, которую ему задал хозяин харчевни, когда застукал его за кражей пива. Мой сын Верцингеторикс, или просто Викс. Я хотела дать ему… скажем так, другое имя, но его мне было больно произносить. Что ж, пусть будет Викс, решила я.
    Я бы навсегда его потеряла, не выкупи меня Ларций из портового лупанария. Проституткам не разрешалось оставлять при себе детей. Хозяин заведения наверняка бы велел мне бросить его где-нибудь в горах на верную смерть вместе с другими нежеланными младенцами, невзирая на мои слезы и самые униженные мольбы. Мой сын умер бы без материнской груди на продуваемом всеми ветрами склоне горы всего несколько дней от роду. При этой мысли мне до сих пор становилось не по себе.
    — Ты собираешься устроить мне трепку? — спросил он, заметив задумчивость в моих глазах.
    — Не сегодня. Но до конца дня будешь сидеть в моей комнате. И никакого ужина.
    Викс с довольной улыбкой завалился на мою постель. Разумеется, он не знал, кто его отец — дети рабынь редко имели законных отцов. И ему было невдомек, что отец его — самый знаменитый в Риме гладиатор. Думаю, он пришел бы в восторг, скажи я ему, потому что сын мой мечтал о гладиаторской славе, и подобно тому, как мотылек летит на пламя свечи, моего сына сызмальства манило и притягивало к себе оружие. Слава богу, в Брундизии не было арены, что являлось вечным источником огорчений для моего сына. И скажи я ему, что его отец — это Арий Варвар, он точно бы при первой же возможности сбежал от меня в Рим и пробрался бы в Колизей, даже если для этого ему пришлось бы весь путь прятаться от злых собак. Но я никогда этого не сделаю, ради Ария. Пусть он думает, что между нами все кончено. Теперь нас разделяли двести миль, и я не стала ничего ему сообщать о том, что у него подрастает сын и что этот рыжий семилетний сорванец — точная его копия. Я ничего ему не стала сообщать, потому что иногда лучше ничего не знать.

Рим

    — Наумахия! — Галлий быстро набросал цифры на восковой табличке. — Морское сражение для грядущих игр! Представляю себе, какие толпы оно соберет! Скажи, ты когда-нибудь видел потешный морской бой? На арену Колизея накачивают водой из Тибра и спускают на нее корабли, на которых вместо матросов — гладиаторы! Кстати, ты умеешь плавать?
    Арий осушил последние капли вина в своей кружке.
    — Умею.
    — Отлично. А не то я насмотрелся на гладиаторов, которые не умеют. Стоит такому свалиться в воду, как он сразу же идет на дно. Мне бы не хотелось, чтобы то же самое случилось и с тобой.
    Арий выругался себе под нос и встал из-за стола.
    — Иди лучше займись упражнениями! — крикнул ему вслед Галлий. — Ты, приятель, уже не молод, и тебе стоит поддерживать себя в форме.
    В новом дворе для упражнений, сооруженном на выигранные им деньги, Арий провел четыре тренировочных поединка. К концу четвертого ему уже не хватило дыхания. Верно, он уже далеко не молод. Сколько ему? Тридцать три? Или тридцать пять? Сколько бы ни было, но каждое утро он просыпается, чувствуя себя полумертвым от усталости, избитым и искалеченным, что порой ему не хватает сил подняться с постели. Тридцать пять лет, восемь из которых отданы арене. Что сказать, долгая карьера, примерно в три раза длиннее отпущенного обычному гладиатору срока. Его поединки планировались на месяцы вперед, его деньги — вернее, деньги Галлия — окупались в несколько раз. Куда бы он ни шел, его повсюду встречало ликование толпы, его приглашали на пиры во дворцы патрициев, его имя знали все — и те, кто сражался на арене, и те, кто с замиранием сердца следил с трибун за поединком. Говорили, что такого великого гладиатора, как он, Рим еще не знал.
    «Восемь лет, — тупо подумал Арий. — Восемь лет».
    — Еще разок? — с уважением в голосе спросил наставник.
    — Нет.
    — Спорим, тебе слабо сразиться еще раз, дикарь? — раздался откуда-то со скамеек противный голосок. — Стареешь, Варвар, стареешь.
    — Я еще не настолько стар, и одним махом размажу тебя по стенке, карлик.
    — Лучше быть карликом, чем дураком. — Геркулес показал неприличный жест. Голубоглазый, бородатый, острый на язык коротыш достигал Арию лишь до пояса. Обычно его комические номера предваряли поединки с участием знаменитого Варвара.
    Арий схватил полотенце и вытер потное лицо. Геркулес неодобрительно наблюдал за ним.
    — Да ты, я смотрю, совсем запыхался.
    — Я просто пьян.
    — Ты всегда пьян. Ты как сито. Если хочешь, на, выпей еще. Разбавлено, что ослиная моча, но силенок точно добавит.
    И друзья выпили вина. Какое-то время оба не проронили ни слова. Арий прислонился к стене и закрыл глаза. На Геркулесе была дурацкая шляпа с полями, которую он надвинул почти на самые глаза, а ноги его болтались, не доставая земли. Все знали, что друзей Варвара и карлика было не разлить водой.
    — Эй, привет! — помнится, крикнул ему Геркулес год назад своим странным, с хрипотцой, голосом. — Я тут новенький. А ты, должно быть, и есть то самое мясо.
    — Кто-кто? — не понял Арий.
    — То самое мясо, которым потчуют толпу. А я, скажем так, закуска к главному блюду.
    С соседнего стола кто-то неодобрительно шикнул.
    — Ты дважды подумай, кого ты называешь мясом, малыш.
    — А кто он такой, как не кусок мяса? — спокойно парировал Геркулес.
    — А ты, я смотрю, болтун.
    — Я работал на арене, я колесил с разъездным цирком по провинциям и потому привык давать представления, — ответил карлик. — Номер всегда один и тот же: пусть народ зубоскалит, если ему нравится, главное, чтобы тебе самому при этом не выбили зубы. Как ты сам только что сказал, я болтун. И если бедного карлика кто-то собирается отлупить, — с этими словами Геркулес отвесил Арию церемонный поклон, — то пусть уж это сделает самый главный мастер в этом деле.
    Арий поймал себя на том, что улыбается, пусть даже улыбка эта была слегка усталой. Он подтолкнул карлику свою кружку с вином.
    — Не хочешь напиться?
    И они оба тогда вволю напились.
    Геркулес выглянул из-под полей шляпы.
    — И что там слышно насчет наумахии, морского сражения? Тебя не иначе как сделают Всемогущим Нептуном, меня же заставят изображать тебя. Меня всегда заставляют изображать твою персону. Тебе, конечно, далеко до меня по части красоты, зато я умею изображать твою насупленную физиономию. К тому же, — хитро добавил Геркулес, — мой член много больше твоего.
    — Ты в этом уверен, карлик?
    — Боги всегда компенсируют карликам их малый рост, — важно произнес Геркулес. — Те дюймы, которых нам не хватает наверху, спрятаны у нас ниже пояса.
    Арий улыбнулся.
    — Если я Нептун, то кто такой ты?
    — Головастик. Головастики, мой свирепый друг, обычно спасаются бегством, виляя хвостом, когда вокруг них пожирают более крупную рыбу.
    — Понятно.
    — Может, на этот раз настал твой черед быть съеденным, — тем временем весело продолжал карлик. — Думаю, толпа жаждет увидеть это зрелище собственными глазами. Потому что единственное, чего ты еще не сделал ей на потеху, так это не умер.
    — Понятно.
    К ним подошла, ковыляя на трех лапах, собака Ария и, свернувшись калачиком у его ног, принялась жевать ремешок сандалий.
    — Что за бесполезная псина, — не удержался от комментария Геркулес. — Буквально вчера сжевала мою перчатку. Можно ей дать пинка?
    — Неужели Геркулес опустится до пинков бедной сучке?
    — Но ведь я же не Геркулес. Он был болван, с какой стороны не смотреть. Но зато, согласись, какое удачное имя для арены! Скажи, а как звали тебя до того, как ты стал Арием Варваром?
    Арий улыбнулся.
    — Эйриг.
    — Эйриг?
    — Эйриг.
    — Арий звучит лучше, — произнес Геркулес. — Эйриг! О боги, ну и имечко!
    — Я сам его уже почти забыл.
    — И это правильно, Эйриг, — усмехнулся Геркулес, допивая остатки вина. — Брр, что за бурда! Давай-ка лучше отправимся в «Голубую наяду» и напьемся там.
    — А ты снимешь себе девку, которая поверит твоим россказням про карликов и дополнительные дюймы у них ниже пояса.
    — Предлагаешь померяться членами, Варвар? Давай, обнажай свой меч, а я обнажу свой.

Глава 15

Лепида

    Что за тоска!
    Я не хотела видеть среди участников наумахии Варвара, но эти игры были главными в этом сезоне, и мне ничего не оставалось, как отправиться на них. И я отправилась. В белом шелковом платье, в золотом ожерелье — не каком-нибудь, а из знаменитого египетского золота! — с веером из павлиньих перьев в руках, сопровождаемая четверкой марокканских рабов, которые шли за мной следом. День обещал быть солнечным и жарким. Колизей был набит до отказа. Толпы криками встречали гладиаторов, приветствовали пленных германцев, ликовали при жертвоприношении Юпитеру белых быков и черных — богам подземного царства. Император, вместе с новым префектом претория по правую руку, удостоился самых бурных рукоплесканий. В императорской ложе Павлин занял почетное место справа от императора. Я в задумчивости не сводила с него глаз. С момента нашей последней встречи прошло полтора года. За время своего отсутствия он побывал в Германии, где подавил мятеж Сатурнина и потом еще какое-то время наводил там порядок. Да, полтора года, но он меня не забыл, судя по потоку косноязычных писем, то рабски преданных, то дышащих ненавистью. Да, сегодня я наблюдаю за играми из ложи Сульпициев (трое или четверо представителей этого семейства были моими любовниками), однако во время следующего праздника я точно буду восседать рядом с Павлином в императорской ложе.
    При виде императора трибуны разразились криками и рукоплесканием. Но ничто — ничто! — не могло сравниться с тем безумием, которое разразилось на трибунах, когда на арену выскочил Варвар. Он в щепки разнес корабли и пролил море крови.
    — Потопи, потопи его! — истошно вопил плебс, и Арий был готов выполнить любую его прихоть. Наумахию начали четыре корабля, два «спартанских», с синими парусами, и два «афинских», с красными. И вот уже один «афинский» полыхал ярким пламенем. Варвар же забрался повыше на мачту, наблюдая за тем, как его враги суетятся с ведрами воды.
    — Берегись! — выкрикнул Публий Сульпиций рядом с моим ухом — он совершенно позабыл о моем присутствии, ибо глаза его были прикованы к «афинскому» кораблю, который тем временем перевернулся вверх днищем. Однако Арий восстановил равновесие и, схватив в кулак корабельные канаты и потрясая мечом, восседал на покосившейся мачте.
    — Давай, давай! Всыпь им как следует!
    О боги, как он был хорош! Еще как хорош! В эти дни я чаще посещала цирк, нежели игры. Мне было неприятно видеть, как толпа чествует того, кто однажды обрил меня налысо и ушел безнаказанным.
    — Не понимаю, из-за чего весь этот шум? — сказала я нарочито громко, когда Арий, соскользнув с мачты, нырнул в пучину рукотворного моря. Увы, никто меня не слушал. К тому же мне и так было понятно, из-за чего весь этот шум.
    Зажав меч в зубах, словно пират, Арий вынырнул с противоположной стороны «афинского» корабля. Ухватившись за одно весло, он подтянулся на палубу, сбросил себе на руку меч и двинулся дальше. И еще до того, как другие гладиаторы подплыли к «афинянам» на своей галере, те уже испуганно носились кругами по палубе, а их алые паруса полыхали не менее алым пламенем. Началась настоящая резня, однако вскоре показался Арий. У меня перехватило дыхание. В одном плече у него застрял обломок стрелы, половина волос обгорела, однако на фоне пылающих парусов и гор трупов он был похож на сошедшего на землю Марса. Он даже не обернулся на других гладиаторов. Прыгнув на мелководье арены, он вынырнул, подняв фонтан брызг, отвязал кольчужный рукав и бросил его в воду, и как ни в чем не бывало принялся смывать с лица сажу и кровь. Не обращая внимания на крики, испуганные вопли, искры и треск горящего дерева, он перевернулся на спину, словно мальчишка в пруду, и закачался на воде, подняв глаза к голубому небу.
    У меня в глазах защипало. Я поняла, что вот-вот расплачусь. Желудок скрутило тугим узлом, руки дрожали. Рукоплескания, крики, пригоршни серебряных монет и лепестков роз — это безумие продолжалась около часа, пока Варвар спокойно покачивался на волнах посреди кровавого сражения, устало закрыв глаза. О боги, ни одного мужчину в своей жизни я не хотела так, как в эти минуты Варвара! Почему же тогда он не захотел меня? Почему предпочел Тею с ее грубыми руками и загорелым лицом? Почему не меня? Нет, я когда-нибудь вырву у него ответы на эти вопросы, вместе с его кишками! Я отомщу ему за себя!
    — Рудий, ему положен рудий, и он его получит, причем из рук самого императора!
    Варвар открыл глаза, вытряхнул из ушей воду и, прищурившись, посмотрел на императорскую ложу. Домициан уже поднялся с места и сделал шаг вперед.

    Поскрипывая подошвами сандалий, преторианцы проводили его вверх по каменным ступеням. Женщины с визгом вскакивали с мест, чтобы смочить платки в лужах, которые он оставлял за собой. Он слышал слово «рудий». Деревянный меч? Интересно, когда он в последний раз мечтал о нем?
    — Поклонись, — прошипел преторианец и подтолкнул его в спину тупым концом копья. Арий поднял голову, глядя на самого могущественного в мире человека.
    — Итак, — Домициан буравил его взглядом, — насколько я понимаю, передо мной знаменитый Варвар.
    — Да, цезарь.
    Домициан слегка насупил брови.
    — Господин и бог, — прошипел из-за спины преторианец.
    — Господин и бог, — повторил Арий.
    — Ты доблестно сражался, Варвар. Я наблюдаю твои поединки вот уже восемь лет, а это немалый срок. Скажи, почему ты до сих пор не повесил свой меч?
    — Я раб, господин и бог.
    — Говорят, рабы все до одного трусы. — Домициан вытянул руку и щелкнул пальцами. Тотчас с серебряным подносом откуда-то вышел раб. На подносе лежал…
    Арий затаил дыхание.
    — Рудий. — Домициан постучал пальцами по простому деревянному клинку. — Может, он достанется тебе. Давай, проверим? — И он снова щелкнул пальцами.
    К нему тотчас подскочил бородатый толстяк, чей лысый череп украшал венчик кудрявых волос; облачен бородач был в одежды грека-вольноотпущенника.
    — Несс, — произнес император. — Ты читаешь будущее с той же легкостью, с какой мы все читаем обычные буквы. Скажи, что ждет в будущем этого человека?
    Арий перевел взгляд с астролога на рудий, а затем обратно на астролога.
    Несс протянул вперед руку.
    — Дай мне твою ладонь.
    Арий выполнил его просьбу. Несс сделал вид, будто внимательно изучает линии его руки, потрогал мозоли и шрамы и произнес какую-то тарабарщину. После чего заглянул Арию в глаза.
    — Интересно!
    — Что интересно? — Домициан подался вперед. — Что ты там увидел?
    — Я увидел, господин и бог… скажем так, это очень странная ладонь. Я вижу на ней три смерти.
    — Три? — в унисон удивились Домициан и Арий.
    — Три. Странно, не правда ли? У всех нас, как правило, только одна. Этот человек один раз погибнет в огне, один раз от меча, а в третий раз умрет в глубокой старости.
    — Ты не видишь никакого рудия? — спросил Домициан. Его широкое лицо напоминало каменную маску.
    — Ммм, — Несс быстро посмотрел на Ария. — Сказать по правде, нет.
    Арий тотчас напрягся, как будто его ударили в солнечное сплетение. Казалось, дождь из лепестков роз застыл в воздухе.
    — Жаль, — отозвался Домициан и откинулся к спинке золотого кресла. — Я бы сказал, что он его уже заработал. Унеси, — велел он рабу.
    Арий потухшим взглядом проводил свою теперь уже несбыточную свободу.
    — От огня, меча и в глубокой старости, — задумчиво произнес Домициан. — Как любопытно, однако! По-моему, это предсказание стоит того, чтобы его проверить на практике?
    На какой-то момент их взгляды встретились.
    — Ты готов меня убить? — спросили глаза императора.
    — Я зарежу тебя, — ответили глаза Ария.
    Префект Павлин Норбан посмотрел сначала на одного, затем на другого.
    — Цезарь?
    Но Домициан лишь махнул рукой.
    — Отведите Варвара в его казармы и пошлите к нему моего личного лекаря, чтобы он помог залечить ему раны. Мы не станем гневить богов, лишая их его первой смерти. Смерти на арене.

    — Ну как, теперь тебе легче? — спросил Геркулес и пригнулся, потому что в следующий миг над его головой пролетела кружка и со звоном ударилась о стену. — Не понимаю, из-за чего ты так переживаешь? Ты хотел умереть. Ты восемь лет только тем и занимался, что искал смерть. И вот теперь, похоже, ждать тебе осталось недолго.
    Геркулес вновь был вынужден втянуть голову в плечи, потому что вслед за кружкой полетела миска.
    — Прекрати швыряться посудой, ты, тупоголовый великан. Или ты не видишь, что твоя бедная псина уже трясется от страха.
    Арий оскалился, мощной ручищей подхватил пса и удалился в свою каморку. Он со злостью захлопнул за собой дверь, и все равно до него доносились пьяные голоса.
    — Мне теперь никогда от него не избавиться, — усмехнулся Галлий. Арий едва не придушил хозяина за то, что тот посмел насмехаться над предсказанием грека. — Если бы не хорошие деньги, какие он мне приносит… Так что да благословят боги нашего императора. Мне до конца своих дней не надо будет заботиться о пропитании.
    — Отойди от моей двери, Галлий, — рявкнул Арий в замочную скважину. — Не то я оторву тебе голову!
    — А по мне все эти предсказания чистой воды надувательство.
    И вновь последовали месяцы кровопролитных поединков. Сражения, в которых участвовал Арий, уже давно проводились по накатанному сценарию, их даты назначались загодя, и он уже давно не выходил на арену чаще четырех раз в году. Теперь все это осталось в прошлом. Ему оставалось лишь одно: сражаться так, чтобы любой ценой ублажить императора. Он сражался, привязав левую руку за спину, обутый в одни лишь сандалии, сражался на раскаленных углях, сражался, хотя арена начинала идти кругом перед глазами от пролитой крови противников и собственных ран. Голый и безоружный, он сражался против набитой лучниками колесницы, вооруженный одним лишь ножом выходил на арену против свирепого льва, сражался верхом против пары разъяренных быков.
    И до сих пор был жив.
    Сколько раз толпа, как по команде затаив дыхание, в ужасе застывала на месте, пока он выползал из-под поверженного льва или перевернутой колесницы? Сколько раз он встречался взглядом с императором в поединке, который неизменно заканчивался ничьей?
    Арий уже потерял счет.
    — Что, ищешь собственную смерть? — как-то раз спросил у него Геркулес. — Согласен, все эти нововведения меня тоже не слишком вдохновляют, но только не надо всякий раз смотреть на него свирепым взглядом. Подумай хотя бы раз обо мне! Пока ты жив, мне ничего не грозит, как и твоей псине. Умри ты, и мы с ней будем вынуждены побираться на улице, и нас будут пинать и шпынять все, кому не лень.
    — Не от меня зависит, жив я или нет, — пожал плечами Арий. Впрочем, иногда его мучили сомнения, а так ли это.
    — Это магия? — как будто невзначай спросил как-то раз Галлий, когда Арий, закрыв глаза, сидел спиной к стене во дворе гладиаторской казармы после кровавой схватки с критянином. — Признавайся, ты часом не принимаешь зел