Скачать fb2
Иллюзия

Иллюзия

Аннотация

    Феноменально успешный дебют — бестселлер по версии New York Times, Sunday Times, USA Today и Publishers Weekly. Титул бестселлера № 1 и 7863 восхищенных отзыва на сайте Amazon.com. Почти 50 000 оценок и 7800 отзывов на Goodreads.com. «Бункер» Хью Хауи — одна из самых ярких новинок в недавно сформировавшемся жанре, охватывающем такие разноплановые проекты, как «Lost» («Остаться в живых»), «Твин Пикс», «Голодные игры». Это не только мощный экшен, одинаково увлекательный на экране и на бумаге, но и замечательные человеческие истории о любви и ненависти, верности и предательстве, благородстве и коварстве. В гигантском бункере, более ста этажей глубиной, на протяжении нескольких поколений живут люди. Они верят, что мир мертв, воздух отравлен и выходить на поверхность смертельно опасно. О том, что происходит снаружи, они узнают с помощью огромных экранов, на которые транслируются изображения с нескольких внешних камер. День за днем глядя на безжизненный серый пейзаж, люди безропотно подчиняются устоявшимся правилам, главное из которых — не стремиться покинуть бункер. Однако сложившаяся система дает трещину, когда шериф Холстон, много лет строго следивший за соблюдением законов, неожиданно решает выйти на поверхность. Этот отчаянный шаг влечет за собой целый ряд загадочных происшествий, разобраться с которыми предстоит новому шерифу — умной и непреклонной Джульетте, механику с нижних этажей. Начав расследование и погрузившись в паутину интриг, Джульетта сама оказывается в опасности, но она готова идти до конца, чтобы раскрыть главную тайну бункера. «Иллюзия» — первый из трех романов цикла.


Хью Хауи Бункер. Иллюзия


    «Это настоящая сенсация! „Бункер“ можно поставить в один ряд с „Голодными играми“ и „Перерождением“».
The Independent on Sunday

    «„Бункер“ Хауи потрясает воображение. Вы полностью погрузитесь в этот мир».
Джастин Кронин, автор бестселлера «Перерождение»

    «Реалистичные, яркие герои. Динамичный, продуманный сюжет. Как бывает с по-настоящему большими книгами, „Бункер“ раздвигает границы жанра. Он заинтересует и мужскую, и женскую аудиторию, привлечет как любителей фантастики, так и поклонников мейнстрима, в частности „Голодных игр“».
The Wall Street Journal

    «Все тайны раскрываются в правильном темпе… Если вы ищете хорошую книгу для отпуска, лучше „Бункера“ вам не найти».
USA Today

    «…Один из тех редких случаев, когда книга не только оправдывает свою славу, но даже превосходит ее».
Рик Риордан, автор книг о Перси Джексоне

    «„Бункер“ невероятен. Какие персонажи! Это одна из лучших книг, которые я читал за последние годы. Со времен „Гимна Лейбовицу“ не помню, чтобы я был настолько увлечен и очарован».
Дуглас Престон, автор бестселлера «Флорентийский монстр»

    «Если вы любите хитроумные сюжеты, круче, чем в сериале „Lost“, — эта книга для вас».
Sunday Times

    «В „Бункере“ Хью Хауи присутствуют все ключевые элементы хорошей научной фантастики: правдоподобный, детально проработанный мир будущего, реалистичные, яркие герои и динамичный, продуманный сюжет. А сильный, упругий слог Хауи — это глазурь на торте».
Джонатан Хэйес, автор книги «Страшная смерть»

    «Увлекает, держит в напряжении, невозможно оторваться».
С. Дж. Уотсон, автор бестселлера «Перед тем, как я отправлюсь спать»

    «„Бункер“ непременно станет классикой».
Wired, UK

    «Начните читать „Бункер“ и вы не сможете оторваться».
The Huffington Post

    «Вы проведете не один незабываемый вечер».
Glamour, UK

    «Хауи действительно умеет писать. Созданный им удивительный мир по-настоящему волнует, пугает и интригует».
Элисон Флуд, The Guardian, UK

    «Настоящий хит, выросший из самиздата до масштабов бестселлера. Только не читайте на ночь».
The Sunday Telegraph, UK

    «„Бункер“ — однозначно стоящая вещь, которая отличается редкостной новизной. Это захватывающее путешествие в мастерски выстроенный антиутопический мир».
SFX, UK

    «Пугающе, но невероятно правдоподобно».
Sunday Express, UK

    «„Бункер“ пугает, очаровывает и завораживает. Одним словом, замечательно».
Кэти Райкс, автор бестселлеров о Темперанс «Кости» Бреннан

    «„Бункер“ Хью Хауи — это новая классика».
Эрнест Клайн, автор бестселлера «Первому игроку приготовиться»

Часть первая
Холстон

1

    Холстон поднимался навстречу смерти, а дети играли, радостно вереща, как это делают только счастливые дети. В то время как они неистово топали наверху, Холстон не торопился, шагая устало и методично; он одолевал винтовую лестницу виток за витком, постукивая каблуками по металлическим ступеням.
    Эта лестница, как и его доставшиеся от отца ботинки, заметно обветшала. Хрупкие чешуйки краски сохранились лишь по углам ступеней и снизу, в остальных же местах лежала пыль, поднимавшаяся облачками при каждом шаге. Вытертые до металлического блеска перила дрожали. Холстона всегда поражало, насколько за столетия ладони и шаркающие ноги способны выгладить твердую сталь. Наверное, молекулу за молекулой. Каждая прожитая здесь жизнь стирала тоненький слой, а бункер постепенно стирал и саму эту жизнь.
    Ступени прогнулись, их края округлились, став похожими на надутые губы. В середине почти не осталось ромбиков, когда-то не позволявших подошвам скользить. Лишь по краям сохранились фрагменты рисунка — маленькие выступы на гладкой стали, с четкими гранями и пятнами краски.
    Опустив старый ботинок на старую ступеньку, Холстон сделал очередной шаг. Он думал о бесчисленных годах, сталкивающих молекулы и жизни, стирающих их слой за слоем в тончайшую пыль. Далеко не в первый раз и эта лестница, и вся эта жизнь показались ему какими-то неправильными. Стены вокруг длинной спирали, уходящей вглубь бункера наподобие соломинки в стакане, строились совсем для других целей. Как и прочее в этом цилиндрическом доме, лестница создавалась для иного, давно забытого предназначения. Сейчас она являлась главной артерией бункера, и тысячи людей ежедневно двигались по ней вверх и вниз по своим делам, но, по мнению Холстона, лестница больше подходила для того, чтобы ею пользовались только в аварийных ситуациях и, пожалуй, какие-то считаные десятки людей.
    Очередной ярус остался позади — сектора жилых помещений. Пока Холстон преодолевал несколько верхних этажей, совершая свое последнее восхождение, восторженные детские крики становились громче. Это был смех молодости, смех юных душ, еще не осознавших, где они живут, не ощутивших давление земли со всех сторон и совершенно не понимающих, что они похоронены, — а живых. Бодрые и свежие, крики ребятишек наполняли лестничный колодец весельем, и этот щебет совершенно не сочетался с тем, что делал Холстон, с его решимостью выйти наружу.
    Когда он приблизился к самому верхнему этажу, из хора детских голосов выделился один, и Холстон вспомнил свое прошедшее в бункере детство — и школу, и игры. Тогда душный бетонный цилиндр, с бесконечными этажами жилых помещений, мастерских, гидропонных садов и залов регенерации с паутиной труб, представлялся ему огромной вселенной, просторы которой невозможно исследовать до конца, лабиринтом, где он с приятелями мог бы затеряться навсегда.
    Но от тех времен его отделяло более тридцати лет. Сейчас Холстону казалось, что детство было очень давно — две или три жизни назад, и радовался ему кто-то другой. Не он. А на него давила целая жизнь, проведенная в должности шерифа, жизнь, отсекающая прошлое. Был еще и третий, тайный этап помимо детства и работы. Три года молчаливого ожидания того, что никогда не наступит, когда каждый день тянулся дольше любого из прежних, более счастливых месяцев.
    Холстон взошел на вершину винтовой лестницы, и его рука соскользнула с перил. Здесь находились самые просторные помещения бункера: кафетерий и прилегающий к нему зал. Теперь крики детей звучали совсем близко. Малышня в яркой одежде носилась между разбросанными стульями, играя в салки. Несколько взрослых пытались поддерживать хоть какой-то порядок. Холстон увидел Донну, собирающую раскиданные по кафельному полу мелки и восковые карандаши. Ее муж Кларк сидел за столом, заставленным чашками с соком и мисками с печеньем из кукурузной муки. Он помахал Холстону через комнату.
    Но тому даже не пришло в голову поздороваться в ответ — на подобное у него не осталось ни сил, ни желания. Он посмотрел мимо взрослых и детей на размытое изображение, проецируемое на стену кафетерия. Это был самый масштабный вид негостеприимного мира снаружи. Утро. Тусклый свет омывал безжизненные холмы, почти не изменившиеся со времен детства Холстона. Они находились на одном и том же месте, пока он из ребенка, играющего между столами кафетерия, превращался в опустошенное существо, каким являлся сейчас. А за величаво перекатывающимися гребнями холмов уже слабо мерцали в утренних лучах знакомые верхушки городских развалин на горизонте. Древние конструкции из стекла и бетона стояли там, где, как считалось, когда-то жили люди.
    Ребенок, стремительно вылетевший из группы, ткнулся в колени Холстона. Тот посмотрел вниз и протянул руку к малышу — сыну Сьюзен, — но ребенок уже кометой умчался обратно, к остальным.
    Холстону вспомнилось, как они с Эллисон выиграли в лотерею в год ее смерти. Он все еще хранил счастливый билет и везде носил его с собой. Один из этих малышей мог оказаться их ребенком — сейчас ему было бы около двух лет, и он бегал бы за старшими детьми. Как и все потенциальные родители, они мечтали о двойной удаче — близнецах. Конечно же, они пытались. Когда Эллисон удалили имплантат, они проводили одну потрясающую ночь за другой, стараясь не упустить свой шанс. Другие родители желали им удачи, а пары, которые тоже надеялись на выигрыш, втайне молились, чтобы отпущенный Холстону и Эллисон год прошел впустую.
    Зная, что у них есть один только год, они ударились в суеверия, стремясь использовать все. Что они только не делали: вешали над кроватью чеснок, якобы повышающий плодовитость, клали под матрас две монетки, чтобы родились близнецы, повязывали в волосы Эллисон розовую ленточку, рисовали синяк под глазом Холстона. Все это казалось и забавным, и отчаянным, и нелепым. Но еще глупее было бы не испробовать все, оставить хоть одну дурацкую примету непроверенной.
    Однако мечта так и не осуществилась. Отведенный им год еще не закончился, а шанс уже перешел к другой семейной паре. И причиной стало не то, что они прекратили попытки, — им просто не хватило времени. Холстон внезапно остался без жены.
    Он отвернулся от играющих детей и размытого изображения на стене и направился к своему кабинету, расположенному между кафе и наружным шлюзом. Пока Холстон шел, его мысли вернулись к борьбе, когда-то здесь происходившей. К воспоминаниям, ежедневно терзавшим его на протяжении последних трех лет, когда он проходил по этому пути. И он знал, что если обернется и посмотрит на постепенно мутнеющую проекцию на стене, если проследует взглядом вдоль темной полоски, тянущейся к вершине холма и дальше, к разрушенному городу на горизонте, то сможет различить неподвижную фигуру. На том холме он увидит свою жену, лежащую ничком, уткнувшись в согнутые руки, словно спящий, изъеденный токсичным воздухом валун.
    Вполне вероятно, что увидит.
    Ее нелегко было разглядеть и прежде, когда линзы камер только начали в очередной раз мутнеть. Кроме того, этому изображению нельзя было полностью доверять, многое в нем вызывало сомнения. Поэтому Холстон просто решил не смотреть. Он миновал это место, где навсегда поселились дурные воспоминания: где его жена сражалась с призраками, и ее настигло внезапное безумие, — и вошел в свой кабинет.
    — Ого, посмотрите-ка, кто поднялся в такую рань, — сказал Марнс, улыбаясь.
    Помощник шерифа задвинул металлический ящик в скрипучем от старости шкафу для документов, взял исходящую паром кружку и только тогда заметил, насколько серьезен Холстон.
    — Вы себя нормально чувствуете, босс?
    Холстон кивнул и, указав на доску с ключами позади стола Марнса, попросил:
    — Ключ от камеры.
    Улыбка помощника погасла, он недоуменно нахмурился. Поставив кружку, он повернулся, чтобы снять ключ. Пока Марнс стоял к нему спиной, Холстон в последний раз погладил прохладную сталь и положил остроконечную звезду шерифа на стол. Марнс протянул ключ, Холстон взял его.
    — Тряпку прихватить?
    Марнс указал на стену кафетерия. Если в камере не сидел кто-то в наручниках, туда входили только для уборки.
    — Нет, — ответил Холстон и кивнул в сторону камеры, приглашая помощника следовать за ним.
    Он повернулся. Стул за спиной скрипнул, когда Марнс встал, чтобы присоединиться к шерифу. Холстон приблизился к камере. Ключ легко вошел в замок. Послышался резкий щелчок качественного, исправного механизма. Едва слышно пискнули дверные петли. Решительный шаг вперед, стук захлопнувшейся позади двери — и испытание завершилось.
    — Босс?
    Холстон просунул ключ между прутьев решетки. Марнс неуверенно посмотрел на него, но все же взял.
    — Что происходит, босс?
    — Вызови мэра. — Холстон выдохнул. Этот тяжелый выдох он сдерживал три года. — Скажи ей, что я хочу выйти.

2

    Здесь, за решеткой, вид наружу был не настолько нечетким, как в кафе, и Холстон провел свой последний день в бункере, гадая о причине этого. Возможно, камера, передающая изображение, на этой стороне была лучше защищена от порывов ядовитого ветра? Или каждый приговоренный к смерти чистильщик прилагал больше усилий для сохранения вида, которым любовались напоследок? Может, старался порадовать следующего чистильщика?
    Холстон предпочел последнее объяснение. Оно заставляло его думать о жене. Напоминало, почему он очутился здесь, по эту сторону решетки, — и по собственной воле.
    Размышляя об Эллисон, он сидел и разглядывал мертвый мир снаружи, который оставили после себя древние люди. Это был не лучший вид на ландшафт вокруг их бункера, но и не худший. Низкие пологие холмы вдалеке имели красивый коричневый оттенок, как у крепкого кофе, в который добавили немного свиного молока. Небо над ними было таким же тускло-серым, как и во времена детства Холстона, а также детства его отца и деда. В этом пейзаже двигались только облака. Пухлые и темные, они висели над холмами или бродили над ними, как стадные животные из детских книжек с картинками.
    Вид на мертвый мир заполнял всю стену камеры, равно как и все стены верхнего этажа бункера, и везде демонстрировался свой фрагмент постепенно мутнеющей панорамы. Доступное Холстону изображение простиралось от угла возле койки до потолка, тянулось до другой стены и заканчивалось у туалета. Несмотря на легкую смазанность — как будто линзы протерли маслом, — казалось, что это сцена, на которую можно выйти, зияющая и манящая дыра, странным образом расположенная напротив зловещей тюремной решетки.
    Однако эта иллюзия выглядела убедительно только на расстоянии. Вблизи Холстон мог различить на большом дисплее несколько мертвых пикселей. Они выделялись резкой белизной на фоне коричневого и серого. Светясь с безжалостной интенсивностью, каждый такой пиксель (Эллисон называла их «битыми») напоминал квадратное окошко в какое-то более яркое место, дырочку толщиной с человеческий волос, манящую в иную, лучшую реальность. Приглядевшись, можно было заметить десятки таких дырочек. Холстон задумался: а знает ли кто-нибудь в бункере, как восстановить эти пиксели? И есть ли здесь инструменты, необходимые для столь деликатной работы? Мертвы ли они навсегда, как Эллисон? И не умрут ли со временем все остальные пиксели? Холстон представил день, когда половина пикселей станет ослепительно-белой, затем, через несколько поколений, останутся лишь десятки серых и коричневых, потом всего дюжина, и мир перейдет в новое состояние — люди в бункере будут думать, что мир снаружи охвачен пламенем, а немногие нормальные пиксели — ошибочно считать неисправными.
    А вдруг именно это Холстон и все остальные делают уже сейчас?
    Кто-то кашлянул за спиной. Холстон обернулся и увидел по другую сторону решетки мэра Джанс. Она стояла, сунув руки в карманы комбинезона.
    Джанс кивнула в сторону койки:
    — Если камера пустовала, то по ночам, когда вы с Марнсом уходили, я иногда сидела там и любовалась этим видом.
    Холстон снова повернулся и обвел взглядом грязный безжизненный ландшафт. Он выглядел угнетающе, особенно если сравнивать с картинками в детских книжках — единственных книгах, уцелевших после восстания. Очень многие сомневались насчет достоверности цветов на их страницах, равно как сомневались в существовании фиолетовых слонов и розовых птиц, но Холстон подозревал, что те изображения были более правдивы, чем сцена перед ним. Он, как и некоторые другие, ощущал нечто изначальное и глубокое, разглядывая потрепанные страницы, щедро залитые зеленью и голубизной. Но по сравнению с внутренностью бункера даже этот грязно-серый пейзаж казался спасением — глотком свежего воздуха, которым люди рождены дышать.
    — Здесь он всегда кажется немного яснее, — заметила Джанс, — этот вид.
    Холстон промолчал. Он наблюдал, как от облака отделился клочок и поплыл в сторону.
    — Ты можешь заказать обед на свой выбор, — проговорила мэр. — Это традиция…
    — Не нужно мне рассказывать о традициях, — прервал ее Холстон. — Каких-то три года назад я принес Эллисон ее последний обед в эту камеру. — Он по привычке потянулся покрутить на пальце медное кольцо, забыв, что оставил его на комоде несколько часов назад.
    — Даже не верится, что прошло столько времени, — пробормотала Джанс.
    Повернувшись, Холстон увидел, как она, прищурившись, рассматривает облака на стене.
    — Ты по ней соскучилась? — язвительно поинтересовался он. — Или тебе просто не нравится, что грязь на линзах копилась так долго?
    Бросив на Холстона быстрый взгляд, Джанс уставилась в пол.
    — Ты же знаешь, что я этого не хотела — ради какого угодно вида. Но правила есть правила…
    — Я тебя не виню, — сказал Холстон, пытаясь сдержать гнев. — Я знаю правила лучше многих. — Его рука дернулась было к груди, к отсутствующей звезде шерифа, оставленной по ту сторону решетки, как и кольцо. — Черт побери, да я большую часть жизни заставлял людей соблюдать эти правила! Даже когда понял, что они — чушь.
    Джанс кашлянула.
    — Хорошо, я не стану спрашивать, почему ты сделал такой выбор. Просто предположу, что здесь ты будешь несчастлив.
    Их взгляды встретились, и, прежде чем она моргнула, Холстон успел заметить, как в ее глазах блеснули слезы. Джанс казалась более худой, чем обычно, а в этом просторном комбинезоне смотрелась и вовсе комично. Морщины на шее и в уголках глаз стали глубже, чем он помнил. Темнее. А еще он подумал, что ее голос звучит хрипловато из-за искреннего сожаления, а не из-за возраста или курения.
    Холстон вдруг увидел себя глазами Джанс: сломленный мужчина, сидящий на потертой койке, кожа кажется серой в бледном свете мертвого мира снаружи. У Холстона закружилась голова, он принялся искать нечто рациональное, за что можно ухватиться, нечто осмысленное. То досадное недоразумение, в которое превратилась его жизнь, было больше похоже на сон. Ни один год из последних трех не казался ему настоящим. Ничто больше не казалось настоящим.
    Холстон снова повернулся к желтовато-коричневым холмам. Ему почудилось, что умер очередной пиксель, став ослепительно-белым. Открылось еще одно крохотное окошко, разрушающее иллюзию, в которой он усомнился.
    «Завтра я обрету спасение, — со злостью подумал Холстон, — даже если это означает смерть».
    — Я пробыла мэром слишком долго, — сказала Джанс.
    Холстон обернулся и увидел, что она обхватила морщинистыми руками холодные стальные прутья.
    — Ты ведь знаешь, архивные записи ведутся не с самого начала. Нам ничего не известно о том, что было до восстания полтора столетия назад, но с тех пор ни один мэр не послал на очистку больше людей, чем это сделала я.
    — Ты уж извини, что создаю тебе проблемы, — сухо произнес Холстон.
    — Я не получаю от этого удовольствия. И это все, что я хотела сказать. Совершенно никакого удовольствия.
    Холстон махнул в сторону огромного экрана.
    — Но ты первая придешь сюда завтра вечером полюбоваться на ясный закат, не так ли? — Ему очень не понравился собственный тон. Он злился не из-за собственной жизни, или смерти, или того что с ним случится послезавтра, у него вызывала негодование судьба Эллисон, и Холстон так и не смог избавиться от этого чувства. Для него неотвратимые события прошлого все еще казались чем-то, чего можно было избежать. — Вам всем понравится завтрашний вид, — сказал он больше себе, чем мэру.
    — Ты несправедлив, — возразила Джанс. — Закон есть закон. Ты его нарушил. И знал, что нарушаешь.
    Холстон уставился в пол. Они надолго замолчали. Через какое-то время мэр снова заговорила:
    — Ты пока еще не грозился, что не станешь ничего делать. Люди нервничают, что ты можешь не произвести очистку, потому что не заявлял, что не станешь.
    Холстон рассмеялся:
    — Им полегчает, если я скажу, что не стану чистить датчики и линзы?
    Осознавая всю нелогичность ситуации, он покачал головой.
    — Каждый, кто здесь сидел, говорил, что ничего не будет делать, — пояснила Джанс, — но все равно делал. И все привыкли к таким заявлениям…
    — Эллисон ничего подобного не говорила, — напомнил Холстон.
    Но он знал, что имеет в виду Джанс. Он сам думал, что Эллисон не будет протирать линзы. И теперь ему показалось, будто он понял, через что она прошла, сидя на этой самой койке. Есть более важные темы для размышлений, чем чистить или не чистить. Большинство высланных наружу были нарушителями закона не ожидавшими очутиться в этой камере, где через несколько часов должна была решиться их судьба. И когда они заявляли, что ничего не станут делать, то думали о мести. Однако Эллисон, а теперь и Холстона тревожили более серьезные проблемы. На их фоне дилемма «чистить или не чистить» выглядела сущей мелочью — они оба попали сюда потому, что ими овладело какое-то безумное желание оказаться именно здесь. Их мучило любопытство, стремление увидеть внешний мир без вуали экранов.
    — Так ты собираешься чистить или нет? — спросила Джанс напрямую и с явным отчаянием.
    — Ты сама сказала. — Холстон пожал плечами. — Линзы чистят все. На то должна иметься какая-то причина, верно?
    Он делал вид, будто его это не волнует и ему совершенно не интересно, почему люди чистят линзы, но большую часть жизни, и особенно последние три года, он провел в мучительных размышлениях о причине такого поведения. Вопрос сводил его с ума. И если, отказавшись ответить Джанс, он причинит боль тем, кто убил его жену, это его не очень-то огорчит.
    Озабоченная, Джанс провела руками по прутьям решетки.
    — Так могу я сказать всем, что ты это сделаешь?
    — Или скажи, что не сделаю. Мне все равно. Похоже, для них сойдет любой ответ.
    Джанс промолчала. Холстон посмотрел на нее, и мэр кивнула.
    — Если передумаешь насчет еды, скажи помощнику Марнсу. Он будет дежурить здесь всю ночь, по традиции…
    Зря она это сказала. Когда Холстон вспомнил об этой своей прежней обязанности, у него выступили слезы. Он был шерифом и двенадцать лет назад, когда Донну Паркинс отправили на очистку, и восемь лет назад, когда пришло время Джека Брента. И он же, превратившись в жалкую развалину, пролежал на полу всю ночь, вцепившись в решетку, когда три года назад настал черед его жены.
    Мэр повернулась, собравшись уйти.
    — Шериф, — пробормотал Холстон, пока она еще не отошла далеко.
    — Что? — Джанс задержалась возле решетки, нахмурив седые кустистые брови.
    — Он теперь шериф Марнс, — напомнил Холстон, — а не помощник.
    Джанс постучала по стальному пруту костяшками пальцев.
    — Поешь чего-нибудь, — сказала она. — И я думаю, что не обижу тебя, посоветовав немного поспать.

3

    Тремя годами ранее

    — Да это, наверное, шутка! — воскликнула Эллисон. — Дорогой, послушай. Ты не поверишь. Ты знал, что восстаний было несколько?
    Холстон оторвал взгляд от раскрытой на коленях папки. Кровать вокруг него устилал ковер из бумаг — бесчисленных старых папок, которые предстояло рассортировать, и новых жалоб, с которыми следовало разобраться. В изножье кровати за столиком расположилась Эллисон. Они жили вдвоем в одной из тех квартир бункера, которые за прошедшие десятилетия делили перегородками лишь дважды. Поэтому в ней хватало места для предметов роскоши — стола и широкой кровати вместо обычных коек.
    — И откуда бы я про это узнал? — осведомился Холстон. Жена повернулась и заправила за ухо прядку волос. Он ткнул папкой в сторону ее компьютера. — Ты целыми днями раскрываешь тайны столетней давности, и мне полагается знать о них вперед тебя?
    Она показала ему язык:
    — Это просто такое выражение. Мой способ сообщить тебе информацию. И почему я не вижу твоего любопытства? Ты вообще слышал, что я только что сказала?
    Холстон пожал плечами:
    — Я никогда не стал бы предполагать, что единственное известное нам восстание было первым — просто оно было самым недавним. Если я что и усвоил на работе, так это то, что никакое преступление не оригинально. — Он взял лежащую рядом папку. — Думаешь, вот он был первым в истории бункера человеком, укравшим воду? Или что он окажется последним?
    Эллисон повернулась к нему, скрипнув стулом. Монитор на ее столе отображал фрагменты данных, которые она восстанавливала со старых серверов, — остатки информации, давным-давно стертой и перезаписанной. Холстон не понимал, как проходит процесс восстановления и почему женщина, достаточно умная, чтобы в этом разбираться, настолько глупа, чтобы любить человека вроде него, но принимал оба факта как истину.
    — Я восстанавливаю по кусочкам несколько старых отчетов, — сказала она. — Если они правдивые, то получается, что события наподобие известного нам восстания происходили регулярно. Примерно раз в поколение или около того.
    — Мы многого не знаем о прежних временах. — Холстон потер глаза и подумал о предстоящей бумажной работе. — Знаешь, возможно, у них не было системы очистки линз и датчиков? Готов поспорить, что в те времена вид наверху становился все более мутным, пока люди не начинали сходить с ума, и тогда вспыхивало восстание. А потом в конце концов изгоняли несколько человек, чтобы они привели все в порядок. А может, это был всего лишь естественный контроль рождаемости… ну, еще до лотереи.
    Эллисон покачала головой:
    — Вряд ли. Я начинаю думать… — Она смолкла и посмотрела на россыпь бумаг вокруг Холстона. Похоже, вид этих документированных проступков заставил ее тщательно подбирать слова. — Я никого не осуждаю, не утверждаю, что кто-то был прав, а кто-то неправ. Я лишь предполагаю, что информацию на серверах, возможно, стерли не бунтовщики во время восстания. Во всяком случае, произошло это не так, как нам всегда говорили.
    Ее последние слова привлекли внимание Холстона. Загадка стертых серверов, это опустевшее прошлое, не давала покоя всем обитателям бункера. Об уничтожении информации ходили разные легенды. Холстон закрыл папку, с которой работал, и отложил ее.
    — Как думаешь, в чем была причина? — спросил он и перечислил распространенные предположения: — Это произошло случайно? Из-за пожара или перебоя в электропитании?
    Эллисон нахмурилась.
    — Нет. — Она понизила голос и настороженно огляделась. — Я думаю, что это мы стерли жесткие диски. В смысле наши предки, а не бунтовщики. — Повернувшись, она приблизилась к монитору и провела пальцем по колонке цифр, которые Холстон не мог разглядеть с кровати. — Двадцать лет. Восемнадцать. Двадцать четыре. — Палец скользнул ниже по экрану. — Двадцать восемь. Шестнадцать. Пятнадцать.
    Холстон проложил себе дорожку через бумаги, складывая папки в стопки. Добравшись до стола, он устроился в изножье кровати, обнял жену и взглянул поверх ее плеча на экран.
    — Это даты? — спросил он.
    Она кивнула:
    — Примерно каждые двадцать лет начиналось крупное восстание. Тут, в отчете, они все перечислены. Это один из файлов, стертых во время последнего восстания. Нашего восстания.
    Эллисон произнесла «нашего» так, как будто они или кто-то из их друзей жил в то время. Но Холстон понял, что она имела в виду. Это было восстание, в тени которого они выросли, и в каком-то смысле породившее их. Великий конфликт, нависавший над их детством, над их родителями и дедами. Восстание, о котором перешептывались, с опаской поглядывая по сторонам.
    — И почему ты решила, что это были мы? Что именно хорошие парни стерли все данные на серверах?
    Она обернулась и мрачновато улыбнулась.
    — А кто сказал, что мы хорошие парни?
    Холстон напрягся и убрал руку с плеча Эллисон:
    — Не начинай. Не говори ничего такого, что может…
    — Я пошутила, — сказала она, но на такие темы не шутили. От таких слов было всего два шага до предательства. До очистки. — Моя гипотеза такова, — быстро продолжила Эллисон, выделив слово «гипотеза». — Восстания вспыхивали раз в поколение, верно? На протяжении ста лет, а то и дольше. Будто часовой механизм. — Она указала на даты. — Но потом, во время большого восстания — единственного, о котором мы до сих пор знали, — кто-то стер все с серверов. А это, чтобы ты знал, вовсе не так легко, как нажать пару кнопок или развести огонь. Там и несколько уровней защиты, и резервные копии, у которых есть свои резервные копии. Для такого необходимы согласованные действия, а не случайный сбой, или что-либо предпринятое наспех, или просто саботаж…
    — Но твои факты не говорят о том, кто это сделал, — отметил Холстон.
    Жена, несомненно, была чародейкой в плане обращения с компьютерами, но никак не сыщиком. В этом он разбирался куда лучше нее.
    — Зато они говорят о другом. О том, что все минувшие годы раз в поколение случались восстания, но с момента последнего не было ни одного.
    Эллисон прикусила губу.
    Холстон выпрямился. Обвел взглядом комнату и помолчал, обдумывая ее слова. Ему вдруг представилось, как жена отбирает у него звезду шерифа и уходит.
    — Так ты хочешь сказать… — Он поскреб подбородок и снова задумался. — По-твоему, выходит, что кто-то стер всю нашу историю, чтобы не дать нам ее повторить?
    — Или еще хуже. — Эллисон взяла его за руку. Ее серьезное лицо стало еще более мрачным. — А что, если причина восстаний как раз и находилась на тех жестких дисках? Что, если какая-то часть нашей истории, или какая-то информация извне, или, может, какое-то знание создавало давление, заставляющее людей сходить с ума, совершать безумства, или просто вызывала желание выйти наружу?
    Холстон покачал головой.
    — Я не хочу, чтобы ты думала о подобном, — предупредил он.
    — Я не утверждаю, что так оно и было, — ответила она, вновь став осторожной. — Но, судя по картине, которую я на сегодня сложила из кусочков, это вполне годится в качестве гипотезы.
    Холстон с недоверием взглянул на монитор.
    — Может, тебе оставить все это? Я даже не представляю, как ты это делаешь. Может, не стоит продолжать?
    — Дорогой, там есть вся информация. Если я не восстановлю ее сейчас, когда-нибудь это сделает кто-то другой. Нельзя загнать джинна обратно в бутылку.
    — Что ты хочешь этим сказать?
    — Я уже вывесила в свободном доступе инструкцию о том, как восстанавливать удаленные и перезаписанные данные. Теперь отдел Ай-Ти ее распространяет, чтобы помочь тем, кто случайно стер что-то нужное.
    — И все равно я считаю, что тебе следует остановиться. Это не лучшая идея. Не вижу от нее пользы…
    — Не видишь пользы от истины? Знать правду всегда хорошо. И лучше, если ее найдем мы, а не кто-то другой, правильно?
    Холстон уставился на свои папки. Уже пять лет прошло с тех пор, как последний преступник был отправлен на очистку. Вид наружу с каждым днем становился хуже, и он, шериф, ощущал нарастающее стремление людей найти кого-нибудь. Это напоминало давление пара, готового разнести котел. Люди становились нервными, когда думали, что время очистки приближается. Это напряжение рано или поздно заставляло кого-нибудь сорваться, совершить дурной поступок или сказать нечто такое, о чем потом приходилось жалеть. И человек оказывался в камере, глядя на последний в жизни размытый закат.
    Холстон перебирал разбросанные вокруг папки, жалея, что в них нет ничего подходящего. Он послал бы кого-нибудь на смерть хоть завтра, если бы это помогло сбросить давление. А его жена тыкала иголкой в большой и туго надутый воздушный шар, и Холстон хотел выпустить из него воздух раньше, чем Эллисон его проткнет.

4

    Настоящее время

    Холстон сидел в шлюзе на единственной металлической скамье. Мысли у него словно заклинило от недосыпания и ощущения неизбежности того, что его ожидало. Нельсон, глава лаборатории очистки, опустился перед ним на колени и продел ногу Холстона в штанину белого комбинезона для аварийных работ.
    — Мы усовершенствовали уплотнения на стыках и добавили вторую напыляемую подкладку, — сказал Нельсон. — Это должно дать тебе больше времени, чем было у кого-либо прежде.
    Его слова дошли до сознания Холстона, и он вспомнил, как наблюдал за женой, когда ее отправляли на очистку. Верхний этаж бункера с большими экранами, показывающими внешний мир, в это время обычно бывает пуст. Остающимся внутри невыносимо смотреть на происходящее. А может, они предпочитают подняться и насладиться прекрасным видом потом — не наблюдая, какой ценой этот вид обеспечен. Но Холстон всегда смотрел и никогда не сомневался, что станет смотреть и впредь. Он не видел лицо Эллисон за зеркальным щитком шлема, не мог разглядеть ее тонкие руки в мешковатых рукавах комбинезона, когда она тщательно работала чистящей салфеткой, но он знал ее походку, ее манеры. Он смотрел, как она закончила работу, проделав ее не торопясь и тщательно, а потом шагнула назад, в последний раз взглянула в камеру, помахала ему и повернулась, чтобы уйти. Как и другие до нее, она неуклюже направилась к ближайшему холму и начала подниматься на него, с трудом двигаясь в сторону полуразрушенных шпилей древнего рассыпающегося города, едва различимого на горизонте. Все это время Холстон не шевелился. Даже когда она упала на склоне холма, стискивая шлем и корчась, в то время как токсины проедали сперва защитное напыление, затем ткань комбинезона, добравшись в конце концов и до его жены, он не шелохнулся.
    — Другую ногу.
    Нельсон шлепнул его по лодыжке. Холстон поднял ногу и позволил технику натянуть штанины на голени. Глядя на свои руки, на нижний комбинезон из черного углеродного волокна, надетый на голое тело, Холстон представил, как все это растворяется, отваливается, словно чешуйки засохшей смазки на трубе генератора, а кровь вырывается из пор и заполняет комбинезон с безжизненным телом внутри.
    — Возьмись за поручень и встань…
    Нельсон проделывал процедуру, которую Холстон уже видел дважды. В первый раз с Джеком Брентом — тот был агрессивен и враждебен до конца, вынудив его, шерифа, стоять наготове возле скамьи. И второй раз с женой — он смотрел, как ее снаряжают, через окошко в двери шлюза. Холстон прекрасно знал, что следует делать, но сейчас все равно нуждался в указаниях. Мысли его витали вдалеке. Подняв руку, он ухватился за трапециевидный поручень над головой, подтянулся и встал. Нельсон взял комбинезон за бока и рывком натянул его до талии Холстона. Два пустых рукава повисли по бокам.
    — Левую руку сюда.
    Холстон бездумно повиновался. Когда он оказался непосредственным участником процедуры, этой последней прогулки приговоренного, его охватило ощущение нереальности. Холстон часто гадал, почему люди подчиняются, почему они совсем не сопротивляются. Даже Джек Брент выполнял, что ему говорили, хотя при этом сквернословил и был агрессивен. А Эллисон проделала все спокойно, — вспомнилось Холстону, когда он поочередно засовывал руки в рукава. Когда комбинезон оказался надет полностью, Холстон подумал, что люди, наверное, подчиняются, потому что не могут поверить в происходящее. Человек попросту не в состоянии воспринять, что его спокойно направляют на смерть, неизбежность которой он полностью осознает.
    — Повернись.
    Холстон подчинился.
    Он ощутил легкий рывок в районе талии, затем вверх до шеи, потрескивая, пробежала «собачка» застегивающейся молнии. Еще один рывок, еще одна молния. Два слоя безнадежности. Хруст «липучки», ложащейся поверх молний. Похлопывания, проверки. Холстон услышал, как сняли с полки шлем. Он сжал пальцы в пухлых перчатках, пока Нельсон проверял начинку шлема.
    — Давай еще раз повторим процедуру.
    — В этом нет нужды, — спокойно возразил Холстон.
    Нельсон взглянул на дверь шлюза, ведущую обратно в бункер. Холстону не требовалось смотреть туда — он и так знал, что за ним наблюдают.
    — Не упрямься, — попросил Нельсон. — Я все должен сделать по закону.
    Холстон кивнул, но он знал, что нет никаких писаных законов. В бункере из поколения в поколение передавалось множество устных традиций, подернутых мистическим флером, но ни одна не могла сравниться по ортодоксальной непоколебимости с традициями изготовителей комбинезонов и техников из лаборатории очистки. Важность их работы признавали все. И пусть физически процедуру выполняли чистильщики, именно техники делали ее возможной. Это были мужчины и женщины, которые обеспечивали вид на большой мир за пределами тесного бункера.
    Нельсон положил шлем на скамью.
    — Салфетки здесь. — Он похлопал по чистящим салфеткам, прикрепленным к комбинезону спереди.
    Холстон потянул за салфетку. Удерживающая ее «липучка» отсоединилась с громким треском. Холстон посмотрел на завитки шершавой ткани и прилепил салфетку обратно.
    — Сначала брызнешь два раза на салфетку очистителем из бутылочки. Протрешь, затем высушишь этим полотенцем и наложишь защитную пленку.
    Он похлопал по карманам в нужном порядке, хоть они и были пронумерованы перевернутыми цифрами, чтобы Холстону было легче их разобрать, и помечены разными цветами.
    Холстон кивнул и в первый раз за все время подготовки посмотрел Нельсону в глаза. Он с удивлением заметил в них страх — а это чувство Холстон при своей профессии научился различать хорошо. Он едва не спросил Нельсона, в чем дело, но быстро сообразил: тот боится, что все инструкции окажутся напрасными, что Холстон выйдет и — чего ожидали от всех чистильщиков — не выполнит своих обязанностей. Не станет делать этого для людей, чьи правила, запрещающие мечтать о лучшем месте для жизни, обрекли его на смерть. А может, Нельсон боялся, что дорогое и сложное снаряжение, изготовленное им и его коллегами с использованием методов, разработанных задолго до восстания, покинет бункер и просто погибнет в ядовитой атмосфере, не принеся никакой пользы?
    — Все нормально? — спросил Нельсон. — Нигде не тесно?
    Холстон обвел взглядом шлюз. «Моя жизнь слишком тесна, — захотелось ответить ему. — Моя кожа — тоже. И стены».
    Но он лишь покачал головой.
    — Я готов, — прошептал он.
    Холстон сказал правду. Он странным образом, но искренне чувствовал себя совершенно готовым.
    В этот момент он вспомнил, что такой же готовой казалась и его жена.

5

    Тремя годами ранее

    — Я хочу выйти. Я хочу выйти. Я-хочу-выйти!
    Холстон примчался в кафе. Его рация все еще квакала — Марнс кричал что-то насчет Эллисон. Холстон даже не стал ему отвечать, а бегом поднялся на три этажа к месту происшествия.
    — Что тут у вас? — спросил он. Протиснувшись сквозь толпу у двери, он увидел, что его жена бьется на полу кафе, а ее держат Коннор и двое других работников с кухни. — Отпустите ее!
    Холстон шлепнул по рукам, сжимавшим лодыжки Эллисон, а она едва не угодила ему ботинком в подбородок.
    — Успокойся. — Он потянулся к ее запястьям. Эллисон вырывалась из рук с трудом удерживавших ее взрослых мужчин. — Милая, что за чертовщина тут происходит?
    — Она бежала к шлюзу, — пояснил Коннор, пыхтя от напряжения.
    Перси схватил ее за ноги, и Холстон не стал его останавливать. Теперь он понял, почему тут понадобились трое мужчин. Он наклонился к Эллисон — так, чтобы она его увидела. Ее безумные глаза едва просматривались сквозь завесу растрепанных волос.
    — Эллисон, дорогая, тебе надо успокоиться.
    — Я хочу выйти. Я хочу выйти. — Ее голос стал спокойнее, но роковая фраза повторялась снова и снова.
    — Не говори этого, — велел Холстон. От ее слов по телу пробежали мурашки. Он прижал ладони к ее щекам. — Милая, не говори этого!
    Но Холстон понимал, что уже поздно. Ее услышали. Все услышали. Его жена подписала себе смертный приговор.
    Он все умолял Эллисон замолчать, но комната уже завертелась вокруг него. У Холстона возникло ощущение, будто он явился на место какого-то ужасного несчастного случая — например, аварии в мастерской — и обнаружил, что пострадали те, кого он любит. Будто они еще живы и шевелятся, но он с первого взгляда понял, что их раны смертельны.
    Стараясь убрать волосы с ее лица, он вдруг ощутил на своих щеках горячие слезы. Холстон наконец-то поймал ее взгляд, глаза Эллисон перестали лихорадочно метаться и смотрели осознанно. И на мгновение, всего на секунду — Холстон даже не успел задуматься, не накачал ли ее кто-то наркотиками, не надругался ли как-нибудь, — он увидел в них искру спокойной ясности, вспышку здравомыслия, холодного расчета. А потом Эллисон моргнула — и все это смыло, ее глаза вновь стали безумными, и она начала умолять снова и снова, чтобы ее выпустили.
    — Поднимите ее, — попросил Холстон. Он разрывался на части: с одной стороны, он был мужем, чьи глаза туманили слезы, а с другой стороны, шерифом, обязанным исполнить свой долг. И ему не оставалось ничего иного, как закрыть Эллисон в камере, несмотря на то что в тот момент ему хотелось найти какую-нибудь комнатушку, запереться там и вопить. — Туда, — приказал он Коннору, удерживавшему Эллисон за дрожащие плечи, и кивнул в сторону своего кабинета и расположенной за ним камеры. А еще дальше, в конце зала, сияла яркой желтой краской большая дверь шлюза — спокойная и угрожающая, молчаливая и ждущая.
    Оказавшись в камере, Эллисон немедленно успокоилась. Она уселась на скамью, уже не сопротивляясь и не бормоча, как будто просто заглянула сюда передохнуть и насладиться видом. Теперь в нервно дергающуюся развалину превратился Холстон. Он расхаживал туда-сюда перед решеткой и повторял вопросы, остававшиеся без ответа, пока Марнс и мэр занимались формальностями. Они обращались с Холстоном и его женой как с пациентами. В сознании Холстона снова и снова прокручивался ужас последнего получаса, но как шериф, привыкший остро чувствовать нарастающее в бункере напряжение, он ощущал слухи, сотрясающие бетонные стены. Накопившееся давление начало с шипением вырываться через щели.
    — Милая, поговори со мной, — вновь и вновь умолял Холстон.
    Он перестал ходить и теперь стоял перед камерой, стиснув прутья решетки. Эллисон сидела к нему спиной. Она смотрела на экран, на бурые холмы, серое небо и темные облака. Время от времени она поднимала руку, отводя с лица волосы, но больше не шевелилась и молчала. Лишь когда Холстон вставил в замок ключ — вскоре после того, как ее силком завели в камеру и заперли, — она бросила всего два слова: «Не надо», которые убедили Холстона вытащить ключ.
    Эллисон игнорировала его мольбы, а в бункере тем временем полным ходом шла подготовка к предстоящей очистке. Когда комбинезон был подобран по размеру и приведен в порядок, техники прошли с ним через зал к камере. Средства для очистки сложили в шлюзе. Где-то зашипел баллон, наполняя аргоном продувные камеры. Суетящиеся люди время от времени проходили мимо камеры, возле которой, глядя на жену, стоял Холстон. Болтающие между собой техники становились зловеще молчаливыми, протискиваясь мимо. Казалось, они даже переставали дышать.
    Шли часы, но Эллисон отказывалась говорить — и такое ее поведение породило в бункере новые слухи. Холстон провел весь день, что-то бормоча через решетку и сходя с ума от смятения и муки. Событие, уничтожившее весь его мир, произошло мгновенно. Холстон пытался осмыслить произошедшее, а Эллисон сидела в камере, уставившись на унылый мир на экране, и казалась довольной своим положением чистильщика.
    Она заговорила с наступлением темноты, после того как молча отказалась от предложенного ужина, а техники закончили подготовку шлюза, закрыли желтую дверь и отправились пережидать бессонную ночь. Помощник Холстона к тому времени тоже ушел, дважды хлопнув его по плечу. Прошло, как показалось Холстону, множество часов, и он уже был близок к тому, чтобы рухнуть, измотанный слезами и уговорами. Затянутое дымкой солнце опустилось за холмы, видимые из кафе и зала, — холмы, скрывающие далекий рассыпающийся город. И тогда, сидя в камере почти в полной темноте, Эллисон едва слышно прошептала:
    — Это не настоящее.
    Во всяком случае, Холстону показалось, что он услышал эти слова. Он пошевелился.
    — Дорогая? — Холстон стиснул решетку, подтянулся и встал на колени. — Милая, — проговорил он, стирая со щек соль засохших слез.
    Эллисон повернулась — как будто солнце передумало и снова поднялось над холмами, чтобы подарить надежду; от этой надежды у него перехватило дыхание. А вдруг все это было лишь болезнью, лихорадкой? Чем-то таким, что сможет диагностировать врач и что окажется оправданием всему, что сказала Эллисон? Она просто не понимала, что говорит. Она вышла из этого состояния и была спасена, и сам Холстон почувствовал себя спасенным — увидев, как она повернулась к нему.
    — Все, что у тебя перед глазами, — ненастоящее, — тихо произнесла Эллисон. Внешне она успокоилась, но ее безумие продолжалось, и запретные слова были ее приговором.
    — Подойди, поговори со мной, — попросил Холстон и поманил ее к решетке.
    Эллисон покачала головой. Похлопала по тощему матрасу рядом с собой.
    Холстон взглянул на часы. Время для посещений давно прошло. Его могут послать на очистку только за то, что он сейчас собирался сделать.
    Без колебаний он вставил ключ в замок.
    Металлический щелчок прозвучал невероятно громко.
    Холстон вошел в камеру и сел рядом с женой. Ему было невыносимо сознавать, что он не может прикоснуться к ней, обнять или увести в какое-нибудь безопасное место, в супружескую постель, где они смогут притвориться, будто все произошедшее — кошмарный сон.
    Он не посмел на такое решиться. Он сел и сцепил на коленях пальцы.
    — Это может не быть настоящим, — прошептала она, глядя на экран. — Любая деталь. Или вообще все.
    Холстон наклонился к ней так близко, что ощутил запах пота после недавней борьбы.
    — Милая, что происходит?
    Ее волосы шевельнулись от его дыхания. Она протянула руку и провела ладонью по темному экрану, словно ощупывая пиксели.
    — Сейчас там может быть утро, а мы этого никогда не узнаем. Там, снаружи, могут жить люди. — Эллисон повернулась и посмотрела на него. — Они могут наблюдать за нами, — добавила она с мрачной улыбкой.
    Холстон всмотрелся в ее глаза. Она совершенно не казалась безумной, как недавно. Ее слова звучали безумно, но сама она была здорова.
    — Откуда у тебя эта мысль? — Холстон догадывался, но все равно решил уточнить: — Ты что-то нашла на жестких дисках? — Ему рассказали, что она побежала к шлюзу прямо из своей лаборатории, на ходу выкрикивая безумные слова. Что-то произошло, пока она находилась на работе. — Что ты обнаружила?
    — Стерты не только сведения о времени после восстания, — прошептала она. — Конечно, а как же иначе? Стерто все. И вся недавняя информация тоже. — Эллисон рассмеялась. Голос ее внезапно стал громким, а взгляд устремился вдаль. — Готова поспорить, что и электронные письма, которые ты мне никогда не посылал!
    — Милая. — Холстон осмелился взять ее за руку, и она ее не отдернула. — Что ты нашла? О каком электронном письме ты говоришь? От кого оно было?
    Она покачала головой:
    — Нет. Я нашла программы, которыми они пользуются, — программы, создающие такие изображения, что на экране они выглядят настоящими. — Она снова посмотрела на экран, где сгущалась темнота. — АйТи, — произнесла она. — Ай. Ти. Компьютерный отдел. Это они. Они знают. Это секрет, известный только им.
    Эллисон снова покачала головой.
    — Какой секрет?
    Холстон не мог понять, то ли это чушь, то ли нечто важное. Он просто радовался тому, что она заговорила.
    — Но теперь мне все известно. И тебе тоже. Я вернусь за тобой, клянусь. На этот раз все будет иначе. Мы разорвем замкнутый круг, ты и я. Я вернусь, и мы уйдем за тот холм вместе. — Она рассмеялась. — Если, конечно, он там есть, — громко сказала она. — Если этот холм есть и он зеленый, мы уйдем за него вместе.
    Эллисон повернулась к нему.
    — На самом деле не было никакого восстания. Просто есть люди, которые всё знают, которые хотят выйти. — Она улыбнулась. — И они выходят. Они получают то, о чем просят. Я знаю, почему они чистят. Почему говорят, что не будут, но все равно чистят. Я знаю. Знаю. И они никогда не возвращаются, они ждут, ждут и ждут, но я не стану. Я сразу вернусь. На этот раз все будет иначе.
    Холстон сжал ее руки. По его щекам текли слезы.
    — Милая, почему ты это делаешь?
    Он почувствовал, что Эллисон захочет объяснить все именно сейчас, когда в бункере стало темно и они оказались наедине.
    — Я знаю о восстаниях, — ответила она.
    Холстон кивнул:
    — Да. Ты рассказывала. Были и другие…
    — Нет.
    Эллисон оттолкнула его, но только чтобы немного отодвинуться и посмотреть ему в глаза. Она уже совсем не казалась безумной.
    — Холстон, я знаю, почему начинались восстания.
    Эллисон прикусила нижнюю губу. Холстон напряженно ждал.
    — Причиной всегда было сомнение. Подозрение, что снаружи все не так плохо, как кажется. Ты ведь это почувствовал, верно? Что мы можем находиться где угодно, если живем, окруженные ложью?
    Холстон и не подумал отвечать. Разговор на эту тему вел к очистке. Он замер и ждал.
    — Наверное, это были молодые поколения. Каждые лет двадцать или около того. Думаю, им хотелось пойти дальше, что-то исследовать. Ты разве никогда не испытывал такого стремления? В юности? — Ее взгляд затуманился. — А может, это были пары, молодожены, которые сходили с ума, когда им говорили, что они не могут иметь детей в этом нашем проклятом, ограниченном мире. Может, они были готовы рискнуть всем ради такого шанса…
    Эллисон устремила взор куда-то вдаль. Возможно, она видела тот лотерейный билет, тот шанс, на который они еще имели право — но которым уже никогда не смогут воспользоваться. Она снова посмотрела на Холстона. А тот гадал, не пошлют ли его на очистку даже за молчание. За то, что не приказал ей прекратить, когда она произносила запретные слова.
    — Это могли быть и пожилые люди, — продолжала Эллисон, — которых слишком долго продержали взаперти, и в последние годы жизни они уже ничего не боялись. Скажем, они хотели выйти и освободить место для других, для нескольких драгоценных внуков. Но кто бы это ни был, каждое восстание начиналось из-за сомнения, из-за ощущения, что нам здесь плохо.
    Она обвела взглядом камеру.
    — Так нельзя говорить, — прошептал Холстон. — Это серьезное преступление…
    Эллисон кивнула:
    — Выражать желание уйти? Да. Серьезное преступление. Ты разве не видишь почему? Почему это категорически запрещено? Потому что с подобного желания и начинались все восстания.
    — «Ты получаешь то, о чем просишь», — процитировал Холстон слова, вбитые ему в голову еще в детстве.
    Родители предупреждали его — драгоценного единственного ребенка, — чтобы он никогда не высказывал желания выйти из бункера. Чтобы никогда не думал об этом, не позволял такой мысли даже мелькнуть. Потому что она означает верную смерть. Родители не желали смерти своему сыну.
    Холстон посмотрел на жену. Он до сих пор не понимал ее безумия, этого ее решения. Ладно, она нашла стертые программы, которые позволяют создавать миры, выглядящие на экране компьютера реальными. Ну и что это означает? Зачем это нужно?
    — Почему? — спросил он. — Почему ты решилась на такое? Почему не пришла ко мне? Ведь наверняка есть иной, лучший способ выяснить, что происходит. Для начала мы могли бы рассказать людям о том, что ты нашла на тех жестких дисках…
    — И мы стали бы теми, кто начнет следующее большое восстание? — Эллисон рассмеялась. В ней еще осталась капелька безумия… или, возможно, это было глубокое отчаяние и гнев. Может быть, ее подтолкнуло к краю масштабное, затянувшееся на несколько поколений предательство. — Нет уж, спасибо, — продолжила она, перестав смеяться. — Я стерла все, что нашла. Я не хочу, чтобы люди узнали. И черт с ними, если они остаются здесь. Я вернусь только за тобой.
    — После такого ты не вернешься, — зло отрезал Холстон. — Думаешь, все изгнанные до сих пор там? Думаешь, они решили не возвращаться, потому что им кажется, что мы их предали?
    — А как ты думаешь, почему они все же проводят очистку? Почему берут салфетку и без колебаний принимаются за работу?
    Холстон вздохнул. Он ощутил, как из него постепенно вытекает злость.
    — Никто не знает.
    — А ты как думаешь?
    — Мы об этом уже говорили. Сколько раз мы из-за этого спорили?
    Он не сомневался, что все семейные пары, оказавшись наедине, шепотом обмениваются своими предположениями на этот счет. Он смотрел мимо Эллисон, вспоминая минувшие времена. Затем, бросив взгляд на экран, увидел положение луны. Полночь уже миновала. Их время было ограничено. Завтра его жены не станет. Эта простая мысль вспыхивала у него в голове так же часто, как молнии в грозовых тучах.
    — У каждого есть предположения, — сказал он. — Мы делились своими множество раз. Давай просто…
    — Но теперь нам стало известно кое-что новое. — Эллисон выпустила его руку и убрала волосы с лица. — И картина сложилась. Идеально сложилась. Завтра я узнаю это наверняка. — Эллисон улыбнулась и погладила руку Холстона, словно тот был ребенком. — Настанет день, любимый, когда ты тоже это узнаешь.

6

    Настоящее время

    Первый год, прошедший без нее, Холстон ждал, надеясь, что ее безумные слова — правда, и не веря собственным глазам, видевшим ее тело на том холме. Он думал, что Эллисон придет за ним. Первую годовщину ее смерти он провел убирая в камере, отмывая желтую дверь шлюза и напряженно прислушиваясь, пытаясь уловить малейший шорох или стук, означающий, что призрак жены вернулся, чтобы освободить его.
    Когда этого не произошло, он начал размышлять над альтернативой: выйти и отправиться на ее поиски. Холстон провел достаточно дней, недель и месяцев, просматривая файлы в ее компьютере, читая кое-что из того, что ей удалось сложить из кусочков, и понимая лишь половину, отчего сам начинал сходить с ума. Он стал верить, что его мир — это ложь, а после ухода Эллисон ему больше незачем было жить, даже если все вокруг и являлось настоящим.
    Вторая годовщина ее ухода подвела черту под годом его трусости. Он пришел на работу, перекатывая во рту ядовитые слова — свое желание выйти, — но в последний момент затолкнул их вглубь себя. Когда в тот день они с Марнсом отправились на обход, лишь Холстон знал секрет: насколько близко он подошел к пылающей внутри него смерти. Долгий год трусости, предательства по отношению к Эллисон. Первый год был ее неудачей, второй — его. Все, хватит.
    Сейчас, еще один год спустя, он сидел в шлюзе, облаченный в комбинезон чистильщика, полный сомнений и веры. Путь назад для него уже был закрыт — тяжелую желтую дверь плотно заперли, — и Холстон подумал, что вовсе не так представлял свою смерть и не таким видел свое будущее. Ему казалось, что он останется в бункере навсегда, что его тело отправится туда же, куда и тела его родителей: отдаст свои питательные вещества почве на ферме на восьмидесятом этаже. А сейчас как будто целая жизнь прошла с тех пор, как он мечтал о семье, о собственном ребенке — и даже о близнецах или еще об одном выигрыше в лотерею, о жене, рядом с которой он встретит старость…
    За желтой дверью взревел клаксон, давая команду отойти всем, кроме него. Он останется. Ему больше некуда идти.
    Зашипели камеры с аргоном, накачивая в помещение инертный газ. Через минуту Холстон ощутил давление воздуха, стиснувшего комбинезон. Он вдохнул кислород, циркулирующий в шлеме, затем встал перед другой дверью — запретной дверью, ведущей в ужасный внешний мир. И стал ждать.
    Глубоко в стенах металлически застонали поршни. Одноразовые пластиковые занавеси, прикрывающие внутренность шлюза, заморщинились от давления накопившегося аргона. Пока Холстон будет занят линзами, эти занавеси сожгут. Еще до вечера здесь проведут уборку и подготовят шлюз к следующей очистке.
    Большие металлические створки перед ним содрогнулись, и на их стыке возникла щель, расширяющаяся по мере того, как они уползали внутрь стены. Дверь не откроется на всю когда-то спроектированную ширину — риск проникновения наружного воздуха требовалось свести к минимуму.
    В щель рванулся поток аргона. Шипение сменилось глухим ревом. Холстон подошел к двери, так же ужасаясь тому, что не сопротивляется, как прежде удивлялся поведению других. Лучше было выйти, хотя бы раз взглянуть на мир собственными глазами, чем сгореть заживо вместе с пластиковыми занавесями. Лучше было прожить еще несколько лишних секунд.
    Как только щель стала достаточно широка, Холстон протиснулся в нее, обтерев комбинезоном створки. Его окутывала завеса тумана — разбавленный аргоном воздух из шлюза конденсировался, смешиваясь с наружным воздухом, находившимся под меньшим давлением. Холстон побрел вслепую вперед, хватая вытянутыми руками мягкое облако.
    Все еще окутанная туманом, наружная дверь застонала и начала закрываться. Когда толстые стальные листы сошлись, рев клаксона смолк; Холстон и ядовитый воздух остались снаружи. В шлюзе уже вспыхнуло яростное очистительное пламя, уничтожая любые загрязнения, которые могли в него просочиться.
    Холстон увидел, что стоит у бетонного пандуса, идущего вверх. Его время утекало — где-то в голове непрерывно пульсировало напоминание: быстрее! Быстрее! Его жизнь сокращалась с каждой секундой. Он побрел по наклонной плоскости, смущенный тем, что находится в каком-то углублении, — настолько он привык видеть мир и горизонт из кафе и зала, расположенных на том же уровне, что и шлюз.
    Холстон брел по узкому пандусу, зажатому между крошащимися бетонными стенами, а сквозь щиток шлема лился непонятный яркий свет. Поднявшись наверх, Холстон наконец увидел тот рай, к которому был приговорен за единственный грех надежды. Он повернулся на месте, разглядывая горизонт. От такого количества зелени у него закружилась голова!
    Зеленые холмы, зеленая трава, зеленый ковер под ногами. Холстон завопил от восторга. Зрелище его ошеломило. Над всей этой зеленью раскинулось небо точно такого же оттенка синевы, что и в детских книжках, — с белыми облаками и какой-то живностью, порхающей в воздухе.
    Холстон вертелся и вертелся, осознавая увиденное. Он внезапно вспомнил, что жена вела себя точно так же: неуклюже и медленно поворачивалась, будто потерялась, или смутилась, или размышляла, нужно ли ей делать очистку.
    Очистка!
    Холстон опустил руку и сорвал с груди чистящую салфетку. Очистка! Теперь он с ошеломляющей внезапностью понял почему!
    Холстон посмотрел туда, где, как он всегда предполагал, должна находиться высокая круглая стена верхнего этажа бункера, но, разумеется, эта стена находилась под землей. Он увидел перед собой лишь бетонный холмик, неуклюжую башенку высотой не более двух с половиной или трех метров. По ее боку тянулась металлическая лесенка, верхушка ощетинилась антеннами. На обращенной к Холстону стороне — и на всех прочих, как он увидел, приблизившись, — располагались широкие выпуклые линзы мощных камер.
    Холстон протянул руку с салфеткой и подошел к первой. Он представил, как смотрится из кафе — медленно приближается, становясь нереально большим. Три года назад он сам видел, как это делала жена. Он вспомнил, как она махала рукой. Тогда он предположил, что так она удерживает равновесие, но, возможно, она ему что-то сообщала? И была ли у нее на лице такая же глупая улыбка, как сейчас у него? Он не мог разглядеть этого за зеркальным щитком ее шлема. Колотилось ли ее сердце от безрассудной надежды, пока она смачивала, терла, отчищала, накладывала защитную пленку? Холстон знал, что в кафе будет пусто — внутри не осталось никого, кто любил бы его настолько, чтобы смотреть, но все равно помахал в камеру. Его наполнял отнюдь не тот чистый гнев, с которым, как он предполагал раньше, многие занимались очисткой. И не осознание того, что все, живущие в бункере, на самом деле приговорены, а якобы приговоренные — обретают свободу. И не ощущение, что его предали, заставляло водить салфеткой, совершая небольшие круговые движения. Это была жалость. Просто жалость и нескрываемая радость.
    Мир расплылся — это у Холстона выступили слезы. Эллисон говорила правду: вид изнутри был обманом. Холмы оказались теми же, он узнал их сразу — сколько лет он прожил, рассматривая их, — но цвета были совершенно другими. Экраны внутри бункера и обнаруженные женой программы каким-то образом заставляли яркую зелень выглядеть серой. И непонятно, как удавалось убрать все признаки жизни. Этой поразительной жизни!
    Холстон очищал линзы камер от грязи и гадал: а вдруг медленно нарастающая расплывчатость картинки на экране тоже ненастоящая? Грязь на линзах, несомненно, имелась. Он видел ее. Но вдруг это была обычная грязь, а не токсичный налет, оседающий из воздуха? Может быть, обнаруженная Эллисон программа изменяет видимое? Голова Холстона кружилась от такого количества новых фактов и идей. Он сейчас походил на взрослого ребенка в огромном мире, — нужно было сразу понять столько всего, что даже в голове зашумело.
    Расплывчатость настоящая, решил он, счищая последние следы грязи со второй линзы. Это просто наложение — фальшивые серые и коричневые цвета, которые должна использовать программа, чтобы скрыть зеленые поля и это синее небо с пушистыми облаками. От людей прятали настолько чудесный мир, что Холстону пришлось сосредоточиться, чтобы не бросить работу и не застыть с открытым ртом.
    Он очищал вторую из четырех камер и думал о фальшивых стенах под ним и о программах, изменяющих снятое. Он гадал, сколько человек в бункере об этом знают. Или никто? Какая нужна фанатичная преданность, чтобы поддерживать такую гнетущую иллюзию? Или же это стало секретом еще до последнего восстания? Никому не известная ложь, живущая уже несколько поколений, — набор программ, о которых не знают люди, программ, продолжающих работать в компьютерах бункера? Потому что если кто-то о них осведомлен, если эти люди могут вывести на экраны какую угодно картинку, то почему бы не показать что-нибудь приятное?
    Восстания! Возможно, все это было задумано для того, чтобы они не вспыхивали снова и снова. Холстон наложил защитную пленку на вторую линзу и задумался — а вдруг эта мерзкая ложь о неприятном мире снаружи была неудавшейся попыткой отбить у людей желание выйти? Не мог ли кто-нибудь решить, что правда хуже, чем утрата власти и контроля? Или причина еще более глубокая и зловещая? Страх перед незапуганными, свободными, рожденными без ограничений детьми? Вариантов было много, и все казались ужасными.
    А как же Эллисон? Где она? Холстон обогнул угол бетонной башенки, направляясь к третьей камере, и увидел знакомые, но теперь выглядевшие странно небоскребы далекого города. Зданий там оказалось больше, чем он привык видеть. Некоторые выросли по сторонам, а одно доселе невиданное строение высилось на переднем плане. Другие — те, которые он знал наизусть, — оказались совершенно целыми и сверкающими, а вовсе не покореженными и искрошившимися. Холстон смотрел на вершины зеленых холмов и представлял, что в любую минуту увидит там Эллисон. Нет, это было глупо и нелепо. Откуда она могла узнать, что его изгонят именно сегодня? Вспомнила о годовщине? Даже пропустив две предыдущие? Холстон выругал себя за прежнюю трусость, за напрасно потраченные годы. Ему надо было пойти к ней.
    Ему вдруг захотелось поступить именно так: сорвать шлем и мешковатый комбинезон, взбежать на холм в одном только исподнем из углеродного волокна, вдыхая полной грудью свежий воздух и хохоча, направляясь на поиски жены, дожидающейся его в каком-нибудь огромном, непостижимом городе, полном людей и детских криков.
    Нет, надо было соблюсти приличия, сохранить иллюзию. Он не знал точно для чего, но так поступила его жена и так делали все чистильщики до него. Холстон теперь стал членом этого клуба, членом группы вышедших. Следовало подчиниться давлению истории, прецеденту. Он завершит представление ради тех, к которым только что присоединился. Он все еще не был уверен, почему это делает, и знал лишь, что так поступали все его предшественники. Что за секрет их связывал! Он казался сильнейшим наркотиком. Холстон знал только одно: надо сделать то, что ему сказали, придерживаться нумерации на карманах, очищать все линзы; между тем, совершая эти действия, он размышлял над потрясающими возможностями внешнего мира. Настолько большого, что жизни не хватит, чтобы увидеть его полностью, выдышать весь воздух, выпить всю воду, съесть всю еду.
    Холстон предавался мечтаниям, пока старательно очищал третий комплект линз, протирал их, наносил пленку. Затем он перешел к последней камере. Он слышал свой пульс — сердце колотилось, стиснутое в груди комбинезоном. «Скоро, уже скоро», — мысленно твердил он. Пустив в ход вторую салфетку, он удалил остатки грязи с четвертой линзы. Протер, наложил защитную пленку в последний раз, затем рассовал все обратно по нумерованным карманам, не желая осквернять мусором плодородную землю под ногами. Закончив, Холстон шагнул назад, в последний раз взглянул туда, где никто не наблюдал за ним из кафе и зала, и отвернулся от тех, кто отвернулся от Эллисон и всех остальных до нее. Была одна причина, почему никто не возвращался за оставшимися внутри, равно как и причина, почему все проделывали процедуру очистки, даже если прежде отказывались. Он освободился, теперь ему предстояло присоединиться к остальным, и он зашагал к темной полоске, тянущейся к вершине холма, следуя по стопам жены и на ходу отмечая, что некий знакомый валун, уже давно спавший на склоне, больше там не лежит. Холстон решил, что и это было лишь очередной пиксельной ложью.

7

    Холстон прошел по склону с десяток шагов, восхищаясь сочной травой под ногами и ярким небом над головой, когда желудок пронзила острая боль. Она напоминала спазм, нечто вроде сильнейшего приступа голода. Холстон решил, что это от резких движений: сначала очистка, потом стремительный подъем по склону, и все это в неуклюжем комбинезоне. Холстону не хотелось разоблачаться, пока он не перевалит через холм и не скроется из поля зрения камер, чтобы не разрушать иллюзию, проецируемую на стены кафе. Устремив взгляд на верхушки небоскребов, он заставил себя идти медленнее, успокоиться. Шаг за шагом. После многих лет подъемов и спусков по лестнице на тридцать этажей прогулка по склону холма казалась сущим пустяком.
    Желудок снова пронзила боль, на этот раз сильнее. Холстон поморщился и остановился, дожидаясь, пока отпустит. Когда он ел в последний раз? Точно не вчера. Глупо. А когда в последний раз ходил в туалет? Он не смог вспомнить. Возможно, комбинезон придется снять раньше, чем он собирался. Когда волна тошноты прошла, он сделал еще несколько шагов, надеясь достичь вершины холма до очередного приступа. Холстон сумел пройти лишь десяток шагов, когда его скрутило опять, еще сильнее. Так плохо ему не было никогда в жизни — от боли его стало рвать, и теперь пустота в желудке оказалась благословением. Холстон схватился за живот. От накатившей слабости подогнулись колени. Рухнув, он застонал. Желудок горел, грудь пылала. Он смог проползти еще полметра, заливая шлем капающим со лба потом. Холстон увидел искры; весь мир несколько раз ослепительно мигнул, словно где-то сверкали молнии. Сбитый с толку и обессилевший, он полз все выше, каждое движение давалось ему с трудом. Холстон зациклился на последней осмысленной цели: подняться на холм.
    Перед глазами снова и снова все мерцало, а щиток шлема ярко вспыхивал. Становилось трудно видеть. Холстон наткнулся на что-то, рука подогнулась, и он упал, врезавшись плечом в землю. Заморгав, он уставился вперед, на вершину, ожидая четко увидеть то, что находится впереди, но разглядел лишь изредка вспыхивающее изображение зеленой травы.
    А потом все стало черным. Холстон схватился за лицо, хотя желудок опять завязался болезненным узлом. На краю поля зрения что-то тускло светилось и мигало, и он понял, что не ослеп. Мигание происходило внутри шлема. Это лицевой щиток внезапно ослеп, а не он сам.
    Холстон нащупал защелки в задней части шлема. Возможно, он потратил весь запас воздуха? И теперь задыхается, отравленный собственным дыханием? Конечно! Зачем было давать ему больше воздуха, чем требовалось для завершения очистки? Он попытался расстегнуть защелки пальцами в толстых перчатках, но они не предназначались для подобного. Перчатки были частью комбинезона, а комбинезон — единым целым, застегнутым на спине дважды и зафиксированным «липучкой». Его не представлялось возможным снять без чьей-либо помощи. Холстону предстояло в нем умереть, отравить себя, задохнуться в собственных газах, и теперь он познал истинный страх замкнутого пространства, настоящее ощущение запертости. С бункером это даже и сравнивать было нельзя. Холстон корчился от боли в своем сшитом по размеру гробу и лупил по застежкам, но пальцы в перчатках оказались слишком неуклюжими. И слепота только добавляла неудобства, усугубляя ощущения удушья и беспомощности. Холстона снова скрутило. Он согнулся, раскинув руки, и ощутил сквозь перчатку что-то острое.
    Пошарив, он поднял этот предмет — зазубренный камень. Инструмент. Холстон попробовал успокоиться. Он годами заставлял успокаиваться других, и теперь этот опыт пригодился. Он осторожно сжал камень, придя в ужас от мысли, что может потерять его из-за слепоты, и поднес к шлему. У него мелькнула мысль отрезать камнем перчатки, но он не был уверен в здравости своего рассудка и в том, что воздуха хватит надолго. Холстон ударил острым концом камня по шее — в то место, где находилась защелка. Удар, еще удар. Он сделал паузу, чтобы ощупать защелку пальцем, потом его снова вырвало. В следующий раз он прицелился тщательнее и вместо удара услышал щелчок. С одной стороны шлем освободился, впустив полоску света. Холстон задыхался, втягивая спертый отработанный воздух. Он переложил камень в другую руку и сосредоточил усилия на второй защелке. После двух ударов шлем отсоединился.
    Теперь Холстон мог видеть. Глаза слезились — от совершенных усилий, от невозможности дышать, — но он мог видеть. Сморгнув слезы, он попытался вдохнуть полной грудью свежий, живительный голубой воздух.
    Вместо этого Холстон получил удар в грудь. Его вырвало слюной и желудочным соком — внутренности будто пытались вылезти на свободу. Мир вокруг стал тусклым. Бурая трава, серое небо. Ни зелени. Ни синевы. Ни жизни.
    Он повалился набок. Рядом лежал шлем с черным и безжизненным щитком. Сквозь него ничего невозможно было увидеть. Озадаченный, Холстон потянулся и взял шлем. Наружная поверхность щитка оказалась зеркальной, а на внутренней ничего не было. Никакого стекла. Грубая поверхность с подсоединенными сбоку проводами. Погасший дисплей. Мертвые пиксели.
    Его снова вырвало. Вытерев рот ослабевшей рукой и бросив взгляд вниз по склону, он своими глазами увидел мир таким, какой он есть, каким он всегда его знал. Безлюдным и унылым. Холстон выпустил шлем, этот обман, который он вынес из бункера. Холстон умирал. Токсины пожирали его изнутри. Моргая, он посмотрел на темные облака, блуждающие вверху подобно животным. Повернул голову, желая увидеть, как далеко ему удалось уйти, сколько еще до вершины холма, — и понял, обо что споткнулся, когда полз. Спящий валун. Шлем не показал его, потому что валун не был частью лжи на экранчике, отрабатывающем одну из программ, которые обнаружила Эллисон.
    Протянув руку, Холстон коснулся того, что лежало перед ним. Белый комбинезон рассыпался на чешуйки, как хрупкий камень. У Холстона уже не оставалось сил держать голову поднятой. Пока медленная смерть овладевала им, он сжался от боли, вцепившись в то, что осталось от его жены, и с последними мучительными вздохами подумал, как должна выглядеть его смерть для тех, кто мог его видеть: скорченная фигура, лежащая в темной расселине на склоне безжизненного бурого холма, на фоне развалин безмолвного покинутого города.
    Что они увидят — те, кто решит посмотреть?

Часть вторая
Правильный выбор

8

    Вязальные спицы лежали в кожаной сумочке парами, по две одинаковые деревянные палочки рядышком, напоминая хрупкие косточки запястья, обернутые в сухую дряхлую плоть. Дерево и кожа. Это были словно подсказки, передаваемые из поколения в поколение: невинные безделушки наподобие детских книжек и деревянных резных фигурок, ухитрившихся пережить восстания и очистки. Каждый предмет был маленьким намеком на внешний мир, где здания стояли над землей — как осыпающиеся руины, которые виднелись за серыми безжизненными холмами.
    После долгих раздумий мэр Джанс выбрала подходящие спицы. Она всегда выбирала их тщательно, потому что правильный размер имел принципиальное значение. Если спица окажется слишком тонкой, то вязать будет трудно, а свитер получится чересчур плотным и тесным. Если слишком толстой, то, наоборот, вязание выйдет рыхлым, со множеством дырок. Сквозь него можно будет смотреть.
    Сделав выбор и достав деревянные косточки из кожаного запястья, Джанс взяла большой клубок хлопковой пряжи. Глядя на этот шар из скрученных волокон, трудно было поверить, что ее руки сумеют превратить его в нечто полезное. Джанс отыскала конец нити и задумалась, как та появилась на свет. Когда-то она была белыми волокнами в коробочке, созревшей на хлопчатнике на ферме. Потом волокна собрали, очистили и скрутили в длинные пряди. Если копнуть еще глубже, то сам хлопчатник вырос на земле, где покоились тела усопших, питая его корни, пока воздух над ним прогревался ослепительным сиянием мощных ламп.
    Джанс покачала головой, вспомнив о своих старческих болячках. Чем старше она становилась, тем чаще ее мысли обращались к смерти. О чем бы она ни думала, в конечном итоге все сводилось к неизбежности конца.
    С отработанной ловкостью Джанс накинула на спицу петлю и сделала на пальцах треугольник. Кончик спицы нырнул в него, вытягивая нить. Это была ее любимая часть работы — набирать петли. Ей нравилось начинать. Первый ряд. Из ничего возникает нечто. Поскольку ее руки сами знали, что делать, Джанс смогла поднять взгляд и посмотреть, как порыв утреннего ветра гонит облачка пыли вниз по склону холма. Тучи сегодня были низкими и зловещими. Подобно встревоженным родителям, они нависали над носящимися внизу вихрями песка, похожими на смеющихся детей. Вихри кружились в танце, направляясь к большой расщелине, где два холма сталкивались, чтобы стать единым целым. Здесь облачка пыли натыкались на два мертвых тела и рассыпались. Игривые ребятишки вновь обращались в прах.
    Мэр Джанс поудобнее устроилась на выцветшем пластиковом стуле и стала наблюдать за ветром, играющим в запретном внешнем мире. Руки вывязывали ряд за рядом, и ей оставалось лишь время от времени поглядывать на результат, убеждаясь, что все в порядке. Пыль часто налетала на камеры бункера волнами, и каждая такая волна заставляла Джанс сжиматься, как перед реальным ударом. На эту грязь было больно смотреть в любое время, но особенно тяжело — на следующий день после очистки. Каждое прикосновение облака пыли к линзам казалось оскорблением: некто грязный прикасается к чему-то чистому. Джанс помнила это ощущение. И шестьдесят лет спустя она иногда задумывалась: не воспринимает ли она еще более болезненно грязь на линзах и людские жертвы, необходимые для поддержания оптики в чистоте?
    — Мэм?
    Мэр оторвала взгляд от мертвых холмов, упокоивших тело недавно скончавшегося шерифа, и увидела стоящего рядом помощника шерифа Марнса.
    — Да, Марнс?
    — Вы просили их принести.
    Марнс положил три картонные папки на столик, усыпанный крошками и заляпанный пятнами от сока после вчерашнего празднования очистки. Джанс отложила вязание и неохотно протянула руку к папкам. Чего ей сейчас действительно хотелось, так это чтобы ее ненадолго оставили одну и не мешали смотреть, как ряды петель превращаются в нечто. Хотелось насладиться спокойствием ясного рассвета до того, как грязь и время заставят его потускнеть, до того, как проснутся обитатели верхней части бункера и заполонят кафе, рассевшись вокруг на пластиковых стульях и впитывая глазами редкое зрелище.
    Но ее звал долг: она была избранным мэром, и бункеру требовался шериф. Поэтому Джанс поборола свои желания и сложила папки на коленях. Поглаживая обложку первой, она посмотрела на свои руки со смешанным чувством боли и смирения. Тыльные стороны кистей казались такими же сухими и морщинистыми, как и выглядывающая из папок грубая бумага. Джанс посмотрела на Марнса, в чьих седых усах еще мелькали черные волоски. Она помнила времена, когда все было по-другому, когда его высокая худощавая фигура представлялась образцом бодрости и юности. Он все еще казался красивым, но лишь потому, что она знала его много лет, и ее старческие глаза до сих пор помнили молодость.
    — Знаешь, — сказала она Марнсу, — на этот раз мы можем проделать все иначе. Ты разрешишь мне повысить тебя в должности до шерифа и нанять тебе помощника.
    Марнс рассмеялся:
    — Я пробыл помощником шерифа почти столько же, сколько вы — мэром, мэм. Я даже не предполагал, что однажды стану кем-нибудь, кроме как покойником.
    Джанс кивнула. Одной из причин, почему ей нравилось общество Марнса, было то, что его мысли подчас становились настолько мрачными, что ее собственные начинали казаться всего лишь светло-серыми.
    — Боюсь, этот день недалек для нас обоих, — заметила она.
    — Пожалуй, вернее и не скажешь. Никогда не думал, что переживу стольких людей. И уж точно не верю, что переживу вас.
    Марнс потеребил усы и уставился на стенной экран. Джанс улыбнулась ему, открыла верхнюю папку и стала читать первое досье.
    — Здесь три достойных кандидата, — пояснил Марнс. — Как вы и просили. Буду счастлив сотрудничать с любым из них. Но я выбрал бы Джульетту, — кажется, ее папка в середине. Она работает внизу, в механическом. Редко сюда поднимается, но мы с Холстоном… — Марнс смолк и кашлянул.
    Джанс оторвалась от чтения и увидела, что взгляд помощника устремился к темной расселине на холме. Марнс прикрыл рот кулаком и еще раз притворно кашлянул.
    — Извините, — сказал он. — Как я уже говорил, мы с шерифом пару лет назад расследовали дело о смерти — там, в механическом. И эта Джульетта — по-моему, она предпочитает, чтобы ее называли Джулс, — оказалась настоящей умницей. Острая, как гвоздь. Она нам здорово помогла в том деле: обращала внимание на детали, общалась с людьми, была дипломатичной, но твердой, и все такое. Кажется, она редко поднимается выше восьмидесятых. Настоящая глубинщица, уж это точно, у нас таких давно не было.
    Джанс пролистала папку Джульетты, проверяя ее происхождение, историю ее ваучеров, размер нынешней зарплаты в читах. Она числилась бригадиром смены, имела хорошие отзывы. В лотерее не участвовала.
    — Ни разу не выходила замуж?
    — Нет. У нее был когда-то парень. Рабочий с буровой. Мы провели там неделю и видели, как на нее заглядываются мужики. Ей есть из кого выбирать, но она этого не делает. Похоже, она из тех, кто способен производить впечатление, но предпочитает одиночество.
    — Сдается мне, что на тебя она точно произвела впечатление, — заметила Джанс и немедленно об этом пожалела. Ей очень не понравились нотки ревности в собственном голосе.
    Марнс переминался с ноги на ногу:
    — Ну, вы меня знаете, мэр. Я расхваливаю кандидатов, потому что готов на что угодно, лишь бы меня не повысили в должности.
    Джанс улыбнулась.
    — А как насчет двух других?
    Она взглянула на имена, размышляя, насколько удачна идея выбрать шерифом глубинщика. А может, ее встревожило, что Марнс к кому-то неравнодушен. Имя на верхней папке ей было знакомо. Питер Биллингс. Он работал несколькими этажами ниже, в юридическом отделе — клерком или «тенью» судьи.
    — Честно, мэм? Я взял их, чтобы создать видимость выбора. Как я уже говорил, я стану с ними работать, но думаю, что Джулс — это ваша девочка. У нас здесь очень давно не видели женщины-шерифа. Скоро выборы, и она станет популярным кандидатом.
    — Мы не по половому признаку выбираем. Шериф, скорее всего, будет занимать эту должность еще долго после того, как нас не станет…
    Она смолкла, вспомнив, как говорила то же самое о Холстоне, когда его выбирали.
    Джанс закрыла папку и снова взглянула на экран. У подножия холма сформировался небольшой смерч. Вихрь набрал силу и волчком на покачивающемся кончике двинулся на камеры, поблескивающие в тусклых лучах заката.
    — Думаю, нам нужно сходить и взглянуть на нее, — решила наконец Джанс.
    Папки так и лежали у нее на коленях, а пальцы, похожие на пергаментные трубочки, поигрывали грубыми краями сделанной вручную бумаги.
    — Мэм? Я предпочел бы вызвать ее сюда. И поговорить с ней в вашем кабинете, как мы делали всегда. Спускаться к ней долго, а подниматься будет еще дольше.
    — Я ценю твою заботу, Марнс. Но я уже давно не спускалась ниже сороковых. И больные колени — не оправдание тому, чтобы я не встречалась со своими людьми.
    Мэр замолчала. Смерч покачнулся, изменил направление и двинулся прямо на них. Он рос и рос — широкоугольные линзы искажали его, превращая в намного более крупного и яростного монстра, чем, как она знала, тот был на самом деле. Когда смерч налетел на камеры, кафе на несколько секунд погрузилось в темноту, пока ветер не умчался дальше, оставив за собой вид на мир, теперь подернутый едва заметной тусклой пленкой.
    — Проклятые штуковины, — процедил Марнс.
    Старая кожа его кобуры скрипнула, когда он положил ладонь на рукоятку пистолета, и Джанс представила помощника шерифа снаружи, бегающим за ветром на своих тощих ногах и всаживающим пули в облако пыли.
    Несколько секунд они просидели молча, оценивая нанесенный ветром ущерб. Потом Джанс сказала:
    — Я готова проделать это путешествие не ради выборов, Марнс. Не ради голосов. Насколько мне известно, я снова пойду на выборы без соперника. Потому мы не станем делать из этого событие и отправимся налегке и без шумихи. Я хочу спуститься, чтобы самой посмотреть на свой народ, а не чтобы он разглядывал меня. — Обратив взгляд на Марнса, она увидела, что тот тоже смотрит на нее. — Я сделаю это для себя, Марнс. Возьму короткий отпуск.
    Она снова взглянула на экран.
    — Иногда… иногда мне приходит в голову, что я слишком засиделась здесь, наверху. Да и ты тоже. И засиделись мы не только здесь…
    Утренний шум шагов по винтовой лестнице отвлек ее, вместе с Марнсом они повернулись навстречу этим звукам жизни, звукам нового дня. И Джанс поняла, что пора уже постепенно избавляться от мыслей о смерти. Или хотя бы похоронить их на время.
    — Мы спустимся и как следует оценим твою Джульетту. Ты и я. Потому что иногда, когда я сижу здесь и смотрю на мир снаружи, заставляющий нас так жить… это пронзает меня, Марнс. Пронзает насквозь.

    Они встретились после завтрака в прежнем кабинете Холстона. Через день после смерти шерифа Джанс все еще мысленно называла это помещение его кабинетом — для нее было рано думать о нем иначе. Она миновала два стола и старые шкафы для документов и заглянула в пустую камеру. Марнс в это время давал последние указания Терри, дородному и крепкому работнику службы безопасности из отдела Ай-Ти, который часто «оставался на хозяйстве», пока Марнс и Холстон уходили расследовать какое-нибудь происшествие. За спиной Терри почтительно стояла темноволосая и ясноглазая девушка-подросток по имени Марша, которая проходила стажировку в Ай-Ти. Она была «тенью» Терри. Примерно у половины работников в бункере имелся свой ученик-«тень» в возрасте от двенадцати до двадцати лет. Вездесущие, они как губки впитывали уроки и практические приемы, и это давало уверенность, что все в бункере останется работоспособным еще как минимум одно поколение.
    Марнс напомнил Терри, какими буйными люди становятся после очистки. Когда напряжение спадает, люди склонны немного покутить. Они полагают, что еще как минимум пару месяцев им все будет сходить с рук.
    Об этом он мог и не предупреждать — шумное веселье в соседнем помещении слышалось даже через закрытую дверь. Большинство обитателей сорока верхних этажей уже набились в кафе и зал. Еще несколько сотен людей в течение дня поднимутся тонкими ручейками со средних и нижних этажей, взяв на работе выходной или потратив отпускные читы, лишь бы полюбоваться четким видом на внешний мир. Для многих это было своего рода паломничеством. Некоторые поднимались на самый верх лишь раз в несколько лет, стояли перед экранами час-другой, бормоча, что снаружи ничего не изменилось, а потом возвращались, подгоняя детей и проталкиваясь сквозь встречный поток тех, кто еще шел вверх по лестнице.
    Терри вручили ключи и временный значок шерифа. Марнс проверил батареи в своей рации, убедился, что в офисном приемнике выставлена достаточная громкость, и осмотрел пистолет. Затем пожал Терри руку и пожелал ему удачи. Джанс поняла, что им уже пора, и отвернулась от пустой камеры. Она попрощалась с Терри, кивнула Марше и пошла следом за Марнсом к двери.
    — Тебя не беспокоит, что мы уходим сразу после очистки? — спросила она, когда они оказались кафе.
    Она знала, как шумно здесь будет сегодня вечером и какой несдержанной станет толпа. По всему выходило, что сейчас самое неподходящее время, чтобы отвлекать Марнса от работы ради ее прихоти.
    — Шутите? Да мне самому это нужно. Уйти отсюда, подумать. — Он взглянул на экран, почти невидимый за головами набившейся в помещение толпы. — До сих пор не понимаю, о чем Холстон думал. И не догадываюсь, почему он никогда не говорил со мной о том, что вертелось у него в голове. Может, когда мы вернемся, я наконец-то перестану ощущать его присутствие в кабинете, потому что сейчас я там едва могу дышать.
    Джанс думала о его словах, пока они проталкивались сквозь толпу в кафе. По пластиковым чашкам разливали смесь фруктовых соков, мэр ощущала и резкий запах самогона, но игнорировала его. Люди желали ей удачи, просили быть осторожной, обещали голосовать. Новость о ее путешествии растеклась быстрее приправленного алкоголем пунша, хотя она почти никому ничего не говорила. У большинства создалось впечатление, что это путешествие будет началом перевыборной кампании. Молодежь, помнившая из шерифов только Холстона, уже отдавала Марнсу честь и называла его новым шерифом. Те же, у кого вокруг глаз уже легли морщины, лучше понимали ситуацию. Они кивали, когда путники проходили через кафе, и по-иному желали им удачи. «Пусть все будет хорошо, — говорили их взгляды. — Сделайте все, чтобы наши дети прожили не меньше, чем мы. Не дайте всему рухнуть, только не сейчас».
    Джанс жила под гнетом этого бремени, и от такой тяжести у нее подкашивались ноги. Она молчала, пока они шли к центральной лестнице. Кто-то стал кричать, чтобы она произнесла речь, но эти одиночные возгласы мало кто поддержал — к ее великому облегчению. Что бы она сказала? Что сама не знает, за счет чего все работает и не разваливается? Что она не понимает даже собственного вязания: как получается, что из петель в конечном итоге образуется некая вещь? Скажет, что достаточно лишь одного надреза, чтобы погубить всю работу? Один надрез — и можно вытягивать нить, превращая вещь в холмик пряжи. Неужели люди всерьез думают, будто она все знает, хотя она всего-навсего соблюдает правила и законы, и поэтому все каким-то образом продолжает работать год за годом?
    Она не понимала, почему все не разваливается. И не понимала этого праздника. Люди пьют и кричат, потому что для них опасность миновала? Потому что судьба их пощадила и очистка обошла стороной? Люди радуются, в то время как хороший человек, ее друг, ее партнер, помогавший обеспечивать их благополучие, лежит мертвый на холме рядом со своей женой. Если бы она произнесла речь и если бы речь не оказалась полна запретных фраз, то это были бы такие слова: «Вот два лучших человека из всех, кто пошел на очистку по собственной воле, — и что это говорит о большинстве тех, кто остался?»
    Но сейчас было не время для речей. И не время для возлияний. Или для веселья. Сейчас пришло время для спокойных размышлений, и это стало одной из причин, почему Джанс поняла: ей надо уйти. Все изменилось. Не за день, за долгие годы. Она знала лучше большинства остальных. Разве что еще старушка Макнил из отдела снабжения все понимала и видела грядущие перемены. Нужно прожить долго, чтобы знать такое наверняка, а ей было уже достаточно много лет. И пока время шло вперед, а мир двигался быстрее, Джанс все отчетливее понимала, что вскоре останется далеко позади. И больше всего она боялась — молча, но ежедневно, — что без нее этот их мир, возможно, изменится не так уж сильно.

9

    Трость Джанс отчетливо звякала, опускаясь на очередную металлическую ступеньку. Вскоре эти постукивания стали метрономом, задающим ритм музыке лестницы, переполненной людьми и вибрирующей энергией после недавней очистки. Казалось, что, кроме них двоих, все движутся наверх. Выставив локти, они проталкивались навстречу этому потоку под возгласы «Привет, мэр!» и кивки Марнсу. Джанс видела на лицах желание назвать его шерифом, сдерживаемое лишь уважением к печальному поводу для его предполагаемого повышения.
    — Сколько этажей вы решили пройти? — спросил Марнс.
    — Что, уже устал? — Джанс обернулась, чтобы улыбнуться ему, и увидела, как его пышные усы приподнялись в ответной улыбке.
    — Спускаться для меня не проблема. Возвращаться будет тяжело.
    Их пальцы соприкоснулись на изогнутых перилах винтовой лестницы. Джанс хотелось сказать, что она совсем не устала, но вдруг она ощутила, что совершенно вымотана, и скорее морально, чем физически. Джанс совсем по-ребячески представила, что она снова молода, а Марнс подхватывает ее на руки и несет вниз по лестнице. Как приятно было бы избавиться от ответственности, довериться чьей-то силе. Это не было воспоминанием, это была мечта о будущем, которая так и не осуществилась. И Джанс почувствовала себя виноватой за подобные мысли. Она ощутила рядом мужа, его призрак, потревоженный ею…
    — Мэр? Так сколько этажей?
    Они остановились и взялись за перила, пропуская вверх носильщика. Джанс узнала парня: Коннер, еще подросток, но его спина уже была крепка, а походка уверенна. Он нес на плечах связку пакетов, и гримаса на его лице выражала не усталость или боль, а досаду. Что за толпа запрудила его лестницу? Откуда эти туристы? Джанс захотелось сказать что-нибудь ободряющее, хотя бы словами вознаградить тех, кто выполняет работу, на которую уже никогда не будут способны ее старческие руки и ноги, но парень уже умчался прочь, унося продукты и припасы с нижних этажей. Его движение замедлял лишь поток тех, кто медленно поднимался, чтобы увидеть внешний мир четко и полноцветно.
    Они остановились между этажами отдышаться. Марнс протянул ей свою флягу, Джанс вежливо глотнула из нее, потом вернула.
    — Я думала пройти сегодня половину, — ответила она наконец. — Но хочу сделать пару остановок по дороге.
    Марнс глотнул из фляги и завинтил колпачок.
    — Нанести визиты?
    — Что-то вроде этого. Хочу заглянуть в роддом на Двадцатом.
    — Поцеловать детишек? — рассмеялся Марнс. — Мэр, они не будут за вас голосовать. При вашей жизни — точно.
    Джанс не засмеялась.
    — Спасибо, — поблагодарила она, изобразив на лице обиду. — Нет, не целовать детишек. — Она повернулась и пошла дальше, Марнс последовал за ней. — Дело не в том, что я не доверяю твоему профессиональному мнению об этой Джулс. С тех пор, как я стала мэром, ты всегда выбирал только лучших.
    — Даже?..
    — Особенно его, — подтвердила Джанс, зная, о ком подумал Марнс. — Он был хорошим человеком, но с разбитым сердцем. А подобное губит даже лучших.
    Марнс хмыкнул, соглашаясь.
    — Так что мы будем проверять в роддоме? Насколько мне помнится, Джульетта родилась на не двадцатом…
    — Верно, но сейчас там работает ее отец. Вот я и подумала: раз уж мы проходим мимо, можно и потолковать с ним, разузнать кое-что о дочери.
    — Рекомендация отца? — Марнс рассмеялся. — Вряд ли вы от него услышите что-либо непредвзятое.
    — А я думаю, что ты будешь удивлен. Я попросила Элис немного копнуть, пока собиралась в дорогу. И она нашла кое-что интересное.
    — Да?
    — Наша Джульетта еще не потратила ни единого отпускного чита.
    — Ну, в механическом это не редкость. Они часто работают сверхурочно.
    — Она не только не брала отпуск, но к ней еще никто не приходил в гости.
    — Все равно не понимаю, куда вы клоните.
    Джанс подождала, пока мимо пройдет семья. Мальчик лет шести или семи ехал на плечах отца, пригнув голову, чтобы не задевать нижнюю поверхность лестницы. Мать шла сзади с сумкой на плече, неся закутанного в одеяльце малыша. «Идеальная семья, — подумала Джанс. — Возмещают то, что взяли. Два за два. Именно то, для чего проводится и что иногда обеспечивает лотерея».
    — Я объясню, куда клоню, — ответила она Марнсу. — Я хочу отыскать отца этой девушки, посмотреть ему в глаза и спросить, почему за почти двадцать лет с тех пор, как его дочь перебралась к механикам, он ее не навестил. Ни разу.
    Обернувшись к Марнсу, она увидела, что тот хмурится.
    — И почему она ни разу не поднялась, чтобы с ним повидаться, — добавила Джанс.

    Встречный поток стал меньше, когда они спустились ниже десятого этажа и миновали верхние жилые уровни. С каждым шагом Джанс со страхом представляла, как будет подниматься назад. «Это еще легкая часть пути», — говорила она себе. Спуск походил на раскручивание стальной пружины, которая подталкивала вниз. Это напомнило Джанс страшные сны, в которых она тонула. Глупые кошмары, если учесть, что она никогда не видела такого количества воды, чтобы можно было погрузиться в нее целиком и уж тем более — уйти с головой и захлебнуться. Эти сны были вроде кошмаров о падении с большой высоты, наследие каких-то других времен. Всплывая фрагментами в сознании спящих людей, они намекали: мы рождены не для того, чтобы жить как сейчас.
    И поэтому спуск казался неумолимым и непреодолимым. Словно ее тянул на дно тяжкий груз, и она чувствовала, что уже никогда не сможет выкарабкаться наверх.
    Они миновали этажи, где производили одежду, — страну разноцветных комбинезонов, где появились на свет клубки пряжи. Над лестничной площадкой здесь витали запахи красителей и других химикатов. За окошком, прорезанным в изогнутой шлакобетонной стене, располагался продуктовый магазинчик. Перед ним толпились люди — их предшественники, усталые туристы, появившиеся на лестнице после очистки, уже опустошили полки, сметая все подряд. Несколько тяжело нагруженных носильщиков поднимались снизу, стремясь удовлетворить спрос, и Джанс признала ужасную правду о вчерашней очистке: этот варварский обычай приносил не только психологическое облегчение и возможность ясно видеть внешний мир, но еще и укреплял экономику бункера. Внезапно появлялся повод для путешествия. Повод для торговли. Шел обмен слухами и новостями, родственники и старые друзья снова встречались впервые за несколько месяцев, а то и лет, — и все это добавляло жизнестойкости обществу. Как будто старик вставал, потягивался и разминал суставы, разгоняя кровь. Немощное существо опять становилось живым.
    — Мэр!
    Обернувшись, она увидела, что Марнс отстал почти на целый виток винтовой лестницы. Джанс остановилась, дожидаясь, пока он ее догонит; помощник шерифа спускался, внимательно глядя под ноги, чтобы в спешке не споткнуться.
    — Полегче, — попросил он. — Я не смогу угнаться, если вы снова возьмете такой темп.
    Джанс извинилась. Она даже не заметила, что стала двигаться быстрее.
    Когда они достигли второго жилого яруса ниже шестнадцатого этажа, Джанс осознала, что на этой территории она не была почти год. Здесь с топотом носились по лестнице дети, иногда застревая среди медленно поднимающихся взрослых. Начальная школа для верхней трети бункера располагалась как раз над роддомом. Судя по беготне и визгу, занятия в школе были отменены. Очевидных причин для этого имелось две: учителя понимали, как мало детей придет на занятия (потому что родители наверняка прихватят их с собой наверх), а кроме того, многие учителя тоже хотели подняться и полюбоваться обновленным видом. Джанс и Марнс миновали лестничную площадку перед школой, где нарисованные мелом прямоугольники для игры в классики были почти стерты прошедшими здесь днем людьми, а дети сидели, обхватив перила, выставив тощие коленки и болтая ногами, и где крики и визги понижались до шепота, когда рядом появлялись взрослые.
    — Рад, что мы уже почти пришли. Мне нужно отдохнуть, — сказал Марнс, когда они спустились еще на этаж и оказались у роддома. — Я надеюсь, что отец Джулс не занят и сможет с нами встретиться.
    — Сможет. Элис послала ему сообщение из моего офиса. Он знает, что мы идем.
    Они пересекли людской поток на площадке и перевели дух. Когда Марнс протянул флягу, Джанс сначала долго пила, а потом стала рассматривать свое отражение в изогнутой и поцарапанной поверхности: не растрепались ли волосы?
    — Вы прекрасно выглядите, — сказал помощник шерифа.
    — Как подобает мэру?
    — И даже чуточку лучше, — рассмеялся он.
    Когда он это сказал, Джанс почудилось, что в его стариковских карих глазах что-то блеснуло. Но, наверное, то был лишь свет, отразившийся от фляги в тот момент, когда он подносил ее к губам.
    — Двадцать этажей всего за два часа с небольшим. Я не рекомендую и впредь поддерживать такой темп, но рад, что мы уже настолько далеко. — Он вытер усы и завел руку за спину, пытаясь уложить флягу обратно в рюкзак.
    — Дай-ка, — сказала Джанс. Она взяла у него флягу и сунула в сетчатый кармашек на рюкзаке. — И здесь говорить буду я, — напомнила она.
    Марнс поднял руки с раскрытыми ладонями, показывая, что ничего иного ему и в голову не приходило. Он потянул одну из створок тяжелой металлической двери, и та открылась безо всякого скрипа. Подобная тишина поразила Джанс. Она привыкла слышать скрежет открываемых и закрываемых дверей на всех этажах. Этот звук был в чем-то схож с криками животных, разводимых на фермах: всегда есть, всегда громко. Но здесь петли оказались смазаны, и было очевидно, что смазку постоянно обновляли. Плакаты на стенах в приемной тоже требовали соблюдать тишину. Крупные надписи сопровождались изображениями губ с прижатым к ним пальцем или кругами с перечеркнутыми открытыми ртами. Очевидно, здесь к тишине относились серьезно.
    — Не припоминаю, что видел так много знаков, когда был здесь в последний раз, — прошептал Марнс.
    — Наверное, слишком много болтал, потому и не заметил.
    Через стеклянное окошко на них свирепо взглянула медсестра, и Джанс толкнула Марнса локтем.
    — Мэр Джанс для встречи с Питером Николсом, — сказала она женщине.
    Медсестра за окошком и глазом не моргнула:
    — Я знаю, кто вы. Я за вас голосовала.
    — О, конечно. Спасибо.
    — Проходите.
    Женщина нажала кнопку у себя на столе, дверь возле нее негромко зажужжала. Марнс толкнул створку, и Джанс вошла следом за ним.
    — Наденьте это, пожалуйста.
    Сестра — судя по сделанной от руки надписи на карточке, ее звали Маргарет — протянула два аккуратно сложенных белых халата. Джанс взяла оба и вручила один Марнсу.
    — Вещи можете оставить у меня.
    Спорить с Маргарет явно не следовало. Джанс сразу ощутила, что, пройдя через негромко жужжащую дверь, очутилась в мире этой гораздо более молодой женщины и стала ее подчиненной. Она прислонила трость к стене, сняла рюкзак, положила его на пол и надела халат. Марнс возился со своим халатом, пока Маргарет не помогла ему, придержав рукава. Надев халат поверх рубашки, он уставился на длинные концы пояса так, как будто понятия не имел, что с ним делать дальше. Посмотрев, как Джанс завязывает пояс, он кое-как справился со своим и закрепил полы халата.
    — Ну что? — спросил он, заметив, что Джанс за ним наблюдает. — Вот потому я и хожу с наручниками. Да, я так и не научился завязывать узлы, и что с того?
    — За шестьдесят-то лет, — протянула Джанс.
    Маргарет нажала другую кнопку на столе и указала на коридор:
    — Доктор Николс сейчас в детской. Я ему сообщу, что вы идете.
    Джанс двинулась первой. Марнс пристроился следом и спросил:
    — Неужели так трудно поверить?
    — Вообще-то мне кажется, что это довольно мило.
    Марнс фыркнул:
    — Ужасное слово по отношению к мужчине в моем возрасте.
    Джанс мысленно улыбнулась. В конце коридора она остановилась перед двойными дверями и чуть приоткрыла створку. В следующем помещении свет был приглушен. Джанс распахнула дверь шире, и они вошли в полупустую, но чистую комнату ожидания. Джанс вспомнила такую же комнату на средних этажах, где она ждала вместе с другом, пришедшим за своим ребенком. За стеклянной перегородкой находилось несколько колыбелей и кроватей. Джанс положила руку на бедро и нащупала твердую шишку бесполезного теперь имплантата, вживленного после рождения и никогда не извлекавшегося. Ни разу. Пребывание в этой детской напомнило ей обо всем, что она потеряла, чем пожертвовала ради работы. О ее призраках.
    В полутемной детской невозможно было разглядеть, шевелится ли в какой-нибудь кроватке новорожденный. Разумеется, Джанс сообщали обо всех успешных родах. Как мэр, она подписывала поздравительные письма и свидетельства о рождении для каждого малыша, но их имена уносились из памяти в потоке дней. Она редко могла вспомнить, на каком этаже живут чьи-то родители и первый это у них ребенок или второй. Джанс с грустью признала, что свидетельства о рождении стали для нее всего лишь дополнительной бумажной работой, очередной механически выполняемой обязанностью.
    Среди кроваток перемещался силуэт взрослого. Свет из комнаты ожидания поблескивал на зажиме его планшета с заметками и на металлической авторучке. Человек этот был высок и, судя по походке и телосложению, уже в возрасте. Он не торопясь склонился над кроватками и что-то разглядывал, после чего два металлических пятнышка соединялись над бумагой — он делал записи. Закончив работу, мужчина пересек комнату и вышел через широкую дверь к Марнсу и Джанс в комнату ожидания.
    Джанс отметила, что Питер Николс смотрится импозантно. Высокий и худощавый, но не как Марнс, у которого при ходьбе ноги сгибались и разгибались с какой-то неловкостью. Питер имел худобу человека, привыкшего к физическим нагрузкам, вроде нескольких знакомых Джанс носильщиков, шагавших по лестнице через две ступеньки и смотревшихся так, словно для них подобная скорость была нормальной от рождения. Высокий рост придавал Николсу уверенности. Джанс почувствовала это, когда взяла его протянутую руку и ощутила пожатие.
    — Вы пришли, — просто сказал доктор Николс. Это была холодная констатация факта, лишь с легким намеком на удивление. Он пожал руку Марнса, но его взгляд снова обратился Джанс. — Я объяснил вашему секретарю, что мало чем смогу помочь. Я не видел Джульетту с тех пор, как она стала «тенью» двадцать лет назад.
    — Вообще-то именно об этом я и хотела поговорить. — Джанс взглянула на мягкие скамьи и легко представила на них взволнованных дедушек, бабушек, дядюшек и тетушек, с нетерпением ожидающих, пока родителям вручают новорожденных. — Мы можем присесть?
    Николс кивнул и пригласил их к скамье.
    — Я очень серьезно отношусь к каждому назначению на должность, — пояснила Джанс, присаживаясь рядом с доктором. — Я уже в таком возрасте, что большинство судей и представителей закона, которых я назначу, наверняка меня переживет, поэтому я выбираю тщательно.
    — Но такое бывает не всегда, верно? — Николс склонил голову набок. Его худощавое и тщательно выбритое лицо осталось бесстрастным. — В смысле когда переживают вас.
    Джанс сглотнула. Сидящий рядом Марнс шевельнулся.
    — Семью надо ценить, — сменила тему Джанс, поняв, что услышала еще одну констатацию факта, без намерения причинить боль. — А Джульетта пробыла «тенью» весьма долго и выбрала очень ответственную работу.
    Николс кивнул.
    — Почему вы с Джульеттой никогда не навещали друг друга? То есть — ни разу за двадцать лет. Она же ваш единственный ребенок.
    Николс слегка повернул голову, его взгляд переместился на стену. Джанс на мгновение отвлек силуэт за стеклом — медсестра, совершающая обход. За другими двойными дверями располагались, как она решила, родильные палаты, где, возможно, прямо сейчас какая-нибудь приходящая в себя после родов молодая мать ждала, когда ей вручат ее самое драгоценное сокровище.
    — У меня был еще и сын, — сообщил Николс.
    Джанс потянулась было к сумке, чтобы достать папку с информацией о Джульетте, но вспомнила, что сумки сейчас у нее нет. Брат. Эту деталь она упустила.
    — Вы не могли об этом знать, — пояснил Николс, увидев удивление на лице мэра. — Он не выжил. Говоря технически, он даже не родился. А лотерея продолжилась без нас.
    — Мне очень жаль…
    Она с трудом подавила желание взять Марнса за руку. Десятилетия прошли с тех пор, как их руки намеренно соприкасались, но внезапная печаль, наполнившая комнату, заставила забыть об этой многолетней пустоте.
    Точность, с которой он вспомнил детали, в каком-то смысле показалась более печальной, чем если бы он дал волю эмоциям.
    — Его интубировали, поместили в инкубатор, но возникли… осложнения. — Николс уставился на свои руки. — Джульетте тогда исполнилось тринадцать лет. Она испытывала такой же восторг, как и мы. Сами можете представить — у нее вот-вот должен был появиться младший братишка. Ей оставался всего год до начала ученичества у матери, акушерки. — Николс поднял взгляд. — Заметьте, не здесь, в этом роддоме, а на средних этажах, где мы вместе работали. Я тогда был еще интерном.
    — И Джульетта?.. — Джанс пока не могла понять, в чем тут связь.
    — В инкубаторе возникла неисправность. Когда Николас… — Доктор отвернулся и потянулся рукой к глазам, но справился с эмоциями. — Извините. Я все еще называю его по имени.
    — Все в порядке.
    Джанс держала Марнса за руку. Она сама не понимала, когда и как это произошло. Похоже, доктор не заметил. Или же, скорее, ему было все равно.
    — Бедная Джульетта. — Он покачал головой. — Она обезумела от горя. Сперва она во всем обвинила Роду — опытную акушерку, которая буквально сотворила чудо, подарив нашему мальчику хотя бы слабый шанс. Я все объяснил Джульетте. Правда, думаю, она и так это понимала. Ей просто нужно было кого-то ненавидеть. — Он кивнул Джанс. — Девочки в таком возрасте… сами знаете.
    — Можете мне не верить, но я помню. — Джанс вымученно улыбнулась, доктор Николс ответил тем же. Она почувствовала, как Марнс сжал ее руку.
    — И лишь когда ее мать умерла, она стала винить во всем отказавший инкубатор. Точнее, не сам инкубатор, а то состояние, в котором он находился. Там все было старое и держалось на честном слове.
    — Ваша жена умерла от послеродовых осложнений? — Джанс решила, что это еще одна деталь в деле Джульетты, которую она, наверное, пропустила.
    — Моя жена покончила с собой неделю спустя.
    Опять все та же отстраненность профессионального врача. Джанс не могла понять: то ли причиной стал защитный механизм, включившийся после всего происшедшего, то ли это была врожденная черта характера.
    — Кажется, я припоминаю ту историю, — произнес Марнс. Это были его первые слова за все время посещения.
    — Я сам выписывал свидетельство о смерти. Поэтому мог указать любую причину, какую хотел…
    — И вы признаётесь в подобном? — Марнс попытался встать. Джанс не могла предположить, для чего именно, и потому сжала ему руку, чтобы он оставался на месте.
    — Неофициально? Конечно. Признаюсь. Так или иначе, ложь оказалась бесполезной. Джульетта была умна даже в том возрасте. Она все узнала. И это подтолкнуло ее…
    — Подтолкнуло к чему? — спросила Джанс. — К душевному расстройству?
    — Нет. Я собирался сказать другое. Это подтолкнуло ее уйти. Она подала заявление о смене специализации. Потребовала перевести ее вниз, в механический, чтобы стать там ученицей, чьей-то «тенью». Она была на год моложе, чем требовалось для такого перевода, но я дал согласие. Подписал ее заявление. Думал, что она попадет туда, подышит воздухом «глубины» и вернется. Я был наивен. Решил, что свобода пойдет ей на пользу.
    — И с тех пор вы ее не видели?
    — Только раз. Несколько дней спустя, на похоронах ее матери. Она поднялась самостоятельно, пришла на похороны, обняла меня, а потом ушла обратно. Как мне потом сказали, проделала спуск без единой остановки. Я стараюсь быть в курсе того, что с ней происходит. У меня есть коллега в нижнем роддоме, и он мне время от времени посылает весточки о ней. Она вся в делах, вся в делах…
    Николс помолчал, затем рассмеялся:
    — Знаете, когда она была маленькая, я видел в ней только копию матери. Но она выросла и стала больше похожа на меня.
    — Вам известно о ней что-либо, что могло бы помешать ей стать шерифом бункера или сделало бы ее неподходящей кандидатурой для такой должности? Вы ведь понимаете, что требуется для этой работы и с чем она связана?
    — Понимаю. — Николс окинул взглядом Марнса, от медного значка, видневшегося в просвете кое-как завязанного халата, до выпирающего на боку холмика кобуры. — Всем работникам правопорядка в бункере нужен человек наверху, отдающий команды, верно?
    — Более или менее, — подтвердила Джанс.
    — Почему она?
    Марнс кашлянул:
    — Однажды она помогла нам в расследовании…
    — Джулс? Она поднималась наверх?
    — Нет. Это мы спускались.
    — Ее никто такому не учил.
    — И никого из нас не учили, — заметил Марнс. — Это, скорее… политическая должность. Гражданский пост.
    — Она не согласится.
    — Почему? — спросила Джанс.
    Николс пожал плечами.
    — Полагаю, сами увидите. — Он встал. — Хотел бы я уделить вам больше времени, но мне действительно пора возвращаться. — Он посмотрел на двойные двери. — Я скоро запущу внутрь семью…
    — Понимаю. — Джанс встала и пожала ему руку. — Спасибо, что согласились поговорить с нами.
    Он рассмеялся:
    — А у меня был выбор?
    — Конечно.
    — Что ж, жаль, что я не знал об этом раньше.
    Он улыбнулся, и Джанс поняла, что он шутит или старается шутить. Когда они расстались с Николсом и двинулись обратно по коридору, чтобы вернуть халаты и забрать свои вещи, Джанс осознала, что ее все больше интригует кандидатка Марнса. Это было не в его стиле — женщина с самых нижних этажей. Личность с багажом. Может, у него были какие-то другие причины? И когда Марнс услужливо придержал дверь, ведущую в главную приемную, мэр задумалась: не пошла ли она с ним потому, что у нее тоже были другие причины?

10

    Наступило время обеда, но они не очень проголодались. Джанс грызла сладкую плитку зернового концентрата, втайне гордясь, что ест на ходу, как носильщик. Они постоянно мелькали мимо, и уважение Джанс к их профессии все росло и росло. Она ощущала какую-то странную вину за то, что идет вниз со столь легкой ношей, в то время как эти мужчины и женщины нагружены так тяжело. И двигаются так быстро. Они с Марнсом прижались к перилам, когда мимо, извинившись, протопал спускавшийся носильщик. Его «тень», девушка лет пятнадцати-шестнадцати в шортах, шла за ним по пятам с мешками, судя по всему, набитыми мусором для центра утилизации. Джанс долго смотрела девушке вслед, на ее длинные, гладкие и мускулистые ноги, и неожиданно ощутила себя очень старой и очень уставшей.
    У путников постепенно выработался определенный ритм, но в районе тридцатого этажа у Джанс зародилось сомнение. То, что на рассвете казалось отличным приключением, теперь выглядело серьезным испытанием. Джанс отлично понимала, каких усилий потребует подъем на обратном пути.
    Они миновали верхнюю станцию обработки воды на тридцать втором, и Джанс поняла, что видит практически новые для себя части бункера. Стыдно было признать, но так глубоко она не спускалась уже очень давно. И за это время тут произошли изменения. Даже стены оказались иного цвета, чем ей помнилось. Впрочем, трудно было доверять своей памяти.
    По мере приближения к этажам компьютерщиков поток людей на лестнице заметно поредел. Здесь находились самые малозаселенные уровни бункера, где около двух десятков человек — в основном мужчин — работали в собственном маленьком царстве. Серверы бункера занимали почти целый этаж, и на них теперь медленно восстанавливалась недавняя история, полностью стертая во время восстания. Доступ к ним сейчас строго ограничили. Проходя мимо лестничной площадки на тридцать третьем, Джанс готова была поклясться, что слышит мощное гудение поглощаемого серверами электричества. Чем бы когда-то ни являлся бункер и для чего бы изначально ни предназначался, Джанс, даже не спрашивая, знала, что эти странные машины были неким основанием для превосходства. Их энергопотребление служило постоянной причиной споров во время совещаний по бюджету. Но необходимость очистки, боязнь даже заговорить о внешнем мире и все связанные с этим табу давали компьютерщикам невероятную свободу действий. Именно в Ай-Ти находилась лаборатория, где изготавливались комбинезоны для чистильщиков — специально под человека, ожидающего в камере, и уже одно это делало Ай-Ти отдел особенным.
    «Нет, — решила Джанс, — причина тут не только в табу, чреватых очисткой, и в боязни внешнего мира. Причина также и в надежде. В каждом обитателе бункера жила эта невысказанная, смертельно опасная надежда, глупая и фантастическая. Надежда на то, что пусть не для них, так для их детей или внуков жизнь во внешнем мире вновь станет возможной. И что это окажется заслугой Ай-Ти, а мешковатые комбинезоны, изготавливаемые в их лабораториях, сделают мечту — реальностью».
    От одной только подобной мысли Джанс ощутила дрожь. Жить снаружи. Ну нет… Внушенные с детства страхи оказались сильнее. А вдруг Боженька услышит и выдаст ее? Она представила себя в комбинезоне чистильщика, что оказалось совсем нетрудно. Представила, как облачается в этот подвижный гроб, к которому она приговорила столь многих.
    На тридцать четвертом этаже она свернула на площадку. Марнс присоединился к ней, уже с флягой в руке. Джанс сообразила, что весь день пьет из его фляги, а ее собственная так и осталась пристегнутой к рюкзаку. Было в этом нечто трогательное и романтичное, но одновременно и нечто практичное. Гораздо труднее доставать сзади свою флягу, чем извлечь ее из рюкзака спутника.
    — Нужно отдохнуть? — Марнс передал флягу, в которой осталось два глотка. Джанс сделала один.
    — Здесь наша следующая остановка, — сказала она.
    Марнс посмотрел на выцветший номер, нанесенный на дверь по трафарету. Он наверняка знал, на каком они сейчас этаже, но повел себя так, словно ему требовалось это перепроверить.
    Джанс вернула флягу.
    — Прежде я всегда посылала им сообщение, чтобы получить их согласие на очередную кандидатуру. Так делал мэр Хамфри до меня и мэр Джефферс до него. — Она пожала плечами. — Таков обычай.
    — А я и не знал, что они должны одобрить кандидата. — Марнс допил воду и похлопал Джанс по спине. Затем покрутил пальцем, показывая, что она должна повернуться.
    — Ну, они никогда не отвергали ни одну из моих кандидатур. — Джанс почувствовала, как он достает из ее рюкзака флягу и засовывает вместо нее свою. Рюкзак стал чуточку легче. Она поняла, что Марнс хочет нести ее воду и делиться ею, пока и вторая фляга не опустеет. — Думаю, неписаное правило здесь таково: мы должны тщательно рассматривать кандидатуры всех судей и работников правопорядка, зная, что существует некий неформальный надзор.
    — Значит, теперь вы делаете это лично.
    Джанс повернулась к Марнсу:
    — Я подумала, что раз мы проходим мимо… — Она сделала паузу, дожидаясь, пока молодая парочка торопливо пройдет вверх, держась за руки и шагая через две ступеньки. — И что будет еще подозрительнее, если мы не остановимся и не зайдем.
    — Зайдем, — процедил Марнс.
    Джанс не удивилась бы, если бы он плюнул через перила — его тон предполагал такое. Она вдруг ощутила, что обнажилось еще одно из ее слабых мест.
    — Считай это актом «доброй воли», — сказала она, поворачиваясь к двери.
    — Нет, я буду считать это вылазкой на разведку, — проговорил Марнс, следуя за ней.

    Джанс поняла, что, в отличие от роддома, в компьютерном отделе их не пропустят в таинственные глубины. Пока они ждали, она увидела, что даже одного из здешних работников — это было ясно по его красному комбинезону — тщательно обыскали перед тем, как выпустить на лестницу. Похоже, в обязанности человека с дубинкой — сотрудника отряда внутренней безопасности Ай-Ти — входила проверка всех проходящих через металлические ворота. Впрочем, дежурная по другую сторону ворот оказалась достаточно почтительна и вроде бы даже рада тому, что мэр нанесла им визит. Она выразила им соболезнования по поводу недавней очистки, что было странно, — но Джанс не отказалась бы слышать подобное чаще. Их провели в небольшой зал для совещаний, примыкающий к главному холлу, и мэр предположила, что здесь удобно собирать представителей разных отделов, не докучая им необходимостью преодолевать заслон из сотрудников службы безопасности.
    — Посмотрите на все это пространство, — прошептал Марнс, едва они оказались в зале вдвоем. — Видели, какого размера здесь холл?
    Джанс кивнула. Она обвела взглядом стены и потолки, высматривая глазки или нечто иное, подтверждающее жутковатое ощущение, что за ними наблюдают. Положив рюкзак и трость, она устало вытянулась в одном из роскошных кресел. Когда оно сдвинулось, мэр поняла, что кресло на колесиках. На отлично смазанных колесиках.
    — Всегда хотел сюда заглянуть, — признался Марнс, разглядывая холл через застекленное окно. — Каждый раз, когда проходил мимо — а случалось это всего раз десять, — мне было любопытно посмотреть, что тут внутри.
    Джанс едва не попросила его замолчать, но побоялась, что это заденет его чувства.
    — Ух ты, а он сюда торопится. Наверное, из-за вас.
    Повернув голову, Джанс увидела через окно идущего к ним Бернарда Холланда. На какой-то момент он скрылся из виду, затем дверная ручка опустилась, и он вошел в комнату — невысокий мужчина, в чьи обязанности входило поддерживать бесперебойную работу компьютерного отдела.
    — Мэр.
    Бернард широко улыбнулся. Передние зубы у него оказались кривые. Редкие обвислые усы не могли скрыть этого недостатка. Низкорослый и полный, с очками на маленьком носу, он выглядел образцом технического специалиста. Кроме того — во всяком случае, для Джанс, — он выглядел умным.
    Бернард протянул руку мэру, когда та встала с кресла. Проклятая штуковина едва не укатилась из-под нее, когда она оперлась о подлокотники.
    — Осторожно, — предупредил Бернард, подхватывая мэра под локоть. — Помощник. — Он кивнул Марнсу, пока Джанс восстанавливала равновесие. — Для меня честь видеть вас здесь. Я знаю, что вы редко отправляетесь в такие путешествия.
    — Спасибо, что сразу согласились с нами встретиться, — сказала Джанс.
    — Конечно. Пожалуйста, располагайтесь поудобнее.
    Он указал на полированный стол для совещаний. Тот смотрелся лучше, чем стол в кабинете мэра, но Джанс успокоила себя, предположив, что здешний стол блестит, потому что им меньше пользуются. Она осторожно уселась в кресло, потом сунула руку в рюкзак и достала несколько папок.
    — Сразу к делу, как и всегда, — заметил Бернард, присаживаясь рядом с ней. Сдвинув маленькие круглые очки к основанию носа, он поерзал в кресле, и его пухлый животик уперся в стол. — Всегда ценил в вас это качество. А мы, как вы можете представить, после печальных вчерашних событий заняты. Нужно обработать много информации.
    — И как там обстановка? — осведомилась Джанс, раскладывая перед собой папки.
    — Есть плюсы и минусы, как всегда. Показания некоторых датчиков свидетельствуют об улучшении. Концентрации восьми известных токсинов в атмосфере снизились, хотя и незначительно. Доля двух повысилась. Большинство показателей осталось без изменений. — Он помахал рукой. — Много скучных технических подробностей, но все они будут изложены в моем отчете. Я отправлю его с носильщиком наверх еще до того, как вы вернетесь в офис.
    — Это будет замечательно, — сказала Джанс.
    Ей хотелось что-нибудь добавить, признать заслуги напряженно работающих сотрудников его отдела, сообщить, что еще одна очистка стала успешной. Однако выполнил эту очистку Холстон — единственный, кто был близок к тому, чтобы стать ее «тенью», и кого Джанс видела кандидатом на свое место, когда она умрет и будет питать корни фруктовых деревьев. Потому говорить об очистке было тяжело и уж тем более не хотелось ей аплодировать.
    — Обычно я телеграфирую вам подобную информацию, — начала она, — но раз уж мы проходим мимо, а вы не подниметесь на очередное заседание комитета еще… сколько, три месяца?
    — Время летит быстро, — проговорил Бернард.
    — Вот я и решила, что мы можем неформально прийти к соглашению сейчас, чтобы я смогла предложить работу нашему лучшему кандидату. — Она взглянула на Марнса. — Как только она согласится, мы сможем оформить назначение на обратном пути, если вы не возражаете.
    Она подтолкнула папку к Бернарду и удивилась, когда тот достал собственную папку.
    — Что ж, давайте это рассмотрим, — согласился Бернард. Он открыл свою папку, лизнул палец и перелистал несколько страниц высококачественной бумаги. — Нам телеграфировали о вашем визите, но ваш список кандидатов попал ко мне на стол только сегодня утром. Иначе я попытался бы избавить вас от этого путешествия вниз и обратно. — Он достал лист без единой складочки. Бумага даже не выглядела отбеленной. Джанс задумалась, где Ай-Ти берет такую новенькую бумагу, в то время как в ее офисе трясутся над каждым листком. — По моему мнению, из трех имен в этом списке лучший кандидат — Биллингс.
    — Мы можем обсудить его следующим… — начал было Марнс.
    — А я считаю, его следует обсудить первым.
    Он подтолкнул документ к Джанс. Это оказался договор о согласии на должность с несколькими подписями внизу. Одна строка оставалась пустой, под ней было аккуратно напечатано имя мэра.
    У Джанс перехватило дыхание.
    — Вы уже связывались с Питером Биллингсом по этому поводу?
    — Он согласился. Судейская мантия становится ему тесновата, ведь он так молод и полон энергии. Думаю, он был отличным кандидатом на роль судьи, а сейчас стал еще более подходящим претендентом на должность шерифа.
    Джанс вспомнила процесс выдвижения Питера на должность судьи. В тот раз она согласилась с предложением Бернарда, чтобы в следующий раз он пошел ей навстречу. Она рассмотрела подпись — почерк Питера был ей хорошо знаком по его многочисленным сообщениям, отправленным наверх от лица судьи Уилсона, у которого Питер в настоящее время стажировался. Она подумала, что один из носильщиков, с извинениями обогнавший их сегодня, мчался вниз по лестнице как раз с этим листком бумаги.
    — К сожалению, Питер сейчас третий в нашем списке, — сказала наконец Джанс. В ее голосе неожиданно послышалась усталость. Он звучал тихо и слабо в огромном пространстве этого редко используемого и чрезмерно большого помещения.
    Мэр взглянула на Марнса — тот испепелял договор взглядом, стиснув челюсти.
    — Что ж, полагаю, мы все знаем, что имя Мерфи попало в список из вежливости. Он слишком стар для такой работы…
    — Он моложе меня, — оборвала его Джанс. — А я справляюсь прекрасно.
    Бернард наклонил голову:
    — Да, но… боюсь, ваш первый кандидат просто не подойдет.
    — Это еще почему? — спросила Джанс.
    — Не знаю, насколько… тщательно вы ее проверяли, но у нас хватало проблем с этой кандидаткой, и я не могу на нее согласиться. Пусть даже она из отдела техобслуживания.
    Последнее слово Бернард произнес так, точно оно было пропитано ядом.
    — Какого рода проблем? — осведомился Марнс.
    Джанс бросила на него предупреждающий взгляд.
    — Ничего такого, о чем мы захотели бы сообщить. — Бернард повернулся к Марнсу. Теперь яд источали глаза коротышки — неприкрытую ненависть к Марнсу или, возможно, к звезде на его груди. — Ничего достойного внимания закона. Но были кое-какие… реквизиции из ее офиса, перенаправления материалов в обход нас, необоснованные заявки о приоритетности и тому подобное. — Бернард глубоко вздохнул и сложил руки на лежащей перед ним папке. — Я не стану заходить настолько далеко, чтобы называть произошедшее кражей, но мы посылали жалобы Дигану Ноксу как начальнику механического отдела, чтобы проинформировать его об этих… нарушениях.
    — И это все? — прорычал Марнс. — Реквизиции?
    Бернард нахмурился и накрыл ладонями папку:
    — Все? Вы меня вообще слушали? Она практически крала вещи, перенаправляя то, что заказывал мой отдел. И не факт, что они использовались для нужд бункера. Она вполне могла их присвоить. Господь свидетель — эта женщина потребляла гораздо больше электричества, чем ей было положено по нормам. Может, она продавала его за читы…
    — Это официальное обвинение? — осведомился Марнс, демонстративно доставая из кармана блокнот и щелкая механической ручкой.
    — Э-э… нет. Повторю — мы не хотели беспокоить вас. Но вы сами видите, что она не из тех, кто достоин начать карьеру по охране закона. От механика я ожидаю честности. И боюсь, этой кандидатке следует остаться там, где она есть, «на глубине».
    Бернард похлопал по папке, как бы подводя итог.
    — Таково ваше предложение, — уточнила Джанс.
    — Да. И я думаю, поскольку у нас есть наготове прекрасный кандидат, желающий служить и уже живущий на верхних этажах…
    — Я приму ваше предложение к сведению.
    Джанс взяла со стола новенький листок с договором и намеренно сложила его пополам, а затем прогладила сгиб ногтем по всей длине. Потом сунула листок в одну из папок, пока Бернард с ужасом наблюдал за этой процедурой.
    — И поскольку у вас нет формальных жалоб против нашей первой кандидатки, приму это за ваше молчаливое согласие на разговор с ней по поводу работы. — Джанс встала и подхватила свой рюкзак. Сунув папки в наружный карман, она застегнула клапан и взяла прислоненную к столу трость. — Спасибо, что встретились с нами.
    — Да, но…
    Бернард выскочил из-за стола и догнал направившуюся к выходу Джанс. Марнс встал и последовал за ними, ухмыляясь.
    — Что я скажу Питеру? Он ведь уверен, что в любой момент может приступить к работе!
    — А не надо было ничего ему говорить, — отрезала Джанс. Остановившись в холле, она пронзила Бернарда взглядом. — Я послала вам свой список не для разглашения. А вы все разболтали. Поймите, я ценю все, что вы делаете для бункера. Мы с вами уже давно и мирно работаем вместе, наблюдая процветание, какого, возможно, у наших людей никогда еще не было…
    — Именно потому… — начал Бернард.
    — Именно потому я вам прощаю нынешнее злоупотребление. Это моя работа. Мои люди. Они доверили мне принимать подобные решения. Вот почему мы с помощником и решили спуститься. Мы дадим нашему главному кандидату возможность ответить на все вопросы. И я обязательно зайду к вам на обратном пути, если понадобится что-либо подписать.
    Бернард развел руками, признавая поражение:
    — Ну, хорошо. Извиняюсь. Я лишь надеялся ускорить процесс. А теперь прошу вас, отдохните немного. Вы мои гости. Позвольте принести вам еды, может быть, фруктов?
    — Мы пойдем дальше, — сказала Джанс.
    — Хорошо. — Он кивнул. — Но хотя бы воды? Наполнить ваши фляги?
    Джанс вспомнила, что одна из фляг уже пуста, а им нужно пройти еще несколько этажей.
    — Это будет очень любезно, — согласилась Джанс.
    Она подала знак Марнсу, и тот повернулся, чтобы она смогла достать его флягу из рюкзака. Затем сама повернулась к нему спиной, подставляя свою флягу. Бернард махнул одному из своих работников, чтобы тот взял и наполнил фляги, сам же все это время не сводил с путников глаз.

11

    Они спустились почти до пятидесятых этажей, прежде чем к Джанс вернулась ясность мыслей. Ей все казалось, что она ощущает в рюкзаке тяжесть контракта с Питером Биллингсом. Отставший на пару ступеней Марнс что-то бормотал себе под нос, ругая Бернарда и едва за ней поспевая. Джанс поняла, что зациклилась. Усталость в ногах смешалась с нарастающим ощущением, что их путешествие может оказаться напрасным. Сперва отец предупредил, что его дочь не согласится. Потом на нее стали давить в Ай-Ти, чтобы она остановилась на другом кандидате. И теперь каждый шаг вниз она делала со страхом и одновременно с новой уверенностью, что именно Джульетта — правильный выбор. Им нужно будет уговорить эту женщину из механического согласиться на пост шерифа — хотя бы ради того, чтобы утереть нос Бернарду и сделать тяжелое путешествие ненапрасным.
    Джанс была стара, она являлась мэром уже давно — отчасти потому, что хорошо выполняла свою работу, отчасти потому, что ей удавалось предотвращать многие неприятности, но в основном благодаря тому, что она редко поднимала шум. У нее крепло чувство, что сейчас самое подходящее время поднять шум — именно сейчас, когда она достаточно стара, чтобы не обращать внимания на последствия. Оглянувшись на Марнса, она поняла, что это справедливо и для него. Их время почти вышло. Лучшее и самое важное, что они еще могут сделать для бункера, — обеспечить, чтобы их старания не пропали даром. Никаких восстаний. Никакого злоупотребления властью. Именно поэтому ее кандидатура была единственной на нескольких последних выборах мэра. Но теперь Джанс ощущала, что приближается к финишу, а молодые и крепкие бегуны готовятся ее обогнать. Сколько уже судей она утвердила по просьбе Бернарда? А теперь еще и шерифа? И долго ли ждать, пока сам Бернард станет мэром? Или, что еще хуже, — хозяином марионеток, протянувшим веревочки по всему бункеру.
    — Не торопитесь, — попросил Марнс, отдуваясь.
    Джанс осознала, что идет слишком быстро, и пошла медленнее.
    — Этот ублюдок вас разозлил, — сказал он.
    — Ты тоже лучше помалкивай, — прошипела она в ответ.
    — Вы проходите мимо садов.
    Джанс взглянула на номер площадки и увидела, что Марнс прав. Если бы она обращала внимание на окружающее, то почувствовала бы и запах. Когда двери на следующей площадке распахнулись, из них вышел носильщик с мешками фруктов на плечах, выпустив на лестницу ошеломляющий запах пышной влажной растительности.
    Время стояло послеобеденное, и этот аромат опьянял. Носильщик, хотя и был сильно нагружен, все же увидел, что они выходят с лестницы на площадку, и придержал для них дверь ногой, потому что руки у него были заняты большими мешками.
    — Мэр, — поприветствовал он Джанс, наклонив голову, потом кивнул и Марнсу.
    Джанс поблагодарила его. Большинство носильщиков были ей внешне знакомы — она неоднократно видела, как они доставляли грузы по всему бункеру. Но они никогда не задерживались на одном месте достаточно долго, чтобы она успела их о чем-нибудь спросить и запомнить, как их зовут, а память на имена у нее была отменная. Входя вместе с Марнсом на гидропонную ферму, Джанс задумалась: успевают ли носильщики каждый вечер вернуться домой, к семьям? И есть ли у них вообще семьи? Может, они в этом смысле живут как священники? Она была слишком стара и слишком любопытна, чтобы не знать о таких вещах. Но возможно, нужно провести целый день на лестнице, чтобы оценить работу носильщиков. Они были подобны воздуху, которым она дышала, — всегда на месте, всегда за работой, настолько необходимые, что стали вездесущими и воспринимались как нечто само собой разумеющееся.
    — Только понюхайте, как пахнут эти апельсины, — сказал Марнс, вырвав Джанс из задумчивости.
    Он полной грудью втянул воздух, когда они прошли сквозь низкие ворота сада. Работник в зеленом комбинезоне махнул им.
    — Рюкзаки сюда, мэр, — произнес он, указывая на стену с ячейками, хаотично заполненными сумками и пакетами.
    Джанс исполнила просьбу, оставив рюкзак в одной из ячеек. Марнс затолкал его поглубже и сунул в эту же ячейку свой рюкзак. То ли он думал сэкономить место, то ли привычно хотел ее защитить, но Джанс сочла его поступок таким же приятным, как и воздух в садах.
    — У нас зарезервировано на вечер, — сказала Джанс работнику.
    Тот кивнул:
    — Комнаты на этаж ниже. Думаю, ваши все еще готовят. Вы сюда просто с визитом или еще и поесть?
    — И то и другое.
    Молодой мужчина улыбнулся:
    — Ну, пока вы будете ужинать, ваши комнаты точно подготовят.
    «Комнаты», — отметила Джанс. Она поблагодарила работника и пошла следом за Марнсом через садовый лабиринт.
    — Давно ты здесь был в последний раз?
    — Угу, давно. Года четыре назад, верно?
    — Верно, — рассмеялась Джанс. — И как я могла забыть? Преступление века.
    — Рад, что вы считаете это забавным, — отметил Марнс.
    В конце коридора начинался извилистый лабиринт гидропонных садов. Главный туннель змеился через два этажа бункера до самых дальних бетонных стен. Постоянный звук от сочащихся из труб и падающих вниз капель был удивительно успокаивающим, и легкие всплески эхом отражались от низкого потолка. Из туннеля с обеих сторон открывался вид на зелень кустов и невысоких деревьев, растущих среди переплетения белых пластиковых труб. Натянутые повсюду бечевки давали опору вьющимся побегам и стеблям. Сопровождаемые учениками мужчины и женщины в зеленых комбинезонах ухаживали за растениями. На шеях у них висели мешки, постепенно разбухавшие от сегодняшнего урожая, а садовые ножницы щелкали так ловко, будто руки работников оканчивались естественными клешнями. Обрезка проводилась с завораживающей легкостью — такое умение приобретается только после ежедневной практики в течение многих лет.
    — Кажется, именно ты предположил, что ворует кто-то из своих? — спросила Джанс, все еще мысленно посмеиваясь.
    Они с Марнсом следовали указателям, обозначающим направление к дегустационному и обеденному залам.
    — Мы что, будем говорить об этом?
    — Не знаю, что тебя смущает. Ты должен смеяться, вспоминая ту историю.
    — Со временем, может, и буду.
    Марнс остановился и уставился сквозь проволочную сетку на кусты томатов. От мощного запаха спелых плодов у Джанс заурчало в животе.
    — Мы тогда буквально на уши встали, лишь бы арестовать гада, — негромко сказал Марнс. — Все это время Холстон себе места не находил. Каждый вечер слал мне сообщения, требовал новостей. Никогда еще не видел, чтобы ему так сильно хотелось кого-то арестовать. Словно ему это позарез требовалось, понимаете? — Он сжал пальцы на прутьях защитной решетки и уставился мимо томатов куда-то в прошлое. — Я вот сейчас вспоминаю, и получается, что он тогда уже был почти уверен, что с Эллисон что-то происходит. Будто он видел, как ею овладевает безумие. — Он повернулся к Джанс. — А вы помните, какая напряженность ощущалась в бункере до того, как Эллисон вышла на очистку? К тому моменту очистки не было уже очень давно. Все были на грани.
    Джанс больше не улыбалась. Она подошла ближе к Марнсу. Тот снова повернулся к растениям и стал смотреть, как работница срывает помидоры и кладет их в корзинку.
    — Думаю, Холстон хотел сбросить эту напряженность, понимаете? Наверное, ему хотелось самому спуститься и расследовать те кражи. Каждый день он требовал от меня отчеты, как будто от них зависела его жизнь.
    — Извини, что заговорила об этом, — сказала Джанс и положила ладонь ему на плечо.
    Марнс повернул голову и посмотрел на ее руку. Под усами виднелась его нижняя губа. Джанс представила, как он целует ей руку, и убрала ее.
    — Ничего, — ответил он. — Если позабыть обо всем прочем, то это, пожалуй, очень даже забавно. — Он повернулся и пошел дальше по коридору.
    — А вы узнали, как он сюда попал?
    — Прошел вверх по лестнице. Наверняка так. Хотя я слышал предположение, что его мог украсть какой-нибудь ребенок, чтобы держать дома, а потом выпустил здесь.
    Джанс рассмеялась — не смогла удержаться.
    — Всего один кролик поставил в тупик величайшего сыщика нашего времени и сбежал, слопав перед этим зелени на сумму, сопоставимую с годовой зарплатой.
    Марнс покачал головой и хмыкнул:
    — Не величайшего. Я никогда им не был.
    Он посмотрел в дальний конец коридора и кашлянул. Джанс отлично поняла, о ком он подумал.

    После сытного и плотного ужина они спустились этажом ниже в гостевые комнаты. Джанс заподозрила, что для их размещения кому-то пришлось забыть об удобстве. Все прочие комнаты были забиты, некоторые зарезервированы дважды и трижды. А поскольку про очистку стало известно намного раньше, чем они отправились в свое путешествие, она заподозрила, что кое-кому из гостей пришлось потесниться, чтобы освободить им место. И то, что им выделили две отдельные комнаты, а мэру даже с двумя кроватями, только усугубило ситуацию. Это было не просто расточительство, а еще и плохая организация. Джанс надеялась причинить меньше… неудобств.
    Марнс, наверное, испытывал схожие чувства. Так как до сна оставалось еще несколько часов, а их разморило от еды и крепкого вина, он пригласил Джанс в свою комнатку — поболтать, пока в садах заканчивался рабочий день.
    Его комната оказалась уютной, с единственной двуспальной кроватью, но со вкусом обставленной. Верхние сады были лишь одним из десятка крупных частных предприятий. Все расходы по пребыванию мэра здесь покроют из ее офиса, и эти деньги, а также плата за ночлег от других путешественников помогали заведению приобретать качественные вещи — например, новенькие, только что сотканные простыни и матрасы, которые не скрипят.
    Джанс села в изножье кровати. Марнс снял кобуру, положил ее на комод и плюхнулся на скамеечку для переобувания, стоящую всего в полуметре от кровати. Пока Джанс сбрасывала ботинки и растирала усталые ноги, он все бурчал, приглаживая усы, насчет еды и роскоши двух отдельных комнат.
    Джанс принялась массировать пятки большими пальцами.
    — У меня такое ощущение, что мне внизу понадобится неделя отдыха, прежде чем мы отправимся обратно наверх, — сказала она, дождавшись паузы.
    — Все не так страшно, как кажется. Вот увидите. С утра все станет болеть, но когда начнете двигаться, то почувствуете, что сил у вас больше, чем было сегодня. И на обратном пути — то же самое. Нужно лишь делать шаг за шагом, и вы опомниться не успеете, как окажетесь дома.
    — Надеюсь, ты прав.
    — Кроме того, подниматься мы будем четыре дня вместо двух. Так что просто считайте это приключением.
    — Поверь, я уже так считаю.
    Некоторое время они сидели молча. Джанс откинулась на подушки, Марнс смотрел куда-то вдаль. Она с удивлением отметила, насколько успокаивающим и естественным было просто находиться в комнате наедине с ним. Даже в разговорах не ощущалось необходимости. Они могли просто быть вместе. Не было ни значка шерифа, ни ее должности. Просто два человека.
    — Вы не разговаривали со священником? — спросил наконец Марнс.
    — Нет. А ты?
    — И я тоже. Но подумывал об этом.
    — Из-за Холстона?
    — Отчасти. — Он наклонился и с силой провел ладонями вниз по бедрам, как будто выжимая из них усталость. — Хотел бы я услышать, где, по мнению священников, сейчас его душа.
    — Она все еще с нами. Во всяком случае, они так говорят.
    — А вы как считаете?
    — Я? — Она приподнялась с подушек и оперлась на локоть, глядя на Марнса. — Если честно, не знаю. Я была слишком занята, чтобы об этом думать.
    — Как полагаете, душа Дональда все еще здесь, с нами?
    По коже Джанс пробежали мурашки. Она уже не помнила, когда ее покойного мужа в последний раз называли по имени.
    — Он умер много лет назад. Я куда больше времени провела замужем за его призраком, чем за ним.
    — По-моему, об ушедших так говорить не следует.
    Джанс опустила взгляд на кровать. Мир перед ее глазами немного расплылся.
    — Думаю, он не станет возражать. И да, он все еще со мной. Он каждый день побуждает меня быть хорошим человеком. И я чувствую, как он все время за мной наблюдает.
    — И за мной тоже, — сказал Марнс.
    Джанс подняла взгляд и увидела, что он смотрит на нее.
    — Как думаете, он желал бы вам счастья? В смысле, во всех отношениях? — Он перестал массировать бедра и сидел, положив руки на колени.
    — Ты был его лучшим другом. Как по-твоему, чего бы он хотел?
    Марнс потер лицо и взглянул на закрытую дверь, когда по коридору протопал смеющийся ребенок.
    — Пожалуй, он всегда хотел только одного — счастья для вас. Поэтому он и был для вас самым подходящим мужем.
    Когда он отвернулся, Джанс украдкой вытерла глаза и удивленно взглянула на мокрые пальцы.
    — Уже поздно, — сказала она, свесила ноги с кровати и потянулась за своими ботинками. Рюкзак и трость дожидались возле двери. — Думаю, ты прав. Утром у меня все будет болеть, но вскоре я почувствую себя сильнее.

12

    На второй и последний день спуска новизна постепенно проходила. Стук шагов по большой винтовой лестнице успокаивал. Джанс теперь могла погрузиться в свои мысли, причем настолько глубоко и безмятежно, что лишь при взгляде на номер этажа — семьдесят два, восемьдесят четыре — начинала удивляться, куда подевалась еще дюжина пролетов. У нее даже прошла боль в левой ноге — она так и не поняла, то ли колено онемело от усталости, то ли здоровье действительно восстанавливалось. Она стала меньше пользоваться тростью, обнаружив, что та лишь сбивает темп, потому что часто попадает между ступенями и застревает. Засунутая под мышку, она оказалась более полезной. Нечто вроде дополнительной кости в скелете, для прочности.
    Когда они миновали девяностый этаж, где воняло навозом, Джанс направилась дальше, отказавшись от запланированной здесь экскурсии и перерыва на обед. Она лишь мельком вспомнила о маленьком кролике, ухитрившемся сбежать с фермы, подняться незамеченным на двадцать этажей и вволю погулять среди овощей и фруктов, приведя в замешательство половину обитателей бункера.
    Формально после девяносто седьмого этажа они уже находились «на глубине». На самом дне нижней трети бункера. Но притом что сугубо математически бункер делился на три секции по сорок восемь этажей, мысленно Джанс рисовала себе его структуру иначе. Сотый был лучшей разделительной линией. Вехой. Она считала этажи, пока они не достигли первой площадки с трехзначным номером, где и остановились передохнуть.
    Джанс отметила, как тяжело дышит Марнс. Но сама она чувствовала себя отлично. Как раз такой бодрой и обновленной, какой она надеялась стать во время путешествия. Вчерашние страх и усталость исчезли. Осталось лишь опасение, что неприятные чувства могут вернуться, что эта бьющая через край энергия временна, и если Джанс остановится, если станет думать о своей бодрости слишком много, то та развеется и вновь оставит ее мрачной и унылой.
    Они разделили буханку хлеба, сидя на металлическом ограждении широкой лестничной площадки, зацепившись локтями за перила и болтая ногами — совсем как двое школьников, прогуливающих занятия. Сотый этаж кишел людьми. Он представлял собой сплошной базар: здесь обитатели бункера обменивались вещами, покупали на заработанные читы то, что им было нужно или чего просто очень хотелось. Приходили и уходили работяги с подмастерьями, кто-то окликал потерявшихся в толпе членов семейства, торговцы громко зазывали покупателей. Входная дверь на этаж стояла распахнутой, выпуская звуки и запахи на широкую площадку с дрожащим от всеобщего возбуждения ограждением.
    Джанс наслаждалась анонимностью в этой толпе. Она откусила от своей половины буханки, втягивая ноздрями свежий дрожжевой аромат выпеченного утром хлеба, и ощутила себя совершенно другим человеком. Гораздо более молодой. Марнс отрезал ей ломтик сыра и дольку яблока, сложив их как бутерброд. Когда он передавал еду, их пальцы соприкоснулись. Даже хлебные крошки в усах Марнса в этот момент казались милыми.
    — Мы опережаем график, — сказал Марнс и откусил от яблока. Он всего лишь констатировал приятный факт. — Полагаю, к ужину будем на сто сороковом.
    — Сейчас мне даже не страшно думать о возвращении, — сообщила Джанс, с удовольствием прожевав сыр с яблоком. «Все кажется вкуснее, когда спускаешься или поднимаешься», — решила она. Или в приятной компании, или под музыку, доносящуюся с базара, где какой-то уличный музыкант терзает гитару, пытаясь перекрыть шум толпы.
    — Почему мы не спускаемся сюда чаще? — спросила она.
    Марнс хмыкнул:
    — Потому что мы на сто этажей выше. Кроме того, у нас есть вид наружу, холл, бар Киппера. Сколько из местных поднимается ради всего этого чаще, чем раз в несколько лет?
    Джанс поразмыслила над его словами, дожевывая последний кусочек хлеба.
    — Думаешь, это естественно? Не уходить слишком далеко от места, где живешь?
    — Не понял, — отозвался Марнс, жуя.
    — Представь, чисто гипотетически, что люди жили в тех древних надземных башнях, что торчат за холмами. Ты ведь не станешь утверждать, что они перемещались вокруг них совсем недалеко? Скажем, никогда не выходили из своей башни? Никогда не забредали сюда, не поднимались или не спускались на сотню этажей?
    — Я о таких вещах не думал, — сказал Марнс.
    Джанс восприняла его слова как намек, что и ей на такие темы думать не следует. Иногда трудно было определить, что стоит говорить о мире снаружи, а что — нет. Подобные разговоры обычно вели супруги. И возможно, так на Джанс повлиял проведенный вместе с Марнсом вчерашний день. Или же она оказалась столь же восприимчивой к эйфории, наступающей после очистки, как и все. К ощущению, что кое-какие правила можно смягчить, а некоторым искушениям — поддаться; сброс напряжения в бункере служил оправданием для целого месяца радостных мелких вольностей.
    — Ну, что, пошли дальше? — спросила Джанс, когда Марнс доел хлеб.
    Он кивнул. Они встали и собрали вещи. Проходящая мимо женщина обернулась и пристально на них посмотрела. На ее лице мелькнуло узнавание, но тут же исчезло, когда она заторопилась вслед за своими детьми.
    «Внизу — как будто иной мир», — подумала Джанс. Она не была здесь уже очень давно. И хотя она дала себе мысленное обещание больше такого не допускать, подсознательно она понимала, подобно тому как ржавеющая машина ощущает свой возраст, что это путешествие станет для нее последним.

    Этажи за этажами оставались позади. Они миновали нижние сады, потом более крупную ферму в районе сто тридцатого, потом резко пахнущую водоочистную станцию. Джанс задумалась, вспомнив разговор с Марнсом накануне вечером — мысль о том, что Дональд живет в ее памяти дольше, чем прожил с ней в реальности, — и тут они оказались перед входом на сто сороковой этаж.
    Она даже не заметила изменения в потоке людей на лестнице, преобладание синих комбинезонов и носильщиков, все больше таскающих мешки с деталями и инструментами, чем с одеждой, провизией или личными вещами. Но толпа у входа подсказала, что они прибыли на верхние этажи механического отдела — тут собрались рабочие в мешковатых синих комбинезонах, заляпанных старыми пятнами масла. Джанс легко угадывала их профессии по инструментам в руках. День уже заканчивался, и она предположила, что эти люди возвращаются домой, завершив ремонтные работы в бункере. Ее поразила сама мысль о том, что они поднимались на много этажей и лишь тогда брались за дело, — пока не вспомнила, что ей предстоит то же самое.
    Джанс решила не пользоваться своим положением или властью Марнса и встала в очередь рабочих, отмечающих возвращение у входа. Пока эти усталые мужчины и женщины расписывались и заносили в журнал выполненные задания и отработанные часы, Джанс подумала о времени, которое напрасно потратила на размышления о своей жизни, спускаясь сюда. Времени, которое ей следовало бы провести, подбирая убедительные доводы для этой Джульетты. Очередь медленно продвигалась, и желудок нервно сжался. Рабочий перед ними показал на входе удостоверение — синюю карточку, как и у всех в механическом. Потом записал свою информацию на пыльной грифельной доске. Когда настала их очередь, они протиснулись через наружные ворота и показали свои золотые карточки. Охранник приподнял брови, но потом узнал мэра.
    — Ваша честь, — сказал он, и Джанс не стала его поправлять. — Мы не ждали вас в эту смену. — Он махнул, чтобы они убрали удостоверения, и взял кусочек мела. — Позвольте мне.
    Он перевернул доску обратной стороной и написал их имена аккуратными буквами, стерев перед этим ребром ладони меловую пыль с доски. Напротив имени Марнса он написал просто: «шериф». Джанс снова не стала его поправлять.
    — Я знаю, что вы ждали нас позже, — ответила Джанс, — но не могли бы мы встретиться с Джульеттой Николс прямо сейчас?
    Охранник повернулся и взглянул мимо них на электронные часы:
    — Она еще час пробудет в генераторной. Может, и два — уж я ее знаю. А вы можете поесть в столовой и подождать.
    Джанс взглянула на Марнса, тот мотнул головой:
    — Я пока не очень голоден.
    — А как насчет встречи с ней на работе? Я бы с удовольствием посмотрела, чем она занимается. И мы постараемся не путаться под ногами.
    Охранник пожал плечами:
    — Вы мэр. Я не могу вам запретить. — Он показал кусочком мела на выстроившуюся за воротами очередь нетерпеливо переминающихся людей, потом в дальний конец коридора. — Вон, видите Нокса? Он найдет кого-нибудь, кто проводит вас вниз.
    Главного механика не заметить было трудно. Нокс носил самый большой комбинезон из всех, какие Джанс доводилось видеть. Она даже задумалась, не приходится ли ему тратить больше читов на дополнительную ткань, и как он ухитряется кормить досыта такой живот. Его облик дополняла густая борода. Если Нокс и улыбался или хмурился, пока они подходили, понять это было невозможно. Он стоял непоколебимо, как бетонная стена.
    Джанс пояснила, чего они хотят. Марнс поздоровался, и мэр поняла, что они наверняка встречались в тот раз, когда помощник шерифа спускался сюда. Нокс выслушал их, кивнул и проревел что-то настолько хриплым голосом, что разобрать слова было невозможно. Но все же этот рык для кого-то оказался понятен, потому что позади Нокса материализовался парнишка с ярко-рыжими волосами.
    — Отведи-их-вниз-к-Джулс, — прорычал Нокс, делая между словами такие же небольшие паузы, как просвет в его бороде, где полагалось находиться рту.
    Мальчик, еще слишком юный даже для подмастерья, махнул им и рванул вперед. Марнс поблагодарил Нокса, который так и не сдвинулся с места, и они направились за проводником.
    Джанс увидела, что коридоры в механическом уже, чем где-либо в бункере. Они протискивались сквозь поток идущих со смены людей по туннелю из бетонных блоков, оштукатуренных, но неокрашенных и шершавых — это чувствовалось, когда Джанс задевала их плечом. Над головой висели параллельные и пересекающиеся трубы и кабели. Несмотря на то что до потолка было сантиметров пятнадцать или двадцать, она заметила, что многие рослые рабочие шли слегка горбясь, — Джанс и самой захотелось нагнуться. Потолочные лампы светили тускло и висели редко, создавая ошеломляющую иллюзию, что они спускаются по туннелю все глубже под землю.
    Рыжий парнишка провел их через несколько разветвлений коридора, с привычной уверенностью выбирая дорогу. Они подошли к лестнице — не закрученной в спираль, а с поворотами под прямым углом — и спустились еще на два этажа. Джанс услышала грохот, нараставший по мере их приближения. Сойдя с лестницы на сто сорок втором, они прошли мимо странной машины в просторном помещении возле коридора. Огромный стальной рычаг ходил вверх и вниз, направляя поршень через отверстие в бетонном полу. Джанс приостановилась, чтобы посмотреть на его ритмичные движения. В воздухе пахло чем-то химическим и одновременно гниловатым, но чем именно, она не смогла распознать.
    — Это генератор?
    Марнс покровительственно рассмеялся — чисто по-мужски.
    — Это насос. Тут нефтяная скважина. Благодаря ей вы читаете по ночам.
    Он сжал ей плечо, проходя мимо, и Джанс мгновенно простила ему насмешку. Она заторопилась следом за ним и юным помощником Нокса.
    — Слышите гул — это и есть генератор, — пояснил Марнс. — Насос качает нефть, с нею что-то делают на заводе двумя этажами ниже, после чего ее можно сжигать.
    Кое-что было Джанс смутно известно — наверное, из разговоров на заседаниях комитета. Ее снова поразило, насколько чужой оказалась значительная часть бункера даже для нее, мэра, которой полагалось — во всяком случае, номинально — всем этим руководить.
    По мере приближения к концу коридора грохот все нарастал, а когда рыжий парнишка открыл двери, шум стал и вовсе оглушительным. Джанс вдруг расхотелось идти дальше, и даже Марнс, похоже, застыл на месте. Парнишка отчаянно замахал им, приглашая вперед, и Джанс осознала, что заставляет себя двигаться. Ей вдруг пришло в голову, уж не ведут ли их наружу. Мысль была совершенно нелогична, просто ассоциация с самой большой опасностью, какую Джанс только могла вообразить.
    Едва она пересекла порог, укрываясь за спиной Марнса, как парнишка захлопнул дверь, заперев их внутри рядом с грохочущим ужасом. Он снял с настенной вешалки наушники без проводов. Джанс последовала его примеру и тоже надела наушники. Шум ослабел, оставшись только в груди. Джанс удивило, почему эта вешалка с наушниками находится внутри помещения, а не снаружи.
    Парнишка помахал им и что-то сказал — они увидели лишь, как он шевелит губами. Они пошли следом за ним по узкому зарешеченному проходу; пол здесь очень напоминал лестничные площадки на этажах. За поворотом одна из стен сменилась ограждением из трех горизонтальных прутьев. А за ограждением они увидели непостижимую машину. Размером она была с квартиру и офис Джанс, вместе взятые. Сперва ей показалось, что в конструкции нет никаких движущихся частей — ничего такого, что вызывало бы грохот, который она ощущала в груди. И лишь когда они обошли машину сбоку, Джанс увидела выходящий из ее задней части яростно вращающийся стальной вал, его конец исчезал в другом массивном металлическом сооружении, из которого к потолку тянулись кабели толщиной с мужское запястье.
    Мощь и энергия в этом помещении были буквально осязаемыми. Когда они подошли к оконечности второй машины, Джанс наконец-то увидела работавшего рядом с ней человека. Молодая на вид женщина, в комбинезоне и каске с выбивающимися из-под нее каштановыми волосами, давила всем телом на рукоятку гаечного ключа длиной почти в ее рост. По сравнению с ней размер машин казался еще более ужасающим, но женщина, похоже, совершенно не боялась. Она навалилась на рукоятку, опасно приближая тело к ревущей конструкции, и это зрелище напомнило Джанс сказку для детей, в которой мышь вытаскивала колючку из ноги зверя под названием «слон». Сама мысль о том, что такой маленький человечек ремонтирует настолько жуткую махину, казалась абсурдной. Но женщина продолжала работать, пока рыжий не проскользнул в ворота и, приблизившись, не подергал ее за рукав.
    Женщина повернулась и, прищурившись, посмотрела на Джанс и Марнса. Она вытерла лоб тыльной стороной кисти, а другой рукой забросила гаечный ключ на плечо. Потрепав парнишку по голове, она направилась к гостям. Джанс заметила, что руки у нее худощавые, но с рельефными сильными мускулами. На ней не было рубашки, лишь синий комбинезон, открывающий блестящую от пота оливковую кожу. Лицо у женщины оказалось смуглое, как у фермеров, работающих при свете мощных ламп, но, судя по состоянию комбинезона, причиной тому могли быть и въевшиеся в кожу смазка и грязь.
    Женщина остановилась возле Джанс и Марнса и кивнула им. Улыбнулась Марнсу, видимо узнав. Протягивать руку она не стала, за что Джанс была ей благодарна. Вместо этого она показала на дверь возле стеклянной перегородки и сама направилась в ту сторону.
    Марнс последовал за ней как щенок, Джанс отстала на пару шагов. Она обернулась, желая убедиться, что парнишка не остался возле машины, и успела заметить, как тот вприпрыжку возвращается тем же путем, каким привел их сюда. Он сделал свое дело.
    В небольшой диспетчерской шум был потише, а когда тяжелую дверь закрыли, и вовсе почти исчез. Джульетта сняла каску и наушники и положила их на полку. Джанс чуть сдвинула свои наушники, убедилась, что шум превратился в легкий гул, и сняла их совсем. В комнатке оказалось тесно от металлических панелей с мигающими лампочками — таких Джанс никогда прежде не видела. Ей было странно сознавать, что формально она мэр и этой комнатки, о существовании которой она даже не знала и уж точно не могла здесь чем-нибудь управлять.
    Пока звон в ушах Джанс постепенно затихал, Джульетта подкрутила какие-то ручки, наблюдая за стрелками в стеклянных окошках.
    — Я полагала, что мы займемся этим завтра утром, — заметила она, сосредоточившись на работе.
    — Мы дошли быстрее, чем я рассчитывала.
    Джанс взглянула на Марнса. Тот держал наушники и переминался с ноги на ногу.
    — Рад снова тебя видеть, Джулс, — сказал он.
    Женщина кивнула и подалась вперед, разглядывая огромную машину через толстое оконное стекло. Ее руки порхали над большой панелью управления, сами находя и подстраивая черные диски с потертыми белыми маркировками.
    — Сочувствую по поводу твоего напарника, — произнесла она, бросив взгляд вниз на приборы.
    Затем повернулась и посмотрела на Марнса, и Джанс увидела, что эта женщина, если убрать пот и грязь, очень красива. Лицо ее было худощавым, с правильными чертами, глаза — ясными, в них светился живой ум. И женщина смотрела на Марнса с искренней симпатией.
    — Честно, — добавила она. — Он мне показался хорошим человеком.
    — Он был лучшим, — выдавил Марнс дрогнувшим голосом.
    Джульетта кивнула, как будто других слов не требовалось. Затем повернулась к Джанс:
    — Ощущаете, как вибрирует пол, мэр? Это муфта турбинного вала, разбалансированная всего на два миллиметра. А если вы думаете, что здесь сильная вибрация, то попробуйте положить руки на корпус. Пальцы у вас мгновенно онемеют. А если продержите руки чуть дольше, то все кости у вас затрясутся так, словно вы разваливаетесь на части.
    Протянув руку, она сдвинула массивный переключатель, потом вернулась к панели управления.
    — А теперь представьте, что испытывает генератор, разваливаясь на кусочки от такой тряски. В трансмиссии начинают крошиться зубцы, эти металлические крошки попадают в масло и царапают все, как наждак. И не успеете вы ахнуть, как муфту разносит на куски, а мы остаемся без электричества — если не считать того, что сможет выдать аварийный генератор.
    Джанс затаила дыхание.
    — Тебе надо, чтобы мы кого-то убедили? — спросил Марнс.
    Джульетта рассмеялась:
    — Все это давно уже не новость, и нынешняя смена ничем не отличается от любой другой. Если бы резервный генератор не разобрали, чтобы достать новые уплотнения, и если бы мы смогли продержаться неделю на половине обычного энергопотребления, то я смогла бы разобрать эту муфту, отрегулировать опоры, и генератор заработал бы как новенький. — Она бросила на Джанс быстрый взгляд. — Но поскольку нам выдали распоряжение работать на полную мощность и без перерывов, то этого не произойдет. А я и дальше буду затягивать болты, которые ослабевают от тряски, и стараться подбирать правильные обороты турбины, чтобы она работала в таких условиях.
    — Когда я подписывала то распоряжение, я даже не представляла…
    — А я-то думала, что описала все в заявке настолько просто, что понять это смог бы любой, — ответила Джульетта.
    — И когда может случиться авария?
    Джанс вдруг поняла, что не она задает вопросы этой женщине, а наоборот.
    — Когда? — Джульетта рассмеялась и покачала головой. Завершив регулировку, она повернулась к ним, скрестив руки на груди. — Она может произойти прямо сейчас. Или через сто лет. Но главное здесь вот что: она произойдет и ее можно предотвратить. А целью должно быть не поддержание этой машины в рабочем состоянии на протяжении нашей жизни… — Она многозначительно взглянула на Джанс. — Или текущего срока на посту. Если не поставить целью, чтобы машина работала вечно, то лучше собирать вещички прямо сейчас.
    Джанс увидела, как Марнс напрягся при этих словах. Она почувствовала и реакцию своего тела: по коже пробежал холодок. Последняя фраза была опасно близка к измене. Метафора оправдывала ее лишь наполовину.
    — Я могу объявить энергетические каникулы, — предложила Джанс. — Например, в память о тех, кто проводил очистку. — Она ненадолго задумалась. — Или это может стать поводом для техобслуживания не только вашего генератора. Мы могли бы…
    — Тогда желаю вам удачи в том, чтобы уговорить АйТи отключить всякую фигню, — произнесла Джульетта и провела по подбородку рукой, а потом вытерла руку о комбинезон. Затем взглянула на оставшийся на ткани жирный черный след. — Извините за грубость, мэр.
    Джанс хотелось ответить, что все в порядке, но эта женщина своей уверенностью и энергией очень ярко напомнила ей ее саму в молодости. Такую Джанс, какую она уже с трудом вспоминала, — лишенную щепетильности и добивавшуюся того, чего хотела. Она невольно взглянула на Марнса.
    — А почему ты выделила их отдел в плане энергопотребления?
    Джульетта рассмеялась и воздела руки к потолку:
    — Почему? Потому что Ай-Ти занимает сколько? Три этажа из ста сорока четырех. И тем не менее они потребляют четверть всего электричества, которое мы производим. Я могу сделать для вас расчеты…
    — Не утруждайся.
    — А я не помню, чтобы сервер хоть раз кого-нибудь накормил, спас чью-то жизнь или заштопал дырку в штанах.
    Джанс улыбнулась. Она неожиданно поняла, что нравится Марнсу в этой женщине. И еще она поняла, что именно он когда-то видел в ней самой, молодой, — до того, как Джанс вышла за его лучшего друга.
    — А что, если мы заставим Ай-Ти на неделю отключить часть их оборудования для техобслуживания? Тогда получится?
    — Я-то думал, мы сюда спустились, чтобы нанять ее на другую работу и избавить от всех этих проблем, — пробурчал Марнс.
    Джульетта бросила на него взгляд:
    — А я, кажется, передавала вам — или вашей секретарше — не утруждаться на этот счет. Я ничего не имею против того, чем вы занимаетесь, но я нужна здесь, внизу.
    Она подняла руку и взглянула на какой-то предмет, закрепленный на запястье. Это были наручные часы, но она смотрела на них так, как будто они все еще работали.
    — Послушайте, я бы с удовольствием поболтала еще. — Она повернулась к Джанс. — Особенно если вы сможете гарантировать энергетические каникулы. Но мне надо еще кое-что подрегулировать, а я уже работаю сверхурочно. Нокс злится, если я отрабатываю слишком много дополнительных смен.
    — Тогда не будем тебе мешать, — сказала Джанс. — Мы еще не успели поужинать. Мы можем увидеться позже? Когда ты закончишь смену и приведешь себя в порядок?
    Джульетта взглянула на себя, словно желая убедиться, что ей действительно не мешало бы помыться и почиститься.
    — Да, конечно. Вас разместили в общежитии?
    Марнс кивнул.
    — Хорошо, тогда я сама вас позже найду. И не забудьте наушники.
    Она показала на свои уши, взглянула Марнсу в глаза, кивнула и вернулась к работе, давая им понять, что разговор окончен.

13

    Марнса и Джанс отвел в столовую Марк — механик, только что закончивший работу во второй смене. Марнс, похоже, обиделся из-за того, что им понадобился гид. Помощник шерифа обладал чисто мужской чертой характера, заставляющей его делать вид, будто он точно знает, где находится, даже если это было не так. Шагая чуть впереди, он то и дело останавливался на каком-нибудь перекрестке, вопросительно указывал в одном из направлений и дожидался того, что Марк, посмеиваясь, его поправлял.
    — Но они все выглядят одинаково, — бурчал Марнс, снова устремляясь вперед.
    Джанс в такие моменты лишь улыбалась. Она держалась чуть позади и старалась разговорить молодого механика, когда узнала, что он работает в той же смене, что и Джульетта. От него пахнуло «глубиной» — тем запахом, который приносил с собой любой механик, приходя что-то чинить в ее офисе. То была смесь запахов, присущая их работе, — пот, смазка и легкая примесь чего-то химического. Но Джанс научилась не обращать на нее внимания. Она увидела, что Марк — человек добрый и вежливый. Человек, который взял ее под руку, когда мимо торопливо прокатили тележку с побрякивающими металлическими деталями. Человек, который был знаком с каждым, кто попадался им навстречу в тускло освещенных коридорах с переплетением труб и кабелей. «Он жил и дышал этим все свои годы», — подумалось Джанс. Он излучал уверенность. Даже в темноте его улыбка светилась.
    — Насколько хорошо ты знаешь Джульетту? — спросила она, как только громыхающая тележка укатила прочь.
    — Джулс? Да она мне почти как сестра. Здесь, внизу, мы все одна семья.
    Он произнес это так, как будто считал, что в остальных частях бункера жизнь устроена иначе. Идущий впереди Марнс принялся чесать макушку на очередном перекрестке, но на этот раз правильно угадал, куда идти дальше. На углу стояли и смеялись два механика. Они обменялись с Марком несколькими фразами, которые Джанс показались полной абракадаброй. И она заподозрила, что Марк, возможно, прав и на самых нижних этажах бункера все устроено несколько иначе. Люди здесь не скрывали своих мыслей и чувств, говорили именно то, что думали, — подобно тому, как провода и трубы располагались здесь на виду.
    — Нам сюда, — произнес Марк, указывая на вход в широкий зал, откуда доносились обрывки разговоров и позвякивание ножей и вилок по металлическим тарелкам.
    — А ты можешь что-нибудь рассказать нам о Джулс? — спросила Джанс и улыбнулась Марку, придержавшему для нее входную дверь. — То, что нам, по-твоему, нужно знать?
    Они прошли следом за Марнсом к свободным местам. Работники столовой сновали, разнося еду, а не заставляя механиков стоять за ней в очереди. Не успели они усесться на поцарапанные алюминиевые скамьи, как перед ними поставили тарелки с супом и стаканы с водой, приправленной ломтиками лайма, а прямо на щербатые столы выложили куски хлеба.
    — Вы что, просите меня за нее поручиться?
    Марк сел и поблагодарил крупного мужчину, принесшего им еду и ложки. Джанс поискала взглядом салфетку и увидела, что большинство обедающих пользуется вместо них замасленными тряпками, торчащими из задних или нагрудных карманов.
    — Просто расскажи все, что нам следует знать, — попросила она.
    Марнс уставился на свой кусок хлеба, понюхал его, потом макнул в суп. Компания за соседним столом взорвалась смехом, услышав окончание какой-то истории или шутки.
    — Ну, я знаю, что она может выполнить любую работу, которую ей подбросят. И всегда могла. Но я полагаю, что мне не нужно уговаривать вас принять решение, ради которого вы проделали такой долгий путь. Скорее всего, вы уже все решили.
    Он зачерпнул супа. Джанс взяла свою ложку и увидела, что она щербатая и гнутая, а черенок у нее зазубрен, как будто им что-то выдалбливали.
    — Давно ты ее знаешь? — спросил Марнс. Он жевал пропитанный бульоном хлеб и прилагал героические усилия, чтобы слиться с окружением и выглядеть здесь своим.
    — Я родился «на глубине», — начал Марк, повысив голос, чтобы его расслышали сквозь шум в столовой. — Я ходил «тенью» электрика, когда здесь появилась Джулс. Она была на год младше меня. Я решил, что она выдержит от силы недели две, а потом начнет вопить, чтобы ее отсюда выпустили. У нас тут попадаются беглецы с верхних этажей — молодежь, решившая, что их проблемы не посмеют отправиться следом за ними…
    Он оборвал себя на полуслове, и его глаза вспыхнули от радости, когда скромная женщина втиснулась на скамью рядом с Марнсом — напротив него. Вновь прибывшая вытерла руки тряпкой, сунула ее в нагрудный карман, перегнулась через стол и поцеловала Марка в щеку.
    — Милая, помнишь помощника шерифа Марнса? — Марк указал на Марнса, вытиравшего ладонью усы. — Это моя жена Ширли.
    Они пожали друг другу руки. Темные пятна на костяшках пальцев Ширли выглядели несмываемыми — татуировкой с ее работы.
    — А это наш мэр, Джанс.
    Женщины тоже обменялись рукопожатием. Джанс ощутила гордость за то, что смогла крепко пожать протянутую руку, не думая о том, что та вся в смазке.
    — Рада познакомиться, — сказала Ширли и уселась поудобнее. За то время, пока их представляли друг другу, перед ней каким-то образом материализовалась еда. Поверхность супа в тарелке еще колыхалась, испуская пар.
    — Произошло какое-то преступление, помощник шерифа? — поинтересовалась Ширли, отломила кусок хлеба и улыбнулась, давая понять, что шутит.
    — Они пришли уболтать Джулс отправиться наверх вместе с ними, — пояснил Марк, и Джанс заметила, как он приподнял бровь, когда смотрел на жену.
    — Удачи, — отозвалась Ширли. — Если эта девушка и переберется на другой этаж, то разве что еще ниже, в шахты.
    Джанс хотела спросить, что она имеет в виду, но тут Марк повернулся к ней и продолжил с того места, где остановился:
    — Так вот, я учился на электрика, когда она у нас появилась…
    — Хочешь, чтобы они померли со скуки, слушая про твое ученичество? — спросила Ширли.
    — Я рассказываю о том, что было, когда к нам пришла Джулс.
    Ширли улыбнулась.
    — Я тогда учился у старого Уокера. Это было еще в те времена, когда он держался бодрячком и иногда выбирался из своей берлоги…
    — О да, Уокер, — подхватил Марнс, тыкая ложкой в сторону Джанс. — Коварный тип. Никогда не выходит из своей мастерской.
    Джанс кивнула, пытаясь не потерять нить рассказа. Несколько человек за соседним столом поднялись, собравшись уходить. Ширли и Марк помахали им на прощание и перебросились кое с кем несколькими словами, потом снова обратили внимание на собеседников за своим столом.
    — Так на чем я остановился? — спросил Марк. — Да, так вот, я впервые увидел Джулс, когда она заявилась в мастерскую к Уокеру с тем мотором. — Марк глотнул воды. — Одно из первых порученных ей заданий, — и не забывайте, что она тогда была всего лишь беспризорной девчонкой. Двенадцать лет. Тощая, как шланг. Только что со средних этажей или откуда-то там сверху. — Он махнул рукой так, будто не видел разницы. — И ей велели приволочь несколько тяжеленных электромоторов к Уокеру, чтобы тот поменял им обмотки. А это, по сути, снять милю провода, а потом накрутить его обратно. — Марк сделал паузу и рассмеялся. — Словом, чтобы Уокер поручил мне сделать всю работу. Это было нечто вроде посвящения, понимаете? Когда ты еще «тень», тебе дают подобные задания, верно? Просто чтобы проверить на прочность.
    Джанс и Марнс не шелохнулись. Марк пожал плечами и продолжил:
    — Так вот, эти моторы тяжеленные. Каждый весит больше, чем Джулс. Может, раза в два. А ей нужно было самой погрузить их на тележку, поднять по лестнице на четыре этажа…
    — Погоди. Что значит «поднять»? — переспросила Джанс, тщетно стараясь представить, как девочка такого возраста может переместить железяку вдвое тяжелее ее самой.
    — А не важно. Лебедкой, на веревке, с помощью подкупа — как угодно. В этом и был весь смысл, понимаете? И для нее отложили десять моторов, чтобы она их перетащила…
    — Целых десять, — повторила Джанс.
    — Ага. И наверное, двум из них действительно требовалась перемотка, — добавила Ширли.
    — Если вообще требовалась, — рассмеялся Марк. — Поэтому мы с Уокером делали ставки на то, сколько она выдержит, прежде чем сломается и убежит обратно к папочке.
    — Я дала ей неделю, — сказала Ширли.
    Марк помешал суп и покачал головой:
    — Зато когда она справилась с заданием, никто из нас не мог даже представить, как именно она все проделала. И только через несколько лет она раскрыла секрет.
    — Мы сидели за тем столом, — показала Ширли. — Я в жизни так не смеялась, как тогда.
    — И что она рассказала? — спросила Джанс. Про суп она давно позабыла, и тот совсем остыл.
    — Ну, само собой, я за ту неделю перемотал все десять моторов. И после каждого следующего мотора я все ждал, что она сломается. Очень надеялся на это, потому что пальцы у меня страшно болели. Я считал, что она никак не сможет перетащить к нам их все. — Марк покачал головой. — Никак. Но я продолжал перематывать, а она продолжала притаскивать, мотор за мотором. За шесть дней приволокла все десять. А потом эта шмакодявка заявилась к Ноксу, который тогда был мастером смены, и спросила, не может ли она взять выходной.
    Ширли рассмеялась и уставилась в тарелку с супом.
    — Значит, ей кто-то помог, — решил Марнс. — Наверное, кто-то ее пожалел.
    Марк вытер глаза и покачал головой:
    — Черта с два. Кто-нибудь такое обязательно бы увидел и потом рассказал. Особенно когда Нокс потребовал у нее ответа. Старика едва удар не хватил, пока он допытывался, как она это сделала. А Джулс просто стояла перед ним, спокойная, как севшая батарейка, и пожимала плечами.
    — Так как она это сделала? — спросила Джанс. Теперь и ее снедало любопытство.
    Марк улыбнулся:
    — Она подняла только один мотор. Едва спину не сломала, пока тащила его наверх, но подняла только один.
    — Точно, и ты перемотал его десять раз, — поддакнула Ширли.
    — Эй, лучше не напоминай.
    — Погодите. — Джанс подняла руку. — А как же остальные?
    — А она перемотала их сама. Это все Уокер виноват — разболтался, пока она крутилась у него в мастерской в первый вечер. Задавала кучу вопросов, расспрашивала меня и смотрела, как я перематываю первый мотор. Когда я закончил, она вытащила его в коридор и увезла на тележке на склад краски. Потом спустилась вниз, погрузила на тележку следующий и увезла его за угол на склад инструментов. И там всю ночь училась перематывать.
    — Ага, — стала догадываться Джанс. — А на следующее утро привезла тебе тот же мотор, что и накануне, так и оставшийся на вашем этаже.
    — Правильно. А потом спустилась на четыре этажа и стала менять обмотку там, пока я занимался тем же самым здесь.
    Марнс расхохотался и шлепнул ладонью по столу, заставив подскочить тарелки и хлеб.
    — В ту неделю я перематывал в среднем по два мотора в день. Убийственный темп.
    — Чисто технически это был лишь один мотор, — вставила Ширли, смеясь.
    — Верно. Но она-то от меня не отставала! И предъявила готовую работу мастеру на день раньше срока, чтобы попросить выходной.
    — И получила его, если я правильно помню, — добавила Ширли и покачала головой. — Чтобы «тень» получила выходной… Неслыханное дело!
    — А самый прикол — никто не сомневался, что она провалит задание.
    — Умная девочка, — улыбнулась Джанс.
    — Слишком умная, — сказал Марк.
    — И как она использовала свой выходной? — спросил Марнс.
    Марк притопил пальцем кусочек лайма в стакане и подержал его там несколько секунд.
    — Провела весь день со мной и Уокером. Подметала мастерскую, расспрашивала, как разные станки работают, куда идут эти или те провода, где нужно отвернуть болт, чтобы заглянуть внутрь чего-то, и тому подобное. — Он глотнул воды. — Пожалуй, я вот о чем хочу вам сказать: если вы собираетесь дать Джулс работу, будьте очень осторожны.
    — Почему осторожны? — не понял Марнс.
    Марк посмотрел на переплетение труб и кабелей под потолком.
    — Потому что она обязательно с ней справится. Даже если вы не верите, что она сможет.

14

    После ужина Ширли и Марк показали им, как пройти к общежитию. Джанс увидела, как молодые супруги поцеловались, расставаясь. Марк пришел, отработав смену, а Ширли только отправлялась на работу. Их встреча в столовой была завтраком для нее и ужином для него. Джанс поблагодарила их за то, что они пообщались с ними, и похвалила еду. Потом они с Марнсом вышли из столовой, где стоял такой же шум, как в генераторной, и отправились по извилистым коридорам к месту ночлега.
    Марнсу предстояло спать в комнате, где жили молодые механики, работающие в первую смену. Там для него поставили небольшую койку — по оценке Джанс, она была ему сантиметров на двадцать коротка. В конце коридора, ведущего к общежитию, отыскалась комнатка, зарезервированная для Джанс. Они решили подождать в ней и проводили время, растирая усталые ноги и обсуждая, насколько все отличается здесь, «на глубине», пока к ним не постучали. Вошла Джульетта.
    — Вас поселили в одной комнате? — удивилась она.
    Джанс рассмеялась:
    — Нет, Марнсу дали койку в общежитии. Да и я смогла бы без проблем переночевать в одной комнате с другими.
    — Забудьте, — сказала Джульетта. — В этой комнатке все время селят новичков и семьи, приходящие в гости. Самое обычное дело.
    Зажав в зубах веревочку, Джульетта собрала в пучок еще мокрые после душа волосы и завязала их в хвост. Она переоделась в другой комбинезон, и Джанс предположила, что пятна на ее комбинезонах просто не отстирываются.
    — А скоро мы сможем объявить эти энергетические каникулы? — спросила Джульетта. Закончив с волосами, она скрестила руки на груди и прислонилась к стене возле двери. — Думаю, вам захочется воспользоваться преимуществом всеобщей радости после очистки, правильно?
    — А как скоро ты сможешь начать? — поинтересовалась Джанс.
    Она вдруг осознала, что одна из причин, почему она хочет видеть эту женщину в должности шерифа, — ее кажущаяся недоступность. Джанс взглянула на Марнса и задумалась, насколько ее собственная привлекательность в его глазах все те долгие годы, когда она была с Дональдом, имела столь же простое объяснение.
    — Я могу начать завтра. К утру мы, скорее всего, запустим резервный генератор. Если я отработаю сегодня ночью еще одну смену и проверю, что прокладки и уплотнения…
    — Нет, — прервала ее Джанс, поднимая руку. — Как скоро ты сможешь начать работать шерифом? — Она покопалась в открытом рюкзаке, разложила на кровати папки и стала искать в них контракт.
    — Я… Я думала, что мы это уже обсудили. Меня совершенно не интересует…
    — Из таких получаются лучшие, — заметил Марнс. — Из тех, кого такая работа не интересует.
    Он встал напротив Джульетты, сунув большие пальцы в карманы комбинезона и прислонившись к стене.
    — Мне очень жаль, но здесь нет никого, кто смог бы так просто меня заменить, — возразила Джульетта и тряхнула головой. — Вы не отдаете себе отчета, чем мы тут занимаемся…
    — Думаю, это ты не отдаешь себе отчета, чем мы занимаемся там, наверху, — прервала ее Джанс. — И почему ты нам нужна.
    Джульетта кивнула и рассмеялась:
    — Слушайте, у меня тут есть такие машины, что вы вряд ли сможете понять…
    — И что в них хорошего? — спросила Джанс. — Что эти машины делают?
    — Да они поддерживают всю жизнь в нашем чертовом бункере! Вы поглощаете кислород, когда дышите? Мы здесь регенерируем воздух. Вы выдыхаете токсины? Мы закачиваем их обратно в землю. Или вы хотите, чтобы я написала список всего, что производится из нефти? Каждый кусочек пластика, каждый грамм резины, все растворители и чистящие средства, я уже не говорю об электричестве, которое генерируется за счет сжигания нефтепродуктов. Буквально все!
    — Но все это было здесь еще до твоего рождения, — отметила Джанс.
    — Ну так я вам скажу, что до конца моей жизни машины бы не протянули — в том состоянии, в каком они были. — Она опять скрестила руки и прислонилась к стене. — Думаю, вы не понимаете, в какой заднице мы бы оказались без этих машин.
    — А я думаю, что ты не понимаешь, насколько бессмысленным станет здесь все, если не будет людей.
    Джульетта отвернулась. Джанс впервые увидела, как она вздрогнула.
    — Почему ты никогда не навещала отца?
    Джульетта резко повернула голову и уставилась на другую стену. Затем убрала со лба прядь волос.
    — Сходите и посмотрите мой рабочий график, — предложила она. — А потом скажите, где в нем отыскать для этого время.
    Прежде чем Джанс успела ответить, что отец — ее семья, а для семьи всегда найдется время, Джульетта повернулась к ней.
    — Думаете, мне наплевать на других людей? Так, да? Но вы ошибаетесь. Мне дорог каждый человек в этом бункере. А мужчины и женщины здесь, на забытых нижних этажах, и есть моя семья. Я встречаюсь с ними каждый день. Делю с ними хлеб. Мы работаем, живем и умираем рядом друг с другом. — Она взглянула на Марнса. — Разве не так? Вы это видели.
    Марнс ничего не ответил. Джанс задумалась, не послышался ли ей акцент на слове «умираем».
    — А вы спрашивали отца, почему он никогда не приходил повидаться со мной? У него-то на это есть время. Его там ничто не держит.
    — Да, мы с ним встречались. И твой отец, похоже, очень занятой человек. Он такой же целеустремленный, как и ты.
    Джульетта отвернулась.
    — И такой же упрямый.
    Джанс оставила бумаги на кровати и подошла к двери, остановившись всего в шаге от Джульетты. Она ощутила запах мыла от ее волос. Увидела, как ее ноздри трепещут от быстрого и тяжелого дыхания.
    — Дни идут и погребают под собой небольшие решения, верно? Решение не навещать отца, например. Первые несколько дней пролетели достаточно легко, подталкиваемые гневом и молодостью. Но потом они накапливаются, как гора непереработанного мусора. Разве не так?
    Джульетта отмахнулась:
    — Не знаю, о чем вы.
    — Я говорю о днях, которые превращаются в недели, а те — в месяцы и годы. — Она едва не сказала, что сама попала в точно такую же ситуацию и ее дни все еще продолжали копиться, но рядом был Марнс, и он слушал. — Через какое-то время ты становишься злой только для того, чтобы оправдать старую ошибку. Это превращается в игру. Двое смотрят в разные стороны, отказываясь повернуться из страха быть первым…
    — Все было не так, — возразила Джульетта. — Я не хочу вашу работу. И не сомневаюсь, что у вас есть множество тех, кто ее хочет.
    — Если это будешь не ты, то место шерифа займет некто, кому я не могу доверять. Уже не могу.
    — Тогда дайте эту работу другой девушке, — улыбнулась она.
    — Или ты, или он. И я считаю, что он станет больше прислушиваться к указаниям с тридцатых, чем к моим. Или соблюдать Пакт.
    Кажется, на эти слова Джульетта отреагировала, — по крайней мере, она опустила скрещенные на груди руки. Обернувшись, она встретилась взглядом с Джанс. Марнс молча наблюдал за происходящим.
    — Последний шериф, Холстон… что с ним произошло?
    — Он ушел на очистку.
    — Добровольно, — мрачно добавил Марнс.
    — Знаю — но почему? — Она нахмурилась. — Я слышала что-то насчет его жены.
    — Ходят разные слухи…
    — Помню, как он говорил о ней, когда вы приходили сюда вдвоем расследовать смерть Джорджа. Сперва я подумала, что он флиртует со мной, но он мог думать только о своей жене.
    — Пока мы находились здесь, они участвовали в лотерее, — напомнил Марнс.
    — Да. Точно.
    Некоторое время Джульетта смотрела на кровать с разбросанными по ней бумагами.
    — Я не знаю, как выполнять эту работу. Я умею только чинить разные машины.
    — Практически то же самое, — пояснил Марнс. — Ты тогда здорово помогла расследованию. Ты понимаешь, как работают машины. Как взаимодействуют детали. Видишь маленькие подсказки, которых другие не замечают.
    — Но вы говорите о машинах.
    — Люди от них не очень-то отличаются, — заметил Марнс.
    — Полагаю, ты это уже знаешь, — заговорила Джанс. — Думаю, у тебя правильное отношение к делу. Правильная склонность. Отличие лишь в том, что должность шерифа — слегка политическая. А расстояние — это даже хорошо.
    Джульетта покачала головой и посмотрела на Марнса.
    — Потому вы и выдвинули меня, да? Интересно, как к вам пришла эта идея?
    — Ты хорошо справишься, — сказал Марнс. — Думаю, ты будешь чертовски хороша во всем, за что возьмешься. И это гораздо более важная работа, чем ты считаешь.
    — И я буду жить наверху?
    — Твой офис расположен на первом этаже. Возле шлюза.
    Похоже, Джульетта задумалась. Джанс была рада уже тому, что та стала задавать вопросы.
    — И зарплата больше, чем ты зарабатываешь сейчас, даже со сверхурочными.
    — Вы проверяли?
    Джанс кивнула:
    — Позволила себе кое-какие вольности до того, как мы отправились сюда.
    — Например, поговорили с моим отцом.
    — Правильно. Знаешь, он хотел бы с тобой повидаться. Если ты пойдешь с нами.
    Джульетта уставилась на свои ботинки.
    — На этот счет не уверена.
    — Есть еще кое-что, — сказал Марнс, поймав взгляд Джанс, и посмотрел на бумаги, разбросанные на кровати. Сверху лежал новенький сложенный контракт на имя Питера Биллингса. — Ай-Ти, — напомнил он Джульетте.
    Джанс подхватила его мысль:
    — Есть еще одно дело, которое надо прояснить до того, как ты согласишься.
    — А я не уверена, что соглашусь. Я хочу продолжить разговор об энергетических каникулах, об организации здесь рабочих смен…
    — Согласно традиции Ай-Ти утверждает кандидатов на все должности…
    Джульетта закатила глаза и выдохнула:
    — Ай-Ти?
    — Да, и мы поговорили с ними по пути сюда, просто чтобы ускорить дело.
    — Не сомневаюсь, — буркнула Джульетта.
    — И зашел разговор о тех реквизициях, — вмешался Марнс.
    Джульетта повернулась к нему.
    — Мы знаем, что дело наверняка не стоит и выеденного яйца, но они подняли этот вопрос…
    — Погодите, так это насчет термоленты?
    — Термоленты?
    — Да. — Джульетта нахмурилась и покачала головой. — Вот ублюдки.
    — У них на тебя дело вот такой толщины. — Джанс развела пальцы сантиметров на пять. — Они заявили, что ты воровала то, что предназначалось им.
    — Быть такого не может. Вы что, шутите? — Она указала на дверь. — Да из-за них мы не можем получить нужные нам материалы. Когда мне понадобилась термолента — пару месяцев назад появилась утечка в одном из теплообменников, — мы не сумели добыть ни кусочка, потому что в отделе снабжения нам ответили, что подложка для этой ленты уже расписана по заявкам. Но мы тоже подавали на нее заявку, а потом я узнала от одного из наших носильщиков, что вся эта лента уходит в Ай-Ти и что они получают ее километрами для изготовления наружного слоя своих испытательных комбинезонов.
    Джульетта глубоко вдохнула.
    — Вот я и перехватила немного ленты. — Сделав это признание, она посмотрела на Марнса. — Слушайте, мы тут производим электричество, в том числе чтобы они могли у себя наверху заниматься своими делами, и при этом я не могу получить даже самых необходимых материалов. И если я их все-таки получаю, качество у них отвратительное — наверное, из-за нереальных квот и ускоренного производства…
    — Если эти материалы действительно были нужны, — прервала ее Джанс, — то я тебя понимаю.
    Она взглянула на Марнса, тот улыбнулся и чуть наклонил голову, словно напоминая: я ведь говорил, что она подходит для такой работы. Но Джанс его проигнорировала.
    — Я действительно была рада выслушать твою версию этой истории, — сказала она Джульетте. — И хотела бы совершать такие путешествия чаще, несмотря на мои старые ноги. Есть вещи, которые мы там, наверху, воспринимаем как должное, по большей части из-за того, что не очень хорошо их понимаем. Теперь я вижу, что нашим службам необходимо плотнее общаться, что им нужен такой же постоянный контакт, какой я установила с Ай-Ти.
    — А я твержу об этом уже двадцать лет, — ответила Джульетта. — Мы тут внизу шутим, что здешнее место было спланировано так, чтобы мы не путались под ногами. Именно такое чувство у нас иногда возникает.
    — Что ж, если ты поднимешься наверх, если согласишься стать шерифом, то люди тебя услышат. Ты сможешь стать первым звеном в этой цепи управления.
    — А как к такому отнесутся в Ай-Ти?
    — Будет сопротивление, но это нормально, когда имеешь дело с ними. Я и не с таким уже справлялась. Я свяжусь со своим офисом, попрошу оформить несколько внеплановых заявок. Выпишем их задним числом, сделаем все официально и открыто. — Джанс всмотрелась в лицо Джульетты. — Но для этого я должна знать наверняка, что все материалы, которые ты достала таким способом, были абсолютно необходимы.
    Джульетта не дрогнула под ее взглядом.
    — Они были необходимы. Но важно не это. Материал, который мы от них получили, имел отвратительное качество. Буквально разваливался, как будто его специально таким создали. Я вот что скажу: мы в конечном итоге получили партию из отдела снабжения и изготовили свою ленту. У нас остался кое-какой запас, и я с удовольствием сделала бы им предложение о мире по дороге наверх. Наш вариант ленты настолько лучше…
    — По дороге наверх? — переспросила Джанс, желая убедиться, что поняла слова Джульетты и что та согласилась.
    Джульетта посмотрела на них и кивнула.
    — Вам придется дать мне неделю, чтобы разобраться с генератором. Мне от вас нужна отсрочка на время энергетических каникул. И поймите также, что я всегда буду считать себя одним из механиков и соглашаюсь, поскольку вижу, что случается, когда проблемы игнорируют. Здесь моей главной идеей стало профилактическое обслуживание. Не ждать, пока что-то сломается, и уже потом чинить, а следить за оборудованием и делать все необходимое, чтобы оно исправно работало и дальше. Очень многие проблемы здесь пускали на самотек, позволяя машинам изнашиваться. И я думаю, что если представить бункер как один большой мотор, то мы здесь — вроде как масляный поддон картера, которому требуется определенное внимание. — Она протянула руку Джанс. — Дайте мне эти энергетические каникулы, и я — ваш человек.
    Джанс улыбнулась и взяла ее руку, восхитившись теплотой и силой ее уверенного пожатия.
    — Займусь этим завтра же с утра, — пообещала она. — И спасибо тебе. Добро пожаловать на борт.
    Марнс подошел и тоже протянул Джульетте ладонь.
    — Рад, что согласилась, босс.
    Джульетта ухмыльнулась, пожимая его руку.
    — Ну-ну, давайте не опережать события. Думаю, мне еще многому придется научиться, прежде чем вы сможете меня так называть.

15

    То, что подниматься обратно они стали во время энергетических каникул, было символично. Джанс ощущала, как ее собственная энергия подчиняется новому постановлению, утекая с каждым шагом. Усталость во время спуска казалась сущей ерундой. Теперь ее слабым мышцам пришлось работать в полную силу. Каждый шаг давался с трудом. Джанс поднимала ногу на очередную ступеньку, упиралась ладонью в колено и толкала себя еще на двадцать пять сантиметров вверх по бесконечной спирали.
    Лестничная площадка справа от нее была помечена номером пятьдесят восемь. Площадки отнюдь не уплывали одна за другой, как во время спуска, — тогда она могла, задумавшись, миновать несколько этажей и даже не заметить этого. Теперь площадки медленно вырисовывались за перилами и висели где-то там, высоко, в тусклом зеленом свете аварийных ламп, пока Джанс делала один неуверенный шаг за другим.
    Марнс шел рядом — его рука на внутренних перилах, ее — на наружных, трость постукивает по ступенькам между ними. Время от времени их руки соприкасались. Обоим казалось, что они путешествуют уже месяцы, вдали от своих кабинетов, своих обязанностей. Приключение со спуском за новым шерифом оказалось иным, чем Джанс его представляла. Она мечтала о возвращении в свою молодость, а вместо этого обнаружила, что ее одолевают призраки прошлого. Она надеялась обрести свежие силы, а ощутила лишь, как годы поработали над коленями и спиной. То, что должно было стать экскурсией по ее бункеру, в реальности обернулось утомительным путешествием, совершенным в относительной анонимности, и теперь она даже засомневалась, нужна ли вообще она, мэр, для обслуживания и обеспечения работоспособности бункера.
    Мир вокруг нее был поделен на слои. Она видела это яснее, чем когда-либо. Верхние этажи переживали из-за расплывчатого вида наружу и воспринимали как должное свежевыжатые соки, которыми наслаждались за завтраком. Люди, живущие ниже, работающие в садах или чистящие клетки с животными, обитали в собственном мире почвы, зелени и удобрений. Для них вид наружу казался чем-то второстепенным и его можно было игнорировать до следующей очистки. А еще ниже располагалась «глубина», мастерские и химические лаборатории, добыча нефти и скрежет шестеренок, мир застрявшей под ногтями смазки и рабочего пота. Для тамошних людей открытое пространство за пределами бункера было лишь легендой. Главным здесь считалось, чтобы люди поддерживали работу машин, хотя Джанс всю свою долгую жизнь думала наоборот.
    Сквозь завесу темноты показалась площадка пятьдесят седьмого этажа. Там на стальной решетке сидела девочка, поджав ноги и обхватив руками колени. Она держала перед собой детскую книгу в защитной пластиковой обложке, подставив ее под тусклый свет лампочки над головой. Джанс присмотрелась к девочке — та не шевелилась, двигались только глаза, разглядывающие цветные страницы. Она даже не подняла голову, чтобы посмотреть, кто идет мимо по площадке жилого этажа. Девочка постепенно растворилась в темноте, когда Джанс и Марнс побрели дальше, вымотанные после третьего дня подъема. Ступени не вибрировали и не звенели от шагов, в бункере было тихо и зловеще безлюдно, но вполне просторно для двух старых друзей, шагающих рядом по ступенькам с облупившейся краской, помахивая руками и время от времени — очень редко — соприкасаясь.

    В тот вечер они остановились на ночлег в офисе помощника шерифа на среднем уровне — он настоял, чтобы они воспользовались его гостеприимством, а Джанс очень хотелось обеспечить большую поддержку очередному шерифу, выдвинутому на эту должность не из профессиональной среды. После холодного ужина, проведенного в почти полной темноте, и достаточного количества шуток, чтобы удовлетворить хозяина и его жену, Джанс удалилась в главный офис, где для нее разложили диван-кровать и застелили его насколько можно комфортно, одолжив где-то почти новое белье, пахнущее двухчитовым мылом. Марнса устроили на кушетке в камере, где все еще висело амбре самопального джина, оставшееся от пьяницы, который слишком увлекся выпивкой на радостях после очистки.
    Джанс не заметила, когда погасили свет, — он и так был очень тусклый. Она лежала в темноте, ее мышцы пульсировали, и она наслаждалась неподвижностью. Ноги сводило, спина была напряжена. Но мысли Джанс никак не могли успокоиться и возвращались к разговорам, которые вели они с Марнсом, коротая время в последний день подъема.
    Они с Марнсом словно кружили по спирали друг вокруг друга, вспоминая о прежних чувствах, нежно касаясь заживших шрамов, отыскивая уязвимое местечко, еще оставшееся на их хрупких старческих телах, где-то на морщинистой и сухой, как бумага, коже и в сердцах, загрубевших от законов и политики.
    Имя Дональда произносилось часто и словно на пробу — так ребенок залезает на кровать к родителям, вынуждая настороженных любовников освободить ему местечко посередине. Джанс вновь с печалью вспомнила своего давно ушедшего мужа. И впервые в жизни она с тоской подумала о последовавших десятилетиях одиночества. То, что она всегда считала своим призванием — забыть о личной жизни и служить великой цели, — теперь воспринималось, скорее, как проклятие. У нее отняли жизнь. Выжали, как губку. И ее усилия по капле утекали вглубь бункера, где всего сорока этажами ниже ее едва знали и никому не было до нее дела.
    А самой печальной частью путешествия стала близость с призраком Холстона. Сейчас Джанс могла признать: главной причиной ее путешествия, возможно даже, причиной, из-за которой она захотела сделать шерифом Джульетту, стало желание нырнуть до самого дна, до последних этажей, подальше от печального созерцания двух влюбленных, лежащих рядом на холме под гул ветра, уносящего прочь всю их непрожитую вместе молодость. Она намеревалась сбежать от Холстона, а вместо этого нашла его. Теперь она знала если не разгадку того, почему все, посланные на очистку, действительно ее делали, то хотя бы почему некоторые вызывались на такое добровольно. Лучше самому стать призраком, чем быть преследуемым всеми ими. Лучше не жить, чем жить впустую…
    Дверь в офис помощника шерифа скрипнула на давно изношенных и несмазанных петлях. Джанс попыталась сесть и разглядеть что-нибудь в темноте, но мышцы ее слишком устали, а глаза были слишком слабы. Ей захотелось крикнуть, дать хозяевам знать, что у нее все в порядке и она ни в чем не нуждается, но вместо этого стала прислушиваться.
    Приблизились шаги, почти неслышные на потертом ковре. Слов не было, лишь поскрипывали старые суставы, когда человек подошел к кровати и приподнял дорогие и ароматные простыни. Два живых призрака поняли друг друга.
    Джанс затаила дыхание. Ее ладонь нашарила запястье руки, стиснувшей простыню. Она скользнула в сторону, освобождая место на раскладной кровати, и потянула его к себе.
    Марнс обнял ее, пошевелился рядом, пока она не оказалась лежащей на его боку, положив на него ногу и обняв его за шею. Она ощутила, как его усы щекочут ей щеку, как его приоткрытые губы легонько касаются уголка ее губ.
    Джанс сжала его щеки и зарылась лицом в его плечо. Она плакала, как школьница, как новая «тень», затерявшаяся и испуганная в пустыне странной и внушающей ужас работы. Она плакала от страха, но тот вскоре ушел — как и боль в спине под руками Марнса. Страх сменился оцепенением, а потом, после судорожных бесконечных всхлипываний, ее затопило ощущение.
    Джанс почувствовала, что оживает. Почувствовала трепет соприкасающихся тел, свое предплечье на его твердых ребрах, свои руки на его плече, его руки на своих бедрах. И тогда слезы стали радостным избавлением, скорбью о потерянном времени, желанной печалью момента, давно откладываемого и наконец-то наступившего. Она обняла его и крепко прижала.
    Так она и заснула, утомленная не восхождением по лестнице, а кое-чем более значительным — несколькими трепетными поцелуями, переплетением рук, произнесенными шепотом словами нежности и признательности; она погрузилась в сон, когда ее усталое тело потребовало отдыха, которого она не хотела, но в котором отчаянно нуждалась. Впервые за десятилетия она заснула, обнимая мужчину, — и проснулась в привычно пустой постели, но со странно полным сердцем.

    В середине четвертого и последнего дня восхождения они добрались до тридцатых этажей, где располагался компьютерный отдел. Джанс поймала себя на том, что на пути сюда она все чаще останавливается выпить воды или растереть мышцы — не из-за усталости, которую она изображала для Марнса, а из-за страха перед встречей с Бернардом. От страха перед тем, что их путешествие заканчивается.
    Весь путь наверх их сопровождали темные и глубокие тени, порождаемые тусклыми лампочками аварийного освещения. Движение по лестнице было слабым, а большинство торговцев закрыли свои заведения на время всеобщих энергетических каникул. Джульетта, оставшаяся внизу, чтобы руководить ремонтом, предупредила Джанс, что освещение, работающее от резервного генератора, будет мерцающим. Мигающие лампочки действовали ей на нервы на протяжении всего долгого восхождения. Равномерная пульсация напомнила Джанс о проблеме с освещением, которую ей пришлось терпеть большую часть ее первого срока. Два разных электрика приходили осматривать лампочку. Оба признали ее работоспособной и не подлежащей замене. И ей пришлось обращаться к Макнил, уже тогда возглавлявшей отдел снабжения, чтобы наконец-то произвели замену.
    Джанс вспомнила, что Макнил принесла лампочку сама. В то время она еще не так давно занимала свою должность и явно пронесла лампочку тайно. Даже тогда Джанс смотрела снизу вверх на эту женщину, обладающую такой властью и ответственностью. Она вспомнила, как Макнил спросила, почему она не сделала того, что делают все, — просто не разбила эту чертову стекляшку?
    Джанс раздражал тот факт, что подобное даже не пришло ей в голову, — пока она не стала гордиться этим. И пока не узнала Макнил достаточно, чтобы понять: ее вопрос был комплиментом, а то, что та доставила лампочку лично, — наградой.
    Когда они добрались до тридцать четвертого этажа, у Джанс возникло ощущение, что они в каком-то смысле вернулись домой — к знакомому главному входу в отдел Ай-Ти. Она подождала, прислонившись к перилам и опираясь на трость, пока Марнс шел к двери. Когда он ее приоткрыл, тусклое освещение на лестнице буквально затопило волной света, сияющего внутри. Об этом не очень распространялись, но главной причиной строгих ограничений энергопотребления на других этажах стали как раз требования Ай-Ти. Для оправдания этих требований Бернард быстро отыскал несколько статей Пакта. Джульетта возражала, что серверы не должны получать приоритет над лампами в садах и парниках, но все же уступила ради перенастройки главного генератора. Джанс посоветовала ей взглянуть на это как на первый урок по политическим компромиссам. Джульетта ответила, что воспринимает подобное как проявление слабости.
    Войдя, Джанс увидела, что Бернард уже ждет их — причем с таким выражением лица, как будто глотнул кислого сока. Разговор между несколькими компьютерщиками, стоявшими в стороне, с их появлением быстро прервался, и у Джанс почти не осталось сомнений, что их заметили по пути наверх и ждали.
    — Бернард, — начала она, стараясь дышать ровно. Ей не хотелось, чтобы он понял, насколько она устала. Пусть думает, что она просто зашла к ним по пути наверх, как будто такие восхождения для нее — пара пустяков.
    — Мари.
    Бернард сознательно проявил пренебрежение. И он даже не взглянул в сторону Марнса, словно того здесь вообще не было.
    — Ты подпишешь это здесь? Или в конференц-зале? — Она достала из рюкзака контракт на имя Джульетты.
    — В какие игры ты играешь, Мари?
    Джанс ощутила, как ее бросает в жар. Несколько местных работников в серебристых комбинезонах прислушивались к их разговору.
    — Играю? — переспросила она.
    — По-твоему, эти энергетические каникулы — умный ход? Или твой способ отомстить мне?
    — Отомстить?..
    — У меня тут серверы, Мари…
    — Твои серверы получают свою квоту электроэнергии полностью, — напомнила Джанс, повышая голос.
    — Но их охлаждение происходит по вентиляционным каналам из механического отдела, и, если температура еще больше повысится, нам придется что-то отключать, а на такое мы не пойдем никогда!
    Марнс шагнул между ними, подняв руки.
    — Спокойно, — холодно произнес он, не сводя глаз с Бернарда.
    — Убери отсюда свою «тень», — буркнул Бернард.
    Джанс опустила руку на плечо Марнса.
    — В Пакте все ясно написано, Бернард. Это мой выбор. Мой кандидат и мое назначение. Мы с тобой давно и взаимно поддерживали кандидатов…
    — А я тебе сказал, что эта девчонка из ямы не подойдет…
    — Она получила работу, — прервал его Марнс.
    Джанс заметила, что его рука опустилась на рукоятку пистолета. Она не была уверена, заметил ли это Бернард, но он замолчал. Его глаза, однако, не отрывались от глаз Джанс.
    — Я это не подпишу.
    — Тогда в следующий раз я не стану просить.
    Бернард улыбнулся:
    — Думаешь, что переживешь еще одного шерифа? — Он повернулся к работникам в углу и махнул одному из них. — И почему я в этом сомневаюсь?
    Один из техников отделился от перешептывающейся группы и подошел. Джанс узнала молодого человека, она видела его в кафе по ночам, когда работала допоздна. Лукас, если она правильно помнила его имя. Он пожал ей руку и застенчиво улыбнулся.
    Бернард повертел рукой, затем нетерпеливо рубанул ею воздух.
    — Подпиши то, что ей нужно. Я отказываюсь. Сделай копии. Позаботься об остальном. — Он махнул рукой, отпуская Лукаса, повернулся и в последний раз смерил Джанс и Марнса таким взглядом, как будто ему внушало отвращение их состояние, возраст, должность и вообще все. — Да, и пусть Симс наполнит их фляги. Проследи, чтобы у них хватило еды доковылять до дома. Сделай все, чтобы эти немощные ноги смогли убраться отсюда и вернуться туда, где им самое место.
    И Бернард зашагал к перегороженному входу в отдел, к своему ярко освещенному офису, где радостно гудели серверы и где в медленно движущемся воздухе поднималась температура — как жар разгневанной плоти со сжавшимися капиллярами, в которых закипает кровь.

16

    По мере приближения к дому этажи пролетали мимо все быстрее. На самых темных участках лестницы, где люди дожидались возвращения к нормальной жизни, старческие руки находили друг друга, переплетаясь дерзко и открыто.
    Джанс выпускала ладонь Марнса лишь изредка — проверить, надежно ли закреплена на спине ее трость, или взять флягу из его рюкзака и сделать глоток. Они уже привыкли пить воду друг у друга, потому что было легче протянуть руку за чужой флягой, чем доставать свою из рюкзака за спиной. Виделось в этом и нечто приятное — нести то, что поддерживает силы другого, и иметь возможность давать и принимать помощь на совершенно равных условиях. Ради этого стоило разнимать руки. Хотя бы на несколько секунд.
    Джанс сделала глоток, завинтила металлический колпачок, закрепленный на позвякивающей цепочке, и вернула флягу в наружный карман рюкзака Марнса. Ей отчаянно хотелось знать, изменится ли что-нибудь после их возвращения. Им оставалось пройти всего двадцать этажей. Казавшееся вчера непреодолимым расстояние теперь представлялось пустяком, который можно даже не заметить. А когда они поднимутся наверх, не заставит ли их привычная обстановка вернуться к привычным ролям? Не станет ли вчерашняя ночь все больше и больше казаться сном? Или былые призраки вернутся, чтобы терзать их обоих?
    Ей хотелось спросить об этом, но она говорила о банальностях. Когда Джулс — она настаивала, чтобы ее называли именно так, — будет готова приступить к работе? Расследование каких дел, начатых Марнсом совместно с Холстоном, следует продолжить в первую очередь? Какую уступку им нужно сделать, чтобы удовлетворить Ай-Ти и успокоить Бернарда? И как реагировать на расстроенные чувства Питера Биллингса? Каким образом это повлияет на слушания, которые он может когда-нибудь возглавить в роли судьи?
    Обсуждая с Марнсом последнюю тему, Джанс вдруг ощутила спазм в желудке. Возможно, так проявилась нервная реакция на все, что она хотела сказать, но не могла. Темы для разговора были столь же многочисленны, как пылинки в воздухе за пределами бункера, и с той же легкостью могли заставить ее рот пересохнуть и замолчать. Джанс поймала себя на том, что все чаще и чаще пьет из фляги Марнса, в то время как ее собственная фляга побулькивает на спине, а ее желудок сжимается с каждой лестничной площадкой, с каждым уменьшающимся номером этажа, приближающим завершение их путешествия — приключения, которое во многих отношениях закончилось полным успехом.
    Для начала, теперь у них появился шериф: азартная девушка из «глубины» — похоже, действительно настолько уверенная в себе и способная вдохновлять других, как о ней рассказывал Марнс. В таких Джанс видела будущее бункера. В людях, которые думают о завтрашнем дне, планируют, доводят начатое до конца. Однажды уже имел место прецедент, когда шериф участвовал в выборах на должность мэра. Джанс подумала, что Джульетта когда-нибудь станет отличным кандидатом.
    И кстати, о выборах. Путешествие разбудило и ее собственные амбиции. Джанс уже предвкушала грядущие выборы, пусть и в роли единственного кандидата, и даже сочинила за время подъема с десяток коротких речей. Теперь она видела, как можно вести дела лучше, как выполнять свои обязанности более усердно и как вдохнуть новую жизнь в старые кости бункера.
    Но самой большой переменой стало то, что сложилось между нею и Марнсом. Она даже начала подозревать — в последние часы, — что реальной причиной, почему он всегда отказывался от повышения, была она сама. Пока он оставался на вторых ролях, между ними всегда было достаточно пространства для его надежды, неосуществимой мечты удержать ее. Если бы он занял должность шерифа, то этого бы уже не произошло: слишком сильным оказался бы конфликт интересов, потому что она стала бы его непосредственной начальницей. Это предположение рождало в душе и сильную печаль, и одновременно пробуждающую трепет сладость. Джанс сжала руку Марнса, ощущая внутреннюю тяжесть при мысли обо всем, чем он молчаливо пожертвовал.
    Они подошли к площадке роддома. Новой встречи с отцом Джульетты они не планировали, не собирались уговаривать его повидаться с дочерью, когда та будет подниматься, — но Джанс вдруг передумала, ощутив, что ее мочевой пузырь сильно напоминает о себе.
    — Мне очень надо в туалет, — сказала она Марнсу, смутившись, как девочка, которая признается, что не может потерпеть. Во рту у нее пересохло, а в желудке урчало от выпитой воды — а может, от страха перед возвращением домой. — И я бы не возражала, если бы удалось еще раз встретиться с отцом Джульетты, — добавила она.
    Кончики усов Марнса приподнялись, когда он услышал это оправдание.
    — Значит, сделаем остановку.
    В приемной было пусто. Знаки на стенах напоминали о соблюдении тишины. Джанс посмотрела через стеклянную перегородку и увидела медсестру, идущую к ней по темному коридору. На ее нахмуренном лице появилась улыбка, когда она узнала Джанс.
    — Мэр, — прошептала она.
    — Извините, что не предупредила заранее, но я надеялась увидеться с доктором Николсом. И воспользоваться вашим туалетом, если не возражаете.
    — Конечно. — Сестра нажала кнопку и открыла дверь, пропустив их. — С тех пор, как вы к нам заходили, у нас два раза были роды. Мы тут еле справляемся из-за этой поломки генератора…
    — Энергетических каникул, — поправил Марнс. Голос его прозвучал громче и более хрипло.
    Медсестра сердито посмотрела на него, но лишь кивнула, будто принимая его слова к сведению. Она сняла с вешалки два халата и протянула им, велев оставить вещи возле ее стола.
    В комнате ожидания она указала им на скамейки и добавила, что пойдет поищет доктора.
    — Туалеты там. — Медсестра указала на дверь с почти стершимся от времени символом.
    — Я быстро, — сказала Джанс и с трудом поборола желание пожать руку Марнса — настолько привычным стал для нее в последнее время этот тайный жест.
    В туалете почти не было света. Джанс повозилась с незнакомым замком на двери кабинки, негромко выругалась, когда в желудке сильно заурчало, потом наконец-то распахнула дверь и торопливо уселась. Пока она облегчалась, в желудке словно вспыхнул огонь. У нее даже перехватило дыхание от смеси долгожданного облегчения и боли из-за того, что она так долго сдерживалась. Джанс просидела там, как ей показалось, целую вечность. Ноги у нее неудержимо дрожали, и она поняла, что потратила слишком много сил во время подъема. Мысль об оставшихся двенадцати этажах привела ее в ужас и наполнила страхом. Закончив, она переместилась на биде, кое-как вымылась и вытерлась полотенцем. Во время всех этих действий она блуждала в полумраке незнакомого помещения, хотя в своей квартире и офисе, размеры и обстановку которых она знала наизусть, она справилась бы и на ощупь.
    Джанс вышла из туалета на подгибающихся ногах, размышляя, не придется ли остаться здесь, переночевать в одной из кроватей для рожениц, подождать до утра и уже потом двинуться к своему офису. Открыв дверь в комнату ожидания и направившись к Марнсу, она едва ощущала ноги.
    — Ну как, лучше? — спросил он, сидя на скамье так, чтобы рядом осталось место для нее.
    Джанс кивнула и тяжело уселась. Она дышала часто и неглубоко и гадала, стоит ли признать, что она сегодня уже не сможет идти дальше, если Марнс решит, что она слишком устала.
    — Джанс? Ты в порядке?
    Марнс подался вперед. Он смотрел не на нее, а на пол.
    — Джанс! Да что случилось, черт побери?
    — Говори тише, — прошептала она.
    Вместо этого он завопил:
    — Доктор! Сестра!
    За стеклянной перегородкой показался чей-то силуэт. Джанс откинула голову на подголовник скамьи, пытаясь сказать непослушными губами, чтобы он не кричал.
    — Джанс, дорогая, что ты сделала?
    Он держал ее ладонь, поглаживая. Затем встряхнул руку. Джанс хотелось только одного — спать. Послышался топот бегущих к ним людей. Вспыхнул яркий свет. Медсестра что-то крикнула. Послышался знакомый голос отца Джульетты. Уж он-то разрешит ей лечь. Он поймет, как она устала…
    Они что-то говорили о крови. Кто-то осматривал ее бедра. Марнс плакал, слезы скатывались по его седым усам, пронизанным редкими черными волосками. Он тряс ее за плечи, заглядывал в глаза.
    — Я в порядке, — попыталась сказать Джанс.
    Она облизала губы. Такие сухие… И во рту ужасно сухо. Она попросила воды. Марнс достал свою флягу, поднес к ее губам, плеснул.
    Она попыталась глотнуть, но не смогла. Ее уложили на скамью, доктор касался ее ребер, светил в глаза. Но вокруг становилось только темнее.
    Марнс сжимал флягу, а другой рукой поглаживал ее волосы. Он что-то бормотал. Его что-то огорчило. Насколько у него больше энергии, чем у нее. Она улыбнулась и протянула к нему руку — каким-то чудом ей это удалось. Она взяла его руку и сказала, что любила его. Любила, сколько себя помнит. Ее усталое сердце наконец выдало секрет Марнсу, по лицу которого текли слезы.
    Она видела его глаза, ясные, с морщинками в уголках. Они смотрели на нее, потом уставились на флягу в его руке.
    Флягу, которую он нес.
    «Вода, — поняла она. — В ней был яд, предназначенный для него».

17

    В генераторной было необычно многолюдно и зловеще тихо. Механики в поношенных комбинезонах стояли в три ряда за ограждением и наблюдали за работой первой смены. Джульетта едва замечала их присутствие — гораздо острее она осознавала тишину.
    Она склонилась над самодельным устройством — высокой платформой, приваренной к металлическому полу и оснащенной зеркалами и тонкими прорезями, лучи из которых пронизывали все помещение. Эти лучи падали на зеркала, прикрепленные к генератору и его динамо, помогая ей идеально их выравнивать. Ее больше всего волновал соединяющий их вал, длинный стальной стержень толщиной с мужское запястье, с помощью которого энергия сгорающего топлива преобразовывалась в электричество. Она надеялась выровнять машины на концах этого вала с точностью до тысячной дюйма. Но все, что они сейчас делали, не имело прецедента. Все действия были торопливо спланированы во время длившегося всю ночь совещания, пока запускался резервный генератор. Теперь ей оставалось лишь сосредоточиться и надеяться, что восемнадцатичасовые смены дали какой-то результат. И верить в планы, составленные, когда она более-менее отдохнула и смогла размышлять здраво.
    Пока Джульетта руководила окончательной регулировкой, вокруг царила мертвая тишина. Она подала знак. Марк и его команда затянули несколько массивных болтов на новых резиновых опорах. Шел четвертый день энергетических каникул. Генератор требовалось смонтировать и запустить к утру, а вывести на полную мощность — к вечеру. Над ним так изрядно поработали — установили новые прокладки и уплотнения, отполировали цилиндрические валы, для чего молодым «теням» пришлось заползать в самое сердце машины, — что Джульетту начало тревожить, запустится ли генератор вообще. За всю ее жизнь генератор еще ни разу не останавливали совсем. Старый Нокс сумел вспомнить, как генератор отключился сам во время аварийной ситуации, когда Нокс был еще юной «тенью», но для всех остальных «на глубине» рокот стал таким же непрерывным и привычным, как собственное сердцебиение. На Джульетту давило бремя ответственности за то, чтобы все заработало. Ведь именно она предложила идею переоборудования генератора. Она успокаивала себя, мысленно повторяя, что поступила правильно, и худшее, что может случиться теперь, — это что каникулы продлят, пока механики не разберутся со всеми неполадками. Вариант намного лучший, чем катастрофическая поломка через несколько лет.
    Марк подал сигнал, что болты надежно закреплены, а стопорные гайки затянуты. Джульетта спрыгнула с платформы и подошла к нему. Трудно было идти небрежной походкой под взглядами стольких людей. Она не могла поверить, что эта буйная толпа, эта ее большая и своенравная семья, может соблюдать такое идеальное молчание. Создавалось впечатление, что все они затаили дыхание, гадая, не обернулся ли пшиком напряженнейший график последних нескольких дней.
    — Готов? — спросила она Марка.
    Тот кивнул, вытирая руки грязной тряпкой, вечно переброшенной через его плечо. Джульетта взглянула на свои часы. Вид секундной стрелки, неутомимо бегущей по неизменному пути, успокоил ее. Всякий раз, когда у нее возникали сомнения, будет ли что-то работать, она смотрела на запястье. Но не для того, чтобы узнать время, а чтобы посмотреть на механизм, который она починила. Ремонт оказался настолько сложным, почти невозможным, — у нее ушло несколько лет на очистку и сборку почти невидимых деталек, — что по сравнению с ним ее нынешняя задача казалась пустяком.
    — Мы укладываемся в график? — спросил Марк ухмыляясь.
    — Все идет отлично.
    Она кивнула в сторону диспетчерской. По толпе пробежал шепот: люди смекнули, что сейчас произойдет запуск. Очень многие сняли с шеи защитные наушники и прикрыли уши. Джульетта и Марк присоединились к Ширли в диспетчерской.
    — Как у вас дела? — спросила Джульетта у мастера второй смены.
    — Почти готово, — ответила Ширли, продолжая регулировки: сбрасывая все коррекции, накопившиеся за несколько лет. Они запускали генератор с нуля, избавившись от всех старых заплаток и отремонтированных фрагментов, которые могли помешать найти новые симптомы неисправностей. Техники называют такое «свежим стартом». — Можно запускать, — сказала она.
    Ширли отошла от пульта и встала рядом с мужем. Ее намерение было очевидно: это был проект Джульетты и, вероятно, последнее устройство, которое она пыталась починить в недрах механического отдела. Вся честь и вся ответственность при запуске генератора будут принадлежать ей.
    Джульетта подошла к панели управления, глядя на рукоятки и шкалы, которые она смогла бы отыскать и в полной темноте. Ей с трудом верилось, что этот этап ее жизни остался позади, а новый вот-вот начнется. Мысль о путешествии наверх пугала ее больше, чем нынешний проект. Идея оставить друзей и семью и заняться политикой казалась ей не столь приятной на вкус, как пот и смазка на губах. Но наверху у нее хотя бы были союзники. И если такие люди, как Джанс и Марнс, смогли там устроиться и выжить, то, наверное, и у нее все сложится хорошо.
    Рукой, дрожащей скорее от усталости, чем от волнения, Джульетта включила мотор стартера. Громко взвыв, он попытался запустить вращение массивного дизель-генератора. Казалось, это длится вечно, но Джульетта понятия не имела, каков должен быть нормальный звук при запуске. Марк стоял у двери, приоткрыв ее, чтобы лучше слышать крики, если понадобится остановить запуск. Он смотрел на Джульетту, а та все давила на кнопку зажигания и хмурилась, пока в соседнем помещении выл и стонал стартер.
    Джульетта отпустила кнопку зажигания и потянулась к выключателю, но замерла, не нажав его. Снаружи доносился шум. Мощный приглушенный гул. Ей показалось, что она ощущает его через пол, но не как вибрацию генератора до ремонта.
    — Он уже работает! — крикнул кто-то.
    — Он работает, — повторил Марк, смеясь.
    Механики снаружи радостно вопили. Кто-то сорвал наушники и подбросил их. Джульетта поняла, что мотор стартера шумел сильнее отремонтированного генератора, что она давила кнопку зажигания, даже когда генератор уже запустился и продолжал работать.
    Ширли и Марк обнялись. Джульетта проверила температуру и давление на всех выведенных в ноль шкалах и увидела, что регулировать практически нечего, но она не могла наверняка сказать, что все в порядке, пока генератор не прогреется. У нее перехватило дыхание — она разом избавилась от такого большого напряжения. Механики уже перепрыгивали через ограждение, толпясь возле отремонтированного зверя. Некоторые — те, кто редко бывал в генераторной, — прикасались к нему почти с благоговением.
    Джульетта вышла из диспетчерской — посмотреть на них, прислушаться к звуку идеально работающей машины и выровненной трансмиссии. Она встала за ограждением, положив руки на стальной прут, который прежде вибрировал и трясся при работающем генераторе, и стала смотреть на удивительное празднование, начавшееся в этом обычно пустом зале. Шум голосов стоял впечатляющий. Люди получили энергию и избавились от страха. То была кульминация огромного непрерывного труда и четкого планирования.
    Успех помог ей почувствовать себя увереннее относительно того, что ждало ее впереди, ждало наверху. Она была в таком прекрасном настроении, любуясь мощными и обновленными машинами, что не заметила, как в зал вбежал молодой носильщик. Его лицо казалось пепельно-бледным, он глотал воздух, задыхаясь после долгого и отчаянного бега. Она даже не заметила, что какая-то новость начала передаваться из уст в уста через весь зал, распространяясь среди механиков, в глазах которых появлялись страх и печаль. И лишь когда шум празднования смолк окончательно, а в зале наступила тишина совсем иного рода, перемежаемая всхлипываниями, возгласами изумления и причитаниями взрослых мужчин, Джульетта поняла: случилось что-то плохое.
    Что-то произошло. Разбалансировалось нечто большое и мощное.
    И это не имеет никакого отношения к ее генератору.

Часть третья
Изгнание

18

    На всех карманах стояли цифры. Взглянув на грудь, Джульетта поняла, что они нанесены в перевернутом виде. Это было сделано для того, чтобы ей было удобнее их разбирать. Она тупо смотрела на цифры сквозь щиток шлема, пока у нее за спиной герметично закрывалась дверь. Имелась и другая дверь, запретная, прямо впереди. Джульетта молча ждала, пока ее откроют.
    Она ощущала себя затерявшейся в бездне между двумя дверями, запертой в капкане шлюза с множеством ярко окрашенных труб на стенах и потолке, где за окружающими ее пластиковыми занавесями все мерцало.
    Шипение накачиваемого в помещение аргона сквозь шлем казалось далеким. Оно подсказывало ей, что конец уже близок. Нарастающее давление раздвинуло листы тонкого пластика, прижимая их к скамье и стенам, заставляя плотно облеплять трубы. Ощущалось и давление на комбинезон: как будто его мягко стискивала невидимая рука.
    Джульетта знала, что произойдет дальше, и подсознательно изумлялась, как она оказалась здесь — девушка из механического отдела, которой никогда не было дела до мира снаружи. Она нарушала только мелкие законы и с удовольствием прожила бы всю жизнь, перепачканная машинным маслом, на самом дне бункера, где чинила бы всякие сломанные механизмы, почти не думая об окружающем ее сейчас большом мертвом мире…

19

    За несколько дней до этого

    Джульетта сидела на полу камеры, прислонившись спиной к стальным прутьям решетки. Перед ней на экране было изображение внешнего мира. Последние три дня, пытаясь освоить работу шерифа, она изучала этот вид и гадала, что в нем такого особенного.
    Она видела лишь унылые склоны, серые холмы, поднимающиеся к еще более серым облакам. Их безуспешно пытались осветить тусклые солнечные лучи. Над всем этим носился ветер, вздымая резкими порывами облачка пыли, закручивая их небольшими вихрями и заставляя гоняться друг за другом.
    Для Джульетты в этом зрелище не было ничего вдохновляющего, ничего такого, что возбудило бы любопытство. Безжизненная пустыня, лишенная чего-либо полезного. Там не имелось иных ресурсов, кроме ржавой стали в крошащихся башнях за холмами — и эту сталь наверняка будет дороже вырезать, привезти, переплавить и очистить, чем просто вырубить новую руду в шахтах под бункером.
    Как теперь понимала Джульетта, запретные мечты о мире снаружи были печальными и пустыми. Мертвыми. Люди с верхних этажей, поклоняющиеся этому зрелищу, жили прошлым — а будущее находилось внизу. Там, где добывалась нефть, снабжающая их энергией, минералы, превращающиеся в нечто полезное, азот, обогащающий почву на фермах. Это знал любой ученик на этажах химиков и металлургов. А те, кто читал детские книги, кто пытался разгадать тайну забытого и непознаваемого прошлого, находились в заблуждении.
    Единственное, что могло оправдать их наваждение, — само открытое пространство, но эта особенность ландшафта ее откровенно пугала. Возможно, что-то было не в порядке с ней, раз она настолько любила стены бункера и темные помещения нижних этажей. Ведь не сошли же с ума все остальные, раз они мечтают вырваться отсюда?
    Джульетта перевела взгляд с сухих холмов и пыльной дымки на разбросанные вокруг нее папки. Это были дела, не законченные ее предшественником. На ее колене покачивалась блестящая звезда шерифа, которую она еще не надевала. На одной из папок лежала фляга, надежно упакованная в пластиковый пакет для вещественных доказательств. В пакете она смотрелась вполне безобидно, уже сыграв свою смертоносную роль. Несколько номеров, написанных на пакете черным маркером, были зачеркнуты — они относились к делам, уже закрытым или заброшенным. Теперь на нем значился новый номер, совпадающий с номером на папке, которой здесь не было. На папке, распухшей от записей свидетельских показаний и заметок по делу о смерти мэра, которую все любили — и которую кто-то убил.
    Джульетта видела некоторые из этих заметок, но лишь издали. Они были написаны рукой помощника шерифа Марнса — рукой, которая вцепилась в это дело мертвой хваткой. Джульетта могла лишь заглянуть в папку, сидя за столом напротив Марнса, и видела на страницах пятна от слез, от которых размазались кое-какие слова и покоробилась бумага. Почерк на страницах с засохшими слезами был корявым и торопливым, а не аккуратным, как в заметках Марнса из других папок. Строки, которые Джульетта смогла увидеть, как будто разгневанно ползли по странице, некоторые слова были резко вычеркнуты и заменены. В них угадывалась та же ярость, какую Марнс сейчас постоянно демонстрировал, тот кипящий гнев, что заставил Джульетту уйти подальше от его стола и работать в камере. Она обнаружила, что не в состоянии думать, сидя напротив человека с такой израненной душой. И простирающийся перед ней вид на внешний мир, несмотря на его унылость, все равно был не столь гнетущим.
    В этой камере Джульетта и убивала время между полными статического шума вызовами по рации и спусками на нижние этажи для разбора какого-нибудь происшествия. Нередко она просто сидела и в очередной раз сортировала папки, раскладывая их в стопки по степени тяжести совершенных правонарушений. Она теперь была шерифом всего бункера — этой работе она не училась, но уже начала ее понимать. Одна из последних мыслей, которой поделилась с нею мэр Джанс, оказалась на удивление верной: люди похожи на машины. Они ломаются. Они дребезжат. Они могут обжечь или покалечить, если не проявишь должной осторожности. Задачей Джульетты было не только выяснять, почему такое происходит и кто виноват, но и прислушиваться к признакам грядущей поломки. Работа шерифа очень напоминала работу механика, в ней было и тонкое искусство планового техобслуживания, и необходимость уборки после поломки или аварии.
    Разбросанные вокруг папки были грустными примерами последнего: здесь имелись взаимные жалобы не сумевших поладить соседей, заявления о кражах, дело об отравлениях самогоном. Каждое из этих дел предполагало поиски улик, новые хождения вверх и вниз по извилистым лестницам, разговоры, отделение правды от лжи.
    Готовясь к этой работе, Джульетта дважды прочитала юридический раздел Пакта. Лежа в постели в глубине механического отдела, вымотавшись после работы по налаживанию главного генератора, она читала о том, как правильно документировать дела, как правильно обращаться с вещественными доказательствами. Все это было логично и в какой-то степени напоминало ее прежнюю работу механика. Появление на месте преступления или активного спора не отличалось от посещения насосной, где что-то сломалось. Виновным всегда оказывался кто-то или что-то. Джульетта умела слушать, наблюдать и задавать вопросы любому, кто мог иметь отношение к сломавшемуся оборудованию или инструментам, отслеживая цепочку событий до первопричины. Всегда имелись и мешающие расследованию обстоятельства — нельзя отрегулировать одну шкалу, не сбив настройку чего-то другого, — но у Джульетты имелся навык, даже талант, определять, что важно, а что можно проигнорировать.
    Она предположила, что именно этот талант Марнс первоначально в ней и разглядел — терпение и скептицизм, с какими она задавала очередной глупый вопрос и через какое-то время натыкалась на правильный ответ. Ее уверенность в себе заметно повышал тот факт, что она уже помогла раскрыть одно преступление. Тогда она этого не знала, ее больше волновали простая справедливость и личное горе, но тот случай стал для нее одновременно и собеседованием, и обучением работе.
    Она взяла папку того самого дела, на обложке которой виднелся бледно-красный штамп со словом «ЗАКРЫТО» жирными заглавными буквами. Джульетта оторвала липкую ленту, скрепляющую края, и пролистала страницы. Многие оказались заполнены аккуратным почерком Холстона — эти наклоненные вправо буквы были ей хорошо знакомы почти по всем бумагам на ее столе и внутри него. На столе, за которым когда-то сидел Холстон. Джульетта прочитала его записи о себе самой, заново вникая в подробности дела, которое выглядело очевидным убийством, но в реальности оказалось цепочкой маловероятных событий. Перечитывание этого дела — чего она до сих пор избегала — разбередило в ней старую боль. И все же… в памяти вдруг всплыло, каким утешением для нее тогда стала возможность отвлечься на поиски ответа. Она вспомнила прилив энергии, который ощутила, когда проблема оказалась решена, и как удовлетворение от полученных ответов заполнило пустоту, оставшуюся после смерти ее возлюбленного. Этот процесс был очень похож на ремонт машины во время дополнительной смены: боль от усилий и переутомления, которые отчасти компенсировались сознанием того, что неисправность устранена.
    Джульетта отложила папку, чувствуя, что не готова прочесть бумаги до конца. Взяла другую, опустила ладонь на звезду, лежащую на колене.
    Вдоль экрана заплясала тень, отвлекая ее. Джульетта посмотрела и увидела, как вниз по склону сползает низкая волна пыли. Она словно подрагивала на ветру, приближаясь к камерам, которые Джульетту приучили считать важными. К камерам, обеспечивающим ей возможность смотреть на внешний мир — который, как ее заставили поверить еще в детстве, был достоин того, чтобы его увидеть.
    Но сейчас она не чувствовала уверенности в этом, став достаточно взрослой, чтобы мыслить самостоятельно, и находясь достаточно близко, чтобы видеть все самой. Характерная для верхних этажей одержимость очисткой практически испарялась, доходя до «глубины», где настоящая очистка поддерживала жизнь и бункера, и всех его обитателей. Но даже там, внизу, ее друзьям из механического отдела едва ли не с младенчества велели не говорить о внешнем мире. Достаточно простая задача, если ни разу этот мир не видел. Но сейчас, проходя мимо него на работу, сидя перед этим окном в бесконечный простор, который разум не в состоянии постичь, Джульетта поняла, как именно возникают неизбежные вопросы. Увидела, почему может оказаться важным давить в зародыше определенные идеи, пока не выстроилась очередь желающих выйти, пока вопросы не вспенились на губах обезумевших людей и не принесли им смерть.
    Она открыла папку с делом Холстона. За его биографией шла толстая стопка листов с записями о его последних днях в должности шерифа. Часть, относящаяся к его конкретному преступлению, занимала лишь половину страницы, вторая половина осталась чистой. Единственный абзац просто объяснял, что Холстон пришел в камеру на первом этаже и заявил о желании выйти наружу. И все. Несколько строк решили судьбу человека. Джульетта перечитала их, прежде чем перевернуть страницу.
    Далее шла заметка от мэра Джанс с просьбой, чтобы Холстона помнили за его заслуги перед бункером, а не только как очередного чистильщика. Джульетта прочитала и это письмо, написанное рукой человека, также недавно ушедшего из жизни. Странно было думать, что кого-то из знакомых людей она никогда больше не увидит. Она и отца все эти годы избегала отчасти потому, что он, проще говоря, все еще есть. И ничто ей не мешает когда-нибудь передумать и встретиться с ним. Но с Холстоном и Джанс все было иначе: они ушли навсегда. А Джульетта настолько привыкла чинить то, что считалось уже не подлежащим ремонту, что ей казалось, будто если она достаточно сосредоточится или выполнит правильные действия в правильном порядке, то сможет вернуть ушедших, починить их отказавшие тела. Но все же она знала, что такое невозможно.
    Джульетта листала дело Холстона и задавала себе запрещенные вопросы, некоторые — впервые. То, что казалось тривиальным, пока она жила «на глубине», где выхлопные газы могли задушить, а сломавшиеся насосы — утопить всех, кого она знала, теперь зависло перед ней огромным вопросительным знаком. Ради чего они ютятся в этой подземной тесноте? Что там, за холмами? Почему люди оказались здесь? Ее ли соплеменники построили те высокие башни, чьи изломанные силуэты высятся на горизонте? Для чего? И самый острый вопрос: какое знание побудило Холстона, здравомыслящего человека, — или его жену, если на то пошло, — высказать желание уйти?
    Две папки рядом, на обеих штампы «ЗАКРЫТО». Обе — из офиса мэра, где им полагалось лежать запечатанными в архиве. Но Джульетта поймала себя на том, что вновь и вновь возвращается к ним, а не к более срочным делам, ожидающим своей очереди. В одной из этих папок была жизнь человека, которого она любила и чью гибель помогла раскрыть. В другой — история жизни человека, которого она уважала и чью работу сейчас делала. Она не могла понять, почему ей не дают покоя эти папки, особенно с тех пор, как ей стало невыносимо больно видеть Марнса, одиноко скорбящего над своей утратой, изучающего подробности смерти мэра Джанс, корпящего над свидетельскими показаниями и убежденного, что он знает убийцу, но у него нет улик, чтобы его арестовать.
    Кто-то постучал по прутьям над головой Джульетты. Она посмотрела вверх, ожидая увидеть Марнса, который скажет ей, что рабочий день закончился, но вместо него увидела странного мужчину, смотрящего на нее сверху вниз.
    — Шериф? — спросил он.
    Джульетта отложила папки и взяла звезду с колена. Потом встала и повернулась, разглядывая этого человечка с выступающим животиком и очками на кончике носа. Его серебристый комбинезон, какие носили в АйТи, был скроен по фигуре и недавно выглажен.
    — Чем могу помочь? — спросила она.
    Мужчина просунул ладонь между прутьями. Джульетта переложила звезду в другую руку и протянула ему освободившуюся для рукопожатия.
    — Извините, что так долго к вам не приходил, — сказал он. — Было столько всяких дел: и похороны, и эта чепуха с генератором, и все юридические споры. Я Бернард. Бернард Холланд.
    Джульетта похолодела. Рука у Бернарда оказалась такая маленькая, что возникало впечатление, будто на ней не хватает пальца. Тем не менее руку Джульетты он пожал крепко. Она попыталась высвободить ладонь, но Бернард ее не выпускал.
    — Вы шериф и наверняка уже выучили Пакт наизусть, поэтому должны знать, что я буду исполнять обязанности мэра. По меньшей мере, до тех пор, пока мы не организуем голосование.
    — Да, я слышала, — холодно подтвердила Джульетта.
    Поразительно, как этот человек прошел мимо стола Марнса, не нарвавшись как минимум на грубость. Перед ней стоял главный подозреваемый в смерти Джанс — только он находился не с той стороны решетки.
    — Как вижу, вы тут разбираете бумаги?
    Он разжал пальцы, и Джульетта выдернула руку. Бернард посмотрел на разбросанные по полу папки, и его взгляд, казалось, задержался на фляге в пластиковом пакете, но Джульетта не была в этом уверена.
    — Просто знакомлюсь с текущими делами. Здесь немного просторнее для… размышлений.
    — О, не сомневаюсь, что в этом помещении много и глубоко размышляли разные люди.
    Бернард улыбнулся, и Джульетта заметила, что передние зубы у него кривые, а один наползает на другой. Это делало его похожим на мышей, которых она ловила мышеловками в насосных.
    — Пожалуй, да. Я нашла место, где хорошо приводить мысли в порядок. Так что, возможно, в этом что-то есть. И кстати, — она посмотрела ему в глаза, — полагаю, оно не будет пустовать долго. А как только оно окажется занято, я смогу отдохнуть денек-другой от всех этих глубоких мыслей, пока кое-кто будет готовиться к очистке…
    — Я не стал бы на это слишком рассчитывать, — возразил Бернард и улыбнулся, снова блеснув кривыми зубами. — Внизу поговаривают, что наша бедная мэр, да упокоится ее душа, перенапряглась и насмерть себя замучила во время того безумного восхождения. Кажется, она отправилась вниз, чтобы встретиться с вами, верно?
    Джульетта ощутила резкий укол. Она ослабила руку, сжимавшую бронзовую звезду. Костяшки на стиснутых кулаках побелели.
    Бернард поправил очки:
    — Однако я слышал, что сейчас вы разрабатываете версию убийства?
    Джульетта продолжала смотреть ему в глаза, стараясь не отвлекаться на отражение унылых холмов в линзах его очков.
    — Полагаю, вам, как исполняющему обязанности мэра, следует знать, что мы рассматриваем это происшествие как преднамеренное убийство, — сказала она.
    — Подумать только! — Он криво улыбнулся и удивленно вытаращил глаза. — Значит, слухи оказались верны. И кто бы мог такое совершить? — Улыбка стала шире, и Джульетта поняла, что имеет дело с человеком, считающим себя неуязвимым. Она не впервые сталкивалась с таким темным раздутым эго, как у Бернарда. Во времена ее ученичества на глубине подобные личности попадались нередко.
    — Полагаю, мы обнаружим, что это совершил тот, кто получил максимальную выгоду, — сухо ответила она. И добавила после паузы: — Мэр.
    Кривая улыбка поблекла. Бернард выпустил прутья решетки и шагнул назад, сунув руки в карманы комбинезона.
    — Что ж, приятно было наконец-то познакомиться с вами. Насколько мне известно, вы лишь недавно появились на верхних этажах — и, если честно, я и сам слишком много времени проводил в своем офисе, — но ситуация наверху меняется. Теперь я мэр, а вы шериф, и мы будем много работать вместе. — Он взглянул на папки возле ее ног. — Поэтому я ожидаю, что вы станете держать меня в курсе. Всего.
    Бернард повернулся и вышел, а Джульетте понадобилось сознательное усилие, чтобы разжать кулаки. Когда ей в конце концов удалось оторвать пальцы от звезды, она обнаружила, что ее острые края врезались в ладонь, до крови порезав кожу. Несколько красных разводов на кромке металла походили на ржавчину. Джульетта вытерла звезду о новый комбинезон — привычка, выработавшаяся за годы жизни среди грязи и смазки. Джульетта выругалась, увидев темное пятно крови на новой одежде. Перевернув звезду, она посмотрела на эмблему, вытисненную на лицевой стороне: три части бункера и слово «Шериф» сверху. Джульетта покрутила звезду, потрогала зажим, удерживающий булавку, наконец, высвободила острие. За многие годы игла в нескольких местах погнулась, и ее неоднократно выпрямляли, из-за чего создавалось впечатление, что булавку изготовили вручную. Она болталась на креплении — это напомнило Джульетте ее собственные колебания, когда она до последнего не решалась надеть звезду.
    Однако, услышав удаляющиеся шаги Бернарда и как тот сказал Марнсу что-то неразборчивое, она ощутила вновь обретенную решимость. Подобные чувства возникали у нее в схватке с каким-нибудь проржавевшим болтом, не желающим откручиваться. В таком недопустимом упрямстве, в нежелании уступить имелось нечто, что заставляло Джульетту стискивать зубы. Со временем она поверила, что нет таких креплений, которые она не смогла бы открыть, научилась атаковать их смазкой и огнем, маслом и грубой силой. При правильном подходе и упорстве они всегда уступали. Рано или поздно.
    Она проткнула ткань на груди комбинезона булавкой и закрепила ее кончик в зажиме. Смотреть вниз на звезду было немного непривычно. Дюжина папок на полу требовала ее внимания, и Джульетта впервые с того дня, как поднялась наверх, ощутила, что это ее работа. Механический теперь был в прошлом. Она оставила его в гораздо лучшем состоянии, чем он был много лет назад. Она провела там достаточно времени и даже услышала беззвучное гудение отремонтированного генератора, увидела, как его идеально отрегулированный вал вращается настолько ровно, что невозможно было даже разглядеть, вращается ли он вообще. А теперь она перебралась наверх и обнаружила здесь скрежет других шестеренок — этот дисбаланс разрушал истинный двигатель бункера, как и предупреждала ее Джанс.
    Оставив прочие папки на полу, Джульетта взяла дело Холстона. Папку, на которую ей не следовало даже смотреть, но расстаться с которой она не могла. Открыв дверь камеры, она направилась не в свой офис, а подошла к желтой стальной двери в шлюз. Заглянув в окошко с тройным стеклом уже в десятый раз за несколько дней, она представила стоящего внутри человека, чью должность она теперь занимала, одетого в нелепый мешковатый комбинезон и ждущего, когда откроется наружная дверь. О чем думает человек, в одиночестве дожидающийся изгнания? Вряд ли его терзает лишь страх, потому что вкус страха был Джульетте хорошо знаком. Наверняка он испытывает и другие чувства, совершенно уникальные: спокойствие, которое сильнее боли, или оцепенение, которое сильнее ужаса. Наверное, одного воображения недостаточно, чтобы понять чужие ощущения. Воображение может лишь смягчить или усилить то, что тебе уже знакомо. Это все равно что описывать кому-то, что испытываешь во время оргазма. Невозможно. Но как только почувствуешь такое сам, то сможешь представить и разные степени нового ощущения.
    Это как цвет. Человек способен описать новый цвет только через оттенки уже виденных им цветов. Можно смешивать известное, но нельзя создать новое из ничего. Так что, наверное, только чистильщики способны понять, что испытываешь, сидя здесь и со страхом ожидая смерти — или, может быть, совсем ее не боясь.
    В перешептываниях по всему бункеру навязчиво звучал вопрос «Почему?». Люди хотели понять, почему чистильщики так поступали, почему оставляли сияющий и отполированный подарок тем, кто их изгнал, — но это Джульетту совершенно не интересовало. Она предполагала, что они видели новые цвета, ощущали нечто неописуемое, возможно, переживали некое духовное просветление, возникающее только перед лицом смерти. Такое происходило всегда. Это можно было принять за аксиому. Далее следовало перейти к реальным вопросам, например: «Что испытываешь, став одним из тех, кому это предстоит?» Вот в чем заключался реальный гнет табу: не в том, что людям запрещалось тосковать по внешнему миру, а в том, что им даже не позволено сочувствовать чистильщикам или с благодарностью и сожалением думать о том, какие страдания они перенесли.
    Джульетта постучала по желтой двери уголком папки Холстона, вспоминая шерифа в его лучшие времена — тогда он был влюблен, выиграл в лотерею и рассказывал о своей жене. Она кивнула его призраку и отошла от внушительной металлической двери с окошечком из толстого стекла. Поработав в его должности, надев его звезду и даже посидев в его камере, Джульетта стала чувствовать родство с ним. Она тоже когда-то любила и хорошо понимала чувства Холстона. Ее любовь осталась тайной, они не объявили о своих отношениях, проигнорировав предписания Пакта. Так что она тоже знала, как это — потерять нечто настолько ценное. И смогла представить: если бы ее возлюбленный лежал на том холме, распадаясь в прах на ее глазах, вместо того чтобы питать корни растений, — это и ее могло бы подтолкнуть к очистке, вызвать желание самой увидеть те новые цвета.
    Она снова открыла папку Холстона, направляясь к своему столу. Ее столу. Только Холстон знал о ее тайных чувствах. Когда дело закрыли, она рассказала ему, что человек, причину смерти которого она помогла установить, был ее возлюбленным. Почему? Может, потому, что все предшествующие дни Холстон беспрестанно рассказывал о своей жене. Может, из-за его вызывающей доверие улыбки, которая делала его таким хорошим шерифом и побуждала делиться секретами. Какой бы ни была причина, Джульетта призналась представителю закона в том, что могло навлечь на нее неприятности. Призналась в преступлении, в небрежении к Пакту. А человек, которому общество доверило охранять законы, сказал лишь: «Мне очень жаль».
    Ему было жаль, что она понесла утрату. И он тогда обнял ее. Как будто знал, что она хранит внутри тайную тоску, застывшую там, где когда-то была любовь.
    Джульетта уважала его за это.
    Теперь она расположилась за его столом, на его стуле, напротив его прежнего помощника, который сидел, подперев голову руками, и неподвижно смотрел на раскрытую папку, закапанную слезами. Джульетте хватило одного взгляда, чтобы понять, что какая-то запретная любовь тоже стояла между ним и содержимым той папки.
    — Уже пять часов, — сказал она негромко и как можно мягче.
    Марнс поднял голову. От долгого сидения в такой позе лоб у него покраснел. Глаза тоже покраснели, в седых усах блестели слезы. Он выглядел намного старше, чем неделю назад, когда пришел в механический нанимать ее на работу. Качнувшись на старом деревянном стуле — его ножки скрипнули, словно испуганные этим внезапным движением, — Марнс взглянул на настенные часы с пожелтевшим от старости пластиковым куполом и проверил время. Молча кивнул тикающей секундной стрелке и встал, поначалу немного сутулясь, как будто забыл выпрямить спину. Провел руками по комбинезону, потянулся к папке, аккуратно закрыл ее и сунул под мышку.
    — До завтра, — прошептал он, кивнув Джульетте.
    — Увидимся утром, — отозвалась она, когда Марнс побрел в сторону кафе.
    Джульетта смотрела ему вслед и жалела его. Она распознала за его утратой любовь. Ей было больно представлять, как он приходит в свою квартирку, садится на узкую кровать и плачет над этой папкой, пока наконец не проваливается в мучительный сон.
    Оставшись одна, Джульетта положила дело Холстона на стол и придвинула клавиатуру. Символы на клавишах начисто стерлись давным-давно, но кто-то несколько лет назад аккуратно вывел их заново черным маркером. Однако со временем и они побледнели, и вскоре их понадобится обновить. Ей придется это сделать — она не умела печатать, не глядя на клавиатуру, как офисные работники.
    Джульетта медленно набрала запрос, чтобы отправить его в механический отдел. Прошел еще один день, а она ничего не сделала, потому что ее отвлекала загадка принятого Холстоном решения; в конце концов Джульетта поняла: она не сможет выполнять его работу, пока не поймет, почему Холстон отказался и от своих обязанностей, и от самого бункера. Эта загадка, подобно дребезжащей погремушке, отвлекала ее от всех остальных проблем. Так что ей придется принять вызов. А это значило, что ей нужно будет узнать несколько больше того, что содержалось в папке с делом.
    Джульетта не представляла точно, как найти нужное — и даже как получить к нему доступ, но знала тех, кто мог посодействовать. Именно этого ей больше всего не хватало после «глубины». Там все были единой семьей, каждый умел делать что-то полезное. Если она могла что-то сделать для любого из них, она делала. И знала, что остальные поступят так же, что они — это ее армия. Той поддержки ей мучительно не хватало. Страховочная сеть оказалась слишком далеко.
    Послав запрос, она раскрыла папку Холстона. Он был хорошим человеком, знавшим ее самые сокровенные тайны. Единственным, кто их знал. И Джульетте предстояло раскрыть его тайну.

20

    Джульетта заставила себя встать из-за стола уже после десяти вечера. Глаза слезились и больше не могли смотреть на монитор, к тому же она слишком устала, чтобы прочесть хотя бы еще одну страницу дела. Джульетта выключила компьютер, убрала папки на место, погасила свет и заперла дверь в кабинет снаружи.
    Когда она сунула ключи в карман, в животе у нее заурчало, а висящий в воздухе слабый запах рагу из кролика напомнил, что она снова пропустила ужин. Третий вечер подряд. Три вечера упорной сосредоточенности на работе, которой ее никто не учил, — настолько упорной, что она забывала про еду. Пожалуй, она смогла бы найти этому оправдание, если бы ее кабинет не примыкал к шумному и наполненному ароматами кафе.
    Джульетта достала из кармана ключи и пересекла тускло освещенное помещение, обходя почти неразличимые стулья, в беспорядке расставленные между столиками. Парочка подростков как раз направлялась к выходу — они улучили несколько минут, чтобы побыть наедине в темном кафе, освещенном лишь экраном, пока не наступило время общего отбоя. Джульетта крикнула им, чтобы они спускались аккуратно, — она решила, что такая профилактика несчастных случаев тоже входит в обязанности шерифа. Подростки, хихикая, скрылись на лестнице. Она представила, как они идут, держась за руки, и украдкой целуются по пути к своим квартирам. Взрослые знали о таких мелких нарушениях, но смотрели на них сквозь пальцы — так продолжалось поколение за поколением. Для Джульетты, однако, все было иначе. Она сделала свой выбор уже взрослой, полюбила без разрешения и поэтому сейчас острее воспринимала свое лицемерие.
    Приближаясь к кухне, она заметила, что в кафе не совсем пусто. В тени возле экрана сидела одинокая фигура, уставившись на чернильную темноту ночных облаков, зависших над черными холмами.
    Кажется, это был тот же человек, что и накануне вечером, — он наблюдал, как медленно тускнеет закат, пока Джульетта в одиночестве работала в кабинете. Она пошла к кухне другим путем, чтобы пройти мимо него. Многочасовое чтение страниц с описаниями разного рода дурных намерений сделало ее параноиком. Обычно Джульетта восхищалась людьми, которые чем-то выделялись, но теперь стала относиться к ним настороженно.
    Она прошла между экраном и ближайшим столиком, задержавшись, чтобы сдвинуть стулья, лязгнув при этом металлическими ножками по плиткам. Она не сводила глаз с сидящего, но тот ни разу не повернул голову на шум. Он так и смотрел на облака, положив что-то на колени и подняв руку к подбородку.
    Тогда Джульетта прошла непосредственно за его спиной, между столиком и его стулом, придвинутым странно близко к экрану. Она сдержала желание кашлянуть или задать ему вопрос. Вместо этого она двинулась дальше, отыскивая универсальный ключ на кольце с множеством других ключей, доставшихся ей вместе с новой работой.
    Она дважды оглядывалась на пути к кухне. Мужчина не шевелился.
    Джульетта вошла на кухню и включила свет. Лампы под потолком защелкали и загорелись. Она вытащила из холодильника галлон сока в пластиковой канистре и прихватила с сушилки чистый стакан. В другом холодильнике отыскалось рагу — накрытое крышкой и уже холодное. Джульетта достала и его, положила два черпака в глубокую тарелку, взяла ложку. Возвращая большую кастрюлю на холодную полку, Джульетта на миг задумалась, не стоит ли подогреть ужин.
    Она вернулась в кафе с тарелкой и стаканом, выключив локтем свет на кухне и закрыв дверь ногой. Уселась в тени в торце одного из длинных столов и принялась за еду, поглядывая на странного человека, который смотрел в темноту так, как будто мог в ней что-то разглядеть.
    Через какое-то время ложка заскребла по дну, а стакан с соком опустел. Пока она ела, незнакомец ни разу не повернул голову от экрана. Джульетта отодвинула тарелку, одолеваемая безумным любопытством. Человек отреагировал на звук — если только это не было совпадением. Она подался вперед и протянул руку к экрану. Джульетте показалось, что она видит в его руке стержень или палочку, но что именно, в темноте было не разглядеть. Через несколько секунд незнакомец наклонился, и Джульетта услышала скрип угольного карандаша по бумаге — судя по звуку, дорогой. Она встала, приняв это движение за приглашение к разговору, и подошла к нему.
    — Совершаете налет на кладовку? — спросил он.
    Она вздрогнула, услышав его голос.
    — Заработалась и пропустила ужин, — пробормотала Джульетта, как будто именно она была обязана что-то объяснять.
    — Приятно, наверное, иметь ключи?
    Он так и не отвернулся от экрана, и Джульетта напомнила себе, что надо будет перед уходом запереть дверь на кухню.
    — Что вы тут делаете? — спросила она.
    Незнакомец протянул руку за спину, ухватил ближайший стул и развернул его к экрану:
    — Хотите посмотреть?
    Джульетта настороженно приблизилась, вцепилась в спинку стула и демонстративно отодвинула его немного в сторону. В помещении было слишком темно, чтобы разглядеть черты незнакомца, но его голос звучал молодо. Она упрекнула себя за то, что не запомнила его лицо вчера вечером, когда света было больше. Ей надо стать более наблюдательной, если она хочет принести хоть какую-то пользу на новой работе.
    — А на что именно вы смотрите? — спросила она и украдкой бросила взгляд на его колени, где в тусклом свете, просачивающемся с лестницы, едва виднелся большой лист белой бумаги. Тот лежал ровно, словно на доске или на чем-то жестком.
    — Думаю, эти две собираются разделиться. Посмотрите туда.
    Человек показал на экран и на смесь темных точек — настолько темных, что они казались единым черным пятном. Если Джульетта и различала какие-то контуры и оттенки, то это вполне могло оказаться обманом зрения. Но все же она всмотрелась в то место, куда указывал его палец, гадая, не пьян ли ее собеседник и не сошел ли он с ума, и терпеливо выдержала последующее молчание.
    — Вот, — возбужденно прошептал он.
    Джульетта увидела вспышку. Пятнышко света. Как будто кто-то на мгновение включил фонарик в дальнем конце генераторной. Потом пятнышко исчезло.
    Она вскочила со стула и подошла к экрану. Что же это было?
    Карандаш опять скрипнул по бумаге.
    — Что это было, черт побери? — спросила Джульетта.
    Незнакомец рассмеялся:
    — Звезда. Если подождете, сможете увидеть ее снова. Там сегодня тонкие облака и сильный ветер. А звезда скоро будет проходить через эту точку.
    Джульетта обернулась в поисках стула и увидела, что мужчина держит в вытянутой руке карандаш, прищурив глаз и глядя в ту точку, где мигнул огонек.
    — Как вы ухитряетесь там что-то разглядеть? — спросила она, усаживаясь на пластиковый стул.
    — Чем дольше этим занимаешься, тем лучше видишь в темноте. — Он склонился над бумагой и что-то на ней отметил. — А я поднимаюсь сюда по ночам уже довольно давно.
    — Чем именно вы занимаетесь? Просто смотрите на облака?
    Он рассмеялся:
    — По большей части да. К сожалению. Но я пытаюсь разглядеть, что находится за ними. Смотрите — и вы сможете увидеть ее снова.
    Джульетта уставилась в то место, где была вспышка. И неожиданно вновь увидела искорку света, похожую на сигнал, посланный с высоты над холмами.
    — Сколько звезд вы увидели? — спросил он.
    — Одну. — От новизны этого зрелища у нее перехватило дыхание. Она знала, что звезды существуют — такое слово имелось в словаре, — но еще ни разу их не видела.
    — Рядом с той звездой есть еще одна, не такая яркая. Давайте покажу.
    Послышался легкий щелчок, и колени незнакомца залил красный свет. Джульетта увидела, что у него на шее висит фонарик, обернутый на конце пленкой из красного пластика. Из-за пленки казалось, что стекло фонарика объято пламенем, он испускал мягкий свет, который не слепил, как лампы на кухне.
    На коленях мужчины она увидела большой лист бумаги, усыпанный точками. Они располагались беспорядочно, а лист, расчерченный сеткой из прямых линий, усеивали пометки, сделанные мелким почерком.
    — Проблема в том, что они перемещаются, — пояснил незнакомец. — Если сегодня я вижу эту звезду здесь, — он постучал пальцем по одной из точек, рядом с которой стояла точка поменьше, — то завтра ровно в то же время она сдвинется чуть-чуть сюда. — Когда он повернулся к Джульетте, та увидела, что мужчина молод, не старше тридцати, и довольно симпатичен. Чистый и ухоженный, как большинство офисных работников. Он улыбнулся и добавил: — У меня ушло много времени, чтобы это понять.
    Джульетте хотелось сказать ему, что он долгое время оставался неживым, но вспомнила, что испытывала в годы своего ученичества, когда люди судили о ней подобным образом.
    — А в чем тут смысл? — спросила она.
    Его улыбка поблекла.
    — А в чем вообще смысл?
    Он вновь уставился на стену и погасил фонарик. Джульетта поняла, что задала неправильный вопрос, обидела его. А потом задумалась, нет ли в его увлечении чего-то незаконного, нарушающего какие-нибудь запреты. Отличается ли хоть чем-то сбор информации о внешнем мире от поведения людей, которые просто сидят и смотрят на холмы? Она сделала мысленную пометку спросить об этом Марнса. Незнакомец опять повернулся к ней.
    — Меня зовут Лукас, — сказал он.
    Ее глаза уже привыкли к темноте, и она смогла разглядеть его протянутую руку.
    — Джульетта, — ответила она, пожимая ему руку.
    — Новый шериф.
    Не спросил, просто констатировал, — разумеется, он знал, кто она такая. Похоже, все наверху это знали.
    — Чем вы занимаетесь, когда не сидите здесь? — поинтересовалась она, не сомневаясь, что это не его основная работа. Никто не мог зарабатывать читы, глядя на облака.
    — Я живу в верхней трети. Днем работаю за компьютером. А сюда прихожу только в те дни, когда видимость хорошая. — Он включил фонарик и направил свет в ее сторону, намекая, что мысли о звездах сейчас для него уже не самое важное. — На моем этаже есть парень, который работает здесь в вечернюю смену. Когда он возвращается домой, то дает мне знать, какие сегодня были облака. Если подходящие, то я прихожу и ловлю удачу.
    — И составляете схему расположения звезд? — Джульетта показала на большой лист бумаги.
    — Пытаюсь. На это, наверное, уйдет несколько жизней.
    Он сунул карандаш за ухо, достал из кармана тряпку и вытер испачканные углем пальцы.
    — А что потом?
    — Ну, надеюсь, что сумею заразить кого-нибудь своей болезнью, и тот продолжит с того места, где я закончу.
    — То есть про несколько жизней — это серьезно?
    Он рассмеялся, и смех у него оказался приятный:
    — По меньшей мере несколько.
    — Что ж, не буду вам мешать, — сказала она, неожиданно ощутив вину за то, что отвлекала его разговорами.
    Джульетта встала и протянула руку, Лукас тепло ее принял. Он накрыл другой ладонью ее кисть и задержал руку чуть дольше, чем она ожидала.
    — Приятно было познакомиться, шериф.
    Он улыбнулся. Джульетта пробормотала что-то невнятное в ответ.

21

    На следующее утро Джульетта уселась за рабочий стол рано, поспав всего четыре часа. Возле компьютера она увидела дожидающийся ее пакет: небольшой сверток в грубой обертке, изготовленной из бумажных отходов, скрепленный белыми пластиковыми зажимами, которыми электрики стягивают пучки проводов. Она улыбнулась, увидев их, и достала из комбинезона свой универсальный инструмент — мультитул. Вытащив из него самую маленькую отверточку, Джульетта сунула ее в фиксатор одного из зажимов и медленно развела зубчики, сохранив зажим в целости, чтобы можно было воспользоваться им повторно. Она вспомнила, какую взбучку получила во время ученичества, когда ее застукали срезающей такой зажим с печатной платы. Уокер, десятилетия назад превратившийся в старого ворчливого чудака, сперва наорал на нее, отругав за порчу имущества, а затем показал, как надо раскрывать фиксатор, чтобы сохранить зажим в целости.
    Прошли годы, и Джульетта, став намного старше, преподала этот урок другому ученику по имени Скотти. Он тогда был еще мальчишкой, но ей пришлось сделать ему серьезное внушение, когда он легкомысленно допустил такую же ошибку. Помнится, она так запутала бедного парня, что тот аж побелел, а потом еще много месяцев нервничал, когда Джульетта оказывалась рядом. Может быть, как раз из-за той вспышки эмоций она обращала на него больше внимания во время его обучения, и постепенно у них установились хорошие отношения. Скотти быстро вырос в способного юношу и гения электроники, умеющего запрограммировать таймер насоса быстрее, чем у нее получалось этот насос разобрать и собрать.
    Джульетта сняла с пакета второй зажим и сообразила, что получила посылку от Скотти. Несколько лет назад его взяли на работу компьютерщики, и он перебрался на тридцатые этажи. Он стал «слишком умным для механика», как выразился Нокс. Джульетта отложила зажимы и представила молодого человека, готовящего для нее этот пакет. Скорее всего, ее запрос, посланный вчера вечером в механический отдел, перенаправили к нему, и Скотти всю ночь исполнительно готовил ей посылку.
    Джульетта аккуратно развернула бумагу. И ее, и пластиковые зажимы нужно будет вернуть: это слишком дорогие материалы, чтобы просто оставить их себе, и они достаточно легки, так что их можно дешево передать с носильщиком. Развернув пакет, Джульетта заметила, что Скотти тщательно загнул края бумаги — этот трюк осваивали еще в детстве, чтобы запечатывать записки без помощи клея или липкой ленты. Она осторожно развернула все складки и в конце концов сняла бумагу. В пакете оказалась пластиковая коробка наподобие тех, в которых в механическом хранили болты, гайки и всяческие детальки для мелких работ.
    Открыв крышку, Джульетта поняла, что пакет ей собирал не только Скотти, — наверное, коробку отнесли к нему вместе с копией ее запроса. Она даже прослезилась, ощутив знакомый аромат овсяного и кукурузного печенья мамы Джин. Достав печеньку, она поднесла ее к носу и глубоко вдохнула. Может, ей показалось, но она поклялась бы, что ощущает легкий запах масла или смазки, исходящий от старой коробки, — запахи дома.
    Джульетта аккуратно свернула бумагу и положила на нее печенье. Затем стала думать, кого нужно будет угостить. Марнса, конечно, но еще и Пэм из кафе — она здорово помогла ей устроиться в новой квартире. И Элис, старую секретаршу Джанс, что уже больше недели ходит с красными от слез глазами. Достав последнее печенье, Джульетта наконец-то увидела и флэшку, побрякивающую на дне коробки, — маленькое лакомство, «испеченное» лично Скотти и спрятанное среди крошек.
    Джульетта схватила ее и отложила коробку. Подула в металлический разъем на торце, очищая его от мусора, и вставила в гнездо на передней панели компьютера. Она не была с компьютерами на «ты», но работать на них умела. В механическом ничего не делалось без заявок, отчетов, запросов и прочей бюрократической канители. Кроме того, с помощью компьютеров контролировали работу насосов и реле, проводили диагностику и все такое.
    Как только индикатор на флэшке замигал, Джульетта стала просматривать ее содержимое на экране. Она увидела множество папок и файлов, — похоже, маленький съемный диск был забит до предела. Удалось ли Скотти поспать хоть немного этой ночью?
    Джульетта увидела файл, озаглавленный «Джулс». Щелкнув по нему, она открыла короткий текст — явно от Скотти, но не подписанный:
    Дж…
    Постарайся, чтобы тебя с этим не поймали, хорошо? Здесь все файлы с компьютеров мистера Законника, рабочего и домашнего, за последние пять лет. Тонна информации, но я не был уверен, что именно тебе нужно, а в автоматическом режиме проще скачивать все подряд.
    Зажимы оставь себе — у меня их много.
    (И еще я взял печеньку. Надеюсь, ты не против.)
    Джульетта улыбнулась. Ей захотелось провести пальцами по словам, но они были не на бумаге, и ощущение получилось бы совсем не то. Она закрыла файл, удалила его и очистила «корзину». Даже две первые буквы ее имени показались ей избыточной информацией.
    Отодвинувшись от стола, Джульетта выглянула в кафе. Темно и пусто. Часы показывали, что еще нет пяти утра, так что какое-то время весь первый этаж будет принадлежать только ей. Для начала она просмотрела структуру папок, желая увидеть, с какой информацией имеет дело. Каждая папка была аккуратно помечена. Похоже, теперь в распоряжении Джульетты оказалась история всего, что Холстон сохранял на обоих своих компьютерах: каждая нажатая клавиша, за каждый день, чуть больше чем за пять лет, и все это было рассортировано по датам. Джульетту ошеломило огромное количество информации — ее оказалось гораздо больше, чем она смогла бы просмотреть за всю жизнь.
    Но как минимум попытаться стоило. Где-то здесь, среди этих папок, таились необходимые ей ответы. И ей даже полегчало от сознания, что разгадка — причина, из-за которой Холстон отправился на очистку, — теперь умещается на ее ладони.

    Она просеивала информацию уже несколько часов, когда в кафе пришли работники, чтобы прибраться после ужина и приготовить завтрак. У жизни наверху обнаружилось несколько особенностей, к которым Джульетте было сложно привыкнуть, и одной из самых трудных стал жесткий распорядок дня, соблюдаемый всеми. Здесь не существовало третьей смены. Здесь практически не было и второй, за исключением работников кафе, готовивших ужин. На глубине, в механическом, машины никогда не спят, поэтому и людям спать некогда. Рабочие бригады нередко оставались на дополнительную смену, и Джульетта привыкла обходиться считаными часами отдыха в течение ночи. Фокус тут заключался в том, чтобы «отключаться» время от времени, прислонившись к стене и закрыв глаза минут на пятнадцать, чтобы не дать усталости свалить тебя с ног.
    Эта способность отказываться от сна дарила ей личное время по утрам и вечерам, и Джульетта могла потратить его на ознакомление с делами, которые ей полагалось расследовать. Оно также давало ей возможность постепенно осваивать эту чертову работу, поскольку Марнс впал в такую депрессию, что от него бесполезно было ждать какой-либо помощи.
    Марнс…
    Джульетта взглянула на часы над его столом. Стрелки показывали десять минут девятого, и котлы с теплой овсяной и кукурузной кашей уже наполняли кафе ароматами завтрака. Марнс опаздывал. Она проработала с ним менее недели, но еще ни разу не видела, чтобы он приходил не вовремя. Такое нарушение распорядка было подобно растянувшемуся ремню распределительного вала или детонации в цилиндре двигателя. Джульетта выключила монитор и отодвинулась от стола. Первая смена завтракающих уже заполняла кафе, бросая позвякивающие продовольственные жетоны в большое ведро возле старых турникетов. Она вышла из офиса и стала пробираться сквозь поток людей, движущийся с лестницы. Какая-то девочка в очереди дернула мать за комбинезон и показала пальцем на проходящую мимо Джульетту. Мать пожурила дочку за невежливость.
    За последние несколько дней ее назначение вызвало немало пересудов. Еще бы — она исчезла в глубинах механического отдела еще ребенком и неожиданно вынырнула оттуда, чтобы занять место одного из наиболее популярных шерифов за последние несколько поколений. Джульетта внутренне сжалась от такого внимания к собственной персоне и заторопилась к лестнице. Она побежала вниз в темпе легко нагруженного носильщика. Четырьмя этажами ниже, протиснувшись между неторопливой супружеской четой и семейством, поднимающимся на завтрак, Джульетта выскочила на лестничную площадку перед жилыми помещениями — сама она жила чуть выше, на третьем этаже — и вошла в двойные двери.
    Прихожая за дверями бурлила от обычных утренних звуков — свиста закипевшего чайника, пронзительных голосов детей, топота ног этажом выше, — всюду сновали ученики, торопящиеся к своим наставникам, чтобы отправиться с ними на работу. Дети помладше неохотно шли в школу, жены, стоя в дверях, целовали на прощание уходящих мужчин, а малыши дергали их за комбинезоны и роняли игрушки и пластиковые чашки.
    Джульетта несколько раз свернула, направляясь по коридору, ведущему через прихожие и вокруг центральной лестницы на другую сторону этажа. Квартира помощника шерифа находилась как раз там, в дальнем конце. Джульетта предположила, что за прошедшие годы Марнсу несколько раз предлагали повышение по службе, но он отказывался. Как-то раз она спросила о нем Элис, старую секретаршу мэра Джанс. Та пожала плечами и ответила, что Марнс никогда не хотел и не ожидал чего-то большего, чем роль второй скрипки. Джульетта решила, что речь идет о должности шерифа, которую он не хотел занимать, но теперь стала задумываться, на какие еще сферы его жизни распространяется такая философия.
    Когда Джульетта добралась до прихожей перед его квартирой, навстречу ей, держась за руки, пробежали двое опаздывающих в школу детишек. Захихикав, они скрылись за углом, оставив Джульетту в одиночестве. Она задумалась: что она скажет Марнсу, чтобы оправдать свое появление здесь и свою тревогу? Наверное, сейчас подходящий момент, чтобы попросить у него папку, с которой он все никак не расстанется? Можно предложить ему взять выходной и отдохнуть. Или приврать, сказав, что она уже занялась расследованием.
    Джульетта остановилась возле двери и подняла руку, чтобы постучать, надеясь, что Марнс не воспримет это как демонстрацию власти. Она просто волновалась за него, вот и все.
    Джульетта постучала по стальной двери и стала ждать. Может, он и ответил, но она ничего не услышала — за последние несколько дней голос помощника шерифа стал глухим и хриплым. Она постучала снова, теперь уже сильнее.
    — Помощник Марнс? — окликнула его Джульетта. — У вас там все в порядке?
    Из соседней двери выглянула женщина. Джульетта узнала ее — та приходила в кафе со школьниками во время каникул, и звали ее Глория.
    — Привет, шериф.
    — Привет, Глория. Вы сегодня утром видели помощника шерифа Марнса?
    Она покачала головой, зажала губами металлический стержень и принялась укладывать свои длинные волосы в узел.
    — Не видела, — пробормотала Глория, пожала плечами и закрепила волосы. — Он вчера вечером стоял на лестничной площадке, такой же подавленный, как всегда. — Она нахмурилась. — Он не пришел на работу?
    Джульетта повернулась к двери и нажала на ручку. Дверь приоткрылась, щелкнув идеально смазанным замком. Джульетта распахнула дверь.
    — Помощник? Это Джулс. Просто зашла проверить, как вы тут.
    В комнате было темно, свет проникал в нее только из коридора, но хватило и его.
    Джульетта повернулась к Глории.
    — Вызовите дока Хикса… Черт, не его… — Она все еще не отвыкла от жизни внизу. — Кто здесь ближайший врач? Вызовите его!
    Джульетта вбежала в комнату, не дожидаясь ответа. В квартирке было маловато места, чтобы повеситься, но Марнс придумал, как это сделать. Он затянул ремень вокруг шеи, а пряжку зажал в щели над дверью в туалет. Ноги лежали на кровати, но под прямым углом, и потому не могли поддерживать вес тела. Зад свешивался ниже ног, лицо уже не было красным, а ремень глубоко врезался в шею.
    Джульетта обхватила талию Марнса и приподняла его. Он оказался тяжелее, чем выглядел. Она пинком сбросила ноги с кровати, и держать стало легче. В дверях кто-то выругался. Подбежал муж Глории и помог Джульетте поддержать тело Марнса. Они принялись дергать ремень, пытаясь высвободить пряжку из щели. Кончилось это тем, что Джульетта рванула дверь и освободила ремень.
    — На кровать, — выдохнула она.
    Они приподняли тело и уложили его на кровать. Муж Глории уперся руками в колени и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул.
    — Глория побежала за доктором О’Нилом, — сказал он.
    Джульетта кивнула и ослабила ременную петлю на шее Марнса. Кожа под ней была фиолетовой. Джульетта пощупала пульс, вспоминая, что Джордж выглядел точно так же, когда она нашла его тело в механическом, — совершенно неподвижным и ни на что не реагирующим. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы убедиться, что она видит второе мертвое тело за свою жизнь.
    И тогда Джульетта задумалась, сидя рядом и дожидаясь прихода врача, не обещает ли ее новая работа, что этот мертвец окажется не последним.

22

    Заполнив все полагающиеся бумаги, выяснив, что у Марнса нет ближайших родственников, поговорив со следователем и ответив на вопросы любопытных соседей, Джульетта наконец-то медленно в одиночестве поднялась на четыре этажа и вернулась в свой пустой кабинет.
    Остаток дня она провела, занимаясь мелкими делами. Дверь в кафе Джульетта оставила нараспашку — в крошечном помещении ее кабинета было слишком тесно от призраков. Несколько раз она пыталась отвлечься, занявшись файлами из компьютера Холстона, но отсутствие Марнса оказалось намного печальнее его прежнего безучастного присутствия. Она не могла поверить, что его больше нет. Он словно нанес ей публичное оскорбление, притащив сюда, а потом так внезапно бросив. Но Джульетта понимала, что эти ее мысли ужасны и эгоистичны.
    Пытаясь навести порядок в голове, она время от времени поглядывала за дверь, наблюдая за облаками, ползущими на далеком экране. Она никак не могла решить, легкие они или плотные и окажется ли сегодняшняя ночь хорошей для наблюдения за звездами. Джульетта ощущала себя невероятно одинокой. И это она-то — женщина, которая гордилась, что ни в ком не нуждается!
    Она еще немного побродила по лабиринту файлов — за это время свет невидимого солнца медленно потускнел, а в кафе отшумели и стихли две смены обедающих и две смены ужинающих. Джульетта то и дело бросала взгляд на небо и надеялась, без всякой логичной причины, на еще один шанс увидеть странного охотника за звездами.
    И даже сидя там, среди звуков и запахов пищи, поглощаемой всеми жителями верхних сорока восьми этажей, Джульетта забыла сама съесть хотя бы кусочек. Лишь когда вторая смена уже уходила, а свет в кафе приглушили, Пэм принесла ей большую тарелку супа и печенье. Джульетта поблагодарила ее и сунула руку в карман за парой читов, но Пэм отказалась. Красными от слез глазами молодая женщина уставилась на пустой стул Марнса, и Джульетта поняла, что работникам кафе помощник шерифа был близким человеком в неменьшей степени, чем всем остальным.
    Пэм молча ушла, а Джульетта поела, без особого аппетита. Некоторое время назад ей пришла в голову идея одного исследования, которое можно было бы выполнить с данными Холстона: запустить по всем файлам поиск имен, которые могли дать какие-нибудь подсказки, — и сейчас она поняла, как это сделать. Пока она размышляла, суп остыл. Запустив на компьютере поиск данных, Джульетта взяла тарелку и пару папок, вышла из кабинета и села в кафе за одним из столов возле экрана.
    Она высматривала звезды, когда рядом тихо появился Лукас. Он ничего не сказал, лишь пододвинул стул, уселся, положив на колени доску и бумагу, и уставился в сумерки внешнего мира.
    Джульетта не могла понять, то ли он проявил вежливость, уважая ее молчание, то ли — грубость, потому что не поздоровался. В конечном итоге она остановилась на первом варианте, и через какое-то время безмолвие стало восприниматься нормально. Как нечто объединяющее. Как затишье в конце ужасного дня.
    Прошло несколько минут. Звезды не показывались, и не было сказано ни слова. Джульетта положила папку на колени, чтобы чем-то занять руки. С лестницы донесся шум — смеющаяся группа проходила по коридорам несколькими этажами ниже. Потом опять стало тихо.
    — Сожалею о вашем напарнике, — произнес наконец Лукас и разгладил бумагу на доске. Он еще не сделал на ней ни единой пометки.
    — Спасибо за сочувствие, — ответила Джульетта. Она не знала, как следует реагировать в таких случаях, но эти слова показались ей наиболее подходящими. — Я искала звезды, но ни одной не увидела, — добавила она.
    — И не увидите. Только не сегодня. — Он махнул в сторону экрана. — Это худшая разновидность облаков.
    Джульетта всмотрелась в облака, едва различимые в сгущающихся сумерках. На ее взгляд, они ничем не отличались от любых других.
    Лукас повернулся в ее сторону:
    — Хочу сделать признание, раз уж вы представитель закона и все такое.
    Рука Джульетты нащупала звезду на груди. Она часто забывала, кем теперь является.
    — Да?
    — Я знал, что облака сегодня вечером будут плохие. Но все равно поднялся сюда.
    Темнота скрыла улыбку Джульетты:
    — Не уверена, что в Пакте упоминается подобное нарушение.
    Лукас рассмеялся. Странно, насколько знакомым показался его смех и как отчаянно она на самом деле его ждала. Джульетте вдруг неудержимо захотелось обнять Лукаса, уткнуться подбородком в его шею и заплакать. Но ничего подобного не произойдет. Причиной было просто одиночество. И ужас того момента, когда Джульетта держала мертвое тело Марнса. Ей отчаянно хотелось контакта, а этот незнакомец оказался единственным, кого она знала достаточно мало, чтобы желать к нему прикоснуться.
    — И что теперь будет? — спросил он, перестав смеяться.
    Джульетта едва не сморозила глупость, выпалив: «С нами?» — но Лукас ее спас.
    — Вы знаете, когда состоятся похороны? И где? — поинтересовался он.
    Она кивнула в темноте.
    — Завтра. Семьи у него нет, поэтому не нужно ждать, пока они поднимутся. И расследовать тут нечего. — Джульетта сдержала слезы. — Он не оставил завещания, поэтому распоряжаться похоронами предоставили мне. Я решила упокоить его рядом с мэром.
    Лукас посмотрел на экран. Было уже настолько темно, что тела погибших чистильщиков, к долгожданному облегчению, стали неразличимы.
    — Да, это место как раз для него, — сказал Лукас.
    — Думаю, они были тайными любовниками, — вырвалось у Джульетты. — А если и не любовниками, то почти.
    — Да, об этом поговаривали. Только я никак не пойму, зачем они держали все в секрете. Никому до этого не было дела.
    Почему-то в темноте, наедине с совершенно незнакомым человеком оказалось легче говорить на подобные темы, чем «на глубине» с друзьями.
    — Возможно, они не хотели, чтобы люди знали, — предположила она. — Джанс уже была замужем. Полагаю, они решили уважать память ее мужа.
    — Да? — Лукас что-то написал на бумаге. Джульетта присмотрелась к экрану, но лишь убедилась, что звезд там нет. — Мне трудно представить, как можно любить вот так, тайно, — сказал он.
    — А мне трудно понять, зачем нужно чье-то разрешение — соответствие Пакту или согласие отца девушки, чтобы полюбить, — возразила она.
    — Зачем нужно? А как может быть иначе? Что два любых человека просто так возьмут и влюбятся, когда пожелают?
    Она не ответила.
    — Как же тогда участвовать в лотерее? — спросил он, развивая мысль. — Даже представить не могу, как можно скрывать такие чувства. Это же словно праздник, разве не так? Для этого есть ритуал, когда парень спрашивает у отца девушки разрешение…
    — Ладно, а у вас… у тебя кто-то есть? — прервала его Джульетта. — То есть… я спрашиваю только потому, что у тебя, как мне кажется, имеются определенные убеждения на этот счет, но я, может быть…
    — Пока нет, — ответил он и снова ее спас. — У меня еще осталось немного сил, чтобы отражать упреки мамы. Ей нравится каждый год напоминать мне, сколько лотерей я уже пропустил и как это отразилось на ее шансах понянчить внуков. Как будто я сам не знаю эту статистику. Но в конце концов, мне всего двадцать пять.
    — Не так уж и много.
    — А как насчет вас?
    Она едва не выложила ему все. Чуть не выболтала свой секрет безо всяких расспросов. Как будто этому мужчине — нет, еще совсем молодому человеку, и совершенно незнакомому, — можно было доверять.
    — Я еще не нашла никого подходящего, — солгала она.
    Лукас рассмеялся мальчишеским смехом:
    — Нет, я имел в виду, сколько вам лет. Или это невежливо?
    Ее окатила волна облегчения. Она-то подумала, что он спрашивает, встречалась ли она с кем-нибудь.
    — Тридцать четыре. Мне говорили, что спрашивать про возраст невежливо, но я никогда не соблюдала правил.
    — …Сказала наш шериф, — добавил Лукас и рассмеялся собственной шутке.
    Джульетта улыбнулась:
    — Наверное, я все еще привыкаю к этой должности.
    Она повернулась обратно к экрану, и они оба погрузились в молчание. Ей было как-то странно вот так сидеть с этим парнем. В его присутствии она ощущала себя моложе и почему-то более защищенной. Менее одинокой, как минимум. Она и его оценила как одиночку — нестандартную шайбу, не подходящую ни к одному нормальному болту. И он поднимался сюда, на самый верх бункера, в поисках звезд, тогда как она все свое редкое свободное время проводила в шахтах, как можно дальше от людей, охотясь на красивые минералы.
    — Похоже, для нас обоих эта ночь будет не очень-то продуктивной, — сказала она через какое-то время, прервав молчание, и погладила нераскрытую папку на коленях.
    — Ну, не знаю. Это зависит от того, для чего вы сюда пришли.
    Джульетта улыбнулась. На другом конце широкого помещения едва слышно пискнул компьютер — поисковая программа закончила просеивать информацию Холстона и подала сигнал.

23

    На следующее утро, вместо того чтобы подняться к себе в кабинет, Джульетта спустилась на верхнюю ферму пятью этажами ниже — на похороны Марнса. Не будет ни папки с делом о смерти ее помощника, ни расследования. Его старое и усталое тело просто опустят глубоко в землю, где оно разложится и станет питанием для корней. Это показалось ей странным: стоять в толпе и думать о Марнсе как о папке. Она была на этой работе меньше недели, но уже начала воспринимать картонные папки как обители призраков. Имена и номера дел. Жизни, уместившиеся на двадцати страницах бумаги из утилизированной макулатуры, с волоконцами разноцветных ниток, вплетенных между черными строчками печальных рассказов.
    Церемония шла долго, но не казалась затянутой. Возле могилы Марнса все еще виднелся холмик там, где была похоронена Джанс. Вскоре они сольются внутри растений, а эти растения станут питать обитателей бункера.
    В плотной толпе среди провожающих ходил священник со своим учеником, и Джульетта приняла от него спелый помидор. Оба, облаченные в красные одеяния, распевали молитвы звучными голосами, дополняющими друг друга. Джульетта надкусила плод, забрызгав соком комбинезон, прожевала кусочек и проглотила. Она понимала, что помидор очень вкусен, но не могла по-настоящему насладиться им.
    Когда пришло время засыпать могилу землей, Джульетта стала наблюдать за людьми. Менее чем за неделю на верхних этажах умерли двое. Еще двое умерли на других этажах, так что эта неделя выдалась очень плохой.
    Или хорошей — в зависимости от того, кто ее оценивал. Она заметила, как бездетные пары, взявшись за руки, азартно доедают помидоры, делая мысленные подсчеты. По мнению Джульетты, лотереи проводились слишком быстро после чьей-то смерти. Она всегда считала, что устраивать их нужно ежегодно в один и тот же день, чтобы они воспринимались как событие, которое произойдет в любом случае, даже если никто не умрет.
    С другой стороны, предание тела земле и сбор спелых плодов рядом с могилой были нужны, чтобы усвоить главное: таков цикл жизни, он неизбежен и его следует принимать и ценить. Человек уходит, оставляя после себя дар пищи, дар жизни. Люди освобождают место для следующего поколения. Мы рождаемся, становимся тенями, отбрасываем свои тени, а потом уходим. И каждый может надеяться лишь на то, что его запомнят по этим двум теням.
    Участники церемонии стали подходить к краю могилы и бросать в нее остатки плодов. Джульетта тоже подошла и добавила свой недоеденный помидор к красному дождю из шкурок и мякоти. Ученик священника, опираясь на слишком большую для него лопату, ждал, пока не будет брошен последний кусочек. Те, что упали мимо, он скинул в могилу вместе с темной жирной землей, сформировав поверх нее холмик, которому после нескольких поливов суждено было осесть и стать неразличимым.
    Когда похороны завершились, Джульетта пошла наверх, в свой кабинет. Она чувствовала, как с каждым лестничным пролетом устают ноги, хотя и гордилась своей хорошей физической формой. Но ходить и подниматься — совершенно разные вещи. Это не работа гаечным ключом или отвинчивание упрямых болтов, и усталость после подъема совсем другая, нежели после дополнительной смены. Джульетта пришла к выводу, что ходить по лестнице — неестественно. Люди для этого не приспособлены. Вряд ли их тела годятся для перемещений более чем на один-два этажа бункера. В этот момент мимо промчался вниз очередной носильщик с улыбкой на юном лице, легко перескакивающий с одной стальной ступени на другую, и Джульетта задумалась: «А может, для этого нужна всего лишь тренировка?»
    Когда она наконец-то добралась до кафе, было уже время обеда, и помещение наполняли шум разговоров и позвякивание вилок по металлическим тарелкам. Куча сложенных записок перед дверью ее кабинета заметно подросла. Рядом с записками обнаружилось растение в пластиковом ведре, пара ботинок и небольшая фигурка, сделанная из разноцветных проводов. Поскольку у Марнса не было семьи, Джульетта предположила, что разбираться со всем этим придется ей — раздать вещи тем, кому они пригодятся больше всего. Наклонившись, она взяла одну из открыток. Надпись на ней была сделана неуверенным почерком, цветным карандашом. Джульетта представила, как старшеклассники начальной школы сидят на уроке труда и готовят открытки для Марнса. Это опечалило ее больше любых церемоний. Она вытерла слезу и мысленно выругала учителей, которым пришло в голову привлечь к этому детей.
    — Хотя бы их в это не вмешивайте, — прошептала она.
    Она положила открытку на место и успокоилась. Наверное, Марнсу понравилось бы, если бы он все это увидел. Характер он имел легкий — был одним из тех людей, кто не стареет сердцем, — оно у него осталось неизношенным, потому что он так и не осмелился им воспользоваться.
    Войдя в кабинет, Джульетта с удивлением обнаружила, что там кто-то есть. За столом Марнса сидел незнакомец. Он оторвал взгляд от компьютера и улыбнулся ей. Она уже собралась спросить, кто он такой, когда Бернард — она отказывалась воспринимать его даже как исполняющего обязанности мэра — вышел из камеры с папкой в руке и тоже улыбнулся.
    — Как прошли похороны? — спросил он.
    Джульетта пересекла кабинет и выхватила у него папку.
    — Прошу вас ни во что не вмешиваться, — заявила она.
    — Вмешиваться? — Бернард рассмеялся и поправил очки. — Это закрытое дело. Я собирался вернуть его в свой офис и убрать в архив.
    Джульетта посмотрела на обложку. Это была папка Холстона.
    — Вы ведь знаете, что должны отчитываться передо мной? Вам полагалось хотя бы бегло ознакомиться с Пактом, прежде чем Джанс привела вас к присяге.
    — Это побудет у меня, спасибо.
    Джульетта оставила Бернарда возле открытой камеры и подошла к своему столу. Она сунула папку в верхний ящик, убедилась, что флэшка все еще торчит из компьютера, и посмотрела на молодого человека, сидящего напротив.
    — А вы кто такой?
    Незнакомец встал, и стул Марнса привычно скрипнул. Джульетта попыталась больше не думать о нем как о стуле Марнса.
    — Питер Биллингс, мэм. — Он протянул руку. Джульетта пожала ее. — Меня только что привели к присяге. — Он взял свою звезду за уголок, показывая ее Джульетте.
    — Вообще-то Питера выдвигали на ваше место, — заметил Бернард.
    Джульетта задумалась: что он хотел сказать и зачем было вообще упоминать об этом.
    — Вам что-то нужно? — спросила она Бернарда и показала на свой стол, заваленный бумагами, накопившимися за вчерашний день, потому что она почти все время потратила на подготовку к похоронам Марнса. — Если у вас какое-то дело, я могу добавить его в самый низ одной из стопок.
    — Все, что я буду вам передавать, должно ложиться наверх, — заявил Бернард и шлепнул ладонью по папке с именем Джанс на обложке. — И заметьте, я оказал вам услугу, поднявшись и проведя это собрание здесь, а не вызвав вас к себе в офис.
    — Что за собрание? — спросила Джульетта, не глядя на него и взявшись за сортировку бумаг.
    Она надеялась, что Бернард увидит, насколько она занята, и уйдет. Тогда она сможет расспросить Питера, чтобы быстрее разобраться в том, о чем уже начала догадываться.
    — Как вам известно, за эти недели произошла значительная… реорганизация штатов. Воистину беспрецедентная, во всяком случае, со времени последнего восстания. И я боюсь, что, если мы не будем заодно, последствия могут стать опасными.
    Он прижал пальцем папку, которую Джульетта хотела переложить. Джульетта подняла на него взгляд.
    — Люди хотят преемственности. Они хотят знать, что завтра будет похоже на вчера. Они хотят, чтобы их все время подбадривали. А сейчас у нас только что прошла очистка, и мы понесли определенные утраты, поэтому настроение у всех немного нервное, что естественно. — Он показал рукой на папки и на бумаги, перетекающие со стола Джульетты на стол помощника шерифа. Молодой человек напротив поглядывал на эту кучу настороженно — как будто еще какая-то часть бумаг могла перебраться на его половину, добавив ему работы. — Поэтому я собираюсь объявить всеобщее прощение. Чтобы не только поднять настроение населению бункера, но и помочь вам разобрать завалы дел. Тогда вы быстрее сможете приступить к своим обязанностям.
    — Разобрать завалы? — переспросила Джульетта.
    — Именно так. Всякие пьяные разборки и прочее. Вот тут у нас, например, что? — Он взял папку и прочитал имя на обложке. — Боже мой, и что Пикенс на этот раз натворил?
    — Съел соседскую крысу. Домашнее животное соседей.
    Питер Биллингс хихикнул. Джульетта взглянула на него, прищурившись и пытаясь понять, не кажется ли ей знакомой его фамилия. Точно: она читала написанную им докладную записку в одной из папок. Этот юноша, почти мальчишка, выполнял обязанности ученика судьи. Глядя на него, такое было трудно представить. Он выглядел, скорее, как один из компьютерщиков.
    — А я полагал, что держать крыс в качестве домашних животных противозаконно, — сказал Бернард.
    — Так и есть. А Пикенс здесь истец. Подал встречный иск в ответ на… — Она покопалась в папках. — В ответ вот на это дело.
    — Дайте-ка взглянуть.
    Бернард взял вторую папку и вместе с первой бросил в мусорную корзину. При этом все аккуратно рассортированные бумаги и заметки вывалились и смешались с клочками бумаги, предназначенными для утилизации.
    — Простить и забыть, — сказал он, потирая руки. — Таков будет мой предвыборный лозунг. Людям это нужно. Они хотят начать с начала, забыть о прошлом в эти беспокойные времена, взглянуть в будущее! — Он сильно хлопнул Джульетту по спине, кивнул Питеру и направился к выходу.
    — Предвыборный лозунг? — переспросила она, пока Бернард не ушел.
    В этот момент ей пришло в голову, что одним из дел, по которым он хотел объявить прощение, было то, где он значился главным подозреваемым.
    — О да, — подтвердил Бернард, обернувшись. Он взялся за дверную ручку и посмотрел на Джульетту. — После долгих размышлений я решил, что никто, кроме меня, не имеет лучшего опыта для этой работы. И я не вижу проблемы в том, чтобы и дальше руководить отделом Ай-Ти, выполняя еще и обязанности мэра. Собственно, что я фактически уже и делаю! — Он подмигнул. — Преемственность, знаете ли.
    И он вышел.

    Остаток рабочего дня и еще некоторое время Джульетта вводила Питера Биллингса в курс дел. Больше всего ей нужен был помощник, который ходил бы выслушивать жалобы и отвечал бы на вызовы по рации. В прошлом этим занимался сам Холстон — носился по верхним сорока восьми этажам и разбирался с нарушителями порядка. Марнс надеялся увидеть в этой роли Джульетту с ее молодыми и крепкими ногами. Он также сказал, что красивая женщина «благотворно повлияет на общественное настроение». Джульетта же объясняла его намерения иначе. Она подозревала, что Марнс хочет сплавить ее подальше из офиса, чтобы она не мешала ему сидеть наедине с папкой и живущим в ней призраком. И она хорошо понимала это желание. Потому, отправив Биллингса домой со списком квартир и лавок, куда нужно будет завтра зайти, она наконец-то смогла усесться перед своим компьютером и посмотреть на результаты поиска, завершенного накануне вечером.
    Поиск выдал интересные результаты. Не столько имена, на что она надеялась, сколько крупные блоки текста, похожего на программный код: абракадабру со странным синтаксисом, отступами и тегами — слова были понятны сами по себе, но казались совершенно не на месте. Эти длиннющие блоки были разбросаны по всему домашнему компьютеру Холстона, и первые из них, судя по датам, появились около трех лет назад. Время было подходящее, но больше всего привлек внимание Джульетты тот факт, насколько часто эти данные оказывались в глубоко зарытых папках — глубина вложенности иногда составляла десяток или более уровней. Создавалось впечатление, что кто-то очень постарался их спрятать, но чтобы при этом иметь под рукой множество копий для подстраховки от случайной потери.
    Джульетта предположила, что этот текст, чем бы он ни был, — закодирован и представляет важность. Отщипывая от буханки хлеба кусочки и макая их в кукурузное масло, она собрала в одной папке на жестком диске всю такую абракадабру, чтобы послать ее в механический отдел. Там было несколько человек, начиная с Уокера, достаточно умных, чтобы понять смысл кода. Сделав это и доев хлеб, следующие несколько часов Джульетта опять шла по следу, который сумела обнаружить в деятельности Холстона за последние годы. Было нелегко вычленять этот след и решать, что важно, а что нет, но Джульетта подошла к задаче логически, как к любой поломке, — она подумала, что здесь имеет дело как раз с поломкой. Постепенной и бессрочной. Почти неизбежной. Потеря жены стала для Холстона чем-то вроде трещины в уплотнении или прокладке. Все, что у него вышло из-под контроля, можно было отследить в обратном направлении — и практически механически — вплоть до дня смерти его жены.
    Одним из первых фактов, которые поняла Джульетта, стало то, что его файлы на рабочем компьютере не содержат никаких секретов. Очевидно, Холстон стал «ночной крысой», как сама Джульетта, и подолгу работал по ночам у себя в квартире. Эта общая черта усиливала одержимость Джульетты личностью прежнего шерифа. То, что ей следовало сконцентрировать все свое внимание только на его домашнем компьютере, означало, что теперь она может отбросить более половины данных. Стало также очевидным, что большую часть времени Холстон исследовал прошлое своей жены — как Джульетта сейчас копалась в его прошлом. Это стало самой главной их общей чертой. Джульетта изучала последнего добровольного чистильщика, а тот изучал свою жену, пытаясь обнаружить, какая мучительная причина могла подтолкнуть человека к выходу в запретный внешний мир.
    И здесь Джульетта стала обнаруживать подсказки. Похоже, именно Эллисон, жена Холстона, раскрыла тайны старых серверов. Сосредоточившись на стертой и восстановленной электронной переписке между супругами и отметив, что пик их общения приходится как раз на то время, когда Эллисон опубликовала документ, описывающий некий метод восстановления удаленных данных, Джульетта наткнулась на ценный след. Она обрела уверенность в том, что Эллисон что-то обнаружила на тех серверах. Проблемой стало определить, что именно там было — и сумеет ли Джульетта это опознать, даже если найдет.
    Она перебрала несколько идей, даже прикинула, не могла ли Эллисон прийти в ярость из-за неверности мужа, но Джульетта уже достаточно хорошо знала Холстона и не сомневалась, что причина не в этом. И тут она заметила, что каждая цепочка действий Холстона берет начало как раз от тех блоков абракадабры. А ведь Джульетта искала любой повод, чтобы отбросить эту версию, потому что совершенно ничего не понимала в закодированной бредятине. Почему же тогда Холстон и особенно Эллисон тратили так много времени, читая эту чепуху? Журналы активности показывали, что они держали файлы открытыми по нескольку часов, как будто зашифрованные буквы и символы можно было прочесть. Для Джульетты они выглядели текстом на совершенно незнакомом языке.
    Так что же толкнуло Холстона и его жену на очистку? По официальной версии, Эллисон слегка повредилась умом из-за желания увидеть внешний мир, а Холстон в конечном итоге не выдержал горя. Но Джульетта никогда в это не верила. Ей не нравились совпадения. Когда она разбирала машину, чтобы отремонтировать, а через несколько дней там возникала новая проблема, для ее устранения обычно было достаточно проделать всю цепочку действий, совершенных при последнем ремонте. Причина всегда оказывалась где-то там. И эту проблему она рассматривала аналогично: диагноз намного упрощался, если обоих подтолкнула выйти наружу одна и та же причина.
    Она лишь не могла понять, в чем заключается эта причина. И побаивалась, что если обнаружит ее, то и сама сойдет с ума.
    Джульетта потерла глаза. Когда она снова посмотрела на стол, ее внимание привлекла папка Джанс. На ней лежало заключение врача о причине смерти Марнса. Она отложила заключение и взяла лежавшую ниже записку. Марнс написал ее перед смертью и оставил на столике возле кровати.
    «Это должен был быть я».
    Всего несколько слов. С другой стороны, разве остался в бункере кто-то, с кем он мог поговорить? Она перечитала эти пять слов, но что она могла из них извлечь? Отравлена была его фляга, а не фляга Джанс, что фактически делало ее смерть непредумышленным убийством — новым для Джульетты явлением. Марнс ей кое-что объяснил насчет законов: самым серьезным обвинением, которое они могли надеяться кому-либо предъявить, была неудачная попытка убийства именно Марнса, а вовсе не несчастный случай, ставший причиной смерти мэра. Сказанное означало, что если они сумеют обосновать эти обвинения, то гипотетический отравитель может быть отправлен на очистку за то, что не смог убить Марнса, в то время как за то, что случайно произошло с Джанс, он получит лишь пять лет испытательного срока и общественных работ. По мнению Джульетты, это была какая-то извращенная справедливость — как и многое прочее, что довело беднягу Марнса. У него не осталось никакой надежды на истинную справедливость, когда за жизнь платят жизнью. Эти странные законы вкупе с мучительным осознанием, что он нес яд на своей же спине, причиняли ему сильную боль. Ему предстояло жить с этим грузом и понимать, что именно его добрый поступок и проделанное совместно путешествие стали причиной смерти его возлюбленной.
    Джульетта взяла записку и выругала себя за то, что накануне не смогла предугадать грядущее самоубийство Марнса. Ей следовало предвидеть его срыв. Это была проблема, решаемая небольшим профилактическим техобслуживанием. Она могла бы общаться с ним больше, протянуть руку помощи. Но она была слишком занята, пытаясь удержаться на плаву первые несколько дней, и не увидела, что человек, вознесший ее на самый верх, медленно угасает прямо у нее на глазах.
    Мигание иконки почтового ящика на экране прервало эти тревожные мысли. Джульетта потянулась к мыши и выругала себя. Наверное, большой объем данных, которые она переслала в механический отдел несколько часов назад, был отклонен почтовой программой. Вероятно, он оказался слишком большим, чтобы пересылать одним файлом. Но тут Джульетта увидела, что это пришло сообщение от Скотти — ее друга из Ай-Ти, приславшего ей флэшку.
    Сообщение оказалось очень коротким: «Приходи немедленно».
    Это была странная просьба. Неопределенная и одновременно зловещая, особенно если учесть, что сейчас уже стояла глубокая ночь. Джульетта выключила монитор, выдернула флэшку из компьютера на случай появления новых нежданных гостей и задумалась — не надеть ли пояс со старым пистолетом Марнса? Она встала, открыла шкафчик с оружием и провела пальцем по мягкому ремню, нащупав вмятину, где пряжка десятилетиями вдавливалась в одно и то же место на старой коже. Снова подумала о краткой записке Марнса и взглянула на его пустой стул. В конце концов она решила оставить пистолет на месте. Потом кивнула призраку Марнса, убедилась, что взяла ключи, и торопливо вышла.

24

    До Ай-Ти было тридцать четыре этажа вниз. Джульетта мчалась по ступенькам так быстро, что ей приходилось цепляться за внутренние перила, чтобы не врезаться в случайных встречных. На шестом этаже она обогнала носильщика — тот даже изумился. К десятому этажу у нее начала кружиться голова от непрерывного движения по спирали. Интересно, как Холстон и Марнс реагировали на вызовы, требовавшие срочности? Два других полицейских участка, в середине и внизу, логичным образом размещались в самом центре своей зоны ответственности в сорок восемь этажей, что было намного удобнее. На двадцатых этажах Джульетта решила, что ее участок расположен отнюдь не идеально, чтобы реагировать на происшествия в нижнем секторе ее сорока восьми этажей. Вместо этого он находится возле шлюза и камеры, совсем рядом с орудием высшей меры наказания в бункере. Она прокляла такое положение вещей, подумав о долгом и изнурительном возвращении.
    В конце двадцатых Джульетта едва не сбила зазевавшегося мужчину. Джульетта обхватила его рукой, вцепившись другой в перила, чтобы не покатиться вместе с ним по ступенькам. Мужчина извинялся, пока она бормотала под нос ругательства. И тут она увидела, что это Лукас, — рисовальная доска на лямках за спиной, из карманов торчат карандаши.
    — О, привет, — поздоровался он и улыбнулся, но тут же нахмурился, сообразив, что она торопится в противоположном направлении.
    — Извини, мне надо идти.
    — Конечно.
    Лукас посторонился, и Джульетта наконец-то убрала ладонь с его груди. Она кивнула, не зная, что сказать, потому как думала только о Скотти, — и рванула дальше вниз, даже не обернувшись.
    Когда она добралась наконец до тридцать четвертого этажа, то постояла какое-то время на лестничной площадке, чтобы отдышаться и избавиться от головокружения. Убедившись, что звезда шерифа на месте, а флэшка — в кармане, Джульетта распахнула двери и попыталась войти с таким видом, как будто работает здесь.
    Она быстро обвела взглядом вестибюль. Справа за стеклянным окном располагался зал для совещаний. Там горел свет, хотя была уже середина ночи. За стеклом виднелось несколько голов — шло совещание. Ей показалось, что она слышит голос Бернарда, громкий и гнусавый, пробивающийся через дверь.
    Впереди она увидела невысокую проходную, за которой начинался лабиринт жилых помещений, офисов и мастерских. Джульетта неплохо представляла план отдела — она слышала, что три этажа Ай-Ти имеют много общего с механическим, только атмосфера там другая.
    — Могу я вам помочь? — поинтересовался стоящий за воротами проходной юноша в серебристом комбинезоне.
    Джульетта подошла к турникету.
    — Шериф Николс, — представилась она и предъявила ему удостоверение, затем провела им под лазерным сканером турникета. На нем загорелась красная лампочка, послышалось сердитое жужжание. Турникет не поворачивался. — Я пришла к Скотти, одному из ваших техников. — Она снова провела удостоверением под лучом, и с тем же результатом.
    — У вас назначена встреча? — спросил юноша.
    Джульетта прищурилась:
    — Я шериф. С каких это пор мне требуются предварительные договоренности?
    Она снова попыталась войти, и снова турникет ответил ей жужжанием. Парень даже не пошевелился, чтобы ей помочь.
    — Пожалуйста, не делайте этого, — сказал он.
    — Послушай, сынок, я здесь веду расследование. А ты мне препятствуешь.
    Тот лишь улыбнулся в ответ:
    — Я уверен, что вам известно наше особое положение в бункере и что ваша власть…
    Джульетта сунула удостоверение в карман и обеими руками схватила парня за грудки, почти вытянув его через турникет наружу — крепкие мышцы, благодаря которым она отворачивала бесчисленные гайки и болты, позволяли с легкостью проделывать и не такое.
    — Слушай сюда, гребаный недоумок. Я пройду или через эти ворота, или над ними, а потом через тебя. И предупреждаю, что я отчитываюсь напрямую перед Бернардом Холландом, исполняющим обязанности мэра — и, кстати, твоим чертовым боссом. Я понятно говорю?
    Парень вытаращил глаза и кивнул.
    — Тогда открывай, — велела она и толкнула его обратно.
    Парень достал свое удостоверение и махнул им перед сканером. Джульетта прошла через вращающийся турникет. Потом остановилась.
    — Э-э… куда мне идти?
    Охранник все еще запихивал удостоверение в нагрудный карман, руки у него тряслись.
    — Т-т-туда, мэм. — Он показал направо. — Второй коридор, потом налево. Последний офис.
    — Вот и молодец, — сказала Джульетта, повернулась и мысленно улыбнулась.
    Похоже, тон, который приводил в чувство дерущихся механиков, отлично работал и здесь. И она мысленно рассмеялась, вспомнив, какой аргумент использовала: твой босс также и мой босс, так что открывай. Впрочем, этому трусу она могла бы тем же тоном прочитать рецепт печенья мамы Джин — и он бы ее пропустил.
    Джульетта вошла во второй коридор, пройдя мимо встречных мужчин и женщин в серебристых комбинезонах. Те обернулись и посмотрели ей вслед. В конце коридора по обеим сторонам располагались офисы, но Джульетта не знала, в каком из них сидит Скотти. Сперва она заглянула в офис с приоткрытой дверью, но там свет не горел. Тогда она подошла ко второму и постучала.
    Поначалу ответа не последовало, но свет в щели под дверью мигнул — к ней кто-то подошел.
    — Кто там? — прошептал знакомый голос.
    — Открывай чертову дверь, — сказала Джульетта. — Сам знаешь кто.
    Ручка повернулась, щелкнул замок, дверь приоткрылась. Джульетта протиснулась внутрь, Скотти тут же закрыл дверь и запер ее.
    — Тебя видели? — спросил он.
    Она уставилась на него с изумлением:
    — Видели ли меня? Конечно видели. Как, по-твоему, я сюда попала? Тут повсюду люди.
    — Но кто-нибудь видел, как ты входишь сюда? — прошептал он.
    — Скотти, что за чертовщина тут творится? — Джульетта начала подозревать, что напрасно проделала весь этот путь. — Ты послал мне сообщение, которое выглядит довольно странно, и попросил прийти немедленно. И вот я здесь.
    — Откуда ты все это взяла?
    Скотти дрожащими руками схватил со стола рулон распечатки. Джульетта подошла, опустила ладонь ему на плечо и взглянула на бумагу.
    — Успокойся, — негромко сказала она. Взглянув на несколько строк, она мгновенно узнала абракадабру, которую отправляла сегодня в механический. — Как это к тебе попало? Несколько часов назад я послала это Ноксу.
    Скотти кивнул:
    — А он переправил мне. Но ему не следовало этого делать. Из-за такого я могу попасть в серьезные неприятности.
    — Ты ведь шутишь, да? — рассмеялась Джульетта. И увидела, что он не шутит. — Скотти, начнем с того, что именно ты мне все это передал. — Она отступила на шаг и пристально взглянула на него. — Погоди-ка, ты знаешь, что тут за чушь, да? Ты можешь ее прочесть?
    Скотти кивнул:
    — Джулс, тогда я не знал, что именно скопировал для тебя. Там были гигабайты всякой ерунды. Я и смотреть не стал. Просто переслал тебе…
    — Почему это настолько опасно?
    — Я даже говорить об этом не могу. Потому что я не расходный материал для очистки. Нет, Джулс. — Он протянул ей рулон. — Держи. Мне и распечатывать это не следовало, но я хотел стереть исходник в компьютере. Ты должна это взять. Вынеси распечатку отсюда. Я не могу допустить, чтобы ее нашли у меня.
    Джульетта взяла рулон, но только чтобы успокоить парня.
    — Скотти, сядь. Пожалуйста. Слушай, я понимаю, что ты напуган, но мне нужно, чтобы ты сел и поговорил со мной. Это очень важно.
    Он покачал головой.
    — Скотти, немедленно сядь, черт бы тебя побрал!
    Она указала на стул, и Скотти ошеломленно подчинился. Джульетта присела на край его стола, отметив, что на койке в углу комнаты недавно спали, и ощутила жалость к парню.
    — Чем бы это ни было, — она потрясла рулоном, — это — причина двух последних очисток.
    Она произнесла это как доказанный факт, а не всего лишь зарождающуюся гипотезу. Возможно, именно страх в глазах Скотти укрепил ее в этой мысли. Или необходимость действовать уверенно, чтобы его успокоить.
    — Скотти, мне нужно знать, что это такое. Посмотри на меня.
    Он поднял голову.
    — Видишь звезду? — Она щелкнула по глухо звякнувшей бронзовой бляхе.
    Он кивнул.
    — Я уже не мастер твоей смены, парень. Я закон, и это очень важно. Так вот, не знаю, известно ли тебе, но у тебя не может возникнуть проблем из-за того, что ты ответишь на мои вопросы. Более того, ты обязан на них отвечать.
    Он взглянул на нее с искоркой надежды в глазах. Скотти явно не подозревал, что она это выдумывает. Сейчас Джульетта уже четко знала, что не существует такого понятия, как неприкосновенность. Ни для кого.
    — Что у меня в руках? — спросила она, помахав рулоном распечатки.
    — Это программа, — прошептал он.
    — Как для таймера? Как для…
    — Нет, для компьютера. На языке программирования. Это… — Он отвернулся. — Не хочу говорить. О, Джулс, как я мечтаю вернуться в механический! И как хочу, чтобы ничего этого не происходило!..
    Скотти был не просто напуган — он испытывал ужас. Страх за свою жизнь. Джульетта слезла со стола, склонилась над ним, опустила ладонь на его руку, лежащую на нервно подрагивающем колене.
    — Что эта программа делает?
    Он прикусил губу и покачал головой.
    — Все хорошо. Мы здесь в безопасности. Расскажи, для чего эта программа.
    — Для дисплея, — решился Скотти. — Но не для дисплея индикации, или светодиодного, или матричного. Тут есть определенные алгоритмы, я их узнал. Любой сможет…
    Он умолк на несколько секунд.
    — Шестидесятичетырехбитный цвет, — прошептал он, глядя на нее. — Шестьдесят четыре бита! Зачем кому-то понадобилось так много цвета?
    — Объясни простыми словами, — велела Джульетта.
    Скотти выглядел так, словно вот-вот сойдет с ума.
    — Ты ведь его видела? Изображение на верхнем экране?
    Джульетта кивнула:
    — Ты же знаешь, где я работаю.
    — Ну так и я его видел — еще до того, как начал питаться только в этом офисе, потому что вкалывал, стирая пальцы до костей. — Он пригладил растрепанные темно-русые волосы. — Эта программа, Джулс, — та, что у тебя, — способна сделать изображение на аналогичном экране выглядящим реально.
    Джульетта подумала, потом рассмеялась.
    — Но погоди, разве это не то, что экран и так делает? Скотти, снаружи установлены камеры и датчики. Они всего-навсего принимают изображения, а экран их потом транслирует, правильно? Ты меня совсем запутал. — Она потрясла распечаткой. — Разве эта программа не делает то, о чем я думаю? То есть передает изображение на дисплей?
    Скотти нервно сплел пальцы.
    — Для этого такая программа не нужна. Ты говоришь о пересылке изображения. Для этого мне достаточно написать десяток строк кода. Нет, та программа создает изображения. Она гораздо сложнее. — Он схватил руку Джульетты. — Джулс, эта программа может создавать совершенно новые изображения. Она может показать все, что тебе нужно.
    Он судорожно вздохнул. Время между ними застыло, наступила пауза, когда сердца не бьются, а глаза не моргают.
    Джульетта присела на корточки, балансируя на носках старых ботинок. Потом устроилась на полу и прислонилась к металлической обшивке офисной стены.
    — Теперь понимаешь… — заговорил Скотти, но Джульетта подняла руку, останавливая его.
    Ей никогда не приходило в голову, что изображение может быть сымитировано. Но почему бы и нет? А зачем?
    Джульетта представила, что жена Холстона узнала то же, что и она сейчас. Наверняка та была не глупее Скотти — ведь именно она придумала способ, с помощью которого и обнаружила все это, так ведь? И что она сделала с таким открытием? Заявила о нем и спровоцировала восстание? Рассказала мужу-шерифу? Что?
    Джульетта знала только, что бы она сама сделала на ее месте — если бы практически в этом убедилась. Она по натуре была слишком любопытной, потому не сомневалась, как именно поступила бы. Знание не давало бы ей покоя, подобно громыхающим внутренностям неисправной машины или секрета работы нового, еще неисследованного механизма. Она схватила бы отвертку и гаечный ключ, вскрыла бы его, чтобы заглянуть внутрь…
    — Джулс…
    Она отмахнулась от Скотти. Подробности из папки Холстона хлынули на нее потоком. Упоминание о том, как Эллисон внезапно и почти без причины оказалась на грани безумия. Наверняка ее гнало наружу любопытство. Или Холстон не знал? Все это могло быть игрой на публику, и Эллисон просто ограждала мужа от какого-то ужаса, создавая видимость сумасшествия?
    Но разве понадобились бы Холстону три года, чтобы свести воедино то, о чем она догадалась за неделю? Или же он и так все знал, но три года набирался мужества, чтобы отправиться следом за женой? Возможно, у Джульетты было преимущество, которого не имел Холстон, — Скотти. В конце концов, она шла по следу того, кто шел по другому следу — более легкому и намного более очевидному.
    Она подняла взгляд на своего молодого друга. Тот с тревогой смотрел на нее.
    — Тебе надо вынести это отсюда, — проговорил он, стрельнув глазами в сторону распечатки.
    Джульетта кивнула. Поднялась с пола и сунула рулон за пазуху комбинезона. Распечатку нужно будет уничтожить, только она пока не знала, каким способом.
    — Я стер копии всего, что получил от тебя, — сказал Скотти. — Мне конец уже за то, что я это смотрел. И ты должна поступить так же.
    Джульетта похлопала по нагрудному карману, ощутила там твердый брикетик флэшки.
    — И еще, Джулс… можешь оказать мне услугу?
    — Что угодно.
    — Проверь, можно ли меня каким-то образом перевести обратно в механический? Я больше не хочу здесь находиться.
    Она кивнула и сжала его плечо.
    — Сделаю все, что смогу, — пообещала она, ощущая внутри тяжесть из-за того, что втянула несчастного парня в эту историю.

25

    На следующее утро Джульетта пришла на работу с опозданием и совершенно вымотанная. Ноги и спина болели после спуска в компьютерный отдел, к тому же поспать ей не удалось ни минуты. Всю ночь она металась и ворочалась, гадая, не наткнулась ли на ту шкатулку, которую лучше было бы не открывать. Возможно, она стала задавать вопросы, на которые существовали только плохие ответы. Если она выйдет в кафе и посмотрит туда, куда обычно избегала смотреть, то увидит двух последних чистильщиков, лежащих на склоне холма и обнимающих друг друга. Неужели эти двое влюбленных бросились навстречу смертоносному ветру как раз из-за того, что Джульетта сейчас пыталась раскопать? Страх в глазах Скотти вынудил ее задуматься, достаточно ли осторожно она себя вела. Она взглянула через стол на своего помощника — еще более зеленого новичка на этой работе, чем она. Тот что-то перепечатывал из лежащей перед ним папки.
    — Эй, Питер!
    — Да? — отозвался он, подняв взгляд от клавиатуры.
    — Ты ведь до этого был в юридическом? Был «тенью» судьи?
    Он чуть склонил голову:
    — Нет, помощником в суде. А практикантом я был в офисе помощника шерифа на средних этажах, за исключением последних нескольких лет. Я хотел попасть на эту работу, но не было вакансий.
    — Ты там и вырос? Или на самом верху?
    — На средних. — Он опустил руки на колени и улыбнулся. — Отец у меня был водопроводчиком на гидропонных фермах. Умер несколько лет назад. А мама работает в роддоме.
    — Правда? Как ее зовут?
    — Ребекка. Она одна из…
    — Я ее знаю. Она там практиковалась, когда я была еще девчонкой. Мой отец…
    — Он работает в верхнем роддоме, знаю. Я не хотел про это говорить…
    — Почему? Эй, если тебя тревожит, что я начну играть в фаворитов, то признаю: виновна. Ты теперь мой помощник, и я буду тебя поддерживать.
    — Нет, дело не в этом. Я просто не хотел, чтобы вы на меня косо смотрели. Я ведь знаю, что вы со своим отцом не…
    Джульетта прервала его взмахом руки:
    — Он все еще мой отец. Мы просто отдалились друг от друга. Передай своей маме привет от меня.
    — Обязательно.
    Питер улыбнулся и склонился над клавиатурой.
    — Слушай, у меня к тебя вопрос. Я кое-что не могу понять.
    — Конечно, — отозвался он, взглянув на нее. — Спрашивайте.
    — Можешь объяснить, почему дешевле передать кому-нибудь записку с носильщиком, чем просто послать сообщение с компьютера?
    — О, конечно. — Он кивнул. — Сообщение обойдется в четверть чита за букву. Дорого получается!
    Джульетта рассмеялась:
    — Нет, я знаю, сколько это стоит. Но ведь и бумага тоже недешева. И носильщики работают не бесплатно. Но мне кажется, что пересылка сообщений должна быть практически бесплатной, понимаешь? Это просто информация. Она ничего не весит.
    Питер пожал плечами:
    — Сколько себя помню, это всегда стоило четверть чита за букву. Не знаю. Кстати, у нас суточный лимит на сообщения, пятьдесят читов в день, плюс неограниченное количество в случае чрезвычайных ситуаций. Я бы не стал по этому поводу напрягаться.
    — Да я не напрягаюсь, мне просто неясно. То есть я понимаю, почему нельзя снабдить всех рациями вроде наших, — потому что передавать информацию может только один человек, а нам нужен свободный эфир для экстренной связи. Но ведь мы можем принимать и посылать сколько угодно электронных сообщений одновременно.
    Питер уперся локтями в стол и положил на кулаки подбородок:
    — Ну… подумайте о стоимости серверов и электричества. Нужно добывать и сжигать нефть, обслуживать проводные линии связи, обеспечивать охлаждение и так далее. Особенно если по сети идет плотный поток информации. И сравните с затратами на связь с помощью записок: достаточно вылить бумажную массу на сетку, дать ей высохнуть, написать несколько слов и отдать человеку, который и так уже идет наверх или вниз. Неудивительно, что это дешевле!
    Джульетта кивнула, но лишь чтобы показать, что услышала его. У нее самой такой уверенности не было. Ей очень не хотелось озвучивать причину этих сомнений, но сдержаться она не смогла.
    — Но что, если тут замешано что-то другое? Что, если сообщения сделали такими дорогими специально?
    — Зачем? Чтобы заработать? — Питер щелкнул пальцами. — Чтобы занять носильщиков работой по доставке записок?
    Джульетта покачала головой:
    — Нет, чтобы сделать общение более трудным. Или как минимум дорогим. Скажем, чтобы разделить нас, заставить держать свои мысли при себе.
    Питер нахмурился:
    — Зачем кому-то этого хотеть?
    Пожав плечами, Джульетта посмотрела на экран компьютера и медленно потянулась к рулону распечаток, лежащему на коленях. Она напомнила себе, что больше не живет среди людей, которым может безоговорочно доверять.
    — Не знаю, — ответила она. — Забудь об этом. Просто глупая мысль.
    Она подтянула к себе клавиатуру, и тут Питер заметил значок чрезвычайной ситуации.
    — Ого! Еще одно предупреждение, — сказал он.
    Она подвела курсор к мигающей иконке и услышала, как Питер шумно выдохнул.
    — Да что за чертовщина здесь происходит? — спросил он.
    Джульетта вывела сообщение на экран и пробежала его глазами, не веря увиденному. Она точно не ожидала, что ее работа окажется такой. И люди точно не должны были умирать настолько часто. А может, она, вечно уткнувшаяся носом в какую-нибудь трансмиссию или масляный картер, просто не знала о подобном раньше?
    Мигающий над сообщением цифровой код она опознала, даже не заглядывая в справочную таблицу. Он уже становился печально знакомым. Очередное самоубийство. Имя покойного не сообщалось, но был указан номер офиса. И она знала этот этаж и адрес. Ее ноги все еще болели от визита туда.
    — Нет… — пробормотала она, хватаясь за край стола.
    — Хотите, я… — Питер потянулся к рации.
    — Нет, черт побери.
    Джульетта покачала головой. Она оттолкнулась от стола, опрокинув мусорную корзину, из которой вывалились папки с закрытыми делами. Туда же выкатился и рулон с ее коленей.
    — Я могу…
    — Я этим займусь, — сказала Джульетта, отмахиваясь. — Проклятье.
    Она тряхнула головой. Комната вокруг нее кружилась, все стало расплывчатым. Она побрела к двери, разведя для равновесия руки. Питер вдруг снова метнулся к экрану, схватил мышь, щелкнул по чему-то.
    — Э-э, Джульетта?..
    Она уже почти доковыляла до двери, внутренне настраиваясь на долгий и мучительный спуск.
    — Джульетта!
    Обернувшись, она увидела бегущего к ней Питера. Его рука нашаривала рацию на бедре.
    — Что?
    — Мне очень жаль… Это… Даже не знаю, как и сказать…
    — Выкладывай, — нетерпеливо потребовала она.
    Она сейчас могла думать только о висящем в петле Скотти. Эта картина электрическим током пронзала ее мозг. Именно так ее больное воображение нарисовало сцену его смерти.
    — Я только что получил личное сообщение и…
    — Отвечай на него, если хочешь, а мне надо спуститься туда.
    Джульетта развернулась к лестнице. Питер схватил ее за руку. Грубо. И сжал.
    — Мне очень жаль, мэм, но я должен вас арестовать…
    Джульетта резко повернулась к нему и увидела, насколько он неуверен в себе.
    — Что ты сказал?
    — Я лишь выполняю свой долг, шериф, клянусь.
    Питер потянулся к наручникам. Джульетта уставилась на него и не поверила своим глазам, когда он защелкнул наручник на ее запястье и стал возиться со вторым.
    — Питер, что происходит? Мне надо срочно встретиться с другом…
    Он покачал головой:
    — В сообщении сказано, что вы подозреваемая, мэм. И я лишь выполняю то, что мне велели…
    И с этими словами он защелкнул второй браслет. Джульетта ошарашенно уставилась на свои руки, не в силах выкинуть из головы образ друга, висящего в петле.

26

    Ей было разрешено принимать посетителей, но кому бы Джульетта позволила увидеть себя в камере? Никому. И она сидела, прислонившись спиной к решетке. Тусклый вид на внешний мир становился чуть ярче с восходом невидимого солнца, а на полу возле нее не было ни папок, ни призраков. Она осталась одна, лишенная работы, которую поначалу не очень-то и хотела, с несколькими мертвецами за спиной — а простая и понятная жизнь теперь была где-то очень далеко.
    — Я уверен, что все обойдется, — послышался голос за спиной.
    Джульетта обернулась и увидела стоящего позади Бернарда, который держался за прутья.
    Она встала и пересела на койку, повернувшись спиной к экрану.
    — Вы знаете, что я этого не делала. Он был моим другом.
    Бернард нахмурился:
    — За что, по-вашему, вас арестовали? Парень совершил самоубийство. Скорее всего, обезумел после недавних трагедий. Такое случается, когда люди переселяются в другую секцию бункера, оказываются далеко от друзей и семьи и берутся за работу, для которой не совсем подходят…
    — Тогда почему меня здесь держат?
    Джульетта вдруг поняла, что повторной очистки может и не быть. В стороне, в конце коридора, она увидела Питера. Тот расхаживал взад-вперед, как будто приблизиться ему мешал невидимый барьер.
    — Несанкционированное проникновение на тридцать четвертый этаж. Угрозы, вмешательство в дела компьютерного отдела, вынос собственности отдела из охраняемых помещений…
    — Чушь. Меня вызвал один из ваших работников. Я имела полное право там находиться!
    — Мы это проверим. Точнее, Питер проверит. Боюсь, ему придется изъять ваш компьютер в качестве улики. Мои люди внизу достаточно квалифицированны, чтобы…
    — Ваши люди? Вы кем пытаетесь быть — мэром или главой Ай-Ти? Я проверяла, и в Пакте сказано, что вы не можете занимать одновременно…
    — Этот вопрос вскоре будет выставлен на голосование. Пакт и прежде корректировали. Он допускает изменения, когда того требуют обстоятельства.
    — И поэтому вы хотите убрать меня с дороги. — Джульетта подошла к решетке, чтобы видеть Питера Биллингса, а он мог видеть ее. — Полагаю, вы уже давно нацелились на эту должность? Я права?
    Питер юркнул в сторону и скрылся из виду.
    — Джульетта. Джулс. — Бернард покачал головой и прищелкнул языком. — Я не хочу убирать тебя с дороги. Я не способен поступить так ни с кем. Я хочу, чтобы люди находились на своих местах. Там, где они приносят наибольшую пользу. А Скотти для Ай-Ти не подходил. Теперь я это вижу. И не думаю, что ты была рождена для работы наверху.
    — Так что, меня отправляют в изгнание обратно в механический? Это запланировано? На основании каких-то идиотских обвинений?
    — «Изгнание» — ужасное слово. Наверняка ты имела в виду другое. И разве ты не хочешь вернуться на прежнюю работу? Разве ты не была тогда счастливее? Здесь, наверху, нужно знать очень много такого, чему ты никогда не училась. И люди, решившие, что ты лучше всех подходишь для этой работы, и наверняка планировавшие готовить тебя постепенно…
    Он не договорил, заставив Джульетту мысленно завершить фразу. Она представила два свежих могильных холмика в садах и несколько брошенных на них ритуальных корочек и плодов.
    — Я разрешу тебе собрать вещи, которые не понадобятся в качестве вещественных доказательств, а потом вернуться в механический. Если по дороге вниз ты будешь встречаться с помощниками шерифа и отмечаться у них, мы снимем с тебя все обвинения. Считай это продлением моего скромного… праздника прощения.
    Бернард улыбнулся и поправил очки.
    Джульетта стиснула зубы. Она вдруг поняла, что еще ни разу за всю жизнь не била кого-нибудь по лицу.
    И лишь страх промахнуться, сделать это неудачно и разбить костяшки пальцев о стальные прутья не дал ей восполнить недостающий опыт.

    С момента ее появления наверху прошла всего неделя, и уходила Джульетта с меньшим количеством пожитков, чем пришла сюда. Ей выдали синий комбинезон механика, слишком большой по размеру. Питер даже не попрощался с ней — Джульетта решила, что больше от стыда, чем от злости. Он проводил ее от кафе до начала лестницы, а когда она повернулась, чтобы пожать ему руку, то увидела, что Питер стоит, глядя на ботинки и сунув большие пальцы в карманы комбинезона. Слева на груди у него болталась криво приколотая звезда шерифа.
    И Джульетта начала долгий спуск через весь бункер. Физически он должен был оказаться легче, чем подъем, но стал более изнурительным в другом отношении. Что именно происходит в бункере и почему? Она невольно оказалась в гуще событий, и на нее легла часть вины. Ничего не случилось бы, если бы ее оставили в механическом, если бы на встречу с ней вообще не приходили. Она так и продолжала бы воевать с разладившимся генератором, не спать по ночам в ожидании аварии и неизбежного хаоса, когда всем придется учиться выживать на резервном электропитании в течение десятилетий, которые понадобятся для восстановления главного генератора. Вместо этого ей пришлось увидеть аварии другого типа, когда отказывали не детали, а тела. Тяжелее всего ей было думать о Скотти, таком многообещающем и одаренном парне, ушедшем, так и не успев дать своим талантам раскрыться.
    Шерифом она пробыла совсем недолго, звезда появилась на ее груди лишь на мгновение, и все же ей неудержимо хотелось расследовать смерть Скотти. В его самоубийстве явно что-то было не так. Определенные признаки, конечно, имелись. Он боялся выйти из своего офиса, но прежде он учился у Уокера и мог перенять у старика привычку к затворничеству. И еще Скотти хранил секреты, слишком серьезные для его молодого ума и настолько его напугавшие, что он попросил ее немедленно прийти, — но Скотти когда-то учился и у нее, так что она знала наверняка: у него не было склонности к самоубийству. Джульетта вдруг подумала: а имелась ли такая склонность у Марнса? И если бы Джанс сейчас оказалась рядом с ней, то не потребовала бы мэр, чтобы Джулс расследовала обе эти смерти? Разве она не сказала бы, что обе официальные версии — ложь?
    — Не могу, — прошептала Джульетта призраку.
    Торопящийся наверх носильщик повернул к ней голову.
    Остальные мысли она оставила при себе. Спустившись до лестничной площадки роддома, где работал ее отец, Джульетта надолго задержалась и еще сильнее, чем по пути наверх, задумалась о встрече с ним. В тот раз ей помешала гордость. А теперь стыд заставил ее отправиться вниз, прочь от него; она проклинала себя за мысли о призраках из прошлого, казалось бы уже давно изгнанных из памяти.
    На тридцать четвертом, перед входом в Ай-Ти, ей тоже захотелось остановиться. В офисе Скотти должны были остаться улики. Возможно, даже нечто такое, от чего не смогли избавиться. Но она покачала головой. Как бы ни было тяжело оставлять за спиной место преступления, она понимала, что ей не дадут даже приблизиться к офису Скотти.
    Спускаясь, она задумалась о местоположении компьютерного отдела в бункере и решила, что оно не случайно. Ей нужно будет пройти еще тридцать два этажа, чтобы отметиться у первого помощника шерифа, офис которого находится в центре средней секции бункера. А офис шерифа располагался на тридцать три этажа выше. Таким образом, отдел Ай-Ти находится на максимальном удалении от любого из органов правопорядка.
    Джульетта тряхнула головой — подобные мысли были уже на грани паранойи. Так диагнозы не ставятся. И отец сказал бы ей именно это.
    С первым из помощников шерифа она встретилась около полудня, получила от него ломоть хлеба и фрукты, после чего в хорошем темпе прошла средние этажи. Шагая мимо жилых верхних этажей, она задумалась, на каком из них живет Лукас и знает ли он вообще про ее арест.
    Усталость прошедшей недели словно тянула ее вниз по лестнице, сила тяжести впечатывала ботинки в ступени, а бремя пребывания в должности шерифа стало ослабевать, когда она оставила свой прежний кабинет далеко позади. По мере приближения к механическому отделу все это постепенно сменялось нетерпеливым желанием вернуться к друзьям, пусть даже с позором.
    На сто двадцатом этаже Джульетта зашла отметиться к Хэнку, помощнику шерифа в нижней секции. Его она знала уже давно, а теперь ей все чаще стали встречаться знакомые люди. Ей махали, но лица у всех были угрюмы, как будто они знали о том, что с ней случилось. Хэнк попытался уговорить ее остаться и немного отдохнуть, но Джульетта задержалась у него совсем ненадолго, только из вежливости, наполнила флягу и быстро прошла оставшиеся двадцать этажей, добравшись до места, которое считала домом.
    Нокс явно пришел в восторг от ее возвращения. Он стиснул ее в объятиях, приподняв и царапая лицо бородой. От него пахло смазкой и потом. Здесь, внизу, Джульетта почти не замечала этой смеси запахов, потому что ей самой никогда не удавалось окончательно от них избавиться.
    Джульетта направилась в свою прежнюю комнату. По пути ее хлопали по спине, желали удачи, спрашивали о жизни наверху, называли в шутку шерифом и добавляли грубоватые фривольности, среди которых она выросла и к которым привыкла. Джульетту это опечалило больше всего. Она настроилась что-то сделать — и потерпела неудачу. И тем не менее друзья были рады ее возвращению.
    Ширли из второй смены заметила ее идущей по коридору и прошла с Джульеттой остаток пути до ее комнаты. Она рассказала о состоянии генератора и производительности новой нефтяной скважины, как будто подруга просто вернулась из короткого отпуска. Джульетта поблагодарила ее, вошла к себе и пинками разбросала ворох записок, сунутых под дверь. Стянула лямки рюкзака, бросила его на пол и рухнула на койку, слишком вымотанная и злая на себя, даже чтобы плакать.
    Ночью она проснулась. На маленьком дисплее светилось время: 2:14.
    Джульетта села на краешек старой койки, все еще одетая в комбинезон с чужого плеча, и подвела итог. Жизнь еще не закончилась, решила она. Просто у нее сейчас скверное настроение. Завтра, пусть даже от нее такого не ждут, она вернется на работу — поддерживать жизнь в бункере. Делать то, что она умеет лучше всего. Ей необходимо было принять здешнюю реальность и отложить прочие мысли. Все это уже казалось ей очень далеким. Она даже сомневалась, что пойдет на похороны Скотти, если только его тело не спустят сюда, чтобы закопать в самом подходящем для него месте.
    Джульетта достала клавиатуру с настенной полки, обратив внимание, что все в комнате покрыто глубоко въевшейся грязью. Прежде она этого не замечала. Клавиши были жирными от смазки, которую она приносила на пальцах после каждой смены. Монитор тоже оказался заляпанным. Она подавила желание протереть его, решив, что сперва нужно как следует прибраться в комнате. Сейчас она смотрела на все вокруг свежим и более критичным взглядом.
    Понимая, что заснуть все равно не сможет, Джульетта включила монитор, чтобы посмотреть журналы работ на следующий день — что угодно, лишь бы не думать о прошлой неделе. Но не успела она открыть диспетчер задач, как увидела, что в ее почтовом ящике лежит более десятка писем. Так много она никогда не получала. Обычно люди просто совали записочки под дверь, но она была очень далеко отсюда, когда стало известно о ее аресте, а потом у нее не оказалось доступа к компьютеру.
    Джульетта запустила почтовую программу и открыла самое последнее письмо. Оно было от Нокса. Всего два символа: точка с запятой и скобка. Улыбка за полчита.
    Джульетта невольно сама улыбнулась. Она все еще ощущала запах Нокса на своей коже и поняла, что, с его точки зрения, все относящиеся к Джульетте слухи, которые просачивались вниз по лестнице, ерунда по сравнению с радостью ее возвращения. Наверное, для него худшим из всего случившегося за последнюю неделю стала необходимость заменить кем-то Джульетту в первой смене.
    Джулс открыла следующее письмо, от мастера третьей смены, — тот приветствовал ее дома, наверное, радовался, что его команде не придется больше отрабатывать дополнительное время, чтобы помочь первой смене.
    Были и другие. Записка от Ширли стоимостью в дневную зарплату, с пожеланием удачного путешествия. Отправители всех остальных посланий рассчитывали, что она получит их еще наверху, хотели облегчить ей возвращение и надеялись, что она не станет презирать себя, чувствовать униженной или вообще неудачницей. Подумав, насколько все это было тактично, Джульетта едва не расплакалась. Она представила свой стол, в прошлом стол Холстона, с которого забрали ее компьютер. Она просто не имела физической возможности прочитать все эти сообщения, когда должна была их прочесть. Джульетта вытерла слезы и решила думать о письмах не как о напрасно потраченных деньгах, а как о проявлениях дружбы.
    Читая их одно за другим, она пыталась сдерживать эмоции, и из-за этого последнее сообщение особенно ее потрясло. Оно было длиной в несколько абзацев. Джульетта предположила, что это официальный документ, наверное, список ее правонарушений и выдвинутое против нее обвинение. Послания такого объема раньше приходили только из офиса мэра, только по праздникам — и всем обитателям бункера. Но тут она увидела, что это сообщение от Скотти.
    Джульетта выпрямилась и попыталась сосредоточиться. Стала читать с начала, проклиная вновь навернувшиеся слезы:
    Дж…
    Я солгал. Не смог это стереть. Нашел еще. Помнишь ленту, что я тебе достал? Твоя шутка оказалась правдой. И программа НЕ для большого экрана. Плотность пксл не подходит. 32768×8192! Не знаю, что это за размер. 8 на 2 дюйма? Если так, то слишком много пксл.
    Сейчас разбираюсь. Не доверяю носильщикам, поэтому шлю так. Плевать на деньги, ответь так же. Нужен перевод в Мех. Здесь опасно.
С…
    Джульетта перечитала сообщение уже сквозь слезы. Голос призрака пытался предупредить ее о чем-то, но с опозданием. И это не был голос человека, готовящегося к смерти, — вот что она поняла. Джульетта посмотрела на время отправления — письмо ушло еще до того, как она вернулась в тот день в офис. То есть до смерти Скотти.
    «До того, как его убили», — поправила она себя. Наверное, засекли, что он ищет информацию. А может, их насторожил ее визит. А что, если в Ай-Ти взломают ее почту? Пока этого, скорее всего, не произошло, иначе она не увидела бы письмо Скотти.
    Джульетта вскочила с койки и схватила одну из валяющихся возле двери бумажек. Достав из рюкзака карандаш, она снова уселась на койку и переписала все письмо, вплоть до ошибок, дважды проверила все цифры, а потом удалила его. К тому времени, когда она закончила, руки у нее тряслись, как будто она ожидала, что кто-то невидимый уже мчится к ней, надеясь вломиться в ее компьютер раньше, чем она успеет избавиться от улик. А хватило ли Скотти осторожности, чтобы удалить это письмо из своего компьютера? Она предположила, что он его удалил — если был в здравом уме.
    Джульетта откинулась на спинку койки, держа копию письма в руке. Все мысли о расписании работ на завтра давно улетучились. Теперь она думала о зловещей неразберихе, вращающейся вокруг нее и растекающейся по бункеру. Все в нем разладилось, сверху донизу. Огромный набор шестеренок разбалансировался. Она слышала этот шум, начавшийся на прошлой неделе, — скрежет и лязг машины, сорвавшейся с креплений и оставляющей за собой бездыханные тела.
    И Джульетта оказалась единственной, кто был способен слышать. Только она про это знала. Но не представляла, кому она может довериться, кто способен ей помочь все исправить. Тем не менее одно она знала точно: чтобы снова провести выравнивание и регулировку, потребуется урезать чью-то власть. И то, что после этого произойдет, никак нельзя будет назвать «каникулами».

27

    Джульетта пришла к Уокеру в его мастерскую в пять утра, беспокоясь, что тот может еще спать, но уже в коридоре почувствовала явный запах горячего припоя. Она вошла в открытую дверь и постучала. Уокер поднял взгляд от печатной платы. От кончика его паяльника спиралькой поднимался дымок.
    — Джулс! — воскликнул он, потом снял с седой головы очки с мощными линзами и положил их вместе с паяльником на металлический рабочий стол. — Я слышал, что ты вернулась. Собирался послать тебе записочку, но… — Он махнул рукой в сторону множества деталей и плат с прицепленными заказами на ремонт. — Ужасно занят, — пояснил он.
    — Забудь.
    Она обняла Уокера, ощущая исходящий от его кожи запах нагретого металла, который всегда напоминал ей о нем. И о Скотти.
    — Я уже чувствую себя виноватой, что отнимаю у тебя время, — сказала Джульетта.
    — Да? — Он отступил на шаг и всмотрелся в нее, хмуря седые кустистые брови. От тревоги морщины на его лице стали четче. — У тебя есть что-то для меня? — Он окинул ее взглядом снизу доверху в поисках чего-то неисправного. Эта привычка появилась у него уже давно, потому что ему всю жизнь приносили для ремонта всякие мелкие детали и приборы.
    — Вообще-то я лишь хотела одолжить твои мозги.
    Джульетта уселась на один из стульев, Уокер сел на другой.
    — Валяй, — отозвался он и вытер лоб рукавом.
    Джульетта увидела, каким старым он стал. Она помнила его еще почти без седины, морщин и пигментных пятнышек на коже. И помнила его ученика.
    — Это связано со Скотти, — предупредила она.
    Уокер отвернулся и кивнул. Попытался что-то сказать, потом постучал кулаком по груди и прокашлялся.
    — Чертовски жаль, — только и смог он произнести и уставился в пол.
    — Наш разговор может подождать. Если тебе нужно время…
    — Я уговорил его согласиться на эту работу, — признался Уокер, покачивая головой. — Помню, когда пришло то предложение, я все боялся, что он откажется. Из-за меня, понимаешь? Испугается, что меня огорчит его уход. Тогда я почти заставил его согласиться. — Уокер посмотрел на нее, глаза у него блестели. — А я лишь хотел, чтобы он знал, что у него есть свобода выбора. И не собирался его отталкивать.
    — Ты этого и не делал. Никто так не думает.
    — Как мне кажется, он не нашел там счастья. Его дом был здесь.
    — Ну, для нас он был слишком умен. Не забывай про это. Мы всегда так говорили.
    — Он любил тебя, — сказал Уокер и вытер глаза. — Черт, как этот мальчишка на тебя смотрел…
    Джульетта почувствовала, что у нее снова наворачиваются слезы. Она достала из кармана письмо Скотти, переписанное на обороте записки. Ей пришлось напомнить себе, для чего она сюда явилась.
    — Просто не в его характере было выбирать легкий путь… — пробормотал Уокер.
    — Не в его. Уокер, мне надо обсудить с тобой нечто такое, что не должно выйти за пределы этой комнаты.
    Он рассмеялся. Наверное, чтобы не всхлипнуть.
    — Как будто я сам отсюда когда-нибудь выхожу.
    — Ну, значит, это нельзя обсуждать с кем-либо еще. Вообще ни с кем. Хорошо?
    Он кивнул.
    — Я не думаю, что Скотти покончил с собой.
    Уокер уткнулся лицом в ладони, наклонился и зарыдал. Джульетта встала, подошла к нему, обняла вздрагивающие плечи.
    — Я знал это, — всхлипнул он. — Знал, знал.
    Он посмотрел на нее. По седой недельной щетине катились слезы.
    — Кто это сделал? Они ведь заплатят, да? Скажи, кто это сделал, Джулс.
    — Кем бы они ни были, вряд ли им пришлось идти далеко.
    — Ай-Ти? Чтоб их черт побрал!
    — Уокер, ты должен помочь мне с этим разобраться. Скотти послал мне письмо незадолго до того, как… словом, до того, как был убит.
    — Послал тебе письмо?
    — Да. Понимаешь, я с ним до этого встречалась — в тот же день, но раньше. Он попросил меня прийти.
    — В Ай-Ти?
    Она кивнула.
    — Я нашла кое-что в компьютере последнего шерифа…
    — Холстон. — Уокер склонил голову. — Последний чистильщик. Да, Нокс приносил мне что-то от тебя. Нечто вроде программы. Я ему сказал, что Скотти с ней разберется лучше кого угодно, вот мы и переслали все ему.
    — Что ж, ты оказался прав.
    Уокер вытер щеки и кивнул:
    — Он был умнее любого из нас.
    — Знаю. Он сказал мне, что это код программы, создающей очень четкие картинки. Вроде изображений внешнего мира…
    Джульетта подождала секунду-другую, чтобы увидеть, как он отреагирует. В большинстве ситуаций было запрещено даже произносить подобные слова. Уокер не шелохнулся. Как она и надеялась, он оказался достаточно стар, чтобы преодолеть детские страхи. И, вероятно, настолько одинок и печален, что ему было плевать на запреты.
    — В письме он упомянул что-то о том… вот: «Плотность п-к-с-л не подходит». — Она показала ему копию письма на бумажке.
    Уокер схватил свои очки.
    — Пиксели, — фыркнул он. — Он написал про точечки, создающие изображение. Каждая точка и есть пиксель. — Он взял у нее письмо и перечитал. — Он пишет, что для него там опасно. — Уокер потер подбородок и покачал головой. — Будь они прокляты!
    — Уокер, что за экран может иметь размер восемь на два дюйма? — Джульетта обвела взглядом платы, дисплеи и мотки всяческих проводов, разбросанные по мастерской. — У тебя есть что-нибудь такое?
    — Восемь на два? Может, панель для вывода данных, как спереди у сервера, или что-то вроде этого. Самый подходящий размер, чтобы показать пару строк текста, внутреннюю температуру, тактовую частоту… — Он покачал головой. — Но с такой плотностью пикселей этого не сделать. И даже если бы нечто подобное было возможно, то не имело бы смысла. Твой глаз не отличил бы один пиксель от соседнего, даже если бы они сидели у тебя на кончике носа.
    Уокер почесал щетину и снова уткнулся в письмо.
    — Что за ерунду он пишет насчет ленты и шутки? Что это значит?
    Джульетта встала рядом и заглянула в письмо.
    — Сама об этом думала. Наверное, он имел в виду термоизоляционную ленту, которую прислал когда-то для меня.
    — Кажется, что-то припоминаю про эту историю.
    — Помнишь, как мы с нею намучились? Обмотали ею выхлопную трубу, и лента едва не загорелась. Не лента была, а полная дрянь. Кажется, он прислал записку и спросил, доставили ли нам ленту, а я вроде бы ответила, мол, спасибо, доставили, только эта лента не могла бы самоуничтожиться лучше, даже если бы ее специально такой сделали.
    — Это и была та самая шутка?
    Уокер развернулся на стуле и уперся локтями в стол. Он впился взглядом в рукописные буквы, словно это было лицо самого Скотти, его молодого ученика, пришедшего к нему в последний раз, чтобы сообщить нечто важное.
    — И он пишет, что моя шутка оказалась правдой, — заметила Джульетта. — Я последние три часа не могла уснуть, думая об этом. До смерти хотелось с кем-то поговорить.
    Уокер взглянул на нее через плечо, приподняв брови.
    — Я не шериф, Уок. И задатков таких у меня нет. Мне не следовало туда уходить. Но я знаю так же точно, как любой из нас: то, что я собираюсь сказать, отправит меня на очистку…
    Уокер немедленно встал и куда-то пошел. Джульетта прокляла себя за то, что явилась сюда и разболталась, а не отметилась выходом в первую смену, послав все к черту…
    Уокер закрыл дверь в мастерскую и запер ее. Посмотрел на Джульетту и поднял палец, затем подошел к воздушному компрессору и вытянул из него шланг. Наконец он включил компрессор, который начал гнать воздух через шланг с ровным и громким шипением. Уокер вернулся к столу под жуткий грохот и сел. Его глаза умоляли Джульетту продолжать.
    — Наверху есть холм с ложбиной, — начала она, чуть повысив голос из-за шума. — Не знаю, как давно ты видел этот холм в последний раз, но там рядом лежат два тела, муж и жена. Если присмотреться внимательнее, то можно увидеть еще с десяток тел чистильщиков по всему холму, все на разной стадии разложения. Большинство, конечно, уже исчезло. Развеялось прахом за долгие годы.
    Уокер покачал головой, представив эту картину.
    — Сколько уже лет они совершенствуют комбинезоны чистильщиков, чтобы у них появилось больше шансов? Сотни?
    Он кивнул.
    — И все же ни один из них не ушел дальше того холма. Но еще ни разу не было, чтобы им не хватило времени на очистку.
    Уокер поднял голову и встретился с ней взглядом.
    — «Твоя шутка оказалась правдой», — проговорил он. — Термолента. Она сделана так, чтобы самостоятельно разрушаться.
    Джульетта сжала губы.
    — И я так думаю. Но не только лента. Помнишь те прокладки, что мы получили пару лет назад из Ай-Ти? Мы их заказали для водяных насосов, а нам доставили по ошибке не то?
    — И мы тогда высмеивали айтишников, что они такие болваны и тупицы…
    — Но болванами оказались мы сами, — подхватила Джульетта.
    И ей было чертовски приятно сказать это другому человеку — и почувствовать, что ее новые идеи услышаны. И еще она знала, что оказалась права и насчет стоимости электронных писем — кто-то не хотел, чтобы люди общались. Думать-то никому не запрещено — тебя похоронят вместе со всеми мыслями. Но никакого сотрудничества, объединения в группы, обмена идеями быть не должно.
    — Думаешь, нас тут внизу держат, потому что нефть рядом? — спросила она Уокера. — Я так не считаю. Больше не считаю. Мне кажется, они держат любого человека с зачатками способностей механика как можно дальше от себя. Есть две цепочки поставок, изготавливаются два варианта материалов и деталей, и все это — в строгом секрете. И кто станет спрашивать с риском, что его отправят на очистку?
    — Ты думаешь, они убили Скотти?
    Джульетта кивнула.
    — Уок, я думаю, что все обстоит намного хуже. — Она наклонилась к нему. Грохотал компрессор, шипел сжатый воздух. — Я думаю, что они убивают всех.

28

    В шесть утра Джульетта вышла на работу в первую смену, вновь и вновь мысленно воспроизводя разговор с Уокером. Когда она появилась в диспетчерской, несколько находившихся там техников встретили ее долгими аплодисментами. Нокс лишь зыркнул на нее из угла, вновь став грубоватым и неприветливым. Он уже поздравил ее с возвращением и не собирался делать этого снова.
    Она поздоровалась со всеми, кого не видела накануне вечером, и взглянула на список работ. Ей было трудно сосредоточиться на словах. Джульетта не могла отделаться от мыслей о бедняге Скотти: как он сопротивлялся, охваченный паникой, пока кто-то большой и сильный — или сразу несколько человек — его душил. Она подумала о его тщедушном теле, на котором наверняка осталось множество признаков насилия и которое вскоре станет питать корни на ферме. Подумала о супружеской паре, лежащей рядом на холме и заведомо лишенной шанса уйти дальше, заглянуть за горизонт.
    Джульетта выбрала из списка работу, почти не требовавшую умственных усилий, и подумала о бедных Джанс и Марнсе и о том, какой трагической оказалась их любовь — если она правильно догадалась о чувствах Марнса. Ей отчаянно хотелось поделиться своими знаниями со всеми, кто был в диспетчерской. Она обвела взглядом Меган и Рикса, Дженкинса и Марка и подумала о небольшой, сплоченной армии, которую она может собрать. Бункер прогнил до сердцевины, злодей оказался на посту мэра, отличного шерифа сменила марионетка, а хорошие мужчины и женщины так или иначе умирали.
    Смешно было даже представить: она возглавляет отряд механиков, ведет его на штурм верхних этажей и устраняет несправедливость. А что потом? Не о таком ли восстании им рассказывали в школе? Не так ли оно началось? Одна-единственная дура с горячей кровью завладела сердцами легиона дураков?
    Джульетта отправилась в насосную, влившись в утренний поток механиков, но думая больше о том, что следовало бы сделать наверху, чем о том, что нужно починить внизу. Она спустилась по одной из боковых лестниц, заглянула в кладовку, чтобы прихватить тяжелую сумку с инструментами, и потащила ее в одну из глубоких шахт, где насосы работали постоянно, откачивая из бункера воду.
    Кэрил, переведенная из третьей смены, уже трудилась возле бассейна шахты, накладывая заплаты на крошащийся цемент. Она помахала ей мастерком, Джульетта чуть кивнула и выдавила улыбку.
    Отключенный насос-преступник висел на стене, запасной насос рядом с ним старался изо всех сил, разбрызгивая струи сквозь пересохшие и потрескавшиеся уплотнения. Джульетта заглянула в бассейн проверить уровень воды. Над ее мутной поверхностью едва виднелась нарисованная краской девятка. Джульетта быстро подсчитала, зная диаметр бассейна и то, что он заполнен почти на девять футов. Хорошей новостью стало то, что у них в запасе почти день, прежде чем намокнут ботинки. В худшем случае они заменят насос на восстановленный из запчастей и поругаются с Хендриксом из-за того, что взяли этот насос со склада, вместо того чтобы чинить имеющийся.
    Начав разбирать отказавший насос, то и дело поливаемая брызгами из его меньшего протекающего соседа, Джульетта задумалась о своей жизни, учитывая новую перспективу, открывшуюся после утренних размышлений и разговоров. Бункер всегда был чем-то таким, что она воспринимала как должное. Священники говорили, что он существовал всегда, сотворенный заботливым Господом, и что он способен обеспечить людей всем необходимым. Джульетта давно усомнилась в этой байке. Пару лет назад она оказалась в первой бригаде, сумевшей пробурить скважину глубиной в три километра, чтобы добраться до нового месторождения нефти. Тогда она получила представление о масштабах мира внизу. А потом она собственными глазами увидела внешний мир, с его призрачными полосами дыма — облаками, — плывущими удивительно высоко. Она даже увидела звезду, а до нее, как говорил Лукас, и вовсе непостижимо далеко. Какой бог сотворил бы так много земли внизу, так много воздуха наверху — и всего лишь какой-то жалкий бункер посередине?
    И еще был древний полуразрушенный город на горизонте, и картинки в детских книжках. И то и другое словно давало подсказки. Священники, разумеется, говорили, что горизонт есть доказательство того, что человеку не суждено его достичь и пересечь. А книжки с выцветшими картинками? Это лишь богатое воображение авторов, от которых в свое время избавились из-за создаваемых ими проблем.
    Но Джульетта видела в этом отнюдь не плоды богатого воображения. Она провела детство в роддоме, по нескольку раз перечитала все книжки, и вещи, которые они описывали, равно как и чудесные представления актеров на базаре, казались ей более осмысленными, чем тот ветхий бетонный цилиндр, в котором они жили.
    Джульетта отсоединила последний шланг и начала отделять насос от мотора. Стальная стружка намекала на поврежденную крыльчатку, а это означало, что нужно извлечь вал. Работая автоматически и выполняя последовательность действий, которые она в прошлом совершала неоднократно, Джульетта думала о множестве животных, населявших те книжки. Большую часть этих животных никто уже не видел собственными глазами. Она предположила, что единственная выдумка заключалась в том, что все животные говорили и вели себя по-человечески. В нескольких книжках такие фокусы проделывали мыши и курицы, а она точно знала, что уж они-то говорить не могут. Все прочие животные должны были где-то существовать — или существовали в прошлом. Она чувствовала это нутром, наверное, потому, что они не представлялись ей такими уж фантастическими. Все они были созданы по одному принципу, совсем как насосы в бункере. Одно животное сотворено по аналогии с другим: некая конструкция оказалась пригодной, и кто бы ни разработал первую, он же разработал и все остальные.
    В бункере содержалось куда меньше смысла. Бог его не создавал — его, скорее всего, разработал Ай-Ти. Это была новая гипотеза, но Джульетта начинала верить в нее все больше и больше. Они контролируют все важные части бункера. Очистка есть высший закон и глубочайшая религия. И то и другое взаимосвязано и располагается за неприступными стенами Ай-Ти. Есть и другие намеки — то, как компьютерщики отдалены от механического отдела и как расположены офисы помощников шерифа. Не говоря уже о статьях Пакта, практически гарантирующих неприкосновенность компьютерному отделу. А теперь обнаружилась вторая цепочка снабжения и серия заведомо дефектных запчастей, которые и были реальной причиной того, почему время выживания снаружи не удается продлить. Они создали этот бункер, и они же заперли в нем всех.
    От возбуждения Джульетта едва не сорвала болт. Она обернулась взглянуть на Кэрил, но та уже ушла. Заплата на сером бетоне выделялась более темным пятном — вскоре оно высохнет и сольется со стеной. Джульетта обвела взглядом потолок насосной, где тянулись и переплетались кабелепроводы и трубы. Несколько паровых труб располагались сбоку, чтобы от их жара не расплавилась изоляция кабелей; с одной из труб свисала полоска термоленты. «Ее скоро потребуется заменить», — подумала Джульетта. Этой ленте было уже лет десять, а то и двадцать. Она вспомнила украденную ленту, из-за которой оказалась в центре скандала: та лента выдержала бы здесь от силы двадцать минут.
    В этот момент Джульетта и поняла, что должна сделать. Устроить так, чтобы у всех упали повязки с глаз. Оказать услугу следующему глупцу, который что-то ляпнет или осмелится подумать вслух. И это будет легко. Ей даже ничего не придется делать самой — все сделают за нее. Понадобится лишь убедить кое-кого, а убеждать она умеет отлично.
    Джульетта улыбнулась. Пока она извлекала из насоса сломанную крыльчатку, в голове у нее сложился список необходимого. Чтобы решить проблему, потребуется лишь заменить одну или две детали. И это будет идеальным способом добиться того, чтобы все в бункере снова стало функционировать правильно.

    Джульетта полностью отработала две смены; онемевшими от усталости руками она донесла инструменты до кладовки и направилась в душ. Там она обработала ногти над раковиной жесткой щеткой, решив поддерживать их в чистоте, как она делала наверху. Джульетта шла в столовую, предвкушая целую миску калорийной еды вместо жидковатого рагу из кролика в кафе на первом этаже. Шагая через вестибюль, у входа она увидела Нокса, беседующего с помощником шерифа Хэнком. По тому, как они повернулись и уставились на нее, она поняла, что говорили о ней. Сердце у нее сжалось. Первое, что пришло в голову, — что-то случилось с отцом. Или с Питером. Кого еще они могли у нее отнять из тех, кто был ей дорог? Они не стали бы сообщать ей что-либо о Лукасе, потому что не знали об их знакомстве.
    Она резко повернулась и направилась к ним, когда они двинулись ей навстречу. Выражения их лиц подтвердили ее опасения. Произошло нечто ужасное. Джульетта не обратила внимания, что Хэнк потянулся к наручникам.
    — Мне очень жаль, Джулс, — произнес он, когда они оказались рядом.
    — Что случилось? — спросила Джульетта. — Что-то с отцом?
    Хэнк смущенно наморщил лоб. Нокс покачивал головой и жевал бороду. На помощника шерифа он смотрел так, будто собирался его съесть.
    — Нокс, что происходит?
    — Прости, Джулс.
    Он покачал головой. Кажется, он хотел сказать еще что-то, но не мог. Хэнк взял ее руку.
    — Ты арестована за тяжелое преступление против бункера.
    Хэнк говорил так, как будто декламировал печальное стихотворение. На ее запястье сомкнулась сталь.
    — Ты будешь осуждена и приговорена в соответствии с Пактом.
    Джульетта повернулась к Ноксу:
    — Что это значит?
    Ее что, действительно снова арестовывают?
    — Если тебя признают виновной, тебе будет предоставлена почетная возможность, — произнес Хэнк.
    — Чего ты от меня ждешь? — прошептал Нокс.
    Его мощные мышцы подергивались под тканью комбинезона. Он стиснул кулаки, когда вторая полоска металла защелкнулась на другом ее запястье. Великан Нокс выглядел так, словно он задумывал насилие — или даже убийство.
    — Успокойся, Нокс, — ответила Джульетта и покачала головой. Ей была невыносима мысль, что из-за нее пострадает еще кто-то.
    — Если люди изгонят тебя из этого мира… — продолжал зачитывать Хэнк. Голос у него дрожал, глаза увлажнились от стыда.
    — Пусть будет так, — сказала Джульетта Ноксу и посмотрела мимо него. Там росла толпа возвращающихся со второй смены механиков, остановившихся посмотреть, как блудную дочь «глубины» заковывают в наручники.
    — …то пусть в этом изгнании все твои грехи будут прощены, — закончил Хэнк.
    Он посмотрел на Джульетту, сжимая цепь между ее запястий. По его лицу катились слезы.
    — Мне очень жаль, — произнес он.
    Джульетта кивнула. Стиснув зубы, она кивнула и Ноксу.
    — Все хорошо, — сказала она, продолжая кивать. — Все хорошо, Нокс. Пусть будет так.

29

    На подъем ушло три дня. Больше, чем требовалось, но нужно было соблюдать протокол. День на путь до офиса Хэнка, ночь в его камере. Утром за Джульеттой спустился помощник шерифа Марш, чтобы проводить еще на пятьдесят этажей вверх, в свой офис.
    На второй день подъема ею овладело нечто вроде безразличия, и взгляды встречных людей соскальзывали с нее, как вода со смазки. Было трудно переживать за собственную жизнь — Джульетта подсчитывала все прочие несчастья, часть из которых случилась по ее вине.
    Марш, как и Хэнк, пытался отвлечь ее разговорами, но в ответ Джульетта смогла бы сказать лишь, что они не на той стороне. Что зло вырвалось на волю. Поэтому она предпочла отмалчиваться.
    В полицейском участке на среднем уровне ее поместили в уже вполне знакомую камеру, почти такую же, как в участке Хэнка внизу. Тут не было огромного экрана, просто стены из оштукатуренных шлакоблоков. Джульетта рухнула на койку быстрее, чем за ней заперли дверь, и лежала, как ей показалось, несколько часов, дожидаясь, когда ночь придет и сменится утром, когда новый помощник Питера явится за ней, чтобы сопроводить через последние оставшиеся этажи.
    Время от времени Джульетта по привычке поглядывала на запястье, но Хэнк конфисковал у нее часы. Вероятно, он даже не знал, как их нужно заводить. Ее часы со временем окончательно сломаются и вновь превратятся в побрякушку, в бесполезную вещь, надетую на запястье вверх ногами ради красивого ремешка.
    Это опечалило ее больше, чем следовало бы. Она потирала опустевшую руку, страстно желая узнать, который час, когда пришел Марш и сообщил, что к ней посетитель.
    Джульетта села на койке и закинула ногу на ногу. Кто станет подниматься сюда из механического?
    Когда она увидела по другую сторону решетки Лукаса, самообладание едва не покинуло ее. Шею свело, челюсти заныли, сдерживая всхлипы, а пустота в груди стала невыносимой. Лукас взялся за прутья, наклонил голову, касаясь лбом гладкой стали, и грустно улыбнулся.
    — Привет, — сказал он.
    Джульетта узнала его с трудом. Она привыкла видеть его в темноте, а когда они столкнулись на лестнице, она очень торопилась. Лукас оказался эффектным мужчиной с глазами старше, чем лицо. Зачесанные назад светло-каштановые волосы слиплись от пота, — наверное, он очень спешил, спускаясь сюда.
    — Тебе не нужно было приходить, — проговорила Джульетта мягко и медленно, чтобы не заплакать.
    Больше всего ее опечалило то, что кто-то видит ее за решеткой. Тот, кто, как она начала сознавать, ей небезразличен. Какое унижение…
    — Мы боремся за тебя, — ответил он. — Твои друзья собирают подписи. Не сдавайся.
    Она покачала головой.
    — У вас ничего не получится. Не питайте особых надежд, пожалуйста. — Она подошла к решетке и сжала прутья чуть ниже его пальцев. — А ты меня даже не знаешь.
    — Но я знаю, что все это чушь… — Он отвернулся, скрывая бегущую по щеке слезу. — Еще одна очистка? — выдавил он. — Зачем?
    — Потому что они так хотят. Их уже не остановить.
    Пальцы Лукаса скользнули по прутьям, сжали пальцы Джульетты. Она не могла освободить их, чтобы смахнуть слезы. Наклонив голову, она попыталась вытереть щеки плечом.
    — Я шел к тебе в тот день… — Лукас тряхнул головой и глубоко вдохнул. — Шел пригласить тебя на свидание…
    — Не надо, Лукас.
    — Я рассказал о тебе маме.
    — Ради всего святого, Лукас…
    — Такое не может произойти. — Он покачал головой. — Не может. Ты не должна уходить.
    Когда он посмотрел ей в глаза, Джульетта увидела в них даже больше страха, чем испытывала сама. Она высвободила одну руку и с ее помощью разжала его пальцы, удерживающие другую. Потом оттолкнула его ладони.
    — Ты должен выкинуть это из головы, — сказала она. — Прости. Найди себе кого-нибудь. Не становись таким, как я. Не жди…
    — Я думал, что уже нашел, — жалобно произнес он.
    Она отвернулась, скрывая лицо.
    — Уходи, — прошептала она.
    Джульетта стояла неподвижно, ощущая его присутствие по другую сторону решетки — мальчишки, который знал о звездах, но ничего не знал о ней. И ждала, слушая его всхлипывания и сдерживая рыдания, пока наконец не раздались его шаркающие удаляющиеся шаги.

    Она провела еще один вечер на холодной койке, еще один вечер в неведении относительно того, за что ее арестовали, вечер размышлений о боли и страданиях, которые она невольно причинила. Следующий день был последним днем подъема через страну незнакомцев, сквозь доносящийся отовсюду шепот об очистке, и Джульетта снова впала в транс, механически передвигая ноги.
    В конце подъема ее провели в знакомую камеру мимо Питера Биллингса и ее бывшего стола. Сопровождающий тяжело опустился на скрипучий стул Марнса, жалуясь, что совсем вымотался.
    Джульетта ощущала некую оболочку, сформировавшуюся вокруг нее за эти три долгих дня: твердую эмаль оцепенения и недоверия. Люди не стали говорить тише, просто она их хуже слышала. И они не держались от нее подальше, а лишь казались более отстраненными.
    Джульетта сидела на койке и слушала, как Питер Биллингс обвиняет ее в заговоре. В мятом пластиковом пакете лежала флэшка, похожая на рыбку, которая выпила всю воду в аквариуме и сдохла. Края у нее обуглились — ее каким-то образом достали из мусоросжигателя. Был предъявлен рулон распечатки — размотанный и лишь частично измельченный в утилизаторе. Зачитаны подробности ее поисков в компьютере. Джульетта знала, что большая часть обнаруженных ими данных принадлежит Холстону, а не ей. Но был ли смысл говорить об этом? У них и так хватало обвинений на несколько очисток.
    Пока зачитывался список ее грехов, рядом с Питером стоял судья в черной мантии. Как будто ему действительно предстояло решить ее судьбу. Джульетта знала, что решение уже принято. И знала, кто именно его принял.
    Имя Скотти прозвучало один раз, но она не уловила, в каком контексте. То ли они обнаружили письмо, посланное с его электронного адреса. То ли на всякий случай собирались обвинить Джульетту в его смерти. Кости хоронят с костями, а заодно и их секреты.
    Она перестала слушать, отвернулась и принялась смотреть на маленький смерч, возникший на равнине и ползущий в сторону холмов. Через какое-то время он рассеялся, наткнувшись на пологий склон. Растворился, подобно стольким чистильщикам, выброшенным на едкий ветер и оставленным медленно истлевать.
    Бернард так и не пришел. Слишком боялся или оказался слишком умен — этого Джульетте не суждено было узнать. Она посмотрела на свои руки, на въевшуюся под ногти полосочку смазки и поняла, что уже мертва. Но почему-то ее это не тронуло. И позади нее, и впереди тянулась цепочка тел. А она была всего лишь очередной жертвой. Шестеренкой в машине, которая вращается и скрежещет металлическими зубцами, пока не износится, пока от нее не отвалятся кусочки, вызывая новые повреждения, пока ее не понадобится вытащить, выбросить и заменить.
    Пэм принесла ей из кафе овсянку и ее любимый жареный картофель. Джульетта оставила тарелку остывать за решеткой. Весь день носильщики доставляли и передавали ей записки из механического. Она была рада, что никто из друзей к ней не пришел. Их беззвучных голосов более чем хватало.
    Плакали только глаза Джульетты, все остальное в ней слишком онемело. Она читала записки, роняя слезы. От Нокса пришло простое извинение. Она поняла, что ему легче было бы кого-нибудь убить или что-то натворить — даже если бы его изгнали за это, — чем признаться в бессилии при ее аресте, о чем, как написал Нокс, он будет жалеть всю жизнь. Другие слали ей одухотворенные послания, обещания встречи на другой стороне, запомнившиеся цитаты из книг. Ширли, наверное, знала ее лучше всех, потому написала краткий отчет о работе генератора и новой центрифуги для нефтеперегонной установки. Она сообщила, что все остается в порядке, и во многом благодаря Джульетте. Эти слова заставили ее тихонько всхлипнуть. Она провела по угольным буквам пальцем, перенося некоторые из черных мыслей друзей на себя.
    Под конец Джульетта осталась с запиской Уокера в руках — единственной, смысл которой она не могла понять. И пока солнце заходило над суровым ландшафтом, а ветер стихал, позволяя пыли осесть, она снова и снова перечитывала его слова, пытаясь догадаться, что он хотел ей поведать.
    Джулс, не бойся. Настало время смеяться. Истина — это шутка, а в Снабжении они хороши.
Уокер
    Джульетта не заметила, как заснула, но, проснувшись, обнаружила вокруг койки записки, похожие на кусочки отвалившейся краски, а за ночь ей через решетку набросали еще. Джульетта повернула голову и уставилась в темноту, поняв, что там кто-то есть. Возле решетки стоял человек. Когда она зашевелилась, он отпрянул, звякнув по стальным прутьям обручальным кольцом. Она торопливо вскочила и подбежала к решетке на еще ватных после сна ногах. Ухватилась за прутья трясущимися руками и всмотрелась в темноту, пытаясь разглядеть фигуру, растворяющуюся во мраке.
    — Папа?.. — окликнула она, протягивая руки сквозь решетку.
    Но человек не обернулся. Высокий человек ускорил шаги, ускользая в бездну, превращаясь в мираж, столь же далекий, как воспоминания о детстве.

    Заря оказалась красивой. В низких темных облаках появился просвет, позволивший лучам золотистого дыма косо скользнуть по склонам холмов. Джульетта лежала на койке, сунув руки под щеку, и смотрела, как полумрак уступает место свету. Из-за решетки тянуло холодной нетронутой овсянкой. Джульетта подумала о людях в Ай-Ти, которые последние три ночи делали для нее комбинезон из паршивых материалов, доставленных из отдела снабжения. Он будет рассчитан на короткое время, достаточное для проведения очистки, но не более.
    За все время изнурительного подъема в наручниках мысль о самой очистке ни разу не приходила ей в голову — до сего момента, до утра, когда ей предстояло выполнить эту обязанность. Джульетта с абсолютной уверенностью осознала, что не станет ее делать. Ей было известно, что так говорили все чистильщики до нее и что все они переживали некую магическую, а может, и духовную трансформацию на пороге смерти и все-таки проводили очистку. Но у Джульетты наверху не осталось ни одного человека, ради которого имело смысл это делать. Она была не первым чистильщиком из механического, но твердо решила стать первой, кто откажется.
    Она так и заявила, когда Питер вывел ее из камеры и проводил к желтой двери. Внутри уже ждали техники из Ай-Ти, добавляющие последние мелочи к ее комбинезону.
    Джульетта выслушала инструкции с отстраненностью врача. Она видела все слабости и недостатки в конструкции комбинезона. Она поняла, что если бы не работала в две смены в механическом, чтобы обеспечивать откачку воды, добычу нефти и работу генератора, то даже во сне сделала бы комбинезон лучше этого. Она разглядывала прокладки и уплотнения, такие же что и в насосах, зная, что они специально созданы так, чтобы продержаться недолго. И она понимала, что блестящий слой термопленки, накладываемой перекрывающимися полосами для формирования наружного слоя комбинезона, сознательно сделан нестойким. Она едва не указала на это технику, когда тот уверял ее, что материалы использованы новейшие и лучшие. Он застегнул молнию, натянул ей перчатки, помог влезть в ботинки и объяснил назначение пронумерованных карманов.
    Джульетта повторяла мантру из записки Уокера: «Не бойся. Не бойся. Не бойся».
    «Настало время смеяться. Истина — это шутка, а в Снабжении они хороши».
    Техник проверял ее перчатки и клапаны на «липучке» поверх молний, а Джульетта все ломала голову над посланием старого мастера. Почему он написал «Снабжение» с большой буквы? Может, она неправильно запомнила текст? Сейчас она не была уверена. Полоску ленты обернули вокруг одного ботинка, затем вокруг второго. От этого спектакля Джульетту пробило на смех. Какая бессмысленная возня! Уж лучше бы ее похоронили на ферме, где от ее тела была бы хоть какая-то реальная польза.
    Последним надели шлем — с ним обращались с очевидной осторожностью. Техник велел подержать его, пока регулировал круглый металлический воротник вокруг шеи. Джульетта посмотрела на свое отражение в щитке. Глаза выглядели запавшими и гораздо более старыми, чем она их помнила, и все же намного моложе, чем она себя ощущала. Наконец шлем встал на место, а в комнате, видимой сквозь тонированное стекло, стало темнее. Техник напомнил Джульетте о продувке аргоном, за которой последует огонь. Ей придется или быстро выйти, или умереть намного худшей смертью внутри.
    Затем он оставил ее размышлять над этим выбором. Желтая дверь за его спиной с лязгом закрылась, внутреннее колесо на ней провернулось, как будто его крутил призрак.
    Джульетта задумалась: может, ей лучше просто остаться внутри и сгореть, чтобы не поддаться духовному просветлению, заставляющему всех проводить очистку? Что скажут в механическом, когда рассказ о ее смерти опустится до дна бункера? Кто-то станет гордиться ее упрямством, и она об этом знала. Кого-то ужаснет, что она ушла из жизни таким образом, сгинув в обугливающем кости аду. Немногие, наверное, даже подумают, что у нее не хватило смелости на первый шаг за дверь и что она напрасно потратила шанс увидеть внешний мир собственными глазами.
    Комбинезон покрылся морщинами, когда в комнату стали накачивать аргон, создавая давление, временно сдерживающее внешние токсины. Джульетта побрела к двери едва ли не против своей воли. Когда появилась щель, листы тонкого пластика, закрепленные на стенах, плотно прижались к каждой трубе, обхватили низкую скамью — и Джульетта поняла, что конец наступил. Двери раздвинулись, бункер треснул, как гороховый стручок, и сквозь туман конденсирующейся влаги она увидела внешний мир.
    Ее нога шагнула в проем, за ней другая. И Джульетта вышла, твердо решив покинуть этот мир на своих условиях, увидев его впервые собственными глазами — пусть даже через ограниченный портал: щиток шлема. Она вдруг сообразила, что примерный размер этой стеклянной пластины как раз и составляет два на восемь дюймов.

30

    Бернард наблюдал за очисткой из кафе, пока техники собирали вещи и материалы в кабинете шерифа. У него вошло в привычку наблюдать за этим в одиночестве — техники редко к нему присоединялись. Они вытащили оборудование из кабинета и направились прямиком к лестнице. Бернард иногда сожалел о тех предрассудках и страхах, которые он культивировал даже в своих людях.
    Перед камерой появился сперва шлем, а затем и поблескивающий силуэт Джульетты Николс. Она брела вверх по пандусу, скованно и неуверенно. Бернард бросил взгляд на настенные часы и протянул руку к стаканчику с соком. Затем устроился поудобнее, собираясь оценить реакцию очередного чистильщика на увиденное: свежий, яркий и чистый мир, бурлящий жизнью, трава ходит волнами под ветерком, сверкающий город за холмами манит к себе.
    За свою жизнь он наблюдал почти дюжину очисток, всякий раз наслаждаясь первым движением, когда чистильщики оглядывались. Он видел, как мужчина, у которого в бункере осталась семья, подпрыгивал перед камерами и размахивал руками так, словно призывал близких выйти, пытался жестами изобразить фальшивую благодать, выведенную на экран в щитке его шлема, — все напрасно, потому что других зрителей не было. Бернард видел, как люди ошалело пробовали поймать птиц в нарисованном небе, ошибочно считая их насекомыми, летающими перед лицом. Один чистильщик даже спустился обратно и принялся лупить в дверь, как будто подавая кому-то сигнал, — лишь потом он занялся очисткой. Все эти разнообразные реакции были напоминанием о том, что система работает. О том, что, независимо от индивидуальной психологии, вид всех этих фальшивых надежд рано или поздно заставляет чистильщиков сделать то, чего они обещали не делать.
    Наверное, именно поэтому мэр Джанс так ни разу и не смогла набраться решимости и посмотреть. Она понятия не имела о том, что они видят и ощущают, на что реагируют. На следующее утро она приходила, мысленно страдая, глядела на рассвет, по-своему скорбя, и к ней старались не подходить. Но Бернард холил и лелеял эту иллюзию, которую он и его предшественники отточили до безупречности. Он улыбнулся, глотнул свежевыжатого фруктового сока и стал смотреть, как Джульетта бродит по склону, осваиваясь с ненастоящими ощущениями. На линзах камер был пока лишь тончайший слой грязи, не требующий даже полноценной очистки, но по опыту прежних процедур Бернард знал, что женщина все равно сделает то, что от нее требуется. Никто и никогда пока не увиливал.
    Он глотнул еще соку и повернулся к кабинету шерифа — посмотреть, набрался ли Питер храбрости, чтобы прийти и увидеть все своими глазами. Но дверь оказалась прикрыта, осталась лишь щелочка. Бернард возлагал большие надежды на этого парня. Сегодня шериф, а когда-нибудь, возможно, и мэр. Бернард мог удерживать должность какое-то время, один или два срока, но он знал, что его настоящее место в Ай-Ти, а нынешняя работа не для него. Или, точнее, другие его обязанности поручить кому-то будет гораздо труднее.
    Он повернулся обратно, посмотрел на экран… и едва не выронил бумажный стаканчик.
    Серебристая фигура Джульетты Николс уже поднималась по склону холма. Грязь на линзах осталась нетронутой.
    Бернард вскочил, опрокинув стул. Подбежал к экрану, словно мог броситься вдогонку за нею.
    А потом смотрел, ошеломленный, как она поднялась по темной расщелине и задержалась возле двух неподвижных тел. Бернард снова посмотрел на часы. Теперь уже в любой момент. В любой момент. Она рухнет и схватится за шлем. Начнет кататься по земле, вздымая пыль, соскальзывая вниз по склону, пока не замрет навсегда.
    Но секундная стрелка двигалась размеренно — и Джульетта тоже. Оставив тела позади, она ровной и спокойной походкой взошла на вершину холма. Постояла там, разглядывая неизвестно что перед собой, и скрылась из виду, перевалив через гребень. Это невозможно!

    Рука Бернарда была липкой от сока, когда он мчался вниз по лестнице. Смятый бумажный стаканчик он держал в кулаке. Догнав техников тремя этажами ниже, он швырнул стаканчик им в спины. Бумажный комок отскочил и, кувыркаясь, полетел вниз, обреченный упасть на какую-нибудь далекую лестничную площадку. Бернард выругал озадаченных техников и помчался дальше, перебирая ногами с такой скоростью, что рисковал споткнуться и упасть. Десятком этажей ниже он едва не врезался в первых оптимистичных путешественников, поднимающихся посмотреть на второй ясный рассвет за последние недели.
    Когда Бернард наконец-то спустился на тридцать четвертый этаж, ноги у него подкашивались, дыхание сбилось, а очки едва держались на скользком от пота носу. Он проскочил двойные двери и крикнул, чтобы для него открыли турникет. Испуганный охранник подчинился, просканировав свое удостоверение за секунду до того, как Бернард отпихнул металлическую планку. Он буквально пробежал по коридору, дважды сворачивая, прежде чем очутился перед самой охраняемой дверью в бункере.
    Махнув перед сканером карточкой и набрав личный код, он торопливо вошел в дверь, расположенную в толстой стальной стене. В помещении с множеством серверов стояла жара. Одинаковые черные корпуса поднимались над кафельным полом памятниками былым возможностям, напоминанием о мастерстве и воплощении человеческих стремлений. Бернард зашагал между ними. Пот собирался на бровях, лампы слепили глаза. Он провел руками по панелям компьютеров. Их перемигивающиеся огоньки походили на радостные глаза, пытающиеся рассеять его гнев, а гул вентиляторов был подобен шепоту в надежде успокоить хозяина и повелителя.
    Впрочем, вряд ли что-то могло его сейчас успокоить. Бернарда охватило единственное чувство: страх. Он вновь и вновь пытался понять, что же пошло не так. И дело было не в том, что Джульетта выживет — она никак не могла выжить, — а в том, что в его мандате вторым по важности пунктом после сохранения информации в компьютерах было никогда не выпускать никого из виду. Это требование имело высочайший приоритет. Он понимал почему и уже трепетал при мысли о последствиях сегодняшнего фиаско.
    Он проклял жару, пока добрался до сервера у дальней стены. По вентиляционным трубам над его головой в серверную шел прохладный воздух из «глубины». Большие вентиляторы сзади вытягивали теплый воздух и качали его по другим трубам вниз, поддерживая холодные и мрачные этажи с трехзначными номерами в приемлемой теплоте. Бернард посмотрел на трубы с ненавистью, вспомнив энергетические каникулы, когда температура постепенно повышалась в течение недели, угрожая серверам, — и все из-за генератора, из-за той женщины, которой он только что позволил скрыться. От воспоминания в груди у него стало жарко. Он выругался, проклиная просчет в конструкции бункера, отдавший контроль над вентиляцией механическому отделу — этим перемазанным в масле обезьянам, нецивилизованным жестянщикам. Он подумал о стоящих там уродливых и громких машинах, о запахе выхлопных газов и горящей нефти. Ему пришлось увидеть все это только однажды — чтобы убить человека, — но и тех воспоминаний хватало с лихвой. Сравнения грохочущих механизмов с серверами оказалось достаточно, чтобы у Бернарда появилось желание никогда не покидать родной Ай-Ти. Здесь кремниевые микрочипы испускали характерный резкий аромат, когда нагревались, перемалывая потоки данных. Здесь пахло резиновой изоляцией кабелей — уложенных параллельно, аккуратно стянутых, помеченных и кодированных цветом, — по которым ежесекундно струились гигабиты чистых данных. Здесь он руководил восстановлением на жестких дисках всей информации, оказавшейся стертой во время последнего восстания. Здесь было идеальное место для размышлений в окружении машин, занятых тем же самым.
    Но где-то внизу, где заканчивались эти вентиляционные трубы, пованивало грязью. Бернард вытер пот со лба, потом провел ладонью по ткани комбинезона. Мысль о той женщине, сперва ограбившей его, затем получившей из рук Джанс высшую должность по охране закона, а теперь посмевшей плюнуть на очистку, взять и уйти, опасно повысила его температуру.
    Дойдя до сервера в конце ряда, Бернард втиснулся между ним и задней стеной. Висящий на шее ключик скользнул в смазанные внутренности замка на корпусе. Открывая один замок за другим, Бернард подумал, что она не могла уйти далеко. И вообще вряд ли ее выходка вызовет какие-то серьезные проблемы. Гораздо более важным казалось понять, что же пошло не так. Комбинезоны всегда должны были разрушаться вовремя. И всегда разрушались.
    Открылась задняя стенка сервера и его почти пустые внутренности. Бернард убрал ключ обратно и отставил черную стальную панель в сторону. Горячий металл почти обжигал. Внутри на боковой стенке сервера висел полотняный мешочек. Бернард ослабил клапан, сунул внутрь руку и достал пластиковую гарнитуру — комплект из наушников с микрофоном. Он надел наушники, отрегулировал микрофон и размотал кабель.
    Он сумеет сохранить все под контролем. Он глава Ай-Ти. Он мэр. Питер Биллингс — его человек. Людям нравится стабильность — и он сможет поддерживать иллюзию стабильности. Люди боятся перемен — и он не даст им увидеть перемены. Он занимает обе руководящие должности, и кто посмеет выступить против него? У кого больше опыта и квалификации? Он это объяснит. Все будет в порядке.
    И все же он испытывал сильный и непривычный страх, когда отыскал нужное гнездо и воткнул в него разъем кабеля. В наушниках немедленно пискнуло — соединение установилось автоматически.
    Он все еще мог присматривать за Ай-Ти. Мог обеспечить, чтобы такое не повторилось. Все было под контролем. Он мысленно повторил это, когда в наушниках щелкнуло, а попискивание прекратилось. Бернард знал, что на другом конце кто-то вышел на связь, хотя этот кто-то не удостоил его даже приветствием. В молчании ощутимо сквозило раздражение.
    Бернард тоже решил обойтись без любезностей. И сразу начал с того, что ему было нужно сказать:
    — Первый бункер? Это восемнадцатый.
    Он слизнул пот с губы и поправил микрофон. Ладони внезапно стали холодными и липкими, а ему захотелось в туалет.
    — Мы… э-э… возможно, у нас… э-э… у нас здесь небольшая проблема…

Часть четвертая
Разоблачение

31

    Трагическая история Ромео и Джульетты
    Путь был долгим, но особенно долгим он казался ребенку. Хотя Джульетта прошла своими ножками не так много ступенек, у нее было такое чувство, что она и родители идут уже несколько недель. Для нетерпеливой малышки все тянется вечность, а любое ожидание становится пыткой.
    Она ехала на плечах отца, вцепившись ему в подбородок и плотно обхватив ногами шею. Находясь так высоко, она была вынуждена наклонять голову, чтобы не задевать верхние ступеньки. Сверху доносился стук ботинок и сыпались пылинки ржавчины, попадая ей в глаза.
    Джульетта моргнула и уткнулась лицом в отцовские волосы. Несмотря на переполнявшее ее возбуждение, ритмичное покачивание плеч отца непреодолимо убаюкивало. Когда он пожаловался, что затекла спина, Джульетта проехала несколько этажей на руках у матери, обняв ее и постепенно погружаясь в сон.
    Ей очень нравились звуки путешествия: перестук шагов и размеренное бормотание родителей, разговаривающих о всяких взрослых вещах. Джульетта то дремала, то просыпалась, и голоса родителей звучали то громче, то тише.
    Путешествие казалось калейдоскопом туманных воспоминаний. Она вздрогнула от поросячьего визга за приоткрытой дверью, смутно запомнила сад, который они проходили, и окончательно проснулась от запаха чего-то сладкого. Потом был то ли обед, то ли ужин. В тот вечер Джульетта почти мгновенно заснула, выскользнув из отцовских рук в темную кровать. Наутро она проснулась рядом с кузиной, которую прежде не видела, и почти в такой же квартире, в какой жила сама. «Выходной», — поняла она по крикам старших детей, шумно игравших в коридоре, вместо того чтобы идти в школу. После холодного завтрака они с родителями снова очутились на лестнице, и Джульетте опять казалось, что они путешествуют целую вечность, а не один-единственный день. А потом ею вновь овладел сон, мягко стирая ощущение времени.
    Еще через день они прибыли на площадку сотого этажа. Последние шаги Джульетта сделала сама, держась за руки родителей, а они объясняли ей значимость этого этажа. Они сказали, что теперь находятся в месте, которое называется «глубина». Нижняя треть бункера. Они поддержали Джульетту, когда ее не совсем проснувшиеся ножки шагнули с последней ступеньки лестницы на площадку сотого этажа. Отец показал наверх, где над распахнутыми дверями был выведен краской большой номер: 100.
    Эти два крута очаровали Джульетту. Они были как распахнутые глаза, впервые увидевшие мир. Она сказала папе, что уже умеет считать до ста.
    — Знаю, что умеешь, — ответил он. — Потому что ты очень умная.
    Джульетта вошла следом за мамой на базар, цепляясь ручонками за сильную и шершавую отцовскую ладонь. Люди тут были повсюду. Стоял шум, но приятный, радостный шум: все повышали голос, чтобы быть услышанными, совсем как в школе, когда из класса выходил учитель.
    Джульетта боялась потеряться, поэтому крепко держалась за отцовскую руку. Они подождали, пока мать выменивала кое-что для обеда, обойдя десяток прилавков. Папа уговорил какого-то человека разрешить Джульетте сунуть руку через решетку клетки и погладить кролика. Шерсть у него оказалась очень мягкой. Джульетта испуганно отдернула руку, когда кролик повернул к ней голову, но тот жевал что-то невидимое и лишь со скукой посмотрел на нее.
    Базар казался бесконечным, даже когда разноцветные ноги взрослых редели настолько, что Джульетта видела, где его границы. В стороны от главного прохода тянулись более узкие коридоры, забитые прилавками и палатками, сплетающимися в лабиринт цветов и звуков, но Джульетте туда заходить не разрешали. Она шла рядом с родителями, пока они не добрались до прямоугольной лестницы — таких она никогда в жизни не видела.
    — Осторожно, — предупредила мама, помогая ей подняться на первую ступеньку.
    — Я сама, — упрямо ответила Джульетта, но все же взялась за мамину руку.
    — Два взрослых и один детский, — сказал отец кому-то наверху лестницы.
    Джульетта услышала позвякивание упавших в коробку читов — судя по звуку, та была полна. Когда отец прошел вперед, Джульетта увидела, что человек возле коробки с читами одет в разноцветную одежду, а на голове у него смешная и очень большая плоская шляпа. Девочке захотелось разглядеть его получше, но мать уже подвела ее к входу, положив руку на спину и шепнув на ухо, чтобы она догоняла папу. Смешной человек посмотрел на Джульетту, звякнул колокольчиками на шляпе и скорчил ей рожицу, высунув набок язык.
    Джульетта рассмеялась, но все еще побаивалась странного человека, пока они искали внутри местечко, где можно сесть и поесть. Отец достал из сумки тонкое покрывало и расстелил его на широкой скамье. Мама заставила Джульетту снять туфельки и лишь потом разрешила встать на покрывало. Девочка взялась за отцовское плечо и посмотрела вниз — вдоль склона с рядами скамей и стульев, спускающегося к широкой открытой комнате. Отец пояснил, что эта комната называется «сцена». «На глубине» все называлось иначе.
    — Что они делают? — спросила Джульетта отца.
    Несколько человек на сцене, одетых столь же пестро, как и привратник, подбрасывали невероятное количество мячиков, не давая им упасть.
    — Жонглируют, — рассмеялся отец. — Они будут нас развлекать, пока не начнется пьеса.
    Джульетта даже не знала, хочется ли ей, чтобы пьеса началась, — настолько ей понравились жонглеры. Они перебрасывались мячиками и обручами с таким азартом, что Джульетта сама непроизвольно завертела руками. Она попыталась сосчитать обручи, но ничего не получилось — те мелькали слишком быстро.
    — Ешь, — напомнила мама, передав ей фруктовый сэндвич.
    Джульетта была очарована. Когда жонглеры отложили мячи и обручи и принялись гоняться друг за другом, падая и вытворяя всякие глупости, она смеялась так же громко, как и остальные дети. Она все время поглядывала на родителей, проверяя, смотрят ли они на жонглеров. Джульетта дергала их за рукава, но родители лишь кивали и продолжали разговаривать, есть и пить. Когда неподалеку уселась другая семья и мальчик постарше тоже стал смеяться над жонглерами, Джульетта вдруг поняла, что у нее есть сообщник, и принялась вопить еще громче. Ничего веселее этих жонглеров она в жизни не видела. Она могла бы смотреть на них вечно.
    Но потом свет приглушили, и началась пьеса — очень скучная по сравнению с жонглерами. Вначале было захватывающее фехтование на шпагах, но потом Джульетта услышала много странных слов, и мужчина и женщина смотрели друг на друга так, как смотрят родители, разговаривая на каком-то забавном языке.
    Джульетта заснула. Ей приснилось, что она летит через весь бункер, окруженная облаком из сотни разноцветных шаров и обручей, до которых никак не может дотянуться. Обручи были круглые, как цифры перед входом на базарный этаж… а потом она проснулась от свиста и аплодисментов.
    Родители стояли и что-то кричали. Люди на сцене в смешных костюмах несколько раз поклонились. Джульетта зевнула и посмотрела на мальчика, лежащего на соседней скамье. Тот спал с открытым ртом, положив голову на колени матери, и плечи у него тряслись, когда его мать аплодировала.
    Родители сложили и убрали покрывало, и отец отнес Джульетту к сцене, где люди со шпагами и те, кто странно говорил, общались со зрителями и пожимали руки. Джульетте захотелось поговорить с жонглерами, узнать, как научиться подбрасывать обручи так, чтобы они не падали. Но родители ждали, пока смогут поговорить с одной из женщин — с той, у которой волосы были заплетены в косы и уложены по бокам свисающими петлями.
    — Джульетта, — начал отец, поднимая ее на сцену. — Хочу тебя познакомить с… Джульеттой. — Он указал на женщину в пышном платье и со странной прической.
    — Это твое настоящее имя? — спросила женщина, опускаясь на колени и протягивая Джульетте руку.
    Джульетта отдернула руку, как будто женщина была еще одним кроликом, собравшимся ее укусить, но кивнула.
    — Вы чудесно играли, — сказала мама женщине.
    Они пожали руки и представились.
    — Тебе понравилась пьеса? — спросила актриса.
    Джульетта кивнула. Она почувствовала, что от нее ждут согласия, и поэтому можно чуточку соврать.
    — Мы с ее отцом пришли на эту пьесу много лет назад, когда только начали встречаться, — призналась мама и погладила Джульетту по голове. — И решили назвать нашего первого ребенка или Ромео, или Джульеттой.
    — Что ж, тогда радуйтесь, что у вас дочка, — улыбнулась актриса.
    Родители засмеялись, а Джульетта стала меньше бояться женщины с таким же именем, как у нее.
    — А вы не могли бы дать нам автограф? — Отец отпустил плечо Джульетты и стал копаться в рюкзаке. — У меня тут где-то есть программка.
    — Почему бы не подарить юной Джульетте пьесу? — Актриса улыбнулась ей. — Ты уже знаешь буквы?
    — Я умею считать до ста, — гордо заявила девочка.
    Женщина помолчала, затем улыбнулась. Она встала и пошла за сцену. Платье у нее колыхалось так, как никогда не смогут комбинезоны. Вскоре она вернулась с книжечкой из листков, скрепленных бронзовыми скобками, взяла у отца Джульетты угольный карандаш и большими красивыми буквами написала ее имя на обложке.
    Актриса вложила книжечку в ручонки Джульетты:
    — Хочу, чтобы ты это взяла, Джульетта из бункера.
    — Мы не можем принять такой дорогой подарок, — запротестовала мама. — Так много бумаги…
    — И ей всего пять лет, — добавил отец.
    — У меня есть другая, — заверила актриса. — Мы делаем их сами. А эту я хочу подарить ей.
    Она протянула руку и коснулась щеки Джульетты, и теперь девочка не отпрянула. Она была слишком занята, перелистывая страницы и разглядывая пометки, сделанные от руки на полях рядом с печатными словами. Она заметила, что одно слово было обведено снова и снова. Многие слова она понять не смогла, но его — прочитала. Это оказалось ее имя, и оно встречалось перед началом очень многих предложений: «Джульетта».
    Это была она. Джульетта посмотрела на актрису, сразу поняв, почему родители привели ее сюда, почему они шли так долго и так далеко.
    — Спасибо, — поблагодарила Джульетта, вспомнив про хорошие манеры. И добавила, немного подумав: — Жаль, что я заснула.

32

    Сближенье ваше сумраком объято.
    Сквозь толщу туч не кажет солнце глаз.
    Пойдем, обсудим сообща утраты

    Это было худшее в жизни Лукаса утро после очистки — и он задумался: не пойти ли на работу, не наплевать ли на оплаченный выходной, сделав вид, будто сегодня обычный день? Он сидел в изножье кровати, набираясь мужества, чтобы встать. На коленях у него лежала одна из звездных карт. Едва касаясь бумаги кончиками пальцев, чтобы не размазать рисунок, он погладил выведенные углем очертания одной звезды.
    Звезда была не такая, как остальные. Те выглядели просто точками на аккуратно расчерченной сетке, с пометками о дате наблюдения, координатах и яркости. Эта, другая, — продержалась меньше остальных. Звезда была пятилучевая, как звезда шерифа. Лукас вспомнил, как нарисовал этот контур, разговаривая с Джульеттой в одну из ночей — бронза на ее груди слабо поблескивала в тусклом свете, просачивающемся с лестницы. Он вспомнил, каким волшебным был ее голос, как очаровывало ее поведение и как ее появление в его скучной размеренной жизни оказалось столь же неожиданным, как просвет в облаках.
    И еще он вспомнил, как она отвернулась от него в камере две ночи назад, как пыталась пощадить его чувства.
    Слез у Лукаса уже не осталось. Почти всю ночь он плакал из-за этой женщины, которую едва знал. И теперь он думал, что ему делать с сегодняшним днем и с собственной жизнью. От одной мысли, что Джульетта сейчас снаружи и делает что-то для них — чистит, — его начинало тошнить. Наверное, из-за этого у него уже два дня не было аппетита. Что-то внутри него подсказывало, что еда в желудке не удержится, даже если он заставит себя что-то съесть.
    Лукас отложил карту и уткнулся лицом в ладони. Он сидел, испытывая безумную усталость, и старался убедить себя, что надо просто встать и пойти на работу. Если он пойдет на работу, то хотя бы отвлечется. Он попытался вспомнить, чем занимался в серверной на прошлой неделе. Кажется, сервером из восьмой стойки, который снова «упал»? Сэмми посоветовал ему заменить материнскую плату, но Лукас заподозрил дефектный кабель. Теперь он вспомнил, что делал: настраивал локальную сеть. Вот чем ему следует заняться сегодня. Чем угодно, лишь бы не сидеть тупо в выходной день и не страдать из-за женщины, о которой всего-навсего рассказал матери.
    Лукас встал и влез в тот же комбинезон, что носил вчера. Он постоял, уставившись на голые ноги без носков и гадая, зачем встал? Куда он идет? Голова была совершенно пустой, тело онемело. Интересно, сможет ли он так простоять, не шевелясь, до конца жизни? Кто-нибудь его рано или поздно найдет, так ведь? Мертвого и оцепеневшего, стоячую статую-труп.
    Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, и пошарил взглядом в поисках ботинок.
    Нашел. Уже достижение. Значит, он хотя бы сумел собраться.
    Лукас вышел из комнаты и побрел к выходу на лестницу, пробираясь между вопящими детьми, у которых сегодня не было занятий в школе. Родители пытались отловить их и заставить одеться и обуться. Лукас воспринимал этот шум всего лишь как звуковой фон. Как гул в ногах, уставших сперва от долгого спуска на встречу с Джульеттой, а потом от еще более долгого подъема обратно. Выйдя на лестничную площадку, он ощутил знакомый внутренний толчок — захотелось пойти наверх, в кафе. Только об этом он и мог думать всю прошлую неделю: как-нибудь скоротать очередной рабочий день, чтобы потом отправиться наверх — ради шанса увидеть ее.
    Неожиданно Лукасу пришло в голову, что он все еще может ее увидеть. Он не был любителем рассветов, отдавая предпочтение сумеркам и звездам, но если он хочет ее увидеть, то надо подняться в кафе и осмотреть ландшафт. И там он увидит новое тело, новый комбинезон, еще поблескивающий в неярком солнечном свете, просачивающимся сквозь проклятые облака.
    Лукас ясно представил эту картину: Джульетта лежит в неуклюжей позе: ноги переплелись, рука прижата телом, повернутый шлем смотрит на бункер. А еще печальнее, что он увидел себя десятилетия спустя — одинокий старик сидит перед серым экраном и рисует не звезды, а ландшафт. Один и тот же ландшафт, снова и снова глядя на утраченную любовь, изображая одну и ту же неподвижную фигуру и вытирая слезы, которые капают и превращают угольные штрихи в грязь.
    Он станет совсем как бедняга Марнс. Мысль о Марнсе, которого после смерти даже некому оказалось похоронить, напомнила Лукасу о последней фразе Джульетты. Она умоляла его найти кого-нибудь, не быть такой, как она. Не остаться в одиночестве.
    Лукас стиснул холодные стальные перила пятидесятого этажа и перегнулся. Глядя вниз, он видел спираль лестницы, уходящую далеко в глубину. Он разглядел площадку пятьдесят шестого этажа. Несколько промежуточных площадок отсюда не были видны, потому что они выходили на лестницу под другими углами. Расстояние оценить он затруднился, но предположил, что его более чем достаточно. Не было нужды спускаться на восемьдесят второй — этот этаж прыгуны-самоубийцы предпочитали из-за длинного свободного промежутка до девяносто девятого этажа.
    Лукас вдруг увидел себя в полете, как он кувыркается, размахивая руками и ногами. Скорее всего, он чуть-чуть промахнется мимо лестничной площадки. Где-нибудь наткнется на перила, и те почти разрубят его пополам. Или же, если он оттолкнется чуть сильнее и прыгнет головой вниз, все может закончиться быстро.
    Он выпрямился, ощущая приступ страха и прилив адреналина — настолько ярко он представил и падение, и смерть. Лукас украдкой осмотрелся, проверяя, не наблюдает ли за ним кто-нибудь. Ему уже доводилось видеть, как смотрят вниз другие. И он всегда предполагал, что в головах у них бродят нехорошие мысли. Лукас вырос в бункере и знал, что только дети роняют вниз разные предметы. Когда становишься постарше, то уже понимаешь, что все нужно крепко держать. Но все равно, рано или поздно обязательно что-нибудь упустишь, и это что-то полетит вниз, а тебе инстинктивно захочется прыгнуть следом…
    Площадка задрожала от топота ног торопящегося носильщика. Звук босых ног, шлепающих по стальным ступеням, быстро приближался. Лукас отодвинулся от перил и попытался собраться с мыслями. Может, все же лучше залезть обратно в постель и заснуть? Провести несколько часов в отключке?
    Пока он пытался принять решение, носильщик пробежал мимо, и Лукас заметил на лице парня испуг. Хотя тот быстро скрылся из виду, проворно и неутомимо перебирая ногами, в сознании Лукаса ясно отпечаталась его тревога.
    И Лукас понял. Пока топот удалялся, Лукас догадался, что сегодня утром что-то произошло. Случилось это наверху и как-то связано с очисткой.
    Зерно надежды. Долгожданное зернышко, закопанное на такую глубину, что у него не оставалось шанса на выживание, внезапно начало прорастать. Может быть, очистки не было. А вдруг изгнание Джульетты отменили? Работники из механического послали наверх петицию. Сотни подписей отважных людей — они рисковали своими головами, лишь бы спасти ее. Не мог ли этот отчаянный поступок из «глубины» повлиять на судей?
    Крошечное зернышко надежды пустило корни. Его стебель пронзил грудь Лукаса, наполнив нестерпимым желанием броситься наверх и увидеть все своими глазами. Лукас оставил за спиной перила и мысли о прыжке вниз и стал проталкиваться наверх сквозь утреннюю толпу. Он заметил, что те, кто увидел носильщика, уже начали перешептываться. Не только он заметил, какое у парня было лицо.
    Присоединившись к идущим наверх, Лукас вдруг понял, что мучившая его со вчерашнего дня боль в усталых ногах исчезла. Он уже собрался обогнать медленно бредущее впереди семейство, как вдруг услышал позади громкий сигнал рации.
    Обернувшись, Лукас увидел несколькими ступенями ниже Марша, помощника шерифа в среднем секторе. Тот возился с висящей на бедре рацией, прижимая к груди небольшую картонную коробку. Лоб у него был мокрый от пота.
    Лукас остановился и взялся за перила, дожидаясь, пока помощник шерифа поравняется с ним.
    — Марш!
    Тот наконец-то убавил громкость рации, посмотрел наверх и кивнул Лукасу. Они прижались к перилам, уступая дорогу идущим наверх рабочему и его ученику.
    — Что нового? — спросил Лукас. Он хорошо знал помощника шерифа и потому рассчитывал услышать от него новости.
    Марш вытер лоб и переложил коробку на сгиб другой руки.
    — Этот Бернард меня сегодня утром совсем достал, — пожаловался он. — Я и так всю неделю таскался наверх и вниз!
    — Нет, что нового насчет очистки? — уточнил Лукас. — Здесь только что промчался носильщик с таким видом, будто встретил привидение.
    Марш посмотрел вверх.
    — Мне было велено принести ее вещи на тридцать четвертый, и принести быстро. Хэнк себя едва до смерти не загнал, пока тащил их снизу ко мне. — Он поднялся на пару ступеней, явно очень торопясь. — Слушай, мне надо топать, иначе я потеряю работу.
    Лукас ухватил его за рукав. Ниже по лестнице движение застопорилось: там идущие наверх раздраженно протискивались мимо спускающегося одиночки.
    — Так очистка была или нет? — потребовал ответа Лукас.
    Марш прислонился к перилам. Из его рации негромко доносились чьи-то переговоры.
    — Нет, — прошептал он, и Лукасу показалось, что он сейчас взлетит. И промчится, огибая лестничные площадки, одним рывком минуя все пятьдесят этажей…
    — Она вышла, но чистить не стала, — негромко добавил Марш, и его слова разбили мечты Лукаса вдребезги. — И ушла за те холмы…
    — Погоди… Что?
    Марш кивнул, и с его носа скатилась капля пота.
    — Вот так взяла и ушла, — прошептал он, как рация с приглушенным звуком. — А теперь я должен отнести ее вещи к Бернарду…
    — Я их отнесу, — предложил Лукас, протягивая руки. — Я все равно иду на тридцать четвертый.
    Марш повертел коробку. Бедный помощник шерифа выглядел так, словно мог рухнуть от усталости в любой момент. Лукас принялся его упрашивать — как два дня назад просил у него разрешения увидеться с Джульеттой в камере.
    — Позволь, я отнесу их вместо тебя. Ты ведь знаешь, что Бернард не станет возражать. Мы с ним хорошие друзья, совсем как с тобой…
    Марш вытер губу и еле заметно кивнул, обдумывая его предложение.
    — Послушай, я и так иду наверх, — не унимался Лукас, медленно забирая коробку у смертельно уставшего Марша, хотя бурлящие эмоции мешали ему сосредоточиться.
    Гул голосов на лестнице превратился в фоновый шум. Мысль, что Джульетта все еще может находиться в бункере, уже ускользнула. Но известие о том, что она не стала чистить, а ушла за холмы, наполнило его другим чувством. Он испытывал подобное, когда наносил на карту звезды. Это означало, что никто уже не увидит, как тело Джульетты превращается в прах.
    — Ты поаккуратнее, — сказал Марш, глядя на коробку в руках Лукаса.
    — Я буду беречь ее, как свою жизнь. Поверь.
    Марш кивнул. И Лукас помчался вверх по лестнице, обгоняя тех, кто поднимался, чтобы отпраздновать очистку. Вещи Джульетты негромко постукивали в коробке, крепко прижатой к его груди.

33

    Давно ли замер твой последний вздох?

    Инженер Уокер склонился над захламленным рабочим столом и поправил очки. Большие выпуклые линзы крепились к наголовному обручу. Тот мог бы показаться неудобным, если бы Уокер не носил его в течение большей части своих шестидесяти двух лет. Когда он установил обруч в нужное положение, черная микросхема на зеленой печатной плате стала видна совершенно четко. Уокер различал каждую блестящую металлическую ножку — паучью лапку, угодившую в ловушку серебристой лужицы застывшего припоя.
    Кончиком очень тонкого паяльника Уокер коснулся припоя, одновременно нажав ногой на резиновую грушу под столом. Металл вокруг ножки расплавился и втянулся в соломинку. Одна ножка из шестнадцати освободилась.
    Уокер уже собрался перейти к следующей — он не спал всю ночь, доставая из плат сгоревшие микросхемы, чтобы отвлечься от разных мыслей, — когда услышал в коридоре знакомый топот очередного носильщика.
    Бросив на стол плату и паяльник, Уокер торопливо подошел к двери. Не отпуская ручку, он выглянул в коридор, когда парень пробегал мимо.
    — Носильщик! — рявкнул Уокер. Парень неохотно остановился. — Какие новости, мальчик?
    Мальчишка улыбнулся, показав белые молодые зубы.
    — У меня большие новости. Но они тебе обойдутся в чит.
    Уокер с отвращением хмыкнул, но все же принялся копаться в карманах. Он поманил парня.
    — Тебя ведь Самсон зовут, верно?
    Парнишка кивнул, тряхнув волосами.
    — Ты был учеником Глории?
    Парень снова кивнул, не сводя глаз с серебристого чита, извлеченного Уокером из кармана, в котором бренчала всякая всячина.
    — Знаешь, Глория обычно жалела одинокого старика. И рассказывала мне все новости.
    — Глория умерла, — возразил носильщик и протянул руку.
    — Это точно, — согласился Уокер, вздохнув. Он уронил чит на протянутую ладонь, затем помахал морщинистой, покрытой пятнами рукой, ожидая известий. Ему страстно хотелось узнать новости, и за это он с радостью заплатил бы и десять читов. — Подробности, мальчик. Не пропусти ни единой.
    — Очистки не было, мистер Уокер!
    Сердце Уокера замерло. Носильщик развернулся, собираясь убежать.
    — Стой, мальчик! Что значит «очистки не было»? Ее освободили?
    Носильщик покачал головой с длинными, растрепавшимися от быстрого бега волосами.
    — Нет, сэр. Она отказалась!
    Глаза у парня блестели, он ухмылялся до ушей, распираемый восторгом, оттого что он один здесь владеет такой новостью. За его жизнь никто еще не отказывался чистить. И за жизнь Уокера тоже. Может быть, вообще никогда. Уокера охватила гордость за Джульетту.
    Мальчишка немного подождал. Ему явно не терпелось бежать дальше.
    — Что-нибудь еще? — спросил Уокер.
    Самсон кивнул и выразительно посмотрел на карманы Уокера. Тот испустил долгий вздох отвращения: что стало с этим поколением? Он порылся в кармане одной рукой, нетерпеливо помахивая другой.
    — Она ушла, мистер Уокер!
    Носильщик схватил чит с ладони Уокера.
    — Ушла? То есть умерла? Да говори же!
    Зубы Самсона блеснули, когда чит исчез в его кармане.
    — Нет, сэр. Ушла за холм. Отказалась чистить, мистер Уокер, а затем просто взяла и ушла. Куда-то к городу, и мистер Бернард все это видел!
    Юный носильщик шлепнул Уокера по руке — ему явно требовалось что-нибудь ударить из-за переполнявшего его восторга. Откинув с лица волосы, он широко улыбнулся и побежал по своим делам — с отдохнувшими ногами и потяжелевшим карманом.
    Ошеломленный Уокер так и остался стоять в дверях. Ему пришлось стиснуть косяк железной хваткой, чтобы не упасть. Пошатываясь, он постоял, тупо глядя на стопку тарелок, которую выставил прошлым вечером в коридор. Обернувшись, посмотрел на разобранную постель, манившую его всю ночь. От паяльника все еще поднимался дымок. Уокер закрыл дверь в коридор, который первая смена вот-вот должна была наполнить постукиванием и позвякиванием, и выключил паяльник, пока не начался пожар.
    Он постоял возле стола, думая о Джулс и этой новости. Ему очень хотелось знать, получила ли она его записку вовремя, хотелось избавиться от ужасного страха за нее, который терзал его изнутри.
    Уокер вернулся к двери. «Глубина» начинала просыпаться. Его тянуло выйти к людям, переступить порог мастерской, стать частью беспрецедентного события.
    Наверное, Ширли вскоре принесет ему завтрак и заберет пустые тарелки. Можно ее дождаться, немного поговорить. И тогда, возможно, эта безумная одержимость исчезнет.
    Но ждать?.. Когда минуты копятся подобно стопке заказов на работу, а он не знает, насколько далеко ушла Джульетта и как отреагировали другие на ее отказ делать очистку? Эта мысль и заставила его действовать.
    Уокер поднял ногу и перенес ее через порог. Ботинок замер над нехоженой территорией.
    Он набрал в грудь побольше воздуха, опустил ногу и сделал первый шаг. И внезапно ощутил себя отважным исследователем. Вот он, Уокер, через сорок лет идет, пошатываясь, по знакомому коридору: рука скользит по металлической стене, и все ближе поворот. А что там, за поворотом, ему уже не вспомнить.
    И Уокер стал еще одним стариком, проникшим в великую неизвестность, ошеломленным тем, что там может обнаружить.

34

    Ужель нет состраданья в небесах?
    Им видно ведь насквозь мое несчастье.
    Ах, матушка, не выгоняйте вон!

    Массивные стальные двери шлюза раздвинулись, и наружу с сердитым шипением вырвалось большое облако аргона.
    Джульетта Николс просунула ногу в узкую щель. Двери открылись не полностью, чтобы не пропускать внутрь атмосферные токсины, поэтому ей пришлось развернуться боком, чтобы протиснуться наружу, прижимаясь мешковатым комбинезоном к толстым створкам. В голове осталась лишь мысль о яростном пламени, которое вскоре заполнит шлюз. Его языки уже как будто лизали ей спину, заставляя торопиться.
    Джульетта вытянула через щель вторую ногу — и внезапно оказалась снаружи.
    Снаружи.
    Над ее шлемом сейчас не было ничего, кроме облаков, неба и невидимых звезд.
    Она прошла вперед, вынырнула из тумана шипящего аргона и оказалась на пандусе с высокими боковыми стенами. В углах между стенами и наклонной поверхностью скопилась нанесенная ветром слежавшаяся пыль. Было легко забыть, что верхний этаж бункера расположен под землей. Вид из кабинета шерифа и кафетерия создавал иллюзию пребывания на поверхности, примерно на высоте человеческого роста, но причиной тому были расположенные на этом уровне датчики и камеры.
    Джульетта взглянула на номера у себя на груди и вспомнила, что ей полагалось сделать. Она зашагала вверх по пандусу, опустив голову и глядя на ботинки. Она сама не понимала, что вообще заставляет ее двигаться — то ли безразличие и оцепенение, которое охватывает людей перед казнью, то ли инстинкт самосохранения, простое стремление уйти подальше от огненного ада в шлюзе, то ли желание оттянуть неизбежное, потому что она могла строить планы только на ближайшие несколько секунд.
    Когда Джульетта поднялась наверх, перед ее глазами развернулась ложь, величественный и эффектный обман. Зеленая трава покрывала холмы густым ковром. Небеса были опьяняюще голубыми, облака — белоснежными, как новое постельное белье, а воздух кишел жизнью.
    Джульетта повернулась на месте, разглядывая эту впечатляющую фальсификацию. Она словно попала на страницы детской книги, где животные разговаривают, дети летают, а серого цвета не существует вовсе.
    Даже сознавая, что все это нереальное и она видит лишь картинку на экранчике размером два на восемь дюймов, Джульетта испытала ошеломляющее искушение поверить. Ей хотелось верить. Хотелось забыть все, что она знала о специальной программе Ай-Ти, которую они обсуждали с Уокером, и упасть на несуществующую зеленую траву, хохотать, разглядывая фальшивую живность, сорвать этот нелепый комбинезон и с радостными воплями помчаться через эту лживую сказку.
    Джульетта посмотрела на руки, сжала и разжала пальцы, насколько позволяли толстые перчатки. Это был ее гроб. Ее мысли спутались, когда она попыталась вспомнить, что здесь реально, а что — лишь фальшивая надежда, наложенная поверх реальности компьютерщиками и отображенная на экране в шлеме. Небо было нереально. И трава — нереальна. А вот ее смерть — вполне реальна. Уродливый мир, знакомый с детства, реален. В этот момент, всего на мгновение, она вспомнила, что ей положено что-то сделать. Она должна выполнить очистку.
    Обернувшись, она посмотрела на башенку с датчиками, увидев ее впервые. Это был приземистый железобетонный блок. Вдоль одной из его стен тянулась щербатая от ржавчины лесенка. Выпуклости корпусов датчиков на гранях башенки смотрелись как бородавки. Джульетта поднесла руку к груди, взялась за одну из чистящих салфеток и оторвала ее. В голове постоянно вертелись слова из записки Уокера: «Не бойся».
    Она провела шершавой салфеткой по рукаву. Наружный слой не отошел, не стал шелушиться, как та термолента, что она однажды украла из Ай-Ти, — лента, которую специально делали нестойкой. Сейчас на ее комбинезоне была лента другого типа, с какой Джульетта обычно работала, — изготовленная в механическом отделе.
    «В Снабжении они хороши», — написал Уокер. И «хороши» относилось к людям из Снабжения. Годами помогавшие Джульетте одалживать запчасти, когда в них возникала незапланированная необходимость, эти люди теперь сделали для нее нечто исключительное. Пока она три дня поднималась по лестнице и коротала три одинокие ночи в трех разных камерах на своем пути к изгнанию, они заменили материалы из Ай-Ти на материалы из механического отдела. Они добыли необходимое окольным путем и наверняка сделали это по просьбе Уокера. И после в Ай-Ти — невольно и впервые — изготовили комбинезон, созданный, чтобы держаться, а не разваливаться.
    Джульетта улыбнулась. Ее смерть, все равно неизбежная, оказалась отложена. Джульетта долго разглядывала датчики, потом разжала пальцы и уронила салфетку на поддельную траву. Повернувшись к ближайшему холму, она постаралась не обращать внимания на фальшивые цвета и мельтешение живности, проецируемые поверх истинной картины. Чтобы не поддаться эйфории, Джульетта сосредоточилась на том, как ее ботинки топчут плотно слежавшийся грунт, как резкие порывы ветра ударяют в комбинезон, как песчинки с легким шорохом трутся о шлем. Ее окружал страшный мир, — мир, о котором она знала, но который не могла увидеть.
    Джульетта зашагала вверх по крутому склону, направляясь примерно в ту сторону, где на горизонте виднелся блистающий мегаполис. Конечно, до него она не дойдет. Ей всего лишь хотелось умереть за холмами, где никто не сможет наблюдать, как она рассыпается прахом. И охотник на звезды Лукас не будет бояться в сумерках подниматься наверх — он не увидит ее неподвижного тела.
    И вдруг ей захотелось просто куда-то идти. Она уйдет туда, где ее не будет видно. Это была намного более реальная цель, чем фальшивый город. Джульетта и так знала, что тот разваливается и осыпается.
    На полпути к вершине холма она подошла к двум валунам. Джульетта начала их огибать, и тут поняла, где именно находится, — идет по ложбинке между двумя соприкасающимися склонами, а перед ней лежит самая страшная ложь.
    Холстон и Эллисон. Спрятанные от нее магией экрана. Накрытые миражом камня.
    Слов не было. Если ничего не видишь, нечего и сказать. Джульетта посмотрела на склон холма и увидела в траве еще несколько валунов. Они находились там, где упали прежние чистильщики.
    Джульетта отвернулась, оставив это печальное зрелище за спиной. Она не знала, как много у нее в запасе времени и сколько его понадобится, чтобы спрятать собственное тело от глаз тех, кто может сейчас злорадствовать… и еще тех немногих, кто может скорбеть.
    Поднимаясь к вершине холма на все еще усталых после восхождения по лестнице ногах, Джульетта заметила первые разрывы в виртуальной завесе. В поле зрения появились новые участки неба и далекого города, прежде заслоненные холмом от наблюдения снизу, из бункера. Похоже, в программе имелось некое ограничение, предел лжи. Хотя верхние этажи далеких башен выглядели целыми и сверкали под фальшивым солнцем, ниже этих четких стеклянных панелей и яркой стали простиралась прогнившая пустота безлюдного мира. Джульетта могла видеть насквозь нижние этажи многих зданий, и при взгляде на проецируемые тяжелые верхние этажи казалось, что эти конструкции вот-вот рухнут.
    Новые незнакомые здания по бокам вообще не имели ни опор, ни фундаментов. Они просто висели в воздухе на фоне темного неба. Такая же темная перспектива серых облаков и безжизненных холмов тянулась до низкого горизонта, на котором четкая линия нарисованной синевы отмечала границу запрограммированного изображения, передаваемого в шлем.
    Джульетту удивило несовершенство этого обмана. В чем была его причина? Компьютерщики сами не знали, что находится за холмами, и потому не могли догадаться, как подправить картинку? Или знали, но решили, что их усилия того не стоят, потому что никто и никогда не уйдет настолько далеко? Каким бы ни было объяснение, от нелогичности зрелища у Джульетты слегка закружилась голова. Чтобы избавиться от неприятных ощущений, она стала смотреть под ноги и спустя десяток шагов по нарисованному зеленому холму взошла на вершину.
    Там она задержалась на некоторое время, сопротивляясь мощным порывам ветра, толкающим ее вперед. Осмотрев горизонт, Джульетта увидела, что стоит на границе между двумя мирами. Ниже по склону перед ней простирался голый мир пыли и иссушенной земли, резкого ветра, гоняющего песчаные смерчи, и ядовитого воздуха. Эти места были для нее новыми, и все же они выглядели более знакомыми, чем все, с чем она до сих пор встречалась.
    Развернувшись, она посмотрела назад, откуда только что поднялась: на высокую траву, колышущуюся под легким ветерком, на выглядывающие из нее цветы, на яркую синеву и ослепительную белизну вверху. Это был злой обман, манящий, но фальшивый.
    Джульетта бросила последний восхищенный взгляд на иллюзию. Она заметила, что круглое углубление среди холмов повторяет очертания крыши бункера, в то время как остальная часть ее бывшего дома запрятана глубоко внизу. То, как возвышалась вокруг земля, создавало впечатление, что это углубление вычерпал огромной ложкой какой-то голодный бог. С тяжестью в сердце Джульетта поняла, что мир, в котором она выросла, теперь для нее закрыт, что ее дом и народ остались в безопасности за запертыми дверями, а она должна подчиниться судьбе. Ее изгнали. Ее время истекает. С этими мыслями она повернулась от манящего зрелища и ярких красок к пыльной и мертвой реальности.

    Направившись вниз по холму, Джульетта старалась экономно расходовать воздух в комбинезоне. Она знала, что Уокер подарил ей такой запас времени, какого не имел еще ни один чистильщик, — но насколько большой? И ради чего? Она уже достигла цели, сумела уйти от взглядов камер, так по какой причине она все еще бредет вниз по этому незнакомому холму? По инерции? Из-за силы тяжести? Чтобы увидеть неизвестное?
    Джульетта прошла по склону совсем немного, двигаясь в сторону городских развалин, и остановилась, разглядывая незнакомую местность впереди. Благодаря высокой точке обзора она смогла выбрать верный путь для своей первой и последней прогулки через насыпи из сухой земли. И тут, бросив взгляд в сторону города, она увидела, что углубление, в котором находился ее бункер, было не единственным. Уходящие вдаль холмы складывались в четкую картину. Джульетта увидела несколько круглых чаш, огражденных земляными валами, словно предназначенными для защиты от ядовитого ветра.
    Размышляя над этим, Джульетта спустилась в соседнюю чашу, не забывая посматривать под ноги. Она отбрасывала с дороги крупные камни и дышала нечасто и неглубоко, сберегая кислород. По опыту работы в затопленных бассейнах, когда ей приходилось нырять в толстый слой ила и освобождать забившийся слив — а эта операция наводила страх даже на крепких мужчин, — Джульетта знала, что воздух можно сэкономить, если сохранять спокойствие. Она посмотрела вверх, гадая, хватит ли ей кислорода, чтобы пересечь углубление и дойти до следующего большого холма.
    И тут она увидела узкую башенку в середине чаши. Голый металл поблескивал в тусклом солнечном свете. Здесь ландшафт не корректировала программа, управляющая щитком шлема, и реальность представала неискаженной. При виде знакомой башенки с датчиками Джульетта задумалась, не повернула ли она случайно назад, сделав лишний оборот на вершине холма, и не бредет ли теперь обратно к бункеру по собственным следам.
    Догадку вроде бы подтверждало лежащее неподалеку тело мертвого чистильщика — обрывки старого комбинезона, сохранившие лишь общие очертания человеческой фигуры, пустая скорлупа шлема.
    Джульетта остановилась и коснулась шлема носком ботинка. Тот легко треснул и развалился. Некогда наполнявшие его кости и плоть давно унесло ветром.
    Джульетта поискала взглядом спящую на склоне холма пару, но не увидела знакомой расселины. Внезапно она ощутила себя сбитой с толку и заблудившейся. Может, наружный воздух начал просачиваться сквозь уплотнения и термоленту и токсины уже воздействуют на ее мозг? Нет. Она сейчас определенно находилась ближе к городу и все еще продолжала идти в его направлении — верхние этажи зданий до сих пор выглядели целыми и сияющими, а небо над ними было синим с белыми пятнышками облаков.
    Следовательно, бункер, оказавшийся перед ней… не ее. И огромные насыпи из мертвой земли предназначались не для защиты от ветра. Это была защита от любопытных глаз. Чтобы спрятать бункер от кого-то.

35

    Фехтует, как по нотам: раз, два, а три уже сидит по рукоятку у тебя в брюхе.

    Крепко прижимая к груди коробку, Лукас поднялся на площадку тридцать восьмого этажа. Здесь было много чего: офисы, мастерские, фабрика по производству пластмассы и одна из небольших установок по обработке воды. Он прошел через входные двери и торопливо шагал по коридорам, тихим после сегодняшней очистки, пока не добрался до главной диспетчерской по управлению насосами. Замок он открыл универсальным ключом работника Ай-Ти. В помещении стоял высокий, хорошо знакомый Лукасу сервер, которым он занимался во вторник. Свет Лукас включать не стал, чтобы проходящие мимо не обратили внимания на освещенное дверное окошко. Проскользнув между высокой серверной стойкой и стеной, он уселся на пол, достал из комбинезона фонарик и включил его в ночном режиме.
    В мягком красном свете Лукас аккуратно приоткрыл клапаны коробки и заглянул внутрь.
    И немедленно ощутил вину. Это болезненное чувство перекрыло его прежние переживания: предвкушение, трепет открытия. Он ощутил вину вовсе не потому, что проигнорировал приказа босса, солгал Маршу или умышленно затянул с доставкой важных, как ему сказали, предметов. Он почувствовал, что осквернил вещи Джульетты. Он вспомнил о ее судьбе. Перед ним были останки Джульетты. Не ее тела, которого больше не существовало, а останки жизни, которую она вела.
    Лукас тяжело вздохнул. Может, лучше закрыть коробку и забыть о ее содержимом? Но что тогда случится с ее вещами? Наверняка в них станут копаться его приятели из Ай-Ти. Раздерут коробку и начнут обмениваться предметами, как дети конфетами. Вот это точно будет осквернение.
    Он еще шире раскрыл клапаны, решив почтить память Джульетты.
    Поводив лучом фонарика, он увидел пачку бумажек, стянутую проволокой. Лукас вытащил их и пролистал. Это оказались отпускные ваучеры. Десятки. Он поднес их к носу и удивился исходящему из коробки характерному запаху смазки.
    Под ваучерами лежали несколько просроченных карточек на питание, из-под них выглядывал краешек бейджика. Лукас взял его — он был серебристый, соответственно должности шерифа. Лукас поискал другой бейджик среди всякой мелочи, но, похоже, Джульетте еще не успели выдать новый того цвета, что использовался в механическом отделе. Слишком мало времени прошло между ее увольнением за одно правонарушение и приговором к смерти за другое.
    Лукас присмотрелся к фотографии на бейджике. Она казалась недавней: Джульетта на ней была как раз такой, какой он ее запомнил. Гладко зачесанные волосы, стянутые на затылке в тугой хвост. Лукас разглядел завитки на шее и вспомнил ту первую ночь, когда наблюдал, как она работает, как заплетает длинные волосы в косу, одиноко сидя в островке света под лампой и просматривая страницу за страницей в лежащих перед ней папках.
    Он провел пальцем по фотографии и рассмеялся, увидев выражение ее лица. Лоб наморщен, глаза прищурены: она словно пыталась угадать, чем там занимается фотограф или какого черта он так долго копается. Лукас прикрыл рот, чтобы смех не перешел во всхлип.
    Ваучеры он вернул в коробку, но бейджик убрал в нагрудный карман своего комбинезона — словно с молчаливого согласия Джульетты. Затем его внимание привлек серебристый мультитул, совсем новый на вид и слегка отличающийся от его собственного. Лукас взял его и подался вперед, чтобы достать из заднего кармана свой. Сравнил оба, открыв несколько инструментов на мультитуле Джульетты и восхитившись плавностью их движения и четкими щелчками, с которыми они фиксировались. Быстро очистив свой мультитул, стерев отпечатки и оторвав кусочек прилипшей резиновой оболочки кабеля, Лукас поменял инструменты. Он решил, что пусть лучше еще одно напоминание о Джульетте хранится у него, а его мультитул отправится в кладовку или достанется неизвестно кому…
    Услышав шаги и смех, Лукас замер. Затаив дыхание, он ждал, боясь, что вот-вот на потолке вспыхнет пятно света и сюда кто-нибудь войдет. Рядом пощелкивал и гудел сервер. Шум и смех в коридоре начали удаляться, потом стихли.
    Лукас знал, что испытывает судьбу, но в коробке оставалось еще много вещей. Он снова порылся в ней и обнаружил украшенную деревянную шкатулочку чуть больше его ладони — ценную старинную вещь. Он не сразу догадался, как ее открыть. Первым, что Лукас увидел, сдвинув крышку, оказалось женское обручальное кольцо. Возможно даже, золотое, хотя сказать наверняка он не мог. Красный свет фонарика искажал цвета, и в нем все выглядело тусклым и безжизненным.
    Лукас поискал на металле надпись, но не нашел. Любопытной штуковиной было это кольцо. Он точно помнил, что Джульетта не носила его, когда он с ней познакомился. Может, кольцо принадлежало ее родственнице или досталось по наследству, сохранившись с давних времен, еще до восстания? Лукас положил его обратно в шкатулку и взял другой предмет — нечто вроде браслета. Впрочем, нет, это был не браслет. Вынув его, Лукас увидел, что это часы, причем с циферблатом не шире кожаного ремешка. Лукас посмотрел на циферблат и через мгновение решил, что его обманывает либо зрение, либо неверный красный свет фонарика. Он вгляделся внимательнее… и увидел, что одна из поразительно маленьких стрелок отсчитывает секунды. Часы работали.
    Даже не успев подумать, имеет ли он право скрывать такой предмет и какими окажутся последствия, если часы у него обнаружат, Лукас сунул их в нагрудный карман. Посмотрел на одинокое кольцо в шкатулке, секунду помедлил — и тоже забрал. Порывшись в картонной коробке, он отыскал на дне несколько читов, положил их в шкатулку, потом закрыл ее и вернул на место.
    Что он делает? Лукас ощутил, как по щеке с виска стекает капелька пота. Ему показалось, что струя нагретого воздуха из работающег