Скачать fb2
Испания от античности к Средневековью

Испания от античности к Средневековью

Аннотация

    Книга посвящена очень важному периоду истории — времени перехода от античности к Средневековью. В ней рассматривается история Испании с конца III в. до 711-718 гг. В это время Испания сначала была частью Поздней Римской империи, затем она подверглась вторжениям варварских народов, а позже на ее территории образовались самостоятельные варварские королевства — Свевское и Вестготское. Большая часть этого периода соответствует истории Вестготского королевства. Книга впервые в отечественной литературе представляет историю Испании в таком временном масштабе. Она рассчитана на историков — античников и медиевистов, на студентов и преподавателей, а также на широкий круг людей, интересующихся историей.


Ю.Б. Циркин ИСПАНИЯ ОТ АНТИЧНОСТИ К СРЕДНЕВЕКОВЬЮ

Введение.
РАННЕЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ ИЛИ ПОЗДНЯЯ ДРЕВНОСТЬ?

    Во второй половине XIX в. Э. Фримен разделил всю историю, как ему казалось, мира, а в действительности только его европейско-средиземноморской части, на три большие эпохи: до Рима, Рим и после Рима{1}. И в этом делении была своя логика. Только в рамках Римской империи европейско-средиземноморский мир обрел политическое единство. Территории, оставшиеся за пределами империи, стадии государственности в то время еще не достигли. И после Рима, несмотря на неоднократные попытки, этот мир такого единства более и не достиг. Однако если принимать во внимание другие составляющие исторического процесса — внутриполитическую, экономическую, социальную, правовую, культурную, включая религиозную, — проблема окажется гораздо более сложной. А если рассматривать историю под углом зрения Э. Фримена, то в таком случае встают два важных вопроса: когда европейско-средиземноморский мир потерял свое единство? Что означает «после Рима»? Ответы на эти вопросы далеко не однозначны.
    В период так называемого кризиса III в. Римская империя порой теряла свое единство. И до этого были случаи, когда империей правили два императора (например, Веспасиан и Тит, Марк Аврелий и Люций Вер), но они правили совместно, и, как правило, фактическое правление осуществлял один из них. В III же веке, не говоря об узурпаторах, время от времени появлявшихся в разных частях империи, на ее территории возникли фактически совершенно независимые государства — Пальмирское царство и Галльская империя. Они были уничтожены императором Аврелианом в 70-х гг. III в., и единство было восстановлено. И после этого Римская империя не раз распадалась на отдельные части, управляемые самостоятельными императорами, потом снова объединялась. В 364 г. только что избранный императором Валентиниан I назначил августом Востока своего брата Валента, и обе части империи, официально сохраняя единство, на деле стали отдельными государствами. Когда Валент в 378 г. погиб в битве с вестготами, августом Востока был назначен Феодосии. В 394 г. Феодосии объединил под своей властью обе части империи, но уже через несколько месяцев в январе 395 г. умер, оставив власть двум сыновьям — Аркадию и Гонорию, которые стал править в разных частях государства — на Востоке и на Западе. В 397 г. Аркадий сделал фактическим правителем части империи — Иллирика — вестгота Алариха, что привело к созданию там на некоторое время первого варварского государства на территории Римской империи. А в 418 г. по новому договору Вестготское королевство было создано в Юго-Западной Галлии, и оно пережило Западную Римскую империю. Еще до этого варвары, вторгнувшиеся Испанию, разделили эту страну между собой и действовали там совершенно самостоятельно, вступая в борьбу как с Римом, так и между собой. В V в. на территории Западной Римской империи было создано несколько таких варварских государств. Одни из них заключали с имперским правительством особый договор — foedus, и считались федератами империи, формально признавая власть императора, другие с самого начала были полностью самостоятельны. Да и первые с течением времени обрели полный и формальный суверенитет. Так что еще во время существования Римской империи политического единства европейско-средиземноморского мира не было. И в таком случае какую дату для начала эпохи «после Рима» надо избрать?
    Кроме того, понятие «после Рима» тоже требует объяснения. Римляне всегда сознавали и ощущали непрерывность своей истории. Распад империи на две части не означал конца Рима. Свержение последнего императора Западной Римской империи Ромула Августула в 476 г. не было концом Римской империи как таковой. Правда, сам город Рим и Италия, колыбель государства, оказались под властью варваров. Но император сохранился в Константинополе, и, следовательно, сохранилась Римская империя. Еще задолго до 476 г. Рим перестал быть резиденцией императоров. На Востоке со времени Константина эту роль играл Константинополь. На Западе императоры предпочитали держать свой двор и свое правительство либо вблизи наиболее угрожаемой границы на Рейне, либо позже в Северной Италии — сначала в Милане (Медиолане), а затем в Равенне. В VI в. войска императора Юстиниана снова подчинили Рим и Италию, а также некоторые другие страны, ранее захваченные варварами. И хотя столицей фактически остался Константинополь, единство империи, казалось, было восстановлено. Правда, через некоторое время эти завоеванные территории были вновь утрачены. Но сама Римская империя оставалась. В 800 г. в Риме императором был провозглашен франкский король Карл. Так снова возникли две империи — Восточная, православная, и Западная, католическая. Империю франкских королей сменила Священная Римская империя германской нации. И хотя в конце концов был принят постулат, что «каждый король — император в своих владениях», наличие этой империи обусловливало идеологическую преемственность с Римской империей далекой древности. В 1453 г. под ударами турок пал Константинополь, а в 1806 г. под давлением Наполеона отказался от своего римского титула император Франц. Только с этого времени, строго говоря, не стало Римской империи. Надо ли включать все это время в римскую эпоху? А если нет, то где граница этой эпохи?
    Проблема хронологической грани между римской и послеримской эпохами очень спорна. Все зависит от выбора критерия этой грани. И в разных историографических школах этот критерий был различен. Им могли считать 325 или 330 г., т. е. год I Вселенского Никейского собора, когда христианство фактически стало государственной религией, или освящения Константинополя, официально ставшего новой столицей империи. Так, например, был решен этот вопрос в первом издании «Кембриджской древней истории». За такую грань можно принимать 395 г., год смерти Феодосия, после чего Римская империя окончательно распалась. С этого года обычно начинают специалисты историю Восточной Римской империи — Византии. Для этой грани вполне подходит 410 г., когда варвары впервые захватили Рим, и итальянский гуманисты XV—XVI вв. видели в этом событии крушение прекрасной античной цивилизации, на смену которой пришло средневековое готическое варварство. В 476 г. был свергнут Ромул Августул, и на территории Италии возникло первое варварское королевство. И эту дату вполне можно принять за конец римской эпохи. Но «реставрация Юстиниана» восстановила в этой стране римскую власть. К тому же именно при Юстиниане был составлен кодекс римского права, сыгравшего столь большую роль в истории Европы и европейского сознания. Можно говорить, что создание этого кодекса завершило историю римского права в древности. Поэтому часто правление Юстиниана рассматривают как заключительный период римской истории. Но многие исследователи продолжают римскую историю и до более позднего времени.
    В нашей стране наиболее популярной стала дата 476 г. Ее как точную дату окончания древности выдвинул в 1761 г. геттингенский профессор Й. X. Гаттерер. С этого времени она надолго стала канонической в германской историографии, а вслед за ней и в российской. Правда, в той же Германии такие крупные историки, как Л. фон Ранке и Т. Моммзен, фактически эту дату не признавали. По мнению Ранке, римская ступень всемирной истории завершается в IV в., а IV—VIII вв. определяются как время переселения германских народов и исламских завоеваний. Моммзен дату завершения древней истории не определял, но в своих работах выходил далеко за конец V в. Э. Майер в первом издании своей «Истории древности» заявил, что концом древней истории являются победы германцев на Западе и арабов на Востоке, а во втором издании счел этим концом время Диоклециана, а далее, по его мнению, начался переходный период, длившийся до Карла Великого.
    Однако уже в 1863 г. тогда еще молодой ученый А. фон Гутшмидт в своей работе «Граница между древностью и Средневековьем» заявил, что нельзя ни в коем случае переоценивать события 476 г. По его мнению, ни захват власти Одоакром, ни вторжение остготов не оставили в Италии никаких следов, так что время их господства являлось лишь прямым продолжением прежнего состояния. Решающим же было вторжение лангобардов в 568 г., и именно оно привело к подлинному разрыву с античным прошлым в Италии, а так как Италия была в то время ведущей страной Запада, то этот год можно считать концом античного мира и во всем западном мире. Что касается Востока, то, по мнению Гутшмидта, переходом от античности к Средневековью является 578 г., когда к власти пришел император Тиверий, при котором латинская империя превратилась в греческую, а на Ближнем Востоке такой гранью было завоевание арабами Персии и Египта в 641 г. В 1889 г. венский историк искусства А. Ригель, исходя из чисто искусствоведческих критериев, для периода от Миланского эдикта до вступления на трон Карла Великого ввел понятие «поздняя древность» (Spatantike).
    Идеи Гутшмидта и Ригеля были восприняты и развиты следующими поколениями ученых. Вскоре после Первой мировой войны А. Допш доказывал, что во всех решающих областях экономической и социальной структуры с Удо VIII в. продолжалось непрерывное развитие. Большой вклад в эту теорию внес бельгийский историк А. Пиренн. Он умер в 1935 г., а через два года вышла его большая работа «Магомет и Карл Великий», в которой он развил свое видение этой эпохи. По его мнению, не переселение германских народов, а совершенно своеобразный феномен ислама определил переломный момент мировой истории — переход от античности к Средневековью. Пиренн исходил как из политических, так и, главным образом, экономических критериев. В периферийных зонах, особенно в Британии и Северной Галлии, германские вторжения действительно принесли с собой значительные потери. Но в тот период главным районом развития оставалось Средиземноморье, а там германцы выступили лишь как наследники античного мира. И в хозяйстве, и в культуре в течение долгого времени сохранялось единство средиземноморского мира. Германские государства строились по образцу Поздней империи, не внося практически ничего нового. Экономическую структуру по-прежнему определяла крупная земельная собственность в ее позднеримской форме. Центром этого позднеантичного мира являлся Константинополь, и император оставался авторитетом и в глазах германских королей. И только с вторжением ислама в середине VII в. положение изменилось радикально. Единство средиземноморского мира была разрушено, его южная часть приняла другой язык и другую религию, и ее центр переместился в Дамаск, а затем в Багдад. Была разрушена средиземноморская торговля, являвшаяся до этого материальным носителем единства. И Византия, и новые государства Европы стали жить самостоятельной и новой жизнью. Во Франкском королевстве пришла в полный упадок власть Меровингов, строивших эту власть по римскому образцу, а пришедшие им на смену Каролинги заключили союз с папой, и все это означало начало совершенно новой эпохи — Средних веков.
    После Второй мировой войны в Западной Германии сформировалась так называемая «новая доктрина» историко-юридической школы. В противоположность большинству старых немецких ученых, подчеркивавших решающую роль германцев в становлении новой Европы и ее права и грешивших национализмом, столь основательно скомпрометированным в годы гитлеризма, сторонники «новой доктрины» доказывали, что ранние германские кодексы имеют мало общего с древнегерманским правом, а в основном вышли из вульгарного римского, господствовавшего в провинциях, где германцы поселились. Эта идея была распространена и на социальные, политические и экономические процессы. К. Ф. Штроекер обосновывал идею существования так называемых восточногерманских государств (Вестготского, Остготского, Вандальского), которые (в отличие от западногерманского Франкского) по сути являлись прямыми продолжениями соответствующих римских структур.
    Эта точка зрения в настоящее время хотя и не является единственной, но все же превалирует в мировой науке[1]. Подлинной границей между античностью и Средневековьем считают не свержение Ромула Августу-ла и не смерть Юлия Непота, а то время, когда окончательно исчезает работоспособность античных механизмов[2]. Время же их действий можно назвать «поздней древностью». Понятие «поздняя древность», как указывают специалисты по историографии, окончательно приобрело права гражданства. Это время теперь рассматривается не столько как упадок и падение Римской империи (и уж во всяком случае не как наступление «темных веков» варварства), сколько как переход от античной цивилизации к средневековой{2}.
    Существует, однако, и несколько другой подход. В истории Европы выделяются три кризиса, каждый из которых сопровождался катастрофой существующей цивилизации с ее ценностями и в ходе которых рождалась новая цивилизация, естественно, с использованием некоторых (разумеется, далеко не всех) достижений прежней, докризисной. Первый кризис покончил с эгейской цивилизацией бронзового века, и из него вышла цивилизация греко-римская, античная. Вторым был кризис, разрушивший античную цивилизацию, и в ходе его формировалась европейская. Третий кризис начался в 1914 г. с началом Первой мировой войны, усугубился Второй мировой войной и продолжается в настоящее время{3}. Поскольку мы живем сейчас в обстановке этого кризиса, то представить себе новую цивилизацию, которая выйдет из него, мы пока не в состоянии. Если принять эту точку зрения, то время крушения Римской империи и существования варварских королевств и будет эпохой второго общеисторического кризиса. И стой и с другой точки зрения время существования Поздней империи и варварских королевств составляют одну эпоху. В таком случае свержение Ромула Августула в 476 г. (или смерть в 480 г. Юлия Непота, до самой смерти считавшегося на Востоке законным императором Запада) не является всемирно-историческим событием. После этого события исторический процесс продолжался в тех же рамках, что и до него. Римский мир, действительно потерял свое политическое единство, но империя оставалась, сточки зрения римлян, особенно восточных властей, речь шла о восстановлении ее единства, а варварские королевства, как бы ни складывались их отношения с ней, признавали ее высокий авторитет. В политическом, социальном, экономическом плане движение непрерывно шло в направлении, заданном еще в конце III—V в. Во всех этих планах институты в новых государствах развивались в старых формах, в большой степени сохраняя и старое содержание. Германцы, жившие накануне переселения еще в значительной степени родоплеменным строем, создавая государственность, не могли не воспринять существующие институты.
    Еще яснее это выступает в плане культуры. Разумеется, культурный упадок несомненен. Но начался он не с приходом варваров, а гораздо раньше. Варвары, в основном германцы, принесли с собой свою культуру, которая, однако, очень скоро (а в значительной степени еще до оседания на территории Римской империи) оказалась под сильным позднеримским влиянием. Варваров, поселившихся в бывших провинциях Римской империи, было сравнительно немного по отношению к местному населению, а его элита к тому же превосходила их в культурном отношении и обладала гораздо большим социальным опытом. В языках пришедших варваров не было слов и формул для оформления новых социально-политических структур, и они волей-неволей принимали латинские. И сравнительно скоро германцы теряют свой язык и переходят на местные варианты латыни, на каких говорило все окружающее население, сохраняя только (да и то далеко не в полной мере) свои личные имена. Так что не римское провинциальное население германизировалось, а германцы романизовались.
    Большую роль в этом сыграла католическая Церковь. Когда германцы осели на территории империи, они были либо язычниками, либо христианами, но не католиками, а арианами. Только франки очень скоро после захвата Северной Галлии стали католиками. Арианство позволяло германцам сохранять их этническую идентичность. Но постепенно они стали обращаться в католицизм. А языком католической Церкви был латинский. Большинство писателей того времени были клириками, и латинский язык оказывается также языком тогдашней литературы. Говорить же о полном упадке письменной литературы в то время невозможно. Историки литературы даже говорят об остготском в VI и вестготском в VII в. предренессансе{4}. На латинском языке пишутся хроники, составляются все официальные документы, в том числе законы. Латынь, таким образом, становится и повседневным языком всего населения, и литературным, и официальным, и богослужебным. Сам язык, разумеется, изменяется. В церковной службе и в документации пытаются сохранить правильный латинский язык, но уже в хрониках и других литературных произведениях можно отметить некоторые изменения. Но, конечно, самые значительные изменения происходят в повседневной латыни, которую и восприняли германцы. В эту эпоху начинается формирование романских языков.
    Отсюда и встает вопрос: являлось ли время варварских вторжений и существования варварских государств на территории Западной Римской империи ранним Средневековьем или поздней древностью? И это — не просто спор о словах. Всем ясно, что это время — переходное. Но каково было качество этого перехода? Какие элементы преобладали в нем: античные римские или новые германские? Те, кто определяет эту эпоху как позднюю древность, настаивают на первом ответе, а сторонники раннего Средневековья — на втором[3].
    Все сказанное имеет прямое отношение к Испании. После арабского завоевания и начала так называемой Реконкисты, т. е. обратного отвоевания страны христианами, христианские короли Северо-Западной Испании первое время представляли себя прямыми продолжателями вестготских королей, а свое государство — преемником разрушенного Вестготского королевства. Затем эта связь ослабла, но своеобразная германизирующая традиция осталась в испанской интеллектуальной среде. И проблема отношения Вестготского королевства к прошлому — Римской империи — и будущему — испанскому феодализму — решалась в основном так, что резкая грань проводилась между римской и вестготской Испанией, но зато устанавливалась преемственность между вестготами и последующими испанскими государствами, между вестготским обществом и обществом христианских государств более позднего времени, между культурой, принесенной варварами, и культурой испанского Средневековья. Крупнейшими представителями этой тенденции в первой половине и середине XX в. были такие видные ученые, как историк К. Санчес Альборнос и филолог Р. Менендес Пидаль. К. Санчес Альборнос в своих многочисленных и очень важных работах доказывал, что уже в вестготское время в Испании формировались те структуры и институты, которые типичны и характерны для развитого феодализма. Поэтому для него и его школы V—VIII вв. были временем раннего Средневековья{5}. Сам Санчес Альборнос, являясь решительным противником франкизма, покинул Испанию после поражения республиканцев, но его школа в Испании продолжала существовать. Ее фактическим главой стал ученик Санчеса Альборноса Л. Г. де Вальдеавельяно, который обобщил свои и чужие исследования в синтетическом труде «История Испании», первый том которого охватывает период от начала испанской истории до позднего Средневековья{6}. Для него Вестготское королевство было первым национальным испанским государством, потерянным из-за слабости монархии, подтачиваемой сепаратизмом феодальных (или феодализирующихся) вельмож.
    За пределами Испании мысли и выводы Санчеса Альборноса и его школы наибольших последователей нашли в работах московского историка А. Р. Корсунского и немецкого (из ГДР) ученого Х.-Й. Дизнера{7}. В своих статьях и монографиях эти исследователи стремились рассмотреть, как в вестготском обществе возникают и становятся преобладающими элементы феодализма. Для них испанское общество и государство этого времени — раннефеодальные. Их исследования основаны на большом фактическом материале, но в основном рассматривают вестготское общество, мало обращая внимания на испано-римское и его воздействие на германское. Впрочем, надо отметить, что их взгляды были обусловлены их принадлежностью (особенно Корсунского) не к школе Санчеса Альборноса, в работах которого они находили подтверждение результатам своих исследований, а к марксистской историографии (точнее — к тому варианту марксизма, который стал каноническим в СССР[4]и который был навязан так называемым социалистическим странам, включая ГДР). Отсюда преимущественное внимание социальной эволюции вестготского общества, которое оставляло на заднем плане, хотя, разумеется, и не игнорировало, политические проблемы этой эпохи. Исследования Корсунского и Дизнера стали важным этапом в историографии вестготского периода истории Испании и варварских королевств вообще, хотя далеко не все их положения в настоящее время приемлемы.
    Марксизм оказал влияние на исследования А. Барберо и М. Вихиля. И в своих отдельных статьях, и в общих работах, опубликованных в виде сборника{8}, они исходят из социального развития Испании. Большой заслугой этих авторов является наиболее последовательное в испанской историографии исследование социального положения и его эволюции в Испании, в том числе северных районов Пиренейского полуострова, реально, по их мнению, не включенных в социально-политическую систему Вестготского королевства. Именно резкое социальное расслоение общества этого королевства стало, как они полагали, причиной его крушения, а реально независимый Север с его гораздо более однородным обществом и смог превратиться в базу Реконкисты. Другой важной заслугой Барберо и Вихиля явилось установление связи между положением в Поздней империи и ситуацией, существующей после крушения Римской империи. К феодализму, как они считали, пришло все испанское (в ту эпоху кроме северного), а не только вестготское общество. Многие постулаты этих ученых вызвали критику своей упрощенностью и прямолинейностью. Но критикуя эти стороны исследований Барберо и Вихиля, испанские ученые используют многие их результаты и саму методологию.
    Чем глубже испанские ученые изучали вестготскую эпоху, тем яснее становилась роль испано-римской основы и даже в ряде моментов доримского субстрата. Начавшись с исследования правового аспекта, в том числе правовых основ расселения вестготов, историческая наука относительно скоро перешла к всестороннему изучению этой эпохи. Основной тенденцией современной испанской историографии является отказ от прежней «германизации» истории и рассмотрение всех аспектов исторического процесса с подчеркиванием роли романской составляющей испанского общества V — начала VIII в.{9} Исходя из этой точки зрения, пишутся теперь обобщающие работы, в которых политический, социальный, экономический и культурный аспекты тесно связаны друг с другом. Это в первую очередь работы Л. А. Гарсиа Морено и X. Орландиса. Последний, будучи католическим священником, больше внимания уделяет церковной истории, не оставляя в стороне и другие аспекты этого времени. Для первого более важной оказывается социально-экономическая сторона истории. Но и тот, и другой дают разностороннюю картину истории Испании времени варварских завоеваний и последующей эпохи{10}. Эти ученые сосредоточили свое внимание на послеримском времени. Но стало ясно, что понять развитие страны в это время невозможно без изучения позднеримского времени. Так, X. А. Гарсиа де Кортасар, хотя и писал об истории средневековой Испании, подчеркивал, что элементы будущего общества начинают формироваться в рамках Римской империи после кризиса III в., когда начинает формироваться та социально-экономическая ситуация, которая завершается установлением сеньориального, т. е. феодального, режима{11}. Создание общей истории позднеримской и послеримской Испании поставил своей задачей X. Арсе. Им опубликованы монографии, одна из которых посвящена позднеримскому периоду, другая — времени варварских вторжений{12}. В настоящее время, насколько известно, он работает над монографией, посвященной уже варварской Испании[5]. Естественно, что испанские исследователи далеко не во всем согласны друге другом. Существуют различные взгляды нате или иные аспекты истории. Однако они, пожалуй, в последнее время нашли согласие водном: время до арабского завоевания, начавшегося в 711 г., определяется как «поздняя древность», а испанское Средневековье начинается после этой даты[6]. С социальной точки зрения, период до арабского завоевания чаще всего определяется как «протофеодализм» или «предфеодализм» (protofeudalismo, prefeudalismo).
    В известной степени эта точка зрения находит поддержку и за пределами Испании. Так, молодой американский ученый М. Куликовский в своей очень интересной книге «Позднеримская Испания и ее города» доводит изложение материала до конца VI в., т. е. более чем на столетие выходит за рамки собственно римского времени{13}. По мнению Куликовского, о протофеодализме, ставшем, как он выразился, излюбленным топосом испанской историографии, можно реально говорить только в VII в. с появлением новой сельской и военной организации; арабское же завоевание полностью остановило начавшийся процесс, а развитие государств эпохи Реконкисты больше связано с запиренейской Европой, чем с римским (и вестготским, добавим мы) прошлым.
    Из всего сказанного возникает, на наш взгляд, необходимость на новом по сравнению со временем создания фундаментального исследования Корсунского этапе развития историографии рассмотреть историю Испании, начиная с ее возрождения после кризиса III в. и кончая арабским завоеванием.
    Прежде чем перейти к изложению материала, необходимо сделать некоторые замечания. Предлагаемая читателю книга выросла из предыдущей («Античные и раннесредневековые источники по истории Испании»). Материалом той части предыдущей книги, которая рассматривала варварские королевства в Испании, являлись различные хроники. Это, разумеется, суживало поле исследования. В данной монографии источниковый и особенно историографический материал значительно расширен. Это позволило в некоторых случаях прийти к несколько иным выводам, которые представляются более правильными и в большей степени адекватны тогдашней ситуации.
    Ранняя история германцев, в том числе готов, в последнее время является предметом многочисленных споров. Некоторые исследователи, противопоставляя археологические и письменные источники, решительно отказывают последним (особенно Иордану) в правдивости. Отрицается, в частности, сам факт миграции готов. Однако мы стоим на традиционной точке зрения и считаем необходимым опираться как на археологические данные, так и на нарративную традицию, разумеется, критически анализируя ее.
    Данная книга охватывает большой промежуток времени. За это время менялись названия некоторых мест, особенно более значительных городов. И если в официальных документах, включая церковные, постоянно использовались римские названия, то в повседневной речи названия изменялись, и это нашло отражение в некоторых источниках. Поэтому возникает проблема использования того или иного названия конкретного города. Исследователи, занимавшиеся эпохой существования варварских королевств, как историки, так и археологи и филологи, используют обычно современные названия, в то время как античники — римские. Однако следование этому принципу, учитывая, что в этой книге рассматриваются и позднеримский, и варварский периоды, привело бы к путанице и даже дезориентации читателя. Чтобы избежать этой опасности, в основном использованы римские топонимы, которые в наиболее важных случаях поясняются и современными названиями. В некоторых же случаях, наоборот, использованы современные названия с пояснением в виде античного имени. Прежде всего это относится к столицам Вестготского королевства — Тулузе и Толедо, поскольку названия «Тулузское королевство» и «Толедское королевство» вошли в мировую историографию.
    Определенные затруднения возникают и при передаче имен тех или иных деятелей варварского периода, особенно королей. Латинский язык за это время изменялся, и это отразилось в написании тех или иных имен. Различные авторы могли транскрибировать имена несколько по-разному — Эйрих и Эврих, Леувигильд и Леовигильд, Реккаред и Рекаред и т. д. Как и в случае с топонимами, возникает необходимость выбора того или иного варианта. В приводимых в качестве примеров именах мы выбрали первый вариант, полностью сознавая некоторую его условность.
    В книге использованы карты, опубликованные в: Garcia Monno L. А. «Historiade España visigoda» (Madrid, 1998); Orlandis F. «Historiade España. Época visigoda» (Madrid, 1999).

Глава I.
ИСПАНИЯ В ПОЗДНЕЙ ИМПЕРИИ

    Испания была составной частью Римской империи, и все процессы, которые проходили в империи, были характерны и для Пиренейского полуострова. В то же время эта страна находилась довольно далеко от наиболее угрожаемых границ — рейнской и дунайской, не говоря уже о восточной, так что после катастрофического вторжения варваров в середине III в. варварские вторжения ее более не беспокоили. Испанцы и те немногие войска, которые еще стоял на Пиренейском полуострове{14}, не принимали активного участия в мятежах, узурпациях, гражданских войнах. Так что чисто политические события мало влияли на ее социально-экономическое развитие. Это, конечно, не значит, что эти события никак не отражались на судьбах Испании, но их воздействие здесь было много меньшим, чем в таких странах, как Галлия или Сирия.

ИСПАНИЯ В ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ ПОЗДНЕЙ ИМПЕРИИ

    Когда в 282 г. император Кар направился в поход против Персии, он оставил правителем западной части империи своего сына Карина, и Испания, естественно, полностью подчинилась ему. Но в следующем году Кар был убит, а затем та же участь постигла его сына Нумериана, и войско в 284 г. провозгласило императором Диоклециана. В 285 г. Диоклециан разбил Карина, который был убит собственными офицерами (Aur. Vict, fcaes. XXXIX, 12; Epit. 38, 8). И Испания покорно признала победителя. Понимая, что он один не в силах удержать управление распадающейся империей, Диоклециан создал систему тетрархии, т. е. одновременного управления государством четырьмя императорами, из которых он, Диоклециан, был первым и по авторитету, и по старшинству воцарения. Положение Испании в этой системе спорно. Аврелий Виктор (Caes. XXXIX, 30) пишет, что галльские земли, лежащие по ту сторону Альп, были поручены Констанцию Хлору. Под галльскими землями здесь явно подразумевается префектура Галлия (см. ниже), частью которой была и Испания. Вхождение Испании в сферу власти Констанция отмечает и Орозий (II, 23, 15). Однако Лактанций (MP 8) утверждает, что в Испании властвовал Максимиан. И современные историки склоняются к последней точке зрения. Именно Максимиан в 296 г. сражался в Испании против франкских и сакских пиратов, разорявших побережье Пиренейского полуострова. В это время около Кордубы был построен его роскошный дворец{15}. Значение для всей империи его победы в Испании было, по-видимому, столь велико, что и Диоклециан принял по этому поводу почетный титул Испанский Великий{16}.[7] И только когда после отречения Диоклециана и Максимиана в 305 г. произошел новый раздел империи, Испанией стал управлять Констанций{18}.
    Фактическим разделением империи на четыре части Диоклециан не ограничился. Уже в первые годы своего правления он провел реорганизацию провинциального управления. Одним ее аспектом стала ликвидация деления на императорские и сенатские провинции. В соответствии с этим Бетика, которая ранее была включена в число последних, теперь стала управляться императорским чиновником. Одновременно многие провинции были сокращены в своих размерах. На Пиренейском полуострове Бетика и Лузитания остались такими же, какими были раньше, а из Тарраконской Испании были выделены Карфагенская Испания и Галлеция (много позже самостоятельной провинцией были сделаны Балеарские острова){19}. Чтобы провинциями было легче управлять, они в 297 г. были объединены в диоцезы, управляемые викариями, а последние (но уже гораздо позже, только при Константине) — в префектуры, во главе которых стояли префекты претория[8]. Испанские провинции, а также лежащая поту сторону пролива Тингитанская Мавретания[9], составили диоцез Испанию, который, в свою очередь, был частью префектуры Галлии{20}. Центром диоцеза являлся сначала Гиспалис, а затем Эмерита{21}. Некоторое время при Константине наряду с викарием диоцеза Испании (vicarius Hispaniarum) туда направлялся еще и комит (comes Hispaniarum), который, по-видимому, отвечал за безопасность диоцеза. Первый викарий Испании засвидетельствован в 298 г.{22}, а первый комит — в 316-м{23}, что, конечно, не означает априорно их отсутствие и в более ранее время. Однако при преемниках Константина должность комита явно была отменена{24}, чтобы возродиться уже в новых обстоятельствах в V в. Провинциями управляли президы, но к концу IV в. Бетика, Лузитания и Галлеция были повышены в ранге, и во главе их были поставлены проконсулы{25}.
    Как бы ни решался вопрос о подчинении Испании тому или другому соправителю Диоклециана, ясно, что с 305 г. она находилась под властью Констанция Хлора. В одном из панегириков (12, 25) Констанция прославляют за «освобождение Испании». Речь, вероятно, идет о победе опять же над пиратами{26}. Когда же он в 306 г. умер и августом был провозглашен Флавий Север, Испания оказалась под его властью, а после его свержения Максенцием под властью последнего{27}. Некоторое время отношения между Максенцием и сыном Констанция Хлора Константином были сравнительно неплохие, и второй мирился с подчинением Испании первому. Однако в 410 г. Константин, стремясь к единоличному господству, по крайней мере, в западной части империи, порвал с Максенцием и предъявил свои права на Испанию. Каким образом он сумел завладеть этой страной, неизвестно, но к лету того же года испанцы уже признавали своим императором Константина{28}, и к 311 г., когда развернулась открытая борьба между Константином и Максенцием, Испания прочно входила во владения первого{29}. В развернувшейся гражданской войне Испания активного участия не принимала, составляя глубокий тыл Константина, хотя отдельные испанцы и поддерживали своего правителя, выступив на его стороне. Таким, например, был Ацилий Север. Правда, сведения о нем относятся к более позднему времени: в 316 г. он был, по-видимому, наместником (praeses) Тарраконской Испании, через год — викарием Италии, а затем он появляется уже как префект претория при Константине, который назначил его в 323 г. консулом, а в 325-м — префектом Рима{30}. Происходил он, видимо, не из сенаторов, а из всадников{31}, так что его взлет к самым вершинам чиновничьей карьеры можно объяснить только верным и долгим служением Константину. Можно полагать, что Север активно поддерживал Константина еще во время гражданской войны. Возможно, что Гонорий, дед будущего императора Феодосия, тоже поддерживал Константина в этой войне. Он принадлежал к знатному местному роду. Nomen этого рода было Флавий. Этот nomen широко распространился в период Поздней империи особенно в среде знати; его носили и многие императоры. Однако учитывая испанское происхождение рода Гонория, можно думать, что его предок получил это родовое имя императора Веспасиана вместе с гражданством.
    После смерти Константина империя была разделена между тремя его сыновьями, и Испания оказалась под властью Константина II. Но уже через три года Константин попытался свергнуть своего брата Константа, управлявшего, в частности, Италией и самим Римом, но потерпел поражение и был убит{32}. И Испания без всякого сопротивления подчинилась Константу и оставалась ему верной много лет. Косвенным свидетельством уверенности Константа в Испании является то, что «путешествующий» император эту страну так ни разу, как будто, не посетил: видимо, ничего угрожающего его власти там не происходило. Констант в отличие от Констанция был сторонником никейского вероисповедания: недаром, по словам Сократа Схоластика (II, 22), он под угрозой войны требовал от брата возвращения на свои места Афанасия и Павла. Так что Констант вполне мог рассчитывать на поддержку и церковной иерархии.
    К 350 г. Константу не было еще 27 лет. Но несмотря на свою молодость, он уже проявил себя как довольно умелый и энергичный правитель. Констант был «путешествующим» императором, большую часть своего правления он провел в разъездах по различным частям своих владений, в основном по тем, которые были наиболее угрожаемыми (Iul. Or. I, 7){33}. В то же время он был весьма развратным юношей и позволял своим любимцам слишком многое (Zos. II, 42, 1). Это вызывало недовольство в его ближайшем окружении, а его стремление укрепить военную дисциплину — в войсках. Результатом стал заговор. Его фактическим главой был Марцеллин, занимавший должность то ли comes sacrarum largitio-num, т. е. министра финансов, то ли, что наиболее вероятно, comes rerum privatarum, управляющего личным имуществом императора{34}. О предыдущей карьере Марцеллина практически ничего не известно, но можно думать, особенно учитывая вообще стремление императоров разделить военную и гражданскую службу, что вся она протекала в чисто гражданской сфере{35}, так что связей с армией у него не было. Поэтому на первый план был выдвинут Флавий Магн Магненций. Существуют различные версии его происхождения. По одним, он был германцем, взятым в плен и поселенным в Галлии в качестве лета (ful. Or. I, 34B; Zos. II, 54, 1), по другим, сыном брита и франки (Zon. XIII, р. 6 II, 13А) и родился уже в Галлии. Аврелий Виктор (Caes. XLI, 26; Epit. XLII, 42, 7) называет его родителей просто варварами. А Юлиан (Ог. I, 27) в полемическом задоре объявляет его подлинным варваром и рабом, захваченным в Германии в качестве добычи. Таким образом, его варварское происхождение сомнению не подлежит. Он, однако, получил латинское образование и отличался красноречием (Aur. Vict. Epit. XLII, 7; Zos. II, 54, 1). По-видимому, рано вступив в армию, он, как и многие другие варвары в то время, сделал блестящую карьеру и в январе 350 г. командовал Иовианским и Геркулианским легионами (Zos. II, 42, 2). Эти два легиона, созданные в свое время Диоклецианом и названные по именам богов, покровительствующих августам Диоклециану и Максимиану, были не обычными воинскими частями, а видом особой императорской гвардии{36}. Так что Магненций находился в ближайшем окружении императора. Правда, его отношения с солдатами не всегда были безоблачными. Однажды во время мятежа воины угрожали ему убийством, и только личное вмешательство Константа, присутствовавшего при этих событиях, спасло ему жизнь (Zon. XIII, 5, р. II, 12А). Это не помешало Магненцию примкнуть к заговору. В заговоре участвовал также некий Хрестий, который был среди командиров армии (militares) Константа (Aur. Vict. Epit. 41, 22). Но положение Магненция во главе придворной гвардии, видимо, определило именно его роль официального главы заговора и претендента на императорскую власть.
    Заговорщики воспользовались очередным пребыванием Константа в Галлии. Пока император, будучи страстным охотником, охотился в лесах около Августодуна, Марцеллин под предлогом празднования дня рождения своего сына собрал всю верхушку армии, тогда находившейся тоже в этом городе, в том числе и гвардейские легионы под командованием Магненция. Попойка затянулась до полуночи, и тогда под предлогом собственной нужды Магненций вышел из пиршественного зала. Когда он вернулся, то был уже одет в императорское одеяние. Та часть военных командиров, которые были в курсе событий, тотчас приветствовала его императором, а остальным ничего не оставалось, как к этому присоединиться. Когда весть о происшедшем распространилась в городе, горожане Августодуна горячо поддержали Магненция, и вскоре к ним присоединились и окрестные сельчане (Zos. II, 42, 1—5; Zon. XIII, 6 p. II, 13В). Так что Магненций получил полную поддержку и армии, и местного гражданского населения. Вскоре и префект претория для Галлии Фабий Тициан{37} также признал власть Магненция.
    Узнав обо всем происшедшим, Констант бросился бежать. Его явно покинула вся его свита, так что с ним остался только один Ланиогайз, бывший тогда кандидатом (Атт. XV, 5, 16), т. е. одним из императорских телохранителей{38}. В сопровождении Ланиогайза Констант направился к испанской границе. Магненций послал в погоню отряд отборных воинов во главе с Гаизоном. Этот отряд настиг беглецов почти уже у самых Пиренеев в городке Елена, где Констант и был убит (Zos. II, 42, 5; Aur. Vict. Caes.41,23).
    Хотя от Августодуна гораздо ближе было и до Рейна, и до Альп, Констант избрал испанский маршрут. И это едва ли было случайно. Императоры Константиновской династии, видимо, рассматривали Испанию как свою надежную опору{39}, несмотря на то, что регулярных войск там было сравнительно немного{40}. Однако уверенность Константа в Испании была обманчивой. Даже если бы он успел перебраться за Пиренеи, едва ли там он нашел бы полную поддержку. Уже признание Магненция префектом Галлии заставляло испанские власти последовать за ним. Надо иметь в виду, что в это время экономические интересы и даже просто людские взаимоотношения связывали испанскую элиту в основном с Галлией, и Испании было важнее, кого признают императором непосредственно за Пиренеями, чем кто занимает трон в Риме или Константинополе. Так что испанцы, как и провинциальные власти и войска, спокойно признали Магненция. Свидетельством этого является относительно большое количество монет Магненция и его брата Децентия, причем находят эти монеты в разных частях страны{41}. Другое свидетельство — наличие в Испании миллиариев с именами Магненция и Децентия. Большинство их сосредоточено в северо-западной провинции Галлеции, но встречаются и в других местах{42}. Сосредоточение основной массы миллиариев в Галлеции свидетельствует об особом внимании узурпатора к этой провинции. И это вполне понятно. Галлеция была основным золотоносным регионом Пиренейского полуострова и долгое время главным поставщиком золота для всей империи; после завоевания Дакии ее значение уменьшилось{43}, но уход римлян из Дакии вернул Галлеции ее роль. Испания была нужна Магненцию и как поставщик золота, и как стратегический тыл. Отмечается, что монета Магненция была не только обильна, но и высококачественна{44}. Другим мотивом внимания Магненция к Галлеции и соседней Лузитании могла быть опасность пиратских нападений на западные и северо-западные берега Пиренейского полуострова{45}. Позже, как мы увидим, Констанцию Испанию было нужно завоевывать. Следовательно, Магненций добился своих целей на Пиренейском полуострове. Возможно, о наличии симпатий к Магненцию в Испании говорит и пассаж из Аммиана Марцеллина (XVI, 8, 9), рассказывающего, как императорский агент, перетолковав слова на пире, погубил знатное семейство этой страны. Этот пассаж, несомненно, свидетельствует о произволе таких чиновников{46}, но основанием для столь злостного толкования обычного возгласа и его использования для произвола мог служить действительный страх Констанция перед сохранившимися сторонниками узурпатора в Испании.
    Надо обратить внимание еще на два важных аспекта узурпации Магненция в связи с Испанией. Юлиан в одном месте (Or. 1,27—28) подчеркивает, что армия Магненция в огромной степени состояла из западных варваров, так что, по его мнению, войну против узурпатора даже нельзя было назвать гражданской, но именно внешней. Разумеется, это полемическое преувеличение, долженствующее унизить Магненция и восхвалить Констанция. Но полностью отбросить это заявление нельзя. В другом месте (Or. III [II], 6) среди народов, у которых Магненций, видимо готовясь к войне с Констанцием, набирал дополнительные контингента, Юлиан упоминает иберов. Это, конечно же, западные иберы, т. е. испанцы. Долю испанцев в его армии определить невозможно, но само их наличие несомненно.
    Второй аспект связан с возможным язычеством Магненция. Его мать, может быть, считалась прорицательницей (Zos. II, 46, 1). Филосторгий (III, 26) говорит, что Магненций склонялся к почитанию демонов и надеялся на бессильного, т. е. языческого, бога. Филосторгий упрекает в этом не только самого Магненция, но и его сторонников (και τους αυν αυτωι). Одним из них был упомянутый Фабий Тициан{47}, роль которого в признании Магненция на Западе трудно переоценить. Правда, вопрос о религиозной принадлежности самого Магненция спорен. Его монеты носят обычные христианские символы{48}. Но это может быть связано с желанием узурпатора не рвать с уже укоренившимися имперскими традициями и попытками, как об этом будет сказано ниже, найти modus vivendi с Констанцием и Ветранионом. По словам Зосима (II, 42, 4), не только жители Августодуна, но и толпа с полей (των αγρων όχλος, сбежавшись в город, активно поддержали Магненция во время его путча. Известно, что христианство в сельской среде распространялось гораздо медленнее, чем в городах. И в западных провинциях перелом произошел только в середине и второй половине IV в. Но и в конце этого века, и в начале следующего вес язычества и в Италии, и в западных провинциях был еще довольно значительным, причем именно крестьянство и частично интеллигенция, а также часть знати были среди наиболее активных сторонников старых верований{49}. Поэтому вполне возможно, что такая быстрая и энергичная поддержка Магненция была стимулирована или его язычеством, или, по крайней мере, слухами о нем. Но даже если сам Магненций собственно язычником и не был, то поддержку язычникам он явно оказывал и сам на такую же поддержку рассчитывал. Он отменил жесткие меры Константа, направленные против язычества, в частности вновь открыв храмы и разрешив ночные службы{50}.
    Это обстоятельство, как кажется, имеет отношение и к Испании. Ко времени легализации христианства Константином оно распространялось только в городах, а владельцы многих вилл еще и в IV в. оставались язычниками. Значительная часть Пиренейского полуострова пока очень мало была задета христианством, особенно сельское население. В Галлеции и значительной части Лузитании эта религия, как кажется, вообще стала распространяться в форме присциллианства{51}, т. е. не ранее 60-х гг. IV в. Может быть, это тоже — одна из причин большего количества свидетельств признания Магненция именно в этих провинциях. Конечно, точной корреляции между сохранением язычества и поддержкой Магненция нет. Как мы увидим дальше, Магненция поддержала и приморская часть Тарраконской провинции, где христианство уже давно укоренилось. Однако надо учесть, что и здесь еще, вероятно, оставалось какое-то число язычников, в том числе и в верхах общества, и никаких данных о численном соотношении христиан и язычников в этом регионе нет. Так что вполне возможно, что поддержка, какую Магненций нашел в Испании, объясняется также и его принятием языческой средой.
    Однако думается, что традиционная верность Испании Константиновской династии не исчезла полностью, и Магненций должен был с нею считаться. Ему надо было загладить убийство Константа. И именно в Испании, недалеко от Тарракона, была воздвигнута пышная гробница Константа, куда был перенесен прах императора, убитого невдалеке от Пиренеев, хотя еще и на галльской стороне{52}. И выбор места для его гробницы едва ли был случайным. Недаром Константа похоронили не в Галлии, где он был убит, а в Испании, хотя и сравнительно недалеко от Пиренеев, возле ближайшей к этим горам провинциальной столицы. Возможно, что для сооружения гробницы были использованы дворцовые помещения, принадлежавшие ранее самому Констанцию{53}. Может быть, именно в глазах испанцев Магненций хотел выглядеть, с одной стороны, освободителем от негодного и развратного императора, а с другой — законным преемником Константа, что, возможно, давало ему дополнительную опору и надежду на крепкий испанский тыл. Магненций использовал украшение этой гробницы для пропаганды своей политической идеи, которая, по его мысли (или мысли Марцеллина и других заговорщиков, стоявших за спиной Магненция), должна была укрепить его власть и придать ей полностью легитимный характер.
    Среди мозаик этой гробницы выделяется, с одной стороны, охотничья сцена, которая должна была напомнить зрителю о страстном увлечении покойного императора, а с другой — четыре человеческие фигуры в роскошных императорских одеяниях, сидящие на тронах. Было выдвинуто предположение, что здесь изображены четыре императора и что это является иллюстрацией стремления Магненция создать новую тетрархию, изобразив себя, своего брата Децентия, к тому времени провозглашенного цезарем, Констанция и Ветраниона{54}. Думается, что, учитывая ту политику, которую проводил Магненций в первый период своего правления, принять это предположение вполне можно. Но представлял ли Магненций новую тетрархию в составе именно тех фигур, о которых было сказано, надо попробовать выяснить из рассмотрения событий того времени.
    Вскоре после захвата власти в префектуре Галлии Магненций был довольно быстро и без труда признан в Италии и Африке (Eutr. X, 10, 2). С тем чтобы предотвратить распространение его власти и на север Балканского полуострова, который входил во владения Константа, Констанция, сестра императора, добилась провозглашения 1 марта 350 г. императором старого военачальника Ветраниона, в то время командовавшего пехотными войсками на Дунае. То ли сразу после этого, то ли еще заранее она сообщила об этом акте Констанцию, и тот после некоторых колебаний прислал Ветраниону диадему, что фактически означало его признание, а позже даже отослал ему деньги и приказал тем своим войскам, которые находились вблизи событий, в случае необходимости оказать ему помощь (Jul. Or. I, 21; 24; Philost. III, 22){55}.
    Сначала Магненций, вероятно, надеялся на подчинение всей империи. После подчинения ему Африки он захватил также Киренаику, находившуюся в сфере власти Констанция{56}, что было недвусмысленным знаком стремления узурпатора к захвату всего государства. Однако поддержка армией Ветраниона заставила его задуматься. С другой стороны, фактическое признание Ветраниона Констанцием натолкнуло его и, вероятно, его советников на мысль о возможности договориться с Констанцием о разделе империи. Магненций направил к Констанцию посольство, которое, однако, двинулось кружным путем через Египет и Сирию, явно чтобы не попасться в руки Ветраниона (Athan. Apol. Const. 9). Результат этого посольства был нулевым. Тогда Магненций пошел на переговоры с Ветранионом, и они оба направили общее посольство к Констанцию, надеясь с ним договориться. Узурпаторы предлагали сохранить в империи status quo: Констанций признает их обоих своими соправителями, а они его — старшим августом; для обеспечения этого соглашения Магненций предлагал Констанцию руку своей дочери, а сам просил в жены Констанцию, которая только недавно была душой возвышения Ветраниона (Iul. Or. 1,24; FHG IV, 190; Zon. XIII, 7, p. II 15C).
    Предложения Магненция и Ветраниона в значительной степени сводились к восстановлению диоклециановской тетрархии, но пока еще в виде сосуществования трех (а не четырех) императоров при формальном признании приоритета единственного на тот момент законного августа Констанция. Брачные связи, которые должны были укрепить эту систему, тоже напоминали сделанное Диоклецианом и его соправителями. Такое соглашение было очень выгодно Магненцию. Он, по-видимому, понял, что захватить территории к востоку от Адриатики он не сможет, и хотел обеспечить себе власть в западной части империи, в том числе в Италии и Риме, что имело большое психологическое значение. В этой части государства, не только в Испании, но и в других странах западной части империи, существовали (и Магненций не мог этого не знать) многочисленные сторонники Константина и его сыновей. Константа могли ненавидеть за его вызывающее поведение, но это не относилось ко всей династии. А к тому же, как это часто бывает, после смерти Константа его старые грехи стали забываться и память о нем могла становиться все более популярной. На это намекает Аврелий Виктор (Caes. XLI, 25), говоря, что из-за грубости и суровости Магненция люди стали сожалеть о правлении Константа. В таких условиях мирное соглашение с Констанцием укрепляло власть Магненция, а брачные связи вводили его в семью Константина и окончательно легализовали его власть.
    Однако это хорошо понимал и Констанций. Соглашение с Магненцием для него едва ли было возможным. Если Ветранион был старым служакой и за ним, что в этих условиях было особенно важно, стояла его сестра{57}, так что территория, ему подвластная справедливо рассматривалась как некий буфер, то Магненций был далек от него, а главное — он был убийцей его брата. Все, что известно о раздорах, даже смертельных, в семье Констанция Хлора и Константина, как и о характере самого Констанция, не позволяет подозревать его в очень уж горячих братских чувствах. Но при создавшейся ситуации согласиться с убийцей и даже соединиться с ним в одной семье означало «потерять лицо» перед собственными подданными и солдатами, на что пойти Констанций, конечно, не мог. К тому же гибель брата давала ему возможность объединить под своей властью всю империю, и пренебречь такой возможностью он не желал. Поэтому никакого соглашения с Констанцием Магненций реально достичь не мог[10]. Однако такое соглашение могло остаться как пропагандистский лозунг, который использовался узурпатором для укрепления своей власти на уже захваченных территориях. Может быть, в этом свете и надо рассматривать украшение гробницы Константа. Но в таком случае встает вопрос о четвертой фигуре.
    Если Магненций заказал соответствующее украшение гробницы входе своих переговоров с Ветранионом и Констанцием, то, значит, Децентий уже был цезарем. В то же время считается, что возведение Децентия в этот сан произошло сравнительно поздно: или в самом конце 350 или в начале 351 г.{58}. Доводом в пользу такого мнения является то, что консулами 351 г. в Риме являлись Магненций и Гаизон{59}.[11] Существовало негласное, но постоянно выполняемое правило, что консулами следующего за восхождением на трон года является император, а если два императора, то оба и становятся консулами. Следовательно, ко времени назначения консулов на 351 г. Децентий цезарем не был. С другой стороны, известна надпись, в которой консулами названы именно Магненций и Децентий. Отсюда и делается вывод, что назначение консулов произошло в самом конце предшествующего года, так что не все римляне знали об этом, и некоторые полагали, что в действительности консулами являются оба императора. Это рассуждение не кажется совершенно корректным. Сан консула в это время не имел никакого реального значения, но был высоким знаком почета. И назначая вместе с собой консулом Гаизона, Магненций явно награждал его за убийство Константа. Думается, что после начала активных переговоров с Констанцием и сооружения гробницы Константа такой вызывающий жест едва ли был возможен. В то же время отмена назначения являлась бы вызовом своим старым сторонникам. Поэтому вполне возможно, что назначение Гаизона консулом на следующий год вместе с собой произошло тогда, когда Магненций вскоре после прихода к власти начал вообще производить изменения в администрации своей части империи, когда Марцеллнн стал начальником канцелярии, Тициан — префектом Рима, а это все имело место зимой или весной 350 г.[12], т. е. еще до начала переговоров с Констанцием. Так что временной промежуток для назначения Децен-тия цезарем остается довольно большим. Он мог захватить большую часть года. Но обратимся к нарративной традиции.
    Более или менее уладив дела на Востоке, Констанций двинулся в Европу. Ветранион некоторое время колебался и даже заключил союз с Магненцием, но вскоре решил все же предпочесть более знакомого Констанция. Тот уже не нуждался в Ветранионе и сумел сделать так, что солдаты последнего перешли на его сторону. Ветранион сам отрекся от трона и спокойно отправился в свое имение, где еще прожил несколько лет. Это произошло в декабре 350 г. И теперь Констанций получил возможность непосредственно столкнуться с Магненцием.
    Магненций принял активные меры для подготовки к войне, но одновременно развернул, по-видимому, и пропагандистскую кампанию, чтобы обеспечить симпатии если не врагов, то собственных подданных. Лозунг тетрархии в таких условиях оказывался еще более актуальным, чем ранее. Назначение цезарями Децентия и Галла, казалось, зеркально повторяло диоклециановскую тетрархию: два августа — Магненций и Констанций и два цезаря — Децентий и Галл. Может быть, Магненций даже сохранил свое предложение признать Констанция старшим августом, как тетрархи признавали Диоклециана. Другое дело, что он не мог не сознавать, что в сложившихся обстоятельствах реально тетрархию установить невозможно. Но для пропаганды это намерение вполне подходило. Если это так, то в гробнице Константа изображены Магненций, Констанций, Децентий и Галл.
    Испания сыграла определенную роль и на последнем этапе войны между Магненцием и Констанцием. Уже выбив врага из Италии, Констанций захватил и ее, и Сицилию, и Африку. А затем он направил на кораблях армию, которая высадилась в Испании. Точное место высадки неизвестно. Юлиан (Oros. I, 33) говорит лишь о высадке в районе Пиренеев. Вероятнее всего, речь идет не обо всем Пиренейском полуострове, а именно о районе, действительно непосредственно примыкающем с юга к Пиренеям. Целью этой экспедиции было предотвращение возможного бегства Магненция в Мавретанию через Испанию (Zos. II, 53, 3). Зосим отмечает, что Констанций сумел милосердием привлечь к себе тамошних римских союзников, т. е. провинциалов, что и сыграло решающую роль в успехе предприятия. Однако реальность, как кажется, была не столь благостной. Археология показывает разрушение в это время форума Тарракона и некоторых вилл на северо-восточном побережье Испании, и эти разрушения связываются с войной Констанция против Магненция{60}. Констанций явно объявил амнистию своим противникам (Zos. II, 53, 3), но не все, по-видимому, воспользовались ею. Регулярные войска, находившиеся в Испании, были немногочисленны и располагались преимущественно на северо-западе и в центре полуострова, но некоторые испанские города, как и раньше, обладали собственной милицией, как об этом свидетельствует много более позднее письмо Гонория милиции города Пампелуны{61}. И какая-то часть этой милиции оказала сопротивление армии Констанция. Видимо, сторонники Магненция в Испании еще обладали значительной силой, позволившей им активно сопротивляться. Зосим связывает эти события с последними эпизодами авантюры Магненция: когда тот узнал о нападении германцев, об отпадении Галлии, о невозможности бежать в Мавретанию через Испанию и об амнистии, объявленной Констанцием, он покончил с собой. Возможно, что высадка в Испании была совершена раньше, еще в конце 352 г. Но окончательная победа была одержана Констанцием только уже в следующем году. Если это так, то сторонники его противника были еще столь сильны, что могли оказывать сопротивление в течение нескольких месяцев. Но не менее возможно, что все это происходило гораздо более скоротечно уже в 353 г. Как бы то ни было, Констанций сумел лишить Магненция испанского тыла и возможности использовать Испанию для продолжения войны, и часть его войск оказалась, со своей стороны, в тылу Магненция. Это, если верить Зосиму (а оснований не верить у нас нет), стало одной из решающих причин самоубийства Магненция. В Испании, как и на всем Западе, была восстановлена власть Константиновской династии. С ней вернулась и некоторая политическая стабильность.
    Установление определенной стабильности способствовало подъему Испании. Происходит перестройка и расширение вилл в районе Тарракона, что говорит об определенном хозяйственном подъеме{62}. И этой стабильностью испанские латифундисты не желали рисковать. Это проявилось во время захвата власти Магном Максимом, который командовал войсками в Британии. В августе 383 г. он был провозглашен своими солдатами августом, после чего переправился в Галлию. В это время Римская империя была разделена. Ее восточной частью правил испанец Феодосии, а западной — братья Грациан и Валентиниан II, причем в западном дуэте решающую роль играл старший Грациан. Он и двинулся против узурпатора, но его воины перешли на сторону Максима. Грациан бежал в Италию, но по пути в Лугдуне был убит (Oros. VII, 34, 9; Zos. IV, 35, 4—5). И когда Галлия признала власть Максима, то и Испания последовала за ней. Его признание в этой стране было облегчено тем, что сам он был испанцем (Zos. IV, 35, 3), хотя более точное определение провинции, из которой он происходил, спорно: Галлеция{63} или Тарраконская Испания{64}. Происходя из совершенно незнатного рода, он сделал блестящую карьеру, значительная часть которой проходила под руководством Феодосия Старшего{65}, и в это время он был тесно связан и с сыном полководца Феодосием, который, как уже говорилось, был в это время императором Востока. К тому же, как и Феодосии, Максим был ревностным сторонником никейского вероисповедания. Все это облегчило ему признание не только провинциалов, включая, естественно, испанцев, но и Феодосия (Zos. IV, 2—3). Валентиниан сначала отказался признать Максима своим соправителем, но уже на следующий год по совету Феодосия согласился на это{66}.[13] Максим добился того, чего не сумел достичь Магненций — признания его равноправным владыкой части империи{67}. Империя была разделена на три части, и территория префектуры Галлии была признана сферой господства Максима.
    В Испании Максим явно пользовался поддержкой значительного слоя населения. Когда Феодосии, как об этом будет сказано немного ниже, все же выступил против Максима и разгромил его, епископ Амвросий и особенно ритор Пакат, прославляя победителя, всячески поносили побежденного, называя его и тираном, и палачом, и разбойником, и безумным гладиатором. Зато испанец Орозий (VII, 34, 9), правда, уже позже, говорил о Максиме как о муже деятельном, честном и достойном быть августом. На такую оценку, несомненно, повлияла позиция Максима во время борьбы «никейцев» с присциллианитами.
    Во второй половине IV в. уроженец Галлеции Присциллиан выступил со своим учением, призывая к отказу от церковных богатств, к возвращению к аскетизму первоначального христианства, к равноправию мужчин и женщин в рамках церкви. Многие детали его учения неизвестны, и оценка его спорна{68}, но в любом случае направленность против существующей епископальной церкви с ее растущими богатствами несомненна. Присциллиан нашел в Испании много сторонников, особенно в менее романизованной части страны, и даже сам был в 380 г. избран епископом одного из испанских городов. И это еще больше возбудило против него иерархов испанской церкви. Еще от императора Грациана они пытались добиться осуждения Присциллиана, но последний сумел добиться отмены направленного против него эдикта. Когда же Максим убил Грациана, старавшегося не очень вмешиваться в церковные дела, некоторые испанские епископы, возглавляемые епископом Эмериты Идацием, обратились к новому владыке с подобными же требованиями. Максим в 385 г. вызвал спорящие стороны в свою резиденцию Августу Треверов и решительно выступил против Присциллиана. Он осудил его не только как еретика, но и как уголовного преступника и вместе с еще шестью сторонниками казнил{69}. Эта казнь, еще не виданная в истории христианства{70}, вызвала осуждение даже некоторых противников присциллианства[14], но зато привела к еще большему укреплению позиций Максима в испанской церкви и кругах, с нею связанных{71}. Узурпатору Максиму было жизненно необходимо оправдать захват власти в западной части империи, и защита христианской ортодоксии от ереси явилась хорошим способом сделать это{72}.
    Возможно, Максим пытался предпринять еще какие-то шаги по укреплению своего положения в Испании. Одним из таких шагов могло быть создание новой провинции Максимы, выделенной из западной части Тарраконской Испании{73}. Этот акт приближал к трону нового императора знать внутренних районов Испании[15].
    И все же надолго удержаться на троне Максим не смог. Феодосию было выгодно такое положение, когда значительной частью империи владел мятежный полководец, к тому же его старый знакомый и единоверец. Это ставило молодого Валентиниана почти в полную зависимость от него, Феодосия. Но Максим, явно рассчитывая на поддержку Феодосия, овладел и Италией, заставив Валентиниана и его мать бежать под покровительство Феодосия (Zos. IV, 42—43,2). Такой оборот дел последнего не устраивал, ибо Максим становился слишком сильным и опасным соперником, тем более что просьбы юного соправителя предоставили прекрасный повод для разрыва с предшествующим соглашением. Сам Максим все еще пытался договориться с могущественным императором Константинополя. Не без его разрешения в январе 388 г. в Испании пышно праздновалось десятилетие получения Феодосием титула августа{74}. Предпринимал Максим и другие шаги для достижения согласия с Феодосием. Феодосии сначала пытался было восстановить прежнее положение, когда западной частью империи управляли два императора (Zos. IV, 44, 1), что ставило его в положение арбитра, но интриги матери Валентиниана Юстины, фактически стоявшей за спиной сына, подтолкнули восточного императора на решительный шаг, и разрыв произошел (Zos. IV, 44, 3). Максим был объявлен тираном{75}, и Феодосии начал активно готовиться к войне. Подготавливая армию для вторжения в Италию, Феодосии предварительно отправил на кораблях Юстину с ее детьми в Рим, который относился к Максиму весьма настороженно и принял прежнего императора и его мать и сестру. Сухопутная же армия Феодосия во главе с самим императором двинулась в Паннонию, Комит Максима Андрогаций пытался сдержать наступление Феодосия, но был разбит, и Феодосии, практически более не встречая сопротивления, вторгся в Италию и захватил резиденцию Максима Аквилею (Oros. VII, 35, 3-4; Zos. IV, 46, 2). Сам Максим был убит (Oros. VII, 35,4; Zos. IV, 46, 3). Командующий его армией Андрогаций предпочел покончить жизнь самоубийством (Oros. VII, 35, 5; Zos. IV, 47, 1).
    Еще до начала войны с Феодосием Максим направил в Галлию своего сына Виктора, дав ему титул сначала цезаря (Zos. IV, 47, 1), а потом и августа ([Aur. Vict.] Epit. 48, 6), т. е. официально признав его своим соправителем[16]. Это явно было вызвано необходимостью защиты Галлии от франков, которые воспользовались событиями в империи, чтобы перейти Рейн. Поскольку Виктор был еще довольно молодым, реально войсками командовали Наннин и Квинтин, которые сумели отбить нападение, но затем часть римской армии, пытавшаяся преследовать франков уже на германской территории, была уничтожена (Greg. Tur. II, 9). Это, кончено, ослабило армию Максима и Виктора в Галлии, тем более что значительная часть войск охраняла Рейн, и этим решил воспользоваться Феодосии. Он направил в Галлию свою армию во главе с Арбогастом. Виктор и его войска были разбиты, а сам он, как и отец, убит (Zos. IV, 47, 1; Greg. Tur. II, 9). После разгрома Максима была уничтожена и созданная им испанская провинция и восстановлена старая структура Испанского диоцеза.
    После этих событий Испания спокойно признала власть Валентиниана, за спиной которого стоял сам Феодосии. После смерти Валентиниана Арбогаст провозгласил императором Евгения, с чем решительно не согласился Феодосии. Евгений, вместо которого западной частью империи фактически управлял Арбогаст{76}, дабы укрепить свое положение, стал заигрывать с язычеством, еще сохранявшим значительные позиции в Риме, особенно в сенаторской знати; в частности, в здание сената была возвращена статуя богини победы Виктории. Этот стало для Феодосия поводом к войне с Евгением. Евгений и Арбогаст были разбиты, и Феодосии стал единственным императором. После его смерти в январе 395 г. в результате раздоров между сыновьями Феодосия Аркадием, правившим на Востоке, и Гонорием, управлявшим Западом (точнее, между придворными кликами, стоявшими за каждым из них), Римская империя окончательно распалась на Западную и Восточную. Испания, естественно, стала частью Западной Римской империи.
    Долгое время Испания, расположенная, как уже говорилось, сравнительно далеко от внешних границ Римской империи, жила в относительном мире. Правда, в это время многие испанские города окружаются стенами{77}, что как будто свидетельствует о нестабильности и страхе нападений, но это явление было общеимперским и могло отражать не особенности политической ситуации на Пиренейском полуострове, а общую моду, которая, конечно, возникла из необходимости обороны, но распространилась и на те города, которые в этом не особенно и нуждались. В свое время было высказано мнение, что в районе реки Дурис была создана система укреплений (limes), подобная пограничным валам, и что это говорит и о фактической независимости северных племен, в условиях кризиса римского общества освободившихся от римской власти, и об их нападениях на оставшуюся еще под римским господством территорию{78}. Однако более тщательные исследования показали, что о такой системе говорить все же нельзя и что в долине Дуриса в IV в. господствовало относительное спокойствие{79}. Положение изменилось в начале V в.
    В последний день 406 г. союз германских племен вандалов (силингов и асдингов) и свевов и иранского племени аланов перешел Рейн. Регулярных римских войск там уже практически не было{80}. Франки, бывшие федератами империи, пытались задержать вандалов и их союзников еще на правом берегу Рейна. В ожесточенном сражении они уничтожили большое количество вандалов и даже убили их короля Годегизела. Но на помощь вандалам пришли аланы во главе с их вождем Респендиалом, к тому времени уже перешедшие Рейн, и франки потерпели поражение. После этого никаких препятствий для варварского вторжения в Галлию не оставалось. Варвары сначала опустошили восточную часть Галлии, а затем обрушились на ее юго-западную часть, выйдя к Пиренеям{81}. В 407 г. очередной бунт подняли солдаты в Британии. В скором времени солдаты провозгласили августом своего сотоварища Константина. Своим выдвижением он, может быть, был обязан своему имени, поскольку Констанций Хлор и Константин, как будто были все еще популярны среди солдат британской армии. Став императором, он принял в качестве своих nomina не только весьма распространенное в то время «Флавий», но и «Клавдий», связывая себя, таким образом, как с Константином, так и с более далеким Клавдием{82}. Клавдий II был тем императором III в., который сумел одержать победу над германцами-готами, получив почетное прозвище Готский, и на какое-то время сдержать германскую экспансию. Принимая (или во всяком случае демонстрируя) такие имена, Константин провозглашал своей целью и восстановить утраченное величие Римской империи, и отбросить варваров за ее пределы. Последняя цель была чрезвычайно актуальна, ибо именно в это время вестготы воевали в Италии, а вандалы, аланы и свевы, а также действовавшие отдельно от них бургунды, разоряли и грабили Галлию. Возможно, что Константин вдохновлялся примерами галльских императоров III в. и Магна Максима и стремился в первую очередь подчинить себе префектуру Галлию{83}. Со своей армией Константин переправился в Галлию. Галльская знать была недовольна политикой Гонория и Стилихона, фактически правившего Западной Римской империей, считая, что эта политика отдавала Галлию во власть варваров{84}. И она имела на это основания: перед лицом угрозы непосредственно Италии и Равенне Стилихон бросил против угрожавших и даже вторгнувшихся в Италию готов все наличные силы, оголив рейнскую границу. Это и позволило варварам перейти Рейн и начать опустошение Галлии. Несколько позже враги Стилихона в самой Италии клеветнически обвинили его даже в сговоре с варварами и намеренной сдаче им заальпийских земель. В этих условиях большая часть галльской знати поддержала Константина{85}. И Константин во многом оправдал эти надежды. Ему удалось отбросить варваров на юго-запад Галлии в Аквитанию и восстановить границу по Рейну с ее укреплениями. Несколько исправив положение в Италии, Стилихон направил против узурпатора армию во главе с готом Саром. Сар разгромил армию константиновского полководца Юстиниана и предательски убил другого дукса Небиогаста, а затем осадил самого Константина в Валенции. Но Константин набрал новую армию, поставив во главе ее франка Эбдомиха, и вызвал из Британии еще остававшиеся там войска во главе с Геронтием. Сар со своими воинами предпочел уйти в Италию, и в результате Константин сумел стать реальным правителем всей Галлии (Zos. VI, 2—З){86}. Гонорий был вынужден не только простить узурпацию, но и признать Константина соправителем (Zos. V, 43). После этого он, естественно, обратил свое внимание на Испанию.
    Сначала, казалось, история повторилась: когда Константин послал в Испанию своих представителей, страна признала его власть, как это было с властью Магненция и Максима (Oros. VII, 40, 5; Zos. VI, 4, З){87}. В Испанию был направлен назначенный узурпатором префект претория Аполлинарий (Zos. VI, 4, 2), задачей которого, вероятно, была организация гражданского управления на Пиренейском полуострове. Орозий, говоря об этих событиях, называет представителей Константина «судьями», но слово iudex (судья) в то время означало часто именно наместника провинции{88}. Использование Орозием множественного числа говорит о назначении новых наместников не только в Тарраконскую Испанию, но и в другие провинции диоцеза. Посвящение вновь признанному императору появилось даже в Кордубе на далеком юге Пиренейского полуострова{89}. В 408 г. Константин провозгласил цезарем своего сына Константа, бывшего монахом, но теперь вернувшегося в светскую жизнь, и направил его в Испанию вместе с Геронтием (Oros. VII, 40,7; Zos. VI, 4,1)[17]. Констант основал свой двор в Цезаравгусте (Greg. Tur. II, 9). Почему он выбрал именно этот город, можно только предполагать. Возможно, в этом районе Констант и его отец получили наибольшую поддержку, в то время как более развитые центры, как Тарракон и Новый Карфаген, больше связанные с остальной империей, отнеслись к узурпатору настороженно.
    Однако очень скоро от этого признания не осталось и следа. Все-таки политическая ситуация этого времени была иной, чем в предыдущем столетии, и положение в Испании другим, чем в Галлии. Феодосии происходил из Испании, и испанские связи его дома все еще сохранялись[18], да и ряд испанцев занимал довольно высокое положение в империи при господстве Феодосия и его сыновей{90}. И оставшиеся в Испании родственники Гонория Верениан и Дидим (может быть, и их братья Феодосул и Лагодий) решительно выступили против Константина, набрав армию из собственных рабов и колонов.
    В связи с этими событиями, возникает вопрос об армии. Сколько войск стояло в то время в Испании, сказать трудно. После распада Римской империи в ее западной части осталось почти 400 тысяч воинов{91}, но силы Западной империи были сосредоточены в основном для защиты Италии{92}. В IV и, может быть, даже в самом начале V в. на Пиренейском полуострове по-прежнему стоял VII Парный легион, а также пять отдельных когорт{93}, что составляло приблизительно 10,5 тысяч человек{94}, но вполне возможно, что ко времени всех этих событий все они или их значительная часть были оттуда выведены, ибо ни о каких легионах и когортах, находившихся в самой Испании, более ни один источник не сообщает. Учитывая, что даже рейнская граница оказалась беззащитной, можно быть почти уверенным, что в Испании, которой до сих пор никто не угрожал, регулярных войск точно уж не было. Только позже время от времени сюда направлялись новые римские армии, иногда довольно значительные{95}. Как полагают некоторые исследователи, значительная часть тех войск, которые считаются расположенными в Испании, в действительности находилась не на Пиренейском полуострове, а в Тингитанской Мавретании, которая тоже была частью диоцеза Испании{96}.[19] И действительно, ни в одном рассказе о событиях, происходивших в самой Испании в это время, почти нет намеков на воинские части, находившиеся в этой стране. Если они признали власть Константина, то почему не ударили в тыл частным армиям родственников Гонория? А если они отказались от этого признания, то почему не оказали этим родственникам никакой помощи? Да и в дальнейшем речь идет только об армии Константина, но не об испанских войсках. Правда, сначала Верениан и Дидим попытались использовать какие-то отряды, стоявшие в Лузитании, но вскоре были вынуждены обратиться к собственным рабам и колонам (Zos. VI, 4, 3; Soz. IX, 11). Видимо, те немногие части, которые еще находились на Пиренейском полуострове, были столь незначительны, что никакой реальной роли играть не могли и, находясь сравнительно далеко от Пиренеев, вообще предпочли полный нейтралитет. С другой стороны, возможность у родственников Гонория собрать целые армии показывает огромные богатства и реальный политический вес испанских латифундистов.
    Боясь оказаться между двух огней, Константин решил сначала расправиться с Испанией (Zos. VI, 4, 2), полагая этот поход более легким, чем вторжение в Италию. С этой целью он и провозгласил цезарем Константа и поставил его во главе армии, направленной в Испанию. До этого Констант, как уже упоминалось, был монахом, но Константин не только вывел его из монастыря, но и заставил жениться, дабы обеспечить династическую преемственность своей власти (Greg. Tur. II, 9). Прекрасно в то же время понимая, что бывший монах не имеет никакого военного опыта, он рядом с сыном поставил своего полководца Геронтия, как и он, британца{97}, и в качестве префекта претория Аполлинария. Присоединились ли к родственнику Гонория другие магнаты, неизвестно. Поскольку Констант уже явно обосновался в Цезаравгусте, можно считать, что бои шли в западной части Пиренеев. Почти три года велись эти бои, но в 409 г. войска испанских магнатов, не получая никакой помощи от императора, были разбиты. Дидим и Верениан были выбиты из своих укреплений в Пиренеях и с боями отступили на запад полуострова в Лузитанию. Там они были окончательно разбиты и взяты в плен. Приведенные в Арелат, который стал к этому времени резиденцией Константина, они были там казнены. Их двоюродные братья Феодосиол и Лагодий сумели бежать: один к Гонорию, другой к Феодосию II, в это время уже вступившему на восточный престол после смерти Аркадия (Oros. VII, 40; Zos. VI, 4—5; Soz. IX, 11 — 12; Olymp. fr. 16). He решаясь все же открыто рвать с Гонорием, Константин направил к нему новое посольство с извинениями за якобы невольное убийство его родственников и с намерением подтвердить прежние договоренности (Zos. VI, 1, 1). Поскольку в значительной части Италии уже фактически хозяйничали вестготы Алариха, Гонорию пришлось удовлетвориться этим извинением.
    Теперь и Испания подчинилась Константину. Вскоре он вызвал Константа из Испании к себе. Тот оставил в Испании во главе армии Геронтия, а также свою жену и штаб (Greg. Tur. II, 9). При этом Констант совершил ошибку, назначив для охраны путей между Галлией и Испанией не самих испанцев (видимо, тех солдат, которые все же находились в Испании), а так называемых Honoriaci — варварские отряды на службе у Константина. Возможно, пассивность испанских воинов во время борьбы с родственниками Гонория заставила Константа не доверить охрану столь важных стратегических путей испанским воинам, что вызвало их недовольство. В Испании в это время вся власть оказалась в руках Геронтия. И это не устраивало ни Константина, ни его сына. Возможно, для того чтобы привлечь на свою сторону Испанию (и испанские войска, обиженные явным недоверием Константа), он провозгласил Константа августом и в качестве такового снова отправил в Испанию, как бы показывая, что Галлия, где правил он сам, и Испания, которой должен был бы управлять Констант, являются равноправными частями его державы. При этом полководцем при Константе и, следовательно, преемником Геронтия, был назначен Юст. Возможно, что смена Геронтия Юстом была вызвана страхом Константина и Константа перед чрезмерно честолюбивым полководцем{98}. Но возможно и иное объяснение. Honoriaci, оставленные охранять пиренейские проходы, не выполнили свою задачу и открыли путь через горы варварам, которые стали грабить в первую очередь район Паленции, где, по-видимому, располагались владения Дидима и Вериниана{99}. Паленция располагалась довольно далеко от Пиренеев, так что грабеж именно этой территории был обусловлен местью победителей столь долго сопротивлявшимся владельцам латифундий. Ответственность за эти грабежи, разумеется, возлагалась на фактического правителя Испании — Геронтия. Сменяя его Юстом, Константин мог показать свою озабоченность сложившимся положением и стремление направить в Испанию более справедливого полководца (на что намекает само его имя Iustus — Справедливый) и, таким образом, привлечь испанцев на свою сторону.
    Геронтий в ответ на свое смещение вообще отказался подчиняться Константину и Константу. Он объявил императором некоего Максима. Одни исследователи полагают, что это был тот же Максим, который в 60-х гг. IV в. был наместником последовательно Армении, Галатии и Египта{100}. В таком случае он должен был быть в это время довольно стар: ведь если в 359 г. был уже президом Армении, то и родиться он мог не позднее 322 г., ибо едва ли человек моложе 30 лет был бы назначен управлять столь важной в стратегическом отношении пограничной провинцией. Но известно, что он был казнен в 422 г. в Равенне, так что получается, что ему в то время было 100 лет. Это едва ли можно принять. Другое предположение: Максим — сын Геронтия{101}. Основанием для этого служит сообщение Олипиодора (fr. 16), назвавшего Максима сыном (παϊς) Геронтия, который воспитывался среди доместиков. Наконец, некоторые авторы называют Максима либо приближенным (domesticus), либо клиентом Геронтия (Greg. Tur. II,9){102}. В любом случае это был человек, близкий к мятежному полководцу. Провозглашение императором Максима давало Геронтию возможность сохранить в своих руках командование армией и фактически править за спиной своего ставленника{103}. Как бы то ни было, Геронтий, оставив Максима в Испании, где его столицей был Тарракон, сам с основной частью войск двинулся в Галлию. Он разбил войска Константа, который вскоре был убит, а затем осадил Константина в Арелате. Но к этому времени изменилось положение в Италии. Хотя готы еще оставались там, смерть Алариха позволила Гонорию направить часть своих сил во главе с Констанцием в Галлию{104}. При их приближении большая часть воинов Геронтия в обмен на обещание безнаказанности перешла на сторону Гонория и его полководца, так что Геронтию с небольшим отрядом пришлось бежать в Испанию. Но если он надеялся найти там опору, то ошибся. Оставшиеся в Испании его воины тоже выступили против него. Геронтий заперся в своем доме и долго храбро и упорно сопротивлялся, но, видя бессмысленность дальнейшего сопротивления, убил свою любимую жену Ноннихию или Ну-нехию и покончил с собой. В восточной части Испании еще некоторое время правил Максим. Его провозглашение привело к некоторой дезориентации римской администрации и, может быть, остатков римских войск{105}. Однако очень скоро против него выступили воины и принудили его к отречению. Не дожидаясь прибытия войск Гонория, Максим бежал к варварам, уже находившимся в то время в Испании (Oros. VII, 40—42; Zos. VI, 5; Sozom. IX, 11-13; Olymp. fir. 16). Констанций, перейдя Пиренеи, восстановил власть Гонория в большей части Испании. Но другая ее часть уже была в это время фактически в руках варваров.
    Все эти события стали лишь прологом к истории варварского завоевания Испании.

ОБЩЕСТВО ПОЗДНЕИМПЕРСКОЙ ИСПАНИИ

    Кризис III в. нанес тяжелый удар испанскому обществу и испанской экономике. Разорение было ужасающим. Пострадали многие виллы и города. Именно после вторжений варваров в 259—260 гг. испанские города начали окружать себя стенами, причем не только крупные центры, но и довольно мелкие городки{106}. Но уже довольно скоро испанское общество начало оправляться от разорений III в. Это относится и к городам. Понтий Паулин в своем втором послании к Авзонию (231—234), возражая против суждения поэта (26, 57—59) о некоторых испанских городах как о дикой глуши, оценивает эти города довольно высоко, называя, в частности, Цезаравгусту прелестной, а Тарракон гордым. Эта оценка Паулина тем более интересна, что он был в это время епископом Барцинона и, следовательно, хорошо знал этот район Испании. Да и сам Авзоний среди двадцати знаменитых городов империи называет четыре испанских — Гиспалис, Кордубу, Тарракон и Браку, т. е. Бракаравгусту (de opp. ill. 11-14).
    Однако обращает на себя внимание, что города, упомянутые Паулином, относятся только к восточной части Тарраконской Испании, и в его словах ясно ощущается противопоставление таких сравнительно крупных городов, как Барцинон, Цезаравгуста и Тарракон, более мелким Бильбилису и Калагуррису, с уничижительной оценкой которых своим наставником барцинонский епископ и не спорит. Авзоний же называет по существу лишь административные центры. Единственным городом, таким центром не являвшимся, является Кордуба, из которой провинциальная столица переместилась в IV в. в Гиспалис{107}, на что намекает и сам поэт. Все пятистишие посвящено лишь прославлению Гиспалиса как столице всей Испании, перед которым склоняются остальные центры. В Тарраконе упоминается его твердыня, а в Бракаравгусте — морские богатства (но не богатства самого города).
    Говоря об испанских городах этого времени, надо отметить, что многие следы опустошений III в. еще очень долго сохранялись. Так, в Тарраконе разрушения были видны еще и в V в. В Малаке, разрушенной в 60-х гг. III в., не восстанавливается театр, и его участок вскоре застраивается обычными домами{108}. Между тем известно, что театр был одним из важнейших атрибутов античной городской жизни. После восстановления Кордубы место старых общественных зданий занимают жилые дома{109}. Можно сказать, что практически во всех городах происходит своеобразная «приватизация» центра, когда место общественных зданий занимают частные дома, а порой и некрополи{110}. Дома начинают вторгаться на улицы, и постепенно меняется сама городская сеть, начинает изменяться прежняя прямоугольная планировка классического города{111}. Вторым важным обстоятельством является упадок многих старых центров и выдвижение новых. Так, на восточном побережье полностью теряют свой городской характер Сагунт и Эдета, в то время как набирает силу Валенция{112}. Хотя Тарракон и являлся официально центром провинции, наделе на первый план выдвигается Барцинон{113}. В Бетике, как только что было сказано, место Кордубы занимает Гиспалис. Можно говорить, что происходит некоторое передвижение центров городской жизни. Третье обстоятельство — рустификация и в некотором смысле «варваризация» городов. Она хорошо видна в определенных изменениях их названий. Старые «культурные» названия заменяются теми, какие, видимо, уже давно бытовали в сельской округе и, может быть, в городских низах, как, например, Cartagena вместо Carthago, или Carthago Nova{114}. Практически исчезают официальные римские названия городов Бетики, как Юлия Ромула или Патриция, и заменяются старыми, еще доримскими, как Гиспалис или Кордуба. Видимо, в период кризиса исчезла старая муниципальная аристократия, и в число куриалов вошли «новые люди» из низов городского и сельского населения испанских городов, которые в культурном отношении были гораздо менее романизованы.
    В античном городе, в том числе в провинциальном испанском, никогда не было ни имущественного, ни социального равенства. Но в эпоху Поздней империи эти различия еще более обострились. Самыми престижными и роскошными зданиями оказываются теперь не храмы и общественные сооружения, как раньше, а дома богачей. Некоторые из них, украшенные великолепными мозаиками, превращаются в настоящие дворцы. В одном из таких зданий в Италике, около Гиспалиса, только мозаика занимает площадь в 3000 м2. А раскопки некрополей показывают очень низкий уровень жизни подавляющего большинства городского населения этого времени{115}.
Орфей. Деталь римской мозаики (слева)
Охота на кабана. Деталь римской мозаики из виллы Лас Тьендас в Мериде 
    В принципе города все еще сохранялись, оставаясь центрами ремесла и торговли, продолжая играть важную роль в административной системе испанских провинций, и они сохранили основные характеристики римского города, старую систему управления, наличие сельской округи, даже существование городской милиции{116}. Но размеры городов сократились. Например, в Валенции, несмотря на сохранение городом своего значения, все городское поселение сосредоточивается вокруг старого цирка, стена которого становится и стеной самого города{117}. И экономическая роль городов становилась все меньше, хотя и далеко не исчезла. Гораздо большее значение приобретают латифундии, находившиеся вне юрисдикции городов{118}.
Три грации. Деталь римской мозаики (вверху слева)
Мозаика из так называемого Дома амфитеатра в Мериле (вверху справа)
Сцены деревенской жизни. Мозаика из Большой виллы, Тунис 
    Раскопки показали большое количество роскошных вилл, являвшихся центрами обширных сельских владений. Например, одна из вилл в Пиренеях насчитывала 44 помещения, а в другой столько же помещений было выделено только для местного гарнизона. Виллы появляются во всех провинциях и зонах Пиренейского полуострова, хотя большая часть концентрируется в менее романизованных районах его центра, запада и северо-запада{119}. Как уже упоминалось, о богатстве и военных возможностях их владельцев может говорить пример родственников Гонория, создавших целые армии из собственных рабов и колонов. Богатые сенаторы, владевшие имениями в разных местах империи, могли их иметь и в Испании. Таковыми были владения богатейшего сенатора Валерия Пиниана и его жены Мелании. Эти владения, разбросанные по разным провинциям, доставляли владельцам ежегодно 120 тысяч фунтов золота{120}. Какова была в этих доходах доля испанских имений, мы точно не знаем, но даже если они давали не больше одной десятой, это все же громадная цифра, если учесть, что доход других богатых сенаторов составлял около 4 тысяч фунтов{121}. Центром латифундий являлось господское поместье, представлявшее собой целый комплекс почти дворцового типа — виллу (villa). В такой вилле имелись даже помещения для ремесленников, а часто и для гарнизона. Как видно из изображений на африканских мозаиках, такие виллы были хорошо укреплены и своими башнями похожи на средневековые замки{122}. Возможно, что и испанские магнаты обладали похожими «замками». В любом случае это были весьма роскошные здания, великолепно украшенные, в том числе полихромными напольными мозаиками{123}. Приморские виллы на юге страны включали помещения для изготовления гарума{124}. Здесь жили хозяин со своей семьей и рабы, непосредственно его обслуживавшие. Впрочем, учитывая, что у наиболее крупных собственников имелось далеко не одно владение{125},[20] многие такие виллы могли оставаться практически пустыми. В столь частое отсутствие владельца поместьем довольно самовластно руководил управляющий, нередко происходивший из особо доверенных вольноотпущенников или даже рабов.
    Сельская территория поместья обычно делилась на две части. Одну составляли земли, обрабатываемые рабами непосредственно под руководством управляющего — виллика или актора. Однако при больших размерах имений, некоторые из которых превышали 1000 га{126},[21] организовать весь труд таким образом было невозможно. Поэтому другую часть делили на сравнительно мелкие участки, которые обрабатывали колону, платившие оброк{127}, и рабы, посаженные на пекулий{128}. В пекулий могли отдаваться также мастерские и стада. В ряде случаев пастухами были и колоны. Можно думать, что в латифундиях, хозяева которых отсутствовали, доля колонов была большей, чем там, где собственник сам занимался хозяйством.
    В Испании, как и во всей Римской империи этого времени, положение рабов несколько улучшилось. Многие, получая пекулий, приобретали тем самым возможность более свободно распоряжаться своим трудом. Определенное влияние на некоторое смягчение условий рабства оказало распространение христианства. Положение же колонов ухудшилось. Если раньше они были свободными арендаторами, то теперь они прикрепляются к земле и, начиная с IV в., уже не считаются свободными людьми, принадлежа, правда, не к личности господина, а к земле, которую они обрабатывают, становясь «рабами земли»{129}. В эту эпоху отпущенники, ранее сохранявшие со своими бывшими хозяевами, которые становились их патронами, лишь моральные и духовные и иногда политические связи, теперь должны нести и вполне материальные обязательства, в том числе обрабатывать выделенные им в имении земельные участки{130}. Наделе положение различных слоев сельского населения, несмотря на сохранение юридических различий, сближается{131}.
    Взаимоотношения магнатов и колонов определялись не только чисто экономическими факторами. Латифундисты осуществляли над своими колонами патроциний (patrocinium), т. е. «покровительствовали» им. Это «покровительство» заключалось прежде всего в том, что магнат защищал своих колонов от всяких посягательств на них и их имущество, причем не только и не столько от внешних врагов или разбойников, сколько от государственных чиновников{132}. Колоны отдавали владельцу земли значительную часть плодов своего труда, но зато тот платил за них налоги и не допускал привлечения их к различным государственным повинностям. С целью защиты себя и своих колонов многие магнаты создавали специальные вооруженные отряды, что делало их практически независимыми от местных и даже в какой-то степени от государственных властей. Оказавшись под таким «покровительством», колоны признавали и фактическое право магната вершить суд над ними и вообще вмешиваться в их жизнь и отношения с другими колонами. И такие отношения являлись наследственными. Обладая собственной вооруженной силой, имея возможность вершить суд в своем имении, вмешиваясь не только в экономическую (в нее как раз вмешивались очень редко), но и в повседневную жизнь обитателей своего имения, такой магнат наделе превращался в маленького государя, а его имение становилось не только экономической единицей, но и центром власти.
    Надо обратить внимание на самих испанских латифундистов. Латифундии, как правило, носили имена своих первых владельцев даже в случае их последующего перехода в другие руки. Многие современные топонимы Испании ведут свое происхождение от таких названий имений. Большинство подобных топонимов имеют суффиксы -an, -en, -in и окончания женского рода. В основном эти названия происходят из IV—Vbb. (хотя есть и III в.){133}. Можно говорить, что все (или почти все) хозяева этих латифундий были «новыми людьми», не связанными вовсе или очень мало связанными со старой провинциальной аристократией предшествующей эпохи{134}; следовательно, речь идет о глубоком социальном перевороте, который произошел входе кризиса III в.{135}, результатом чего стало появление новой знати. Латифундии, принадлежавшие этой новой знати, были распространены во всех районах Испании, но в наибольшей степени они концентрируются в долинах Дуриса и Тага, в верхней части долины Ибера, между верхним Ибером и средним Тагом, в южных предгорьях Пиренеев{136}. Все эти районы в предыдущую эпоху были менее романизованы, чем Бетика и восточная часть Тарраконской (а теперь и Карфагенской) Испании. В Бетике виллы встречаются в долине Бетиса, но особенно, судя поданным топонимики, в горах, окружающих долину, и на побережье, т. е. вне наиболее романизованной и урбанизованной территории{137}. Использование в названиях местностей отмеченные выше суффиксы были характерны для менее романизованного населения{138}. Все это ведет к выводу, что позднеримское магнатство Испании происходит (по крайней мере, в своем большинстве), вероятно, из местной родовой знати и вообще из кельтского и кельтиберского (в меньшей степени иберского) общества, а не из потомков италийских иммигрантов[22]. Разумеется, за несколько веков романизации они уже чувствовали себя римлянами и говорили на латинском языке.
    Менее романизованные районы и стали основными в экономическом развитии позднеримской Испании. Недаром именно из этих районов выходили те испанцы, которые играли более или менее видную роль в политической жизни поздней Римской империи{139}, в то время как в период Ранней империи это были выходцы из Бетики и восточной части Тарраконской Испании. Только в церковных делах уроженцы Бетики еще имели влияние{140}, что, по-видимому, свидетельствует о сохранении этой провинцией определенного значения в римской культуре. Поэтому можно говорить, то тот социально-экономический сектор, или уклад, который представлен крупным внегородским землевладением латифундистов, становится в IV—V вв. определяющим. Он характеризуется крупными земельными владениями магнатов, обладающих почти неограниченной властью в рамках своих имений и даже над окружающими территориями. Эти владения частично обрабатываются классическими рабами, но главным образом сидящими на земле, прикрепленными к ней и не могущими ни под каким предлогом (даже ради службы в армии) ее легально покинуть рабами на пекулии, колонами, отпущенниками и крестьянами, отдавшимися под покровительство латифундистов. Таким образом, основными чертами этого уклада являются сосуществование крупного землевладения и мелкого землепользования и наличие зависимых земледельцев, преимущественно труд, а не личность которых экспроприируется землевладельцем.
    Наряду с частным крупным землевладением в позднеримской Испании существовала и крупная императорская собственность. Императорской монополией были рудники, особенно золотые, а также предприятия по добыче и обработке пурпуроносных моллюсков на Балеарских островах{141}. Императорам принадлежали и значительные земельные владения на юге и на Месете между Дурисом и Тагом. Императорские владения обычно сдавались в аренду крупным арендаторам — кондукторам и субкондукторам, которые затем и обрабатывали довольно крупные арендованные земли с помощью рабов и колонов.
    Третьей разновидностью крупных землевладельцев была христианская церковь{142}. По мере распространения христианства и особенно после его превращения в господствующую, а затем и единственную легальную религию, увеличивались и богатства церкви. Этому способствовала политика императоров и их представителей, которые зачастую передавали церквам и монастырям земли и целые деревни. Порой отдельные магнаты отдавали церкви свое имущество или его часть. Неоднократно к помощи церкви обращались разоряющиеся крестьяне и ремесленники, многие из которых, оказавшись в безвыходном положении, отдавались под покровительство церкви. Так возникали крупные церковные земельные владения, обрабатываемые рабами, отпущенниками и отдавшимися под покровительство крестьянами{143}. Крупными собственниками могли быть и отдельные клирики, как, например, пресвитер Север, владевший на одном из Балеарских островов крепостью (castellum) и челядью{144}.
    Таким образом, все три формы крупного землевладения обладали общими чертами: соединение крупного землевладения и мелкого землепользования и эксплуатация зависимых работников. Эти формы представляли социально-экономический сектор, родственный феодальному. Однако еще не существовало многих черт, свойственных собственно феодальному обществу, в том числе социально-политической системы феодализма. Поэтому этот сектор, или уклад, можно назвать протофеодальным.
    Как и в I—II вв., городская муниципальная структура, представлявшая собой античный уклад, была характерна для Южной и Восточной Испании{145}. В западной и центральной части страны, а также на крайнем северо-востоке преобладал крупнособственнический уклад. Но испанское общество оставалось многоукладным, и эти сектора общества не были единственными. На севере Пиренейского полуострова в значительной степени сохранялись родовые порядки.
    Последнее в наибольшей степени относится к Васконии. Низменные части этой области к тому времени были уже достаточно романизованы{146}, здесь, в частности, уже распространилось христианство. Горные же территории не только не были романизованы, но в значительной степени сохранили (или в период смут восстановили) и свою независимость от римского правительства. Детали социального развития горной Васконии от нас ускользают, но, видимо, можно говорить, что в это время начался переход васконского общества на ступень «военной демократии», т. е. на последнюю ступень родового строя, с чем связаны васконские набеги на соседние земли{147}.
    Северные земли к западу от Васконии находились под более заметным римским влиянием, причем степень романизации увеличивалась с востока на запад. Здесь имелись римские города (в том числе отмеченная Авзонием Бракара), виллы латифундистов, располагавшиеся у берегов рек, вдоль дорог и вокруг городов, рудники и ведущие к ним дороги. Но за пределами этих очагов позднеримской цивилизации развивалась местная традиционная жизнь, основанная во многом еще на родовых порядках. В Галлеции (не провинции, а области, входящей в эту провинцию) еще существовали центурии, а в Астурии, Кантабрии и северной части Лузитании гентилиции{148}.
    На этих территориях продолжался начавшийся в предыдущую эпоху процесс преобразования родовых общин в территориальные. Ярким доказательством этому является посвящение богу Эрудину, сделанное неким Корнелием из вика авнигайнов сыном Цеста в 399 г.{149}. То, что название вика дано в форме genetivus pluralis, как это обычно для названия гентилиции, и поставлено между собственным именем и патронимиком, как это тоже делалось в надписях с упоминаниями гентилиции, говорит о сравнительно недавнем преобразовании гентилиции в вик.
    Упоминания виков встречаются и в других районах страны. В поздне-римское время упоминаются и кастеллы{150}. С другой стороны, на востоке в одной надписи IV в. упоминается паг (НАЕ, р. 492). Таким образом, можно говорить, что сельские общины — паги, вики, кастеллы — не исчезли в ходе кризиса. Однако сфера их распространения сократилась. В окрестностях более или менее значительных городов никаких следов общинной организации не отмечается, как это видно на примере Лузитании{151}. Следовательно, территориально-общинный уклад в Испании продолжал существовать{152}.
    В IV в. на Пиренейском полуострове появились новые элементы, связанные с общинным укладом. Это были германцы, поселенные на землях империи. Их называли летами и федератами. В Испании леты поселились в северной части страны, преимущественно в долине Дуриса и в районе между Дурисом и Тагом, но не только там. Все это были районы наибольшего распространения латифундий, так что возможно, что поселившиеся здесь варвары использовались для охраны поместий, из них могли латифундисты набирать свои дружины. В этих районах раскопаны многочисленные некрополи, в инвентаре которых сочетались германские и испанские изделия. Видимо, германцы начали сравнительно быстро испанизироваться{153}. Аммиан Марцеллин (XXI, 4, 6) рассказывает, что Юлиан, будучи еще цезарем, правившим в Галлии, переселил в Испанию аламанского короля Вадомария. Возможно, что вместе с королем на Пиренейский полуостров были переселены и некоторые его соплеменники, к которым позже могли прибавиться и другие варвары.
    Мы не знаем условий жизни германцев, поселенных в Испании. Вероятнее всего, они стали летами. Им была дана земля, и они находились под контролем римских чиновников{154}. Часть их, как отмечалось, могла пополнять дружины латифундистов, другая служить во вспомогательных частях римской армии. Характерно, что сам Вадомарий сделал блестящую карьеру на римской службе: он позже стал дуксом Финикии, а затем командовал армиями, действовавшими против мятежника Прокопия и персов (Атт. XXI, 3,5; XXV, 8,2; XXIX, 1,2). Низы переселенных варваров усиливали общинные элементы испанского позднеримского общества, в то время как их аристократия включалась в имперскую элиту.

ЭКОНОМИКА В КОНЦЕ III — НАЧАЛЕ V в.

    Кризис III в. нанес Испании тяжелый удар. Ее экономика в конце этого века находилась в упадке. Эдикт Диоклециана о ценах, изданный в 301 г., из всех испанских продуктов упоминает только гарум, астурийскую шерсть и церетанскую ветчину. Нет никаких следов экспорта в Рим и другие регионы империи ни масла, каким еще недавно славилась Бутика, ни вина, изготовляемого в восточной части Тарраконской Испании, ни даже металлов, одним из главных поставщиков которых издавна была Испания{155}.
    В IV в. отмечается уже некоторый экономический подъем. Expositio totius mundi et gentium (LIX), составленная в 359 г., среди испанских товаров, поставляемых в «весь мир», упоминает масло, гарум, одежды, свинину, коней и особенно эспарто, т. е. особый вид волокна, идущий на изготовление корабельных снастей{156}. Но надо иметь в виду, что это произведение появилось на Востоке, где не очень хорошо знали реальное положение в такой далекой западной стране, как Испания, так что возможно, что в представлении автора современные реалии смешались с данными, заимствованными у греческих источников более раннего времени{157}. Тем не менее полностью игнорировать эти сведения было бы неразумно, ибо в них могли в какой-то степени отразиться данные о новом подъеме испанской экономики. Да и сведения из самой Испании тоже говорят о таком подъеме.
    Вновь начали работать рудники верхней долины Бетиса (приблизительно до 80 гг. IV в.) и западной Бетики, дававшие серебро и медь{158}. Однако они уже не достигали того масштаба работ и добычи, как во 11 в.{159} Воздействие добытого здесь металла на общеимперскую экономику было минимальным. Совершенно иначе обстоит дело с золотыми рудниками Северо-Запада. В период Поздней империи значение золота еще больше возросло. Поэтому императоры обращали большое внимание на его добычу и доставку в Рим и Константинополь{160}. В IV в. масштабы добычи металла в рудниках Галлеции и Астурии увеличились по сравнению, пожалуй, не только с III, но и со II в. В этих районах строятся и постоянно обновляются дороги. Нет почти ни одного императора, включая и некоторых узурпаторов, имена которых не встречались бы на милиариях, стоящих на дорогах Северо-Запада{161}. Возможно, именно экономическое значение этого региона заставило Диоклециана, как когда-то Каракаллу, выделить столь важную территорию в отдельную провинцию. Однако меняется характер горного дела. В основном теперь работают небольшие рудники. Некоторые из них по-прежнему принадлежат императору, но отдаются в аренду латифундистам, другие находятся на землях крупных собственников, которые их и разрабатывают силами рабов и колонов{162}.
    Другой отраслью экономики, приобретшей значение, выходящее за пределы Испании, было коневодство. Астурийские кони славились еще в I в., теперь кони из Испании, особенно ее северной части, поставляются как в армию, так и в цирки почти всего государства{163}. К этому надо добавить овечью шерсть. Астурийская шерсть ценилась весьма высоко, относясь к самым дорогим сортам. За фунт этой шерсти давали 100 денариев, что в 2—4 раза больше, чем цена ряда других сортов{164}. Таким образом, основной экспортной отраслью испанского сельского хозяйства становится разведение коней и овец{165}, в то время как продукты земледелия утрачивают этот характер. При этом надо заметить, что в I в. славилась в основном шерсть Бетики, а теперь первенство переходит к Астурии. Происходит общее оживление земледелия{166}. Из Испании стали поставлять в Италию хлеб, но и он, кажется, происходил с полей Месеты.
    Центр экономического развития Испании передвигается с юга и востока Пиренейского полуострова в его северную и северо-западную части{167}. Эти территории были менее романизованы, там, как уже отмечалось, в меньшей степени существовали социально-экономические и социально-политические структуры античного типа. К этим территориям надо прибавить Балеарские острова, игравшие значительную роль в добыче пурпуроносных моллюсков{168} и в торговле между Пиренейским полуостровом и Италией, и которые тоже были менее романизованы, чем противолежащие берега полуострова.
    Несмотря на то, что экономический пейзаж Испании, как и всей империи в то время, определялся латифундиями, что определяло господствующую тенденцию к развитию натурального хозяйства, говорить о полной натурализации экономики не приходится. Экономические и культурные связи, хотя в меньшем масштабе, чем в I—II вв., продолжали объединять Испанию с остальной империей. Как и раньше, важным партнером являлась Северная Африка, откуда приходила, в частности, керамика. Относительно тесные связи объединяли Испанию с Галлией. Довольно оживленными были отношения с восточной частью Римской империи{169}. В то же время значение связей с Римом и Италией начинает уменьшаться. Это можно заметить, например, на импорте такого специфического, но очень важного для испанской знати товара, как саркофаги. Если приблизительно до середины IV в. находимые в Испании саркофаги импортировались в основном из Рима, то с середины столетия этот импорт практически прекращается. Саркофаги либо привозят из Африки, особенно из Карфагена, либо изготовляют на месте, причем в последнем случае ясно чувствуется греческое и частично галльское влияние{170}. Продолжала существовать и внутренняя торговля. Монета снова становится важным средством обмена. В самой Испании ни одного монетного двора не было, но в относительной близости от нее такие дворы имелись в Южной Галлии и Карфагене{171}, и испанцы вполне могли пользоваться выпускаемыми там монетами. Но говоря о торговле, надо заметить, что все большую роль в ней играют не испанские, а восточные торговцы. Так, в Тарраконе, остающимся важнейшим торговым центром, связывающим Испанию с остальной империей, треть похороненных носили восточные имена, и большинство этих людей были явно торговцами{172}.
    Рассматривая и экономическую, и социальную структуру позднеримской Испании, надо отметить следующее: в Испании этого времени продолжали сосуществовать различные социально-экономические уклады: античный, крупнособственнический (в значительной степени протофеодальный), территориально-общинный и родовой. Но по сравнению с I—II вв. их взаимное значение изменилось. Первенствующим теперь был крупнособственнический; районы с его преобладанием являлись ведущими в экономическом отношении, и крупная землевладельческая знать включалась в элиту империи. Каждому укладу соответствовала своя система классовых взаимоотношений. На эту систему накладывалась сетка сословных подразделений. Сенаторы, всадники и куриалы составляли сословия «достойных» (honestiores), а остальное свободное население — «низких» (humiliores). Каждое из них в социальном отношении было неоднородным и состояло из представителей различных классов. Впрочем, в Поздней империи юридические различия вообще отступают перед экономическими{173}.

ХРИСТИАНСКАЯ ЦЕРКОВЬ. ЕРЕСИ

    Большую роль в Испании этого времени играла христианская церковь, влияние которой все более распространялось. Центрами христианизации оставались наиболее романизованные города, но в IV в. в новую религию все чаще обращаются землевладельцы{174}.[23] Крестьяне в большей степени оставались приверженными языческим верованиям. Особенно сильным было язычество в северной части Испании, но язычники встречались также в Лузитании и на востоке Испании, даже в таком относительно крупном городе, как Барцинон{175}. Однако постепенно и среди крестьян становилось все больше христиан{176}. После разгрома Магненция, терпимо относившегося к язычеству и даже разрешившего ночные жертвоприношения, победитель Констанций принял решительные меры по полному искоренению прежних верований, результатом чего стало не только восстановление прежних ограничений, но и фактическое закрытие храмов. Это явилось решительным поворотом на пути полной победы христианства{177}. Все это сказалось и на Испании. Хотя следы язычества прослеживаются в Испании и после ее завоевания варварами{178}, к началу V в. страна становится в основном христианской[24]. Церковь, как уже говорилось, оказывается и крупным землевладельцем. Многие испанские епископы приобретают значимость и за пределами Пиренейского полуострова. Таким был, например, Осий из Кордубы, друг императора Константина, председательствовавший на первом Вселенском соборе в Никее в 325 г.{179} Собирались и испанские поместные соборы. В 380 г. император Феодосии официально запретил исповедание любой религии, кроме христианской, в форме, утвержденной в Никее.
    В этих условиях выступление против церкви косвенно оказывалось и выступлением против государства. Не случайно одной из форм классовой борьбы в позднеримскую эпоху становятся ереси. В Испании такой ересью стало присциллианство, о котором уже частично говорилось выше{180}.
    Присциллиан родился около 340 г. или несколько позже{181}, был сначала язычником, позже крестился и достиг высоких ступеней в церковной иерархии и был даже избран епископом Абилы. К этому времени он уже выступил со своими взглядами, резко отличающимися от никейских. Присциллиан утверждал, что не существует реального различия между лицами Троицы, что Иисус Христос имел только одну, Божественную, природу и поэтому практически не страдал на кресте, что дьявол является порождением хаоса, а мир — порождением дьявола, что человеческое тело — создание тоже дьявола, а душа — часть Бога. Из этих теоретических посылок он делал весьма важные практические выводы. Он настаивал на аскетизме, на отказе церкви от имущества, на выборности церковных должностей, на вере как мистическом соединении человека с Богом без посредничества церкви. Присциллиан настаивал на возможности использования апокрифов (то есть сочинений, не признанных церковью священными), в которых можно было найти антицерковные взгляды, и на участии женщин в отправлении культа{182}. Все это не только было противоположно официальному церковному учению, но и ставило под вопрос саму нужность церковной организации.
    Естественно, что большинство испанских церковных иерархов выступило против Присциллиана. Особенно их возмущало требование Присциллиана и его сторонников аскетизма. Еще будучи светским человеком, Присциллиан создал свою аскетическую группу, которая обвиняла епископов в том, что они, являясь сами крупными собственниками, больше заботятся о своей земле, чем о вере, и о чреве и глотке больше, чем о душе. Кордубский епископ Гигин обратил внимание эмеританского митрополита Идация на деятельность сторонников Присциллиана. Тот, ознакомившись с этой деятельностью, был крайне возмущен и выступил не только против аскетизма присциллианитов, но и против чтения ими апокрифных книг. Присциллиана обвинили в манихействе (самое распространенное в то время обвинение против еретиков) и гностицизме. Но зато его активно поддержали широкие народные массы Галлеции и части Лузитании, а затем и других регионов Испании и даже Аквитании по ту сторону Пиренеев. В основном это были крестьяне, сравнительно недавно пришедшие к христианству. Возможно, что в Галлеции христианство в сельской среде вообще стало распространяться именно в форме присциллианства{183}. Примкнули к Присциллиану и низы городского населения. Среди сторонников Присциллиана были и представители высших слоев, включая, например, богатого горожанина из Бетики Тибериана{184}, и даже епископы, да и сам Присциллиан был епископом{185} и, насколько известно, этого сана не лишался{186}.
    В испанской церкви развернулась ожесточенная борьба. В 380 г. для решения назревших вопросов в Цезаравгусте был созван поместный церковный собор, на котором один из лидеров антиприсциллианского лагеря епископ Эмериты Идаций выступил со специальным докладом, в котором сформулировал все обвинения против Присциллиана и потребовал изгнать еретика из церкви. Присциллиан успешно защищался, и собор принял компромиссное решение: он, как кажется, только осудил чрезмерный, с его точки зрения, аскетизм Присциллиана и умолчал об остальных обвинениях. Более того, в том же году Присциллиан, выступавший на соборе еще как светское лицо, стал епископом города Абелы{187}.
    Сам собор был не очень-то представительным; на нем присутствовало всего лишь десять испанских и два аквитанских епископа, и среди последних был епископ Бурдигалы (Бордо) Дельфиний, который активно поддержал Идация. Все это говорит о том, что большинство испанских иерархов предпочитало не обострять ситуацию. Тогда Идаций обратился к императору Грациану с письмом, в котором обвинял Присциллиа-на в магии, называл его псевдоепископом и манихеем и просил изгнать того из пределов империи. Отвечая на эту просьбу, Грациан издал рескрипт, в котором действительно угрожал изгнать присциллианитов из империи, но практическое исполнение этого рескрипта было возложено на местных епископов, а те не хотели или не решались принять соответствующие меры. Несколько позже уже присциллианиты перешли в наступление. Вскоре Присциллиан и два его соратника отправились в Италию. В Ахвитании, через которую лежал их путь, они проповедовали, и их проповедь вызвала довольно широкий отклик, что еще больше восстановило против них местных епископов. В Медиолане Присциллиан и его спутники пытались привлечь на свою сторону самого авторитетного тогдашнего иерарха Амвросия, но безуспешно. Зато они сумели убедить Грациана, и тот отменил прежний рескрипт.
    Когда власть в западной части империи захватил узурпатор Магн Максим, сам происходивший из Испании и поэтому лучше знающий обстановку в этой стране и стремившийся к получению поддержки ставшей уже могущественной испанской церкви, положение изменилось. Вскоре после вступления Максима в его столицу Августу Треверов (Трир), соратник Идация Итаций, епископ Оссонобы, прибыл туда и при поддержке местного епископа Бриттона обратился к Максиму с требованием положить конец распространению ереси (Sulp. Sev. Chron. II, 49, 6). Присциллиан был обвинен в магии, что по законам того времени считалось одним из самых страшных преступлений. Сначала Максим также попытался снять с себя ответственность за решение этих проблем» возложив решение на церковный собор в Бурдигале, который осудил Присциллиана с церковной точки зрения[25], а после этого Идаций и Итаций снова обратились к Максиму уже для принятия юридических мер. И тот был вынужден взяться за это дело. Он вызвал Присциллиана и некоторых его видных сторонников в свою резиденцию Августу Треверов (Трир). Под пытками еретик «сознался» в магии, общении с бесчестными женщинами, в молитве в обнаженном виде. В результате он и его соратники были осуждены и казнены. Присциллианство было осуждено, и принадлежность к нему стала считаться уголовным преступлением{188}.
    Хотя официально процесс был чисто уголовным, но никто не сомневался в его идеологическом характере. Это была первая казнь за ересь в истории христианской церкви{189}. Она вызвала недовольство даже многих противников Присциллиана. Медиоланский епископ Амвросий, являясь врагом всех ересей, но в то же время и решительным сторонником независимости церкви от светской власти, осудил эту казнь. Другой видный авторитет того времени — Мартин Турский, будучи принципиальным противником присциллианства, выступил против его осуждения на соборе в Бурдигале и против казни самого Присциллиана, а после нее отказался общаться с испанскими епископами, склонившими Максима к суду и смертному приговору. Недовольство выразил и римский папа Си-риций и часть римского клира, считавшие, что светские власти не должны судить епископа{190}. Этот суд и последующая казнь вызвали настоящий ужас у язычников{191}. А когда Максим был убит и все его меры отменены, сторонники Присциллиана и «нейтралы» припомнили Идацию и Итацию их связи со свергнутым узурпатором. В результате Итаций был смещен с поста епископа Оссонобы, а Идаций был вынужден добровольно оставить епископскую кафедру в Эмерите, хотя позже снова занял ее.
    После осуждения и казни Присциллиана некоторые его сторонники, особенно из высших светских и церковных кругов, отреклись от его учения, но большинство присциллиан Галлеции осталось верным его памяти и его учению. Более того, казненных стали почитать как мучеников и требовали перенести их тела в Испанию, где возник бы настоящий их культ. Испанская церковь стояла на грани раскола. Это вызвало беспокойство в высших кругах церкви. Амвросий и Сириций настаивали на примирении. В 400 г. в Толете был снова созван собор для обсуждения создавшегося положения. В целом присциллианизм был осужден, и большинство епископов приняло это осуждение. Однако вплоть до конца римской власти в Испании, особенно в Галлеции, оставались присциллианиты, с которыми пришлось иметь дело уже свевским и вестготским королям после их завоевания Испании{192}. В других провинциях их было гораздо меньше, но даже в Тарраконской Испании и на Балеарских островах еще оставались некоторые сторонники Присциллиана{193}. Какие-то, хотя и слабые, следы присциллианства сохранялись в Испании еще в середине VII в.{194}
    То, что Присциллиан в своем учении особенно подчеркивал роль аскезы, на какое-то время привело к настороженности к аскетической деятельности в испанской церкви{195}. Эта настороженность распространилась и на монашество. Монахи появились в Испании в IV в.{196} В то время монашество частично тоже противостояло официальной церкви, лишь несколько позже интегрируясь в нее{197}. Это в известной степени привлекало к монашеству какую-то часть недовольного населения.
    И все же в целом положение в Испании оставалось более или менее стабильным. И только в начале V в. Пиренейский полуостров стал ареной военных действий. Воспользовавшись политической неурядицей, о которой говорилось в начале главы, через Пиренеи прорвались варвары — вандалы, аланы и свевы. Они уже почти три года разоряли Галлию и теперь обрушились на Испанию. Возможно, что их призвал себе на помощь узурпатор Константин. Ему они, однако, никакой реальной помощи не оказали, но использовали это приглашение для вторжения на Пиренейский полуостров. Осенью 409 г. варвары перешли Пиренеи (Hydat. 42). Началась агония римской Испании.

Глава II.
ВАРВАРЫ ДО ПЕРЕСЕЛЕНИЯ В ИСПАНИЮ

    В 409 г. в Испанию вторглись германские племена вандалов и свевов и иранское племя аланов. Позже на Пиренейском полуострове появились вестготы. С этого времени германцы станут активным компонентом жизни Испании. Чтобы понять их роль в крушении античного общества и становлении общества средневекового, надо кратко рассмотреть социально-политическую структуру германских племен до их вторжения в Испанию.

НАЧАЛО ИСТОРИИ

    Прародиной германцев была Южная Скандинавия и северная часть современной Германии между устьями Рейна и Одера. Говорить о германцах в этом регионе можно приблизительно с середины I тыс. до н. э.{198} Рост численности населения в условиях развития подсечного земледелия и крупного скотоводства в зоне лиственных лесов довольно рано принудил значительную часть германцев покинуть свою первоначальную родину. В результате миграций германцы сначала разделились на три большие ветви: северных (как правило, это те, кто остался на старом месте), восточных и западных германцев. Последние тоже разделились на три группы: ингвеоны, обитавшие от устья Рейна до Балтики, гермионы, жившие в центре Европы к северу от Дуная, и иствеоны, населявшие правобережье Рейна (Тас. Germ. 2). Эти группы были скорее лингвистическими, чем этническими единицами, и каждая состояла из ряда племен и племенных объединений, которые то объединялись, то распадались. Поэтому Плиний (п. h. IV, 99-101) в свое время говорил не о трех, а о пяти группах германцев. Во время своих миграций германцы столкнулись с другими народами, в том числе кельтами, которых они вытеснили из-за Рейна. В конце II в. до н. э. германские племена тевтонов и кимвров перешли Рейн и, опустошая Галлию, вторглись в римскую провинцию Трансальпийскую Галлию. Лишь с большим трудом римляне отбили это нашествие, уничтожив большую часть вторгнувшихся. В 60-х гг. I в. до н. э. германские племена гарудов, маркоманов, трибоков, вангионов, неметов, седусиев и свевов объединились под руководством свева Ариовиста, которого Цезарь называет «царем германцев», и, перейдя Рейн, заняли часть земли галльского племени секванов и поставили в зависимость от себя эдуев, т. е. наиболее сильные племена восточной части Галлии. Позже Цезарь вмешался в галльско-германские отношения, разбил Ариовиста и заставил его снова уйти за Рейн. Сам Цезарь дважды переходил эту реку, но на завоевание зарейнских земель не решился.
    Приемный сын Цезаря, первый римский император Август, замыслил в духе обычных римских представлений о праве Рима господствовать над всем миром завоевать и Германию, тем более что полагал, как и все люди того времени, что где-то очень близко за известной частью Германии находится край света, океан, обтекающий землю, заливом которого считалось Каспийское море, так что подчинение Германии рассматривалось почти как завершение захвата всего земного круга. В 12 г. до н. э. Август послал сильное римское войско во главе со своим пасынком Друзом в первый германский поход. Друз перешел Рейн. Чтобы дать возможность свободно действовать флоту, он приказал построить канал в устье Рейна, и флот действительно принял активное участие в военных операциях. Действуя на суше и на море, Друз успешно воевал против ряда германских племен и дошел до реки Визургис (Везер). В следующем году Друз повторил свой поход, подчинив все территорию между Рейном и Визургисом. В 9 г. до н. э. Друз дошел до Альбиса (Эльбы), но на обратном пути упал с лошади и разбился. Походы Друза продолжил второй пасынок Августа, Тиберий. В течение нескольких лет до 6 г. до н. э. Тиберий подчинил земли до Альбиса и создал здесь провинцию Германия. Однако в 9 г. германцы во главе с херуском Арминием восстали. Они полностью уничтожили римскую армию в Тевтобургском лесу. В результате Германия была потеряна, Август вынужден отказаться от честолюбивых планов покорения всей вселенной, и Рейн стал границей Римской империи.
    После смерти Августа по приказу ставшего императором Тиберия сын Друза, Германик, в 14—16 гг. совершил походы за Рейн, дойдя в одном из них до Тевтобургского леса и торжественно захоронив там останки римских воинов. Но эти походы остались карательными экспедициями и не привели к восстановлению римского господства. Лишь много позже, уже в 70—80-х гг. I в., римляне захватили треугольник между верховьями Рейна и Дуная, образовав там так называемые Десятинные, или Декуматские, поля. Вновь завоеванные земли были ограждены особой системой укреплений, валов, бастионов— лимесом. На левом берегу Рейна и на Десятинных полях были образованы две римские провинции — Верхняя Германия и Нижняя. Жившие там германцы переживали отныне свою историю в рамках Римской империи. Германия же к востоку от Рейна, северо-востоку от лимеса и северу от Дуная оставалась независимой, и социальные и этнические процессы проходили в ней самостоятельно, хотя и не без римского влияния.

СОЦИАЛЬНОЕ РАЗВИТИЕ ГЕРМАНИИ

    Основной рамкой жизни германцев было племя{199}. Племен было много, и они были различны по своему размеру, влиянию, могуществу. Племена делились на паги, а те — на деревни. Городов в Германии не было (Тас. Germ. 16). То, что иногда в источниках называется городом (oppidum), было, вероятно, как и в Британии, укрепленное место в лесу, служившее убежищем в случае необходимости. Уже достаточно рано, по крайней мере в I в. до н. э., некоторые германцы, возможно более видные, селились и отдельно от деревень в своих «дворах» (aedificia). В экономике германцев большую роль играло животноводство, хотя породы скота были здесь более мелкие и менее продуктивные, чем в Средиземноморье (Тас. Germ. 5). Земледелие тоже существовало, но играло второстепенную роль в их хозяйстве{200}. Германские ремесленники создавали и оружие, и предметы мирного быта, и украшения, во многом под влиянием кельтского, а затем римского ремесла. Торговля в Германии сначала была развита дбвольно слабо. По словам Цезаря (В. G. IV, 2), германцы допускали к себе купцов только для продажи военной добычи. Но уже в следующем столетии они активно торговали с римлянами, особенно с приграничными районами Римской империи. Характерно, что относящиеся к торговле термины в германских языках происходят не просто из латинского языка, но именно из гарнизонной латыни{201}. Вещи, изготовленные в Римской империи, стали пользоваться большим спросом у германцев, особенно у тех, кто имел возможность приобретать их. В обмен германцы продавали римлянам захваченных ими рабов, а также столь ценимый в Средиземноморье янтарь, который добывался на берегах Балтийского моря, а затем по речным дорогам достигал Дуная{202}. Римское влияние способствовало убыстрению социального развития германских племен, особенно, конечно, утех, что были расположены ближе к имперской границе.
    Германцы обычно делились на свободных, полусвободных, называемых летами, и рабов. Рабами были военнопленные, которые использовались преимущественно в домашнем хозяйстве и в земледелии, не очень-то любимом свободными людьми. Рабы получали участок, который и обрабатывали, отдавая часть урожая хозяину (Тас. Germ. 25). Можно говорить, что рабство носило патриархальный характер, и о противопоставлении рабовладельцев и рабов не было и речи. Это даже подчеркивалось их совместным воспитанием вплоть до определенного возраста. Часть рабов рано или поздно освобождали, и они пополняли число летов. Кроме отпущенников, леты рекрутировались и из разорившихся свободных. Леты, по-видимому, тоже выполняли подсобные хозяйственные функции. Во всяком случае они занимали и в доме патрона, и в племени приниженное положение.
    Леты, по-видимому, не входили в родоплеменную организацию. Это было уделом только свободных людей. Лингвисты отмечают, что само слово «свободный» в германских языках тесно связано со словом «друг»{203}, и это подразумевало существование сравнительно замкнутой группировки «друзей», под которыми могли пониматься члены данной родовой общины. Среди свободных уже выделилась знать. Из ее среды, вероятно, выходили старейшины (maiores natu), руководившие делами на родовом уровне. Под их руководством, в частности, происходил ежегодный передел земли, основанный на равномерном распределении участков, так что и люди и из знати, и из простого народа принципиально не различались в имущественном отношении. Конкретными пользователями участков были, однако, не отдельные лица, а роды или объединения родственников, т. е., вероятнее всего, большие семьи. Главы таких семей и могли, вероятно, составлять родоплеменную знать. Они отвечали за свои семьи, за их безопасность и за их благополучие. Недаром в германских языках понятие «знатный» происходит от «отец-кормилец»{204}. Так было во времена Цезаря, в I в. до н. э.
    Это относительное равенство среди свободного населения проявлялось и в военном деле. Сравнительная скудость окружающей среды и в еще большей степени низкая техническая вооруженность и организация хозяйствования толкали германцев на многочисленные войны как с соседними, германскими же, племенами, так и с другими народами. В этих условиях военная доблесть становилась высшей ценностью, а военные подвиги — основанием для претензий тех или иных честолюбцев на власть. Так было с Арминием, который после своей победы в Тевтобургском лесу пытался установить свою тираническую власть над херусками и другими германцами. Но характерно, что против него выступила значительная часть собственного племени и даже его дядя Ингвиомер, и в конце концов Арминий был убит своими свободолюбивыми соплеменниками (Тас. Ann. II, 45; 88).
    В военных действиях обычно участвовали все свободные, способные носить оружие. Недалеко от военного строя они располагали женщин, детей, стариков, чтобы яростнее сражаться, сознавая свою ответственность за их свободу и даже жизнь. Собирались и воевали германцы родами и семьями (Тас. Germ. 7). Если военные действия затягивались на несколько лет, каждый паг выставлял половину своих воинов с тем, чтобы вторая половина обеспечивала сражающихся необходимыми припасами, а на следующий год эти половины менялись местами. Уже во времена Цезаря у некоторых вождей появились собственные дружины, но они в случае общеплеменной войны еще не противопоставлялись общему строю, и Ариовист в сражении против Цезаря строил свое разноплеменное войско по племенам. Положение изменилось в I в. н. э. Археология показывает, что в это время знать не только начала селиться в более обширных и лучше обустроенных домах, но и располагать эти дома на некотором отдалении от основного поселения. Это выделение знати сохранялось и после смерти. Знатных людей хоронили вне общего кладбища в могилах под погребальными холмами с применением трупоположения и разнообразным инвентарем, включая оружие и импортные драгоценные изделия, в то время как остальные люди довольствовались кремацией, и пепел хоронился в сравнительно неглубоких ямах{205}. Около домов аристократов начали концентрироваться и ремесленники.
    Все свободные вооруженные мужчины участвовали в собраниях, на которых и решались основные дела. Но реально роль собраний была невелика. Воины могли только бряцанием оружия выражать свое согласие или несогласие с предложением властей. Менее же важные дела вообще решались только властями (Тас. Germ. 11). В I в. до н. э. реальной общей власти в племени не было, и основной единицей был паг. В следующем веке такая власть уже появилась. Реальную власть в паге осуществляли избираемые principes (Tac. Germ 13), но чем дальше, тем более выборность становилась формальностью.
    Главой племени считался король. Он также избирался, но с учетом знатности рода (Tac. Germ. 7). Стечением времени эта привилегия могла закрепиться за каким-либо конкретным родом, как за родом Амалов у восточных готов. Власть короля, однако, была не очень-то значительна. Видимо, он в большей мере осуществлял сакральные функции, выступая в этом вместе с жрецами. Последние играли у германцев значительную роль и не только в чисто религиозных делах, но и в судопроизводстве. Короли же являлись в большей мере сакрально-декоративными фигурами, претендуя на божественное происхождение. И эту их претензию явно принимали и рядовые германцы. Само слово «король» филологи производят от корня, означающего «рождать». Король — это тот, кто хорошо рожден, благороден. Столь незначительная реальная роль королей особенно ясно выступает у западных германцев. У восточных, в частности у готов, она была более значительной. В Скандинавии же сохранялась настоящая монархия с подлинной довольно сильной королевской властью.
    Все больше выступает на первый план роль военного вождя (dux). Считалось, что его тоже избирают на народном собрании (Tac. Germ. 7). Но так как избирали его из-за его доблести (ex virtute), т. е. прежде всего военных подвигов, то ясно, что именно эти подвиги были решающими, а избрание в лучшем случае фиксировало реальное положение. Вокруг такого вождя собиралась его дружина (comitatus) (Tac. Germ. 13). Дружинники становились клиентами вождя. Именно с помощью таких клиентов Арминий пытался установить свою единоличную власть. Вождь предоставлял своим клиентам-дружинникам ежедневное питание, подарки и долю в добыче, а те были обязаны ему верностью. Доходность германского хозяйства была относительно низкой, так что содержать дружину мог только достаточно состоятельный человек, который имел возможность часть своего имущества тратить не только на собственную семью, но и на дружину. Поэтому естественно, что роль дружины, сравнительно небольшая во времена экономического равенства соплеменников, резко возрастает с ростом отмеченной выше имущественной дифференциации. В еще большей степени доходы дружинников складывались из военной добычи, так что за особо удачливым вождем могла идти и большая дружина, что, в свою очередь, увеличивало значение такого вождя внутри племени{206}.
    Вождь и его дружина были связаны личными, а не родовыми узами. Вокруг удачливого и прославленного вождя собирались не только его соплеменники. Дружины особо известных предводителей были разноплеменными. Это делало дружину институтом, противопоставленным родовым установлениям.
    Такое противопоставление в I в. н. э. проявилось и в военном деле. Хотя и в это время значительной силой было общеплеменное ополчение, дружина, собираясь вокруг вождя, не считалась с семейно-родовыми отрядами. Основная масса германцев сражалась пешими, но вождь и его дружинники воевали на конях. Из общей массы пехотинцев они выбирали наиболее, на их взгляд, молодых, умелых и храбрых воинов, которых ставили в авангард. И этот отбор тоже не считался с семейно-родовой принадлежностью. Таким образом, в германском обществе появляется институт, не связанный с племенно-родовым строем и даже в определенной степени противопоставленный ему. Он основан на принципах личной верности и взаимных обязательств. Взрывая четкость родового строя, он в то же время был совершенно чужд и античному режиму с его политической связью между управляющими и управляемыми.
    Германцы не были кочевниками. Их миграции чередовались с периодами довольно длительной стабильности. Такая стабильность характерна для западногерманских племен в I—II вв. Во многом именно с этим связано прекращение германского натиска на рейнскую и дунайскую границу Римской империи. Римляне воспользовались этим. Не имея ни сил, ни желания (германский синдром после Тевтобургского леса оставался у них чрезвычайно живым) вновь завоевывать Германию, они стремились создать вдоль своих границ клиентские государства.
    Одно такое государство (может быть, самое первое среди германцев) создали не без римской помощи маркоманы. В свое время они активно участвовали в войнах с Римом, но, потерпев поражение, отступили. Часть их осталась на Рейне, а часть во главе с Марободом ушла на восток и вытеснила или подчинила кельтское племя бойев, чье имя сохранилось в немецком названии Чехии Богемия. Маробод заключил с римлянами союз и отказался участвовать в восстании Арминия, а затем вообще резко выступил против него. Не без римской поддержки Маробод подчинил племя квадов и некоторые другие племена и создал довольно обширное государство, охватывавшее современные Чехию, Моравию и Силезию. Маробод действовал в русле римской политики и покровительствовал римской торговле, которая его и его приближенных весьма обогащала. Откровенно проримская позиция Маробода вызвала недовольство многих германцев, чем воспользовался враг Маробода Катуальда. Он сверг Маробода и заставил того бежать к римлянам. Вскоре римская дипломатия натравила на Катуальду племя гермундуров во главе с Вибеллием, и Катуальда, как и его предшественник, бежал в пределы империи (Тас. Ann. 11,44-46; 61-63). В 19 г. римляне посадили здесь в качестве царя квада Ванния, правление которого продолжалось 30 лет (Тас. Ann. XII, 29-30). Так было создано клиентское Маркоманское государство, надежно прикрывшее среднедунайскую границу империи. И хотя порой маркоманы и квады нарушали свои клиентские обязательства и даже вторгались в пределы империи, в целом это государство сохранялось во многом с помощью Рима.
    Положение изменилось во второй половине II в. К этому времени период стабильности завершился, и началась новая полоса передвижений. В ходе этих передвижений многие прежние племена и союзы племен распадались и формировались новые. Так, на Рейне появились аламаны («все люди») и франки («свободные»). Завершение периода стабильности привело и к возобновлению германского натиска на Рейне и Дунае. В 166 г. маркоманы, разорвав старый клиентский договор, вторглись в римскую провинцию Паннонию. Они были отбиты, и вскоре император Марк Аврелий сам начал наступление на маркоманские земли. Война была для римлян успешной, но в ходе ее Марк умер, а его сын Коммод отказался от всех завоеваний отца. Эта маркоманская война стала началом новой полосы римско-германских войн.
    Резкое обострение римско-германских отношений пришлось на время кризиса III в. Аламаны и франки, пользуясь слабостью империи и почти постоянной гражданской войной, не раз нападали на имперские границы. В середине III в. аламаны, аза ними и франки прорвались через Рейн, опустошили Галлию и Испанию, добрались до Африки, а затем благополучно вернулись на родину. В конце концов римляне сумели отбить эти нападения, но были вынуждены оставить лимес и уйти за Рейн. Десятинные поля были заняты аламанами. Эти походы западногерманских племен были преимущественно грабительскими и не ставили целью захват римских территорий (кроме Десятинных полей, оставленных самими римлянами).
    Ожесточенно сражаясь с германцами, императоры в то же время стали принимать их на свою службу. Так действовали и Аврелиан, и Константин, и другие императоры III—V вв. В результате целые германские контингента во главе со своими вождями служили в римской армии. Постепенно к концу IV в. армия Римской империи, особенно ее западной части, стала фактически варварской, преимущественно германской. Германские предводители вошли в высшие классы империи. Это, однако, не остановило натиск германцев на имперские границы.
    Войны с Римом повлияли на социальное развитие германцев. Резко повысилась роль военных вождей. Дружины таких вождей стали играть первенствующую роль в войнах, хотя и не вытеснили окончательно племенное ополчение. Из этих вождей выходили короли нового времени. Происходит как бы реставрация монархии, но на совершенно новых основах{207}. Эти короли могли быть связаны с древними королевскими родами божественного происхождения, как Амалы у восточных готов, или нет. Вокруг таких королей (риксов, конунгов) группировалась военная знать, связанная с королями узами личной верности. Такие люди становились «первенствующими» (primates), из их числа выходили «вожди» (duces) и «судьи» (iudices), которые могли возглавлять народ или часть его в случае отсутствия королей или по их поручению. Из этих людей практически начинает формироваться государственный аппарат нового типа, основанный на личной связи короля и его доверенных лиц.

СВЕВЫ И ВАНДАЛЫ

    Первыми германцами, вторгшимися в Испанию, были свевы и вандалы.
    Свевы принадлежали к западногерманским гермионам (Plin. IV, 100). Как указывает Тацит (Germ. 38), это была группа племен, объединенных общим названием, некоторыми обычаями и культом. Центром этого культа была священная рощица, находившаяся в земле племени семнонов, которые и считали себя главнейшими среди свевов (Тас. Germ. 39). Наряду с семнонами, свевами были также маркоманы, квады, гермундуры, ланогбарды и другие племена (Тас. Germ. 41—43). Если судить по сообщениям Тацита, то не существовало племени, которое в то время, т. е. в I в. н. э., называлось бы именно «свевы».
    Между тем в предыдущем столетии Цезарь говорит просто о свевах, и по его словам не видно, какое свевское племя он имеет в виду. Цезарь (В. G. IV, 1) говорит о свевах, что это самый большой и воинственный народ во всей Германии. Их страна состоит из 100 пагов, каждый из которых выставляет по 1000 вооруженных людей, причем такая же тысяча остается дома для снабжения воюющих, а через год они меняются местами. Так что если судить поданным Цезаря, численность взрослых мужчин достигала у свевов 200000, что давало общее количество населения около 1 миллиона человек. Страбон (IV, 3,4) также отмечает, что свевы превосходят силой и численностью все остальные народы Германии. И Страбон, и Цезарь говорят о свевах вообще.
    В то же время наряду со свевами Цезарь (G. В. I, 51) называет мар-команов, которые, по Тациту (Germ. 42), относятся к свевам. Возможно, что частью свевов были и трибоки. С другой стороны, часть свевов явно не входила в войско Ариовиста, с которым сражался Цезарь. По Цезарю (В. G. I, 37), на германском берегу Рейна расположились 100 свевских пагов, возглавляемых братьями Насуей и Кимберием, так что римский полководец боялся, как бы они не соединились с армией Ариовиста.
    Это, конечно, не означает, что эти свевы не входили в созданный Ариовистом военный союз; они могли быть определенным резервом, оставленным им в Германии. И все же ясно, что свевы, возглавляемые Насуей и Кимберием, не те, которые участвовали в битве между Цезарем и Ариовистом. Так что в любом случае свевы, входившие в войско «царя германцев», как называет Цезарь Ариовиста, это не все свевы.
    Предполагают, что свевы Ариовиста — квады{208}.[26] Но это предположение ни на чем не основано, кроме того, что цезаревские свевы в войске Ариовиста названы наряду с маркоманами, а Тацит (Germ. 42—43) и Птолемей (II, 11, 11) называют эти два свевских племени рядом друг с другом. Но эти сведения относятся уже к следующему столетию, когда и маркоманы, и квады переселились на восток. Оба автора просто упоминают квадов, что они живут за маркоманами. Тацит говорит о маркоманах с почтением и упоминает об их славе среди германцев, так как они доблестью захватили землю, в которой живут. Ни о славном прошлом, ни о доблестном настоящем квадов римский историк не упоминает. Поэтому кажется все же более привлекательной гипотеза, что свевами Ариовиста могли быть семноны. Они считали себя древнейшим свевским племенем и главой (caput) этого народа (Тас. Germ. 39). Последнее утверждение могло быть отзвуком их недавнего положения во главе державы Ариовиста.
    В качестве осторожной гипотезы можно предположить, что сведения Цезаря относятся ко времени распада свевского единства: к середине I в. до н. э. от свевов отделились маркоманы, названные Цезарем отдельно, и, может быть, трибоки, а остальные еще составляли единое племя свевов. Окончательный же распад приходится на вторую половину I в. до н. э. — первую половину I в. н. э.
    Характерно, что Цезарь, говоря о свевах вообще и свевах Насуй и Кимберия (В. G. I, 37; IV, 1), и Тацит, сообщающий о семнонах (Germ. 39), отмечают наличие у каждого из них 100 пагов. Возможно, что каждое свевское племя делилось именно на такое количество пагов, подобно тому, как ионийцы, независимо от области и государства, в котором жили, делились на 4 филы, а дорийцы — на 3. Паги были не столько территориальными, сколько родовыми подразделениями племени. Это ясно видно из сообщения Цезаря о свевских пагах Насуй и Кимберия, расположившихся на берегу Рейна и готовых, по его мнению, перейти реку, чтобы соединиться с армией Ариовиста. Учитывая, что именно паги называются Цезарем как войско Насуй и Кимберия, можно говорить, что они являлись и основными воинскими единицами, т. е. племенное ополчение собиралось именно по пагам, что совпадет с приведенным выше сообщением Цезаря о том, что именно паги выступали в его время и как основные единицы управления.
    Война Ариовиста с Цезарем явилась первым, но не последним столкновением свевов и римлян. Именно против свевов направился Цезарь, перейдя вторично Рейн в 53 г. до н. э., но свевы, по-видимому, не получив нужных подкреплений от своих союзников, отступили (Caes. B. G. VI, 10). Позже свевы были подчинены Друзом (Flor. II, 30, 24-25), но освободились от римского господства после сражения в Тевтобургском лесу, в котором они, как кажется, не участвовали. Затем свевы переселились к востоку и другим Друзом, сыном Тиберия, были поселены на Дунае в 19 г. (Cas. Dio LXVII, 5). В целом свевы в течение долгого времени оставались относительно дружественны римлянам, но во второй половине II в. вместе с другими варварами стали нападать на римские провинции. Именно эти дунайские свевы и участвовали вместе с вандалами и аланами в переселении сначала на запад к Рейну, а затем во вторжении в Галлию и, наконец, в Испанию.
    Встает вопрос, какие свевы участвовали во всех этих событиях, приведших в конечном счете к созданию их королевства на Пиренейском полуострове? Обычно эту роль приписывают опять же квадам{209}. Однако доводы в пользу этого предположения весьма слабые{210}. Практически единственным основанием для этого является одно место из письма Иеронима (СХХXIII, 15, 2), в котором он перечисляет вторгнувшихся варваров и вместо свевов вместе с аланами и вандалами называет квадов. Но Иероним находился в это время далеко от мест событий, в Палестине, и хотя он в результате своей обширной переписки был в курсе происходящего, отдаленность могла привести к смешению различных племен, что в принципе было не таким уж редким в древности, тем более что квады действительно были частью свевов. Григорий Турский (Hist. Fr. II, 2) называет аламанов, которые тоже принадлежали к свевам (их племенной союз возник на основе семнонов). Правда, Григорий в отличие от Иеронима не был современником событий, но зато он жил в самой Галлии и мог сохранить местные предания.
    Впрочем, вероятнее всего, что оба они ошибаются, приписывая роль в столь важных событиях племенам, по тем или иным причинам им более известным. Иероним родился в Стридоне на границе Паннонии и Далмации, а Паннония была ареной вторжений именно квадов. Частые же вторжения аламанов в Галлию привели к тому, что и современные французы называют всех немцев «алеманами», а Германию — «Алема-нией».
    Когда Тацит в повествовании о событиях I в. упоминает свевов, то речь идет о различных свевских племенах, в том числе маркоманах и квадах. Это видно из его рассказов о царстве Маробода и его преемников, когда в подробном изложении положения в Германии Маробод назван царем маркоманов (42), а в «Анналах» он постоянно связывается со свевами (II, 26,44).
    Но положение меняется, когда мы обращаемся к событиям более позднего времени. Во времена Марка Аврелия образовалась обширная антиримская коалиция германских народов, в которую, в частности, входили маркоманы, варисты, гермундуры, квады, свевы и другие (SHA, Маге. XXII, 1; Cas. Dio LXXI, 3, I)[27]. Первые четыре Тацитом причисляются к свевам (правда, вместо варистов он говорит о наристах, но это явно то же племя). И наряду с ними теперь появляются собственно свевы. И они не смешиваются с квадами. Позже Аммиан Марцеллин рассказывает о набегах свевов на Рецию, а квадов — на Валерию, т. е. на восточную часть Паннонии, выделенную Диоклецианом в отдельную провинцию. Так что во II—IVвв. свевы и квады — разные племена. И поэтому нет никакой необходимости в предположении, что квады, переселяясь на запад, изменили свое название, приняв старинный этноним «свевы». Свевы как таковые появились задолго до этого переселения.
    Тацит в «Германии» о свевах говорит только как об общем названии различных племен, хотя и связанных общим происхождением, культом и некоторыми обычаями (например, носить особую прическу). Птолемей (II, 11, 11) тоже упоминает свевов только как общее наименование, а когда речь идет о конкретных племенах, то греческий географ уточняет, какие это свевы, — лангобарды, или тевтоноарии, или вируны, или тевтоны, которых он тоже причисляет к свевам и которых Тацит в подробном описании Германии вовсе не упоминает. Следовательно, надо либо приписать это наименование какому-либо свевскому племени, о котором говорят Тацит или Птолемей, и считать, что оно по каким-то причинам приняло старое родовое имя, либо полагать, что речь идет о новом племени, не известном ни Тациту, ни Птолемею. Последнее представляется более вероятным.
    Думается, что при переселении свевов на восток, как это порой бывает, произошла перегруппировка различных этнических групп, в результате чего и возникла новая этническая единица, принявшая имя, бывшее ранее общим для ряда племен. Известно, что порой племена, располагающиеся преимущественно по краям того или иного этнического массива, принимают имя всего этого массива. Достаточно вспомнить об ильменских славянах, словаках и словенах. Таковы могли быть и свевы. Если это так (а это нам кажется наиболее вероятным), то образование этих дунайских свевов надо отнести к концу I — первой половине II в. Во второй половине II в. они уже выступают как самостоятельное племя.
    Об общественном строе свевов накануне их вторжения в пределы империи практически ничего не известно. В более поздних рассказах о действиях свевов в Испании совершенно не упоминаются паги. По-видимому, как основные единицы гражданского и военного деления они к этому времени исчезли. Постоянно говорится о королях и свевах вообще. Видимо, в V в. основную роль уже играли королевские дружины и военное ополчение, роль которого, однако, все более снижалась.
    Западные германцы, к которым относились свевы, естественно, были наиболее знакомы римлянам, так как именно в основном с ними тем приходилось иметь дело. О восточных германцах до поры до времени доходили до римлян только неясные слухи, что и привело к значительной неопределенности и наших знаний об этих племенах. Среди восточногерманских племен сейчас нас более всего интересуют вандалы.
    Плиний (IV, 99), говоря о пяти группах германцев, одну из них называет вандилиями, т. е. вандалами. У Плиния, таким образом, вандалы-вандилии выступают как обобщенное название восточных германцев вообще. Недаром частью вандалов римский энциклопедист считал бургодионов (бургундов), варинов, харинов и гутонов (готов). У Тацита (Germ. 43—44) самым значительным восточногерманским народом названы лугии. Как и свевы, тацитовские лугии — не единое племя, а объединение нескольких племен. Поэтому было высказано мнение, что либо лугии — другое название вандалов, либо, вероятнее, вандалы были частью лугского объединения, подобно тому как семноны или маркоманы — частью свевского{211}. Правда, Тацит среди лугских племен вандалов не называет; по его мнению, наиболее значительные civitates лугиев— гарии, гельвеконы, манимы, гелизии и наганарвалы. С другой стороны, Тацит вандалов-вандилиев все же знает: он называет их среди таких германских племен, как свевы, марсы, гамбривии, которые носят древние и подлинные имена (Germ. 2). При этом историк ссылается на древние германские песнопения, так что можно думать, что сами вандалы возводили свое происхождение непосредственно к детям бога-прародителя Манна. Птолемей (IV, 11, 10) тоже упоминает лугиев, а одновременно с ними силингов, которые в позднейших источниках выступают как вандальское племя.
    Все это не позволяет сказать практически ничего о ранней истории вандалов. Можно только предположить, что они были частью какого-то племенного объединения восточных германцев, в которое, возможно, входили и племена лугиев, так что для далекого римского наблюдателя это объединение могло выступать под именем и лугиев, и вандалов. Возможно, что вандалы были частью лугского объединения, но не казались информатору Тацита столь значительными, чтобы их упоминать: ведь Тацит ясно говорит, что он называет только наиболее значительные племена лугиев.
    В то время, когда писали Плиний и Тацит, вандалы и лугии жили между Вислой и Одером. Предполагают, хотя это и спорно, что туда они переселились из Скандинавии после некоторого времени пребывания на южном берегу Балтийского моря{212}. Свое передвижение от этого берега вандалы совершали, может быть, вместе с готами (Iord. Get. 26). Уже до времени Птолемея или, точнее, его источника вандалы разделились, и на старом месте остались силинги, от имени которых много позже эта область получила название Силезия{213}. Да и позже современные Судеты назывались Вандальскими горами (Cas. Dio LV, 11, 3). Другая их часть переселилась к югу, хотя первоначально эта часть какое-то время еще жила на побережье Балтики{214}.
    Эти переселившиеся к югу вандалы позже именуются асдингами (Cas. Dio LXXI, 11-12). В то же время известно, что асдингами именовался королевский род (regiastirps), считавшийся среди вандалов выдающимся и наиболее воинственным, из которого, в частности, вышел король Вазимар, воевавший с готами (Iord. Get. 113). Поэтому можно думать, что переселенцы приняли имя своего королевского рода. В первой половине IV в. вандалы-асдинги жили между маркоманами и готами. Потерпев поражение от последних, часть вандалов перебралась на римскую сторону Дуная, поселившись там, возможно, на правах федератов (Iord. Get. 115). Основная же их часть оставалась жить в районе верхнего и среднего течения Тисы.
    Вскоре после 400 г. вандалы-асдинги, теснимые гуннами и страдающие от усиливающегося голода, объединились с аланами и, продвигаясь вдоль Дуная, двинулись на запад{215}. Аланы были не германцами, а иранцами и были, видимо, частью сарматских племен. Они также приняли участие в переселениях, и часть их к концу IV в. поселилась в районе Паннонии в непосредственной близости от вандалов, так что их союз был вполне естествен. Вскоре к их союзу присоединились свевы и вандалы-силинги. В последний день 406 г. эти массы варваров перешли Рейн и обрушились на Галлию, а в 409 г. в обстоятельствах, о которых речь пойдет ниже, вторглись в Испанию{216}.
    Аланы населяли Северный Кавказ и район Меотиды (Азовского моря) и Придонья, а в середине IV в. под натиском гуннов их значительная часть передвинулась далее на запад. Они были кочевниками (Атт. XXXI, 2, 17—19) и представляли собой по существу союз различных ираноязычных племен, связанных с сарматским миром (или, может быть, бывших его частью){217}, расселившихся от Дуная до Кавказа, время от времени совершая рейды на Балканский полуостров. Уровень их социального развития в IV в. был еще довольно низок: у них совершенно не было рабства, все они считали себя благородными, а своими предводителями, которых римский автор называет iudices (буквально «судьи»), они избирали отличившихся в битве (Атт. XXXI, 2, 13—25). На Северном Кавказе у алан уже были протогорода, но они служили лишь защитой в случае опасности. Однако когда гунны обрушились на них, эти укрепления алан не спасли. Жизнь в аланских поселениях Северного Кавказа либо вовсе прекратилась, либо резко сократилась, что говорит об уходе значительной массы алан из этого региона{218}. После образования мощной гуннской державы часть алан, видимо, подчинилась гуннам, войдя в состав этой державы{219}. Впрочем, еще в конце III в. некоторые племена алан, отделившись от основной массы, переселилась в район Дуная. Эти аланы, судя по пока еще очень скромным археологическим данным, потеряли связь с кавказскими соплеменниками, которые в их движениях на запад не участвовали{220}. И видимо, именно эти аланы, разделившиеся на две группы во главе с Респендиалом и Гоаром{221}, соединились с вандалами и свевами и двинулись к Рейну.
    Не надо себе представлять, что все вандалы, аланы, свевы снялись со своих мест и переместились на запад. Много позже, когда вандалы-асдинги уже владычествовали над Африкой, их король получил весточку от своих соплеменников, оставшихся в районе Тисы и Дуная. Также осталась на своих местах часть силингов, которые, как об этом уже кратко упоминалось, после их ассимиляции славянами передали тем название страны — Силезия. В Восточной и Центральной Европе, особенно в Предкавказье и горах Северного Кавказа, осталась значительная часть алан, потомки которых живут там и до сих пор{222}. Во второй половине Vb. свевы отмечены на Дунае, где они грабили Далмацию и воевали с остготами (Iord. Get. 273—276).
    Испанские авторы, повествующие о вторжениях варваров, говорят об аланах, вандалах и свевах (Hydat. 42; Isid. Hist. Sueb. 85; Chron. Maior 373), в то время как писатели, жившие в Италии или других странах, говорят либо об аланах и вандалах, либо только об одних вандалах (Cass. Chron. a. 406, 409; Salv. Gub. Dei VII, 26-27; Prosp. Tir. 1237; lord. Get. 153). Видимо те, кто непосредственно не соприкасался с испанскими событиями или черпал свои сведения не от испанцев и поэтому имел лишь самое общее представление о том, что происходило в этой стране, не очень-то различали состав варваров, вторгнувшихся на Пиренейский полуостров, и воспринимали их как более или менее единое целое. Интересно, что Иордан приписывает императору Гонорию предложение вестготам занять Галлию и Испанию, почти потерянные из-за нашествия вандалов. По-видимому, даже при императорском дворе в Равенне не очень-то знали о реальном положении в далеких провинциях.
    То, что называются обычно вандалы или в крайнем случае еще и аланы[28], но не свевы, говорит о том, что именно вандалы, объединившиеся с аланами еще в Паннонии, возглавляли этот союз. Нам известно имя вандальского короля, начавшего поход на запад: Гондигисел, правивший около 400 г. Он возглавлял вандалов-асдингов. Остальные составные части союза также имели своих королей. Так, вандалов-силингов возглавлял Хрок (Gregor. Tur. Hist. Fr. II, 60)[29]. Своих королей имели аланы и свевы. Но, по-видимому, они все признавали авторитет Гондигисела. Когда варварская орда уже подошла ближе к Рейну, на вандалов напали франки. Они уничтожили 20 тысяч вандалов, и в ожесточенном сражении пал сам король Гондигисел. Но уже вышедшие на берег Рейна аланы во главе со своим королем Респендиалом вернулись и, разгромив франков, обеспечили объединенным силам свободный переход через Рейн (Oros. VII, 40, 3; Gregor. Tur. II, 9). Наследником Гондигисела стал его сын Гундерих. Прокопий (Bel. Vand. I, 3, 23), говоря об этом, подчеркивает, что Гундерих был сыном законной жены своего отца. Возможно, это имело для вандалов определенное значение. Каким образом Гундерих встал во главе вандалов-асдингов, неизвестно. Прокопий отмечает только наследование им власти (diedexato de ten archen). Вполне возможно, что к этому времени королевская власть у вандалов была уже наследственной{223}. Под руководством Гундериха 31 декабря 406 г. вандалы, аланы и свевы перешли Рейн и вторглись в пределы империи. Они грабили и опустошали восточную часть Галлии. Константин сумел отрезать их от Рейна и оттеснить в Аквитанию. Оттуда они в 409 г. вторглись в Испанию.

ГОТЫ. ВЕСТГОТЫ

    Все же основным германским народом, овладевшим Испанией, были готы, точнее — их ветвь — вестготы, или визиготы.
    Готы происходили из Скандинавии. Позже они перебрались на южное побережье Балтийского моря и, по-видимому, в районе нижней Вислы жили во времена Тацита и Плиния{224}.[30] Иордан (Get. 25-26), рассказывая о самом раннем переселении готов, говорит, что вышли они с острова Скандзы, т. е. из Скандинавии, которую в древности представляли островом, на трех кораблях. Если принять это сообщение на веру, то речь явно не может идти о целом племени. Поэтому было высказано предположение, что в действительности переправилась на южное побережье Балтики только сравнительно небольшая группа готской аристократии или вообще лишь королевский род Амалов (что нам кажется все же невероятным, о чем будет говориться ниже), которые подчинили местные племена, передав им племенное название готов{225}.[31]
    Плиний (IV, 99) называет готов (гутонов) частью вандалов, т. е. восточногерманских племен. Тацит (Germ. 44), говоря о готах (готонах), отмечает, что ими правят короли и что эти короли правят жестче, чем у других народов Германии (regnantur paulo iam adductius), хотя и не вполне самовластно. Готское предание сохранило имена многих королей. Так, переселение из Скандинавии на противоположный берег Балтики возглавлял Бериг. Четвертым его преемником был Гадарих, которого Иордан (Get. 121) называет Великим (magnus). Подвиги этого короля, которые оправдывали бы такое прозвание, неизвестны. Его же сын Филимер возглавил переселение готов еще дальше к югу, в Северное Причерноморье, где готы и появились в III в. Сведения Тацита и Иордана показывают, что готская монархия не была лишь сакральным или чисто почетным институтом, но вполне реальным. В этом отношении интересно сообщение Иордана (Get. 26) о начале переселения готов на юг. Филимер принял решение (consilio sedit), чтобы готы двинулись к Скифии. В другом месте (121) указывается, что Филимер имел власть (principatum tenens). To, что писатель подчеркивает, что Филимер был сыном Гадариха, может говорить о том, что уже до переселения в скифские степи короли у готов наследовали власть, а не избирались «по знатности», как у западных германцев. Из этого же пассажа видно, что готское племя состояло как бы из двух частей — войска (exercitus) и семей (familiae). Так что все готы-мужчины, способные держать оружие, составляли войско. Ни о каких дружинах нет речи. Готский король, таким образом, выступает как глава народа и как командующий его ополчением. Конечно, надо иметь в виду, что Иордан писал в то время, когда готы уже переселились на земли Римской империи и королевская власть резко усилилась. Но сам Иордан пишет, что обо всем «вспоминают» (memorantur), т. е. существуют какие-то предания. Это были явно готские предания{226},[32] так что сами готы были уверены в таком наследовании власти.
    В конце II или в начале III в. готы под руководством Филимера, двигаясь вдоль рек, переселились в Северное Причерноморье и приблизительно в середине III в. оказались у римских границ{227}. Переселение, зачастую сопровождавшееся столкновениями с различными племенами, а затем многочисленные контакты с Римом, как военные, так и мирные, привели к значительным изменениям в готском обществе. Военная добыча, в том числе появление относительно большого количества пленных, обращаемых в рабов, знакомство с более высокими по качеству и внешнему виду римскими изделиями, торговля с римским миром — все это усиливало имущественную и социальную дифференциацию готского общества. Уже в самом начале готского пребывания в Северном Причерноморье в их среде отмечены не только короли (reges), но меньшие люди (mediocres), а также «благороднейшие и благоразумнейшие мужи» (nobilissimi prudentioresque viri), из числа которых выходили жрецы (Iord. Get. 71-72)[33]. Последнее, вероятно, может говорить о выделении знати, как светской, так и жреческой. Тацит (Germ. 7) пишет, что германцы выбирают королей из знати (ex nobilitate). У готов, по-видимому, королевская власть уже отделилась от знати.
    В связи с этим встает вопрос об Амалах и Балтах, двух королевских родах, которые после распада готов на две ветви — остготов и вестготов — оказались связанными с этими ветвями (Iord. Get. 41). Иордан (Get. 79—81) сообщает генеалогию Амалов. Интересно, что родоначальник носил имя не Амала, как это можно было ожидать, а Гапта, а Амал появляется лишь в четвертом поколении как правнук Гапта. Прежде всего надо отметить, что в этой генеалогии нет места ни Беригу, ни Филимеру. Уже поэтому нельзя считать, что переселение из Скандинавии на южное побережье Балтийского моря было делом рода Амалов. Имя Гапт филологи возводят к более древней форме Гаут{228}. Он — лицо явно неисторическое. Может быть, его можно связать с таинственным народом гаутов англо-саксонского эпоса, явно сохранившего воспоминания о континентальной родине англо-саксов, об их жизни сравнительно недалеко от данов{229}. В эпосе гауты отделены от данов морем, и это может напомнить указание Иордана на остров Скандзу, прародину готов. В готландской легенде три брата, из которых двое возглавили выселение с острова и которые были внуками фактического прародителя готландцев Тьялвара, звали Гуте, Грайп и Гуннфьян{230}, и их тоже можно связать с Гаптом-Гаутом. Сыном Гапта был Хулмул, чье имя сопоставляется с именем Хумли, предка англов и данов{231}, и он тоже без всякого сомнения относится к мифологии. Возможно, что и в англосаксонском эпосе, и в готландской легенде, и в готских рассказах отразились, хотя и в искаженном виде, какие-то сказания, частично предшествующие, частично современные переселению готов на юг Балтики, и отзвуки этих сказаний сохранились в преданиях готского королевского рода Амалов. В таком случае Гапт-Гаут может восприниматься как мифический родоначальник готов, а помещение родоначальника Амалов в положение его правнука отражает стремление Амалов связать свое происхождение непосредственно с первопредками.
    Внука Амала звали Острогота (Ostrogotha). Иордан (Get. 82), ссылаясь на Аблавия, говорит, что Острогота правил над восточными готами, и что либо от его имени, либо от места, которое они занимали, эти восточные готы и получили наименование остроготы (остготы, как это принято в отечественной историографии). Само по себе наименование народа или его части по имени предводителя или правящего рода встречается в истории. Уже говорилось о вандалах-асдингах, получивших, вероятно, свое название от имени правящего рода Асдингов. Много позже турки, подобно германцам обрушившиеся на более культурные области Среднего и Ближнего Востока, получили название сельджуков, а часть их еще позже — османов именно по именам их первых властителей[34]. Если это так, то разделение готов на две ветви одного народа (utrmque eiusdem gentes populi), как пишет Иордан (Get. 98), можно отнести приблизительно к правлению Остроготы, т. е., по расчетам Т. Моммзена, в 218—250 гг. Впрочем, если Острогота какое-то время правил только восточными готами, то затем он возглавил весь готский народ (Iord. Get. 98). С Остроготой связаны и первые войны готов с римлянами, и небезуспешные попытки подчинить себе соседние германские племена, хотя это подчинение явно не было прочным и едва ли пережило правление Остроготы.
    После смерти Остроготы в рассказе Иордана (Get. 101) появляется Книва, в то время как сыном Остроготы был Хунуил. Книва никак не вписывается в генеалогию Амалов. По словам Иордана, он разделил готское войско на две части и обе их направил на Балканский полуостров. Это позволяет говорить, что под властью Книвы находились только вестготы{232}.
    Можно было бы думать, что единая готская держава после смерти Отстроготы распалась и под властью Амалов остались только остготы. Но и у остготов больше не отмечается королей из рода Амалов. Иордан и Кассиодор, из которого Иордан, как считается, черпал многие сведения, в том числе о генеалогии Амалов{233}, ставили своей целью прославить не только готский народ, но и в особенности этот королевский род. Недаром уже в начале своего труда Иордан (Get. 42) называет Амалов преславными (praeclares), и из этого небольшого пассажа создается впечатление, что остготы всегда служили Амалам, как и вестготы — Балтам. Но в изложении событий, последовавших за смертью Остроготы, Амалы появляются только с приходом к власти Эрменариха (Get. 116), названного историком знатнейшим (nobilissimus) из Амалов. В генеалогии же Амалов Эрменарих — праправнук Остроготы (между ними стоят его прадед Хунуил, дед Атал, отец Агиульф и дядя Одвульф). Трудно себе представить, что если бы в промежутке между Остроготой и Эрманарихом кто-либо из Амалов обладал реальной королевской властью, Иордан упустил бы эти сведения. Более того, рассказывая о морских походах остготов, Иордан (Get. 107), называет не принадлежавших к Амалам Респу, Ведука и Тарвара, которых он, впрочем, именует не королями, а вождями готов (duces Gotorum).
    В 332 г. королями (reges) готов были Ариарих и Аорих, которые заключили с императором Константином союз, на основании которого 40 тысяч готов стали федератами империи и участвовали в гражданских войнах внутри нее, а также и во внешних войнах. (Iord. Get. 111 — 112). То, что они не были Амалами, ясно, но были ли они Балтами? К сожалению ответить на этот вопрос невозможно, хотя это и предполагают{234}. Мы также не знаем, идет ли речь о всех готах или о части их. Судя по тому, что эти готы участвовали в войнах на Балканском полуострове, а также каким-то образом принимали участие в основании Константинополя, речь, видимо, шла о готах, живших в районе Дуная в непосредственной близости от имперской границы, т. е. о вестготах. Если речь идет о договоре, о котором сообщают и другие авторы, в котором, в частности, готам разрешалось торговать на Дунае, а это наиболее вероятно, то можно почти с уверенностью говорить, что готы Ариариха и Аориха — вестготы. По условиям договора (Anon. Vales. Pars prior, VI, 31) сын короля Ариариха был послан заложником в Константинополь, и предполагают, что это был Аорих{235}. Текст Иордана не дает возможности установить отношения между Ариарихом и Аорихом, но предположение о том, что они были отцом и сыном, не лишено смысла. В то же время сообщение Иордана позволяет думать об одновременном правлении этих королей, ибо, говоря об их преемнике Геберихе, историк отмечает, что тот встал у власти после их кончины (post quorum decessum).
    Геберих назван преемником (successor) Ариариха и Аориха. Поэтому едва ли надо полагать, что он возглавлял другую группу готов, нежели те. Также едва ли основательна мысль, что Геберих был остготом (если Ариариха и Аориха считать королями вестготов). По словам Иордана (Get. 112), Геберих отличался доблестью и знатностью (Virtutis et nobilitatis eximius). В связи с этим вспоминается Тацит (Germ 8), писавший, что германцы избирали своих королей по знатности (ex nobilitate), а вождей — по доблести (ex virtute). Геберих, таким образом, объединял в своей фигуре оба требования — знатность и доблесть. Не говорит ли это о том, что перед нами один из первых примеров объединения в одном лице функций старого короля и военного вождя, что дало новое качество монарху?
    Геберих принадлежал к роду, уже прославленному (Iord. Get. 113), и блеском своих деяний приравнялся к этой славе. Был ли этот род Балтами? Иордан (Get. 113) приводит генеалогию Гебериха: его отец Хильдерит, дед — Овида, прадед — Нидада. Указание на генеалогию явно свидетельствует о высоком происхождении Гебериха. С другой стороны, Иордан (Get. 146) говорит о Балтах как о роде, втором по знатности (secunda nobilitas) после Амалов, отличающимся отвагой и доблестью (audacia virtutis), почему и получил название Балта, т. е. смелого. И это отличает Балтов от Амалов, которые возводили свое название к мифическому предку, как это было обычно у многих народов. Это может означать, что Балты относились к более позднему слою готской аристократии, не принадлежавшему к прямым потомкам выходцев из Скандинавии, и выделились после разделения вестготов и остготов, так что первым прославленным Балтом был прадед Гебериха Нидада. Его сына Овиду часто считают той же фигурой, что и Книва, возглавивший вестготов после смерти Острогота{236}. Это не невозможно, хотя реальных оснований для такой гипотезы нет. Сейчас важно подчеркнуть, что прямым родственником Ариариха и Аориха Геберих не был. Так что о наследственной монархии у вестготов пока говорить не приходится.
    Как обстояли дела у остготов, сказать трудно. Вскоре после смерти Гебериха королем становится Эрманарих (Iord. Get. 116). Из слов Иордана как будто можно вывести, что он был наследником Гебериха. Но это едва ли так. Геберих, вероятнее всего, был вестготом и едва ли правил всеми готами, а Эрманарих — остготом. Указание Иордана надо понимать как чисто хронологическое. Эрманарих принадлежал к Амалам (Iord. Get. 79) и по существу являлся первым Амалом после Остроготы, недвусмысленно засвидетельствованным в качестве короля. Иордан пишет, что Эрманарих наследовал королевство (in regno successit). Это вполне может означать, что его отец Агиульф тоже был королем. Но странно, что Иордан, столь преклоняющийся перед Амалами, об этом молчит. После смерти Эрманариха королевское достоинство действительно удерживалось в роде Амалов (напр., Iord. Get. 246). Но было ли так до прихода к власти этого короля, мы не знаем. Думается все же, что Иордан не преминул бы отметить королевскую власть Амалов, если бы она существовала между Остроготой и Эрманарихом.
    Некоторые выводы можно сделать из титулатуры готских королей. Старым названием короля в готском языке было thiudans, т. е. глава народа (от thiuda — народ). Этот титул сохранился в готском языке и в IV в., как свидетельствует перевод Библии, сделанный Ульфилой и его учениками в этом веке. Но относится он к римским императорам и эллинистическим царям Евангелий, к Христу как царю иудейскому, а также к Богу. Титулом же готских королей в это время является reiks — рикс{237}. Это свидетельствует о том, что сами готы в это время понимали разницу между эллинистическо-римскими государями и своими королями{238}. Старое слово thiudans закрепилось за сакральной сферой{239} и, может быть, сферой отношений с императором, в то время как реальная власть в готском мире принадлежит риксу. Это может говорить об изменении самого содержания готской монархии, выросшей, видимо, не из власти старых королей. В этом отношении важно, что, как уже говорилось, первые известные короли готов, в том числе руководившие их переселениями сначала из Скандинавии, а затем с балтийского побережья и долины Вислы на юг, были не Амалами.
    Эрманарих, правивший приблизительно с 350 г., создал огромную державу, охватившую чуть ли не всю Восточную Европу (Iord. Get. 116— 120)[35]. Разумеется, ее нельзя представлять как какое-то более или менее централизованное государство. Хотя Иордан и пишет, что готский король навязал подчиненным свои законы (sui parere legibus fecit), речь в то время не могла идти о создании какого-то единого законодательства для всех самых разных племен этого огромного пространства. Видимо, власть Эрманариха, как это было при создании подобных держав, хотя и в меньшем масштабе, у германцев, например, у Ариовиста в I в. до н. э., состояла в навязывании уплаты дани и требовании военной помощи в случае необходимости (Caes. В. G. I, 36; 51). И если Ариовист отнимал у побежденных часть земель для поселения там германцев, то у Эрманариха такой необходимости не было, да и подчиненные им племена занимали такие территории, которые готов совершенно не привлекали. Реально власть Эрманариха распространялась, по-видимому, на районы речных долин. Несмотря на скептицизм некоторых ученых, едва ли можно сомневаться в реальности этой державы, подтвержденной археологическими данными, но нельзя и преувеличивать ее мощь, которая в конечном итоге не выдержала гуннского натиска в 70-х гг. IV в. и распалась.
    На основании сообщений Иордана можно уверенно говорить, что именно с правления Эрманариха королевская власть у остготов прочно принадлежала роду Амалов. Иордан перечисляет непрерывный ряд королей вплоть до Теодориха и его внука, и все они были Амалами. Правда, относились они не только к ветви Эрманариха, но и к ветви его двоюродного брата Валаварата (хотя сам Валаварат королем не был). Так, после смерти Эрманариха власть перешла к сыну Валаварата Винитарию (Iord. Get. 246). Более того, по словам Аммиана Марцеллина (XXXI, 3, 3), когда после гибели короля Витимира (его нет в списке Иордана, и ученые спорят о его идентичности с королем, упомянутым Иорданом) реальная власть оказалась в руках двух регентов Алатея и Сафрака, которые управляли от имени малолетнего короля. Иордан (Get. 134) также пишет об Алатее и Сафраке, а также о вестготском вожде Фритигерне, о котором пойдет речь ниже, что они были приматами и вождями (primates et duces), которые осуществляли власть вместо (vice) королей. Ясно, что у остготов королевское достоинство закрепилось только за Амалами.
    Конечно, говорить о наследственной монархии еще не приходится. Само чередование (далеко не регулярное) представителей двух ветвей этого рода у власти говорит об отсутствии наследственного принципа. Только для гораздо более позднего времени, для 475 г., Иордан (Get. 288) приводит сведения, что король Тиудимер назначил наследником своей власти сына Теодориха (Theodoricum filium regni sui designat heredem). И хотя в достоверности этого сообщения сомневаются, полагая, что историк перенес на 475 г. обстоятельства еще более позднего времени (уже после обоснования остготов в Италии), для сомнений нет достаточных оснований, ибо установление наследственной монархии является вполне логичным продолжением создания монархии родовой, и это укрепление королевской власти вполне могло относиться еще ко времени до переселения в Италию.
    Надо, однако, отметить, что явно не все остготы стали подданными Амалов. Известна группа остготов во главе с Теодорихом Страбоном, не относившихся к роду Амалов, которая перешла на римскую службу и достигла под властью восточных императоров значительного благополучия, вызвавшего зависть их независимых соплеменников (Iord. Get. 270). Но ее можно рассматривать как некую маргинальную группу, не оказавшую большого влияния на историю всего этого племени.
    Несколько иное положение сложилось у вестготов. Вестготы (по-видимому, правильнее «везиготы»{240}) выделились в самостоятельную группу, вероятно, в середине III в.{241} Иордан (Get. 82) связывает разделения готов на две ветви с поселением в Северном Причерноморье и с правлением Острогота[36]. После смерти последнего вестготы действовали уже самостоятельно, возглавляемые Книвой (Get. 101). Для обозначения остготов и вестготов Иордан (Get. 98) употребляет термин gens, а для всей совокупности готов — populus. Исследование применяемой этим историком терминологии, показывает, что он хотя и непоследовательно, использует термин natio для обозначения наиболее мелкой группы, nationes объединяются в gens, agentes — в populus{242}. Таким образом, вестготы предстают как объединение отдельных небольших племен или родовых групп, являясь в то же время частью более высокого этнического сообщества, которое тот же Иордан (Get. 130) называет societas. События показывают, что вестготы могли действовать самостоятельно, в частности воюя с римлянами, или заключая с ними договоры, или поддерживая торговлю с римским миром, но могли участвовать и в общих готских мероприятиях. В источниках часты упоминания тервингов, визов, везиготов, которые, возможно, какое-то время были отдельными этно-политическими группами, но которые в конце концов отождествляются с вестготами{243},[37] как этот народ традиционно называется в отечественной историографии.
    Каковы были отношения между двумя gentes одного готского народа? Иордан (Get. 98) специально подчеркивает, что Остроготе подчинялись обе ветви готов. Видимо, в обычное время такого не было. Недаром после смерти Острогота вестготы уже выступают самостоятельно (Iord. Get. 101). Рассказывая о конце Эрманариха, Иордан (Get. 130) говорит, что вестготы еще до кончины этого государя и даже еще до основного удара гуннов по какому-то своему намерению (quadam inter se intentione) отделились от societate готов и ушли на запад. Из этого видно, что, с одной стороны, до своего ухода вестготы были частью готского «сообщества», возглавляемого Эрманарихом, а с другой — что Эрманарих даже в апогее своего могущества никак не мог помешать вестготам отделиться от его державы. Видимо, подчинение вестготов сводилось к простому признанию ими верховной власти Эрманариха без всяких других последствий.
    В 364—365 гг. вестготы нападали на Фракию (Amm. XXVI, 4,4; 6, 11), а в 365—366 гг. оказали помощь узурпатору Прокопию (Amm. XXVI, 10, 3), что и послужило для восточного императора Валента поводом к началу войны против вестготов (Amm. XXVII, 5, 1—2). Трехлетняя война (366—369 гг.) закончилась восстановлением старого договора 332 г. (Amm. XXVII, 5, 9), хотя, как кажется, и на более жестких условиях. Встает вопрос, происходили ли все эти события после отделения вестготов от державы Эрманариха или же до этого. В первом случае отделение надо отнести, по-видимому, ко времени незадолго до 364 г., во втором же случае надо признать, что подчиненные верховной власти Эрманариха вестготы не только сохраняли свою социально-политическую структуру, но и практически свободно проводили свою внешнюю и военную политику.
    В войне с Валентом вестготов возглавлял Атанарих, которого Аммиан (XXVI, 5,6) называет могущественнейшим судьей (iudex potentissimus). То, что титул «судья» не оговорка Аммиана, свидетельствует факт, что греческий оратор Фемистий (X, 132) тоже называет Атанариха «судьей» (dikastes). Более того, он сообщает, что сам Атанарих отклонил наименование себя rex (точнее — basileus), когда это слово по отношению к нему пытались употребить римляне. Очень важно, что и Аммиан, и Фемистий были современниками событий. Сократ в своей «Церковной истории» (V, 10) называет Атанариха «предводителем (archegos) готов, а Зосим (IV, 10, 1) упоминает, не называя имени, вождя (hegoumenos), пославшего помощь Прокопию. Судя потому, что главным противником Валента в войне с готами был Атанарих, можно полагать, что этот вождь был именно Атанарихом. В другом месте (IV, 34, 3) тот же Зосим прямо называет Атанариха архонтом. О самой этой власти можно судить по сообщениям древних авторов, особенно Аммиана Марцеллина. Будучи могущественнейшим судьей, Атанарих возглавлял войско (XXVII, 5, 6), а позже именно он заключил мир с Валентом (XXVII, 5, 9). Когда на вестготов напали гунны, то Атанарих попытался организовать оборону против гуннского нашествия, а после поражения ушел в горы (XXXI, 3, 4-8). В то же время Атанарих был организатором антихристианского гонения (Socr. IV, 35; Epith. Panar. Наег. 70). Таким образом, он выступает и как военный предводитель, и как руководитель внешней политики, и как человек, осуществляющий внутреннюю политику. Перед нами лицо, облеченное практически полнотой власти.
    Известно, что еще в 347—348 гг. у вестготов происходило антихристианское гонение, возглавляемое «безбожным и клятвопреступным судьей готов» (Auxentius 72, 21). Вновь перед нами «судья», возглавляющий очень важное внутреннее дело. Это не мог быть тот же Атанарих, так как Атанарих, как будет сказано ниже, пришел к власти много позже. Во всяком случае ясно, что вестготов, по крайней мере после 347 г., возглавлял «судья» (kindins), а не король (reiks){244}.
    Аммиан Марцеллин (XXXI, 3, 8) пишет, что когда Атанарих после поражения от гуннов ушел в горы, большая часть готских племен отказалась следовать за ним. После долгого совещания они обратились к Валенту с просьбой разрешить перейти на римскую сторону Дуная. Недовольных Атанарихом возглавил Фритигерн, так что вестготы распались на подвластных Фритигерну и Атанариху (Socr. IV, 33). Следовательно, власть вестготского «судьи» была не столь прочной, чтобы он мог навязать свою волю всему народу. Позже Атанарих был изгнан в результате заговора близких (factione proximorum) и бежал в Константинополь к правившему в то время Феодосию (Атт. XXVII, 5,10). Иордан (Get. 145) говорит о войске Атанариха, перешедшего вместе со своим предводителем на службу императору. По-видимому, это была его дружина, оставшаяся ему верной и после его изгнания.
    Все это свидетельствует о том, что практически власть Атанариха не отличалась от власти любого другого варварского короля этого времени. И все же королем он не был. Готским словом, которое античные писатели переводили как «судья», могло быть kindins{245}.[38] По поводу готского «судьи» высказываются самые различные гипотезы. Попробуем высказать еще одну. Анонимный «судья» действовал в 347—348 гг., т. е., вероятно, еще тогда, когда вестготами правил король Геберих. Каково было соотношение власти короля и «судьи», неясно. Может быть, за последним было оставлено ведение внутренних дел и особенно тех, что связаны с духовной жизнью племени и судом. Исидор Севильский (Hist. 65) писал, что от начала правления Атанариха до пятого года правления Свинтилы прошло 256 лет, что дает 360 (или 361) г. Близкую дату дает и «Хроника вестготских королей» (1) — 363 или 364 г. Следовательно, Атанарих возглавил свой народ еще в правление Эрманариха и, может быть, представлял собой автономную власть вестготов под верховенством общего короля. После отделения от державы в его руках сосредоточилась высшая власть. Но поскольку он не был правильным образом избран или, как полагают, не имел сакральной легитимации, то он остался «судьей», что практически его власть не ограничивало. На Востоке издавна известен этот титул для обозначения высшего магистрата государства (Карфаген), или его части (Мари), или союза племен (евреи до создания монархии), не являвшегося коронованным монархом. Возможно, что восточноримские писатели использовали этот титул и для обозначения власти Атанариха, найдя в ней нечто подобное. Все это не мешает тому, что должность «судьи» могла принадлежать одному роду{246}.
    Интересен эпизод, рассказанный Иорданом (Get. 174—175) о Беремуде, правнуке Эрманариха, который в начале V в. перебрался к вестготам, к тому времени обосновавшимся в Юго-Западной Галлии. Этот Беремуд скрыл свое происхождение из рода Амалов, так как боялся, что его из-за знатности сочтет опасным соперником вестготский король Теодерид (или Теодорих), ибо, как пишет Иордан, кто бы мог колебаться относительно Амала, если бы был волен избирать? Возможно, что не только остготы, но еще долго и вестготы были уверены, что подлинные короли могут выходить только из рода Амалов. И лишь резкое разделение двух ветвей одного народа (как пишет тот же Иордан) заставило позже вестготов облекать своих предводителей и королевским званием.
    В то же время надо отметить, что сами вестготские короли в более позднюю эпоху вели свое начало именно от Атанариха. До исчезновения династии Балтов королевское достоинство у вестготов принадлежало преимущественно (хотя и не всегда) этому роду. Это отразилось и в предании, что вестготы служили Балтам с момента их поселения в Причерноморье (Iord. Get. 42). Учитывая стремление вестготских королей возвести начало своей власти именно к Атанариху, можно полагать, что тот принадлежал к этому правящему роду. Орозий (VII, 32, 9; 34, 6) называет Атанариха королем (гех). Он писал на Западе в 10—20 гг. V в., когда вестготы уже обосновались в Юго-Западной Галлии и вторгались в Испанию. Он имел сведения об обстановке при дворе короля Атаульфа из рода Балтов. Видимо, к этому времени представление об Атанарихе как о первом короле вестготов уже утвердилось. В сравнительно поздней (VII в.) «Хронике вестготских королей» Атанарих возглавляет список. Как уже говорилось, власть Атанариха все же не была достаточно сильной. Он явно не был самодержавным государем. Наряду с ним в вестготском обществе существовали аристократы (primates) и вожди (duces), каковым был Фритигерн (Iord. Get. 134). Аммиан Марцеллин (XXXI, 3, 8) пишет, что вестготы, отколовшиеся от Атанариха, после продолжительных совещаний (diu deliberans) решили переселиться в римскую Фракию. Иордан (Get. 134), говоря, правда, о несколько более позднем времени, уже после переселения на римскую территорию, сообщает, что к римским властям обратились primates и вожди. Видимо, и решение о переселении принимали они же. Так что, как кажется, реальная власть у вестготов в 70-х гг. IV в. принадлежала не всей совокупности вооруженного народа (хотя его собрания происходили и много позже), а верхушке общества в лице аристократов и вождей или судей. Вокруг глав вестготского общества группировались «близкие» (proximi), явившиеся зародышем будущей придворной аристократии.
    В IV в. готы, в том числе вестготы, жили общинами, которые в готском переводе Библии именовались haims или weihs. Местожительством такой общины была слабо укрепленная деревня, окруженная только частоколом{247}. Хотя на готской территории, в том числе в бывшей римской Дакии, сохранились некоторые города, они явно принадлежали не вестготам. Еще долго вестготы, как и другие германцы, будут бояться городов и предпочитать жить вне их. Готские поселения были довольно большими и состояли из отдельных «сельскохозяйственных единиц», каждая из которых была резиденцией большой патриархальной семьи. Общинники обладали чувством определенной солидарности не только перед лицом врага, но и перед лицом властей, как это видно из «Мученичества св. Саввы»{248}. Из него же видно, что имущественного и социального единства в вестготской общине уже не существовало. В ней выделялись богатые и бедные, и первым практически принадлежала местная власть. Их совет решал основные вопросы жизни общины.
    На развитие вестготов огромное влияние оказали римляне. Этому способствовали долгие контакты с римским миром, как военные, так и мирные. Римляне способствовали развитию торговли, и вскоре готы стали так активно торговать на Дунае, что вызвали недовольство их римских конкурентов: недаром Фемистий (Or. 10, 132) так радовался ограничению готской торговли только двумя местами, как это было установлено договором 369 г. (вместо неограниченной торговли, предусмотренной договором 332 г.). Римская блокада во время войны 366— 369 гг. поставила вестготов на грань голода и заставила их просить мира (Атт. XXVII, 5, 7). Это не означает отсутствия у вестготов земледелия, животноводства, ремесла (все это у них существовало{249}), но подчеркивает их вовлеченность в экономическую систему позднеримского Средиземноморья.
    Ярким проявлением римского влияния является распространение христианства. Разумеется, само распространение отвечало внутреннему развитию вестготского общества, как социальному, так и духовному, но толчок к нему дали контакты с Римской империей, и само христианство долго рассматривалось как проявление «романства». Когда после войны с Валентом Атанарих развернул антихристианские гонения, причиной их была, по Эвнапию (fr. 70), его ненависть ко всему римскому. Следствием и непосредственной причиной гонений явилось, по-видимому, стремление Атанариха и стоявших за ним правивших кругов готского общества восстановить внутреннее единство вестготов после поражения от римлян{250}. Но распространяться христианство стало много раньше. Уже в ходе готских набегов на римские земли у них стали появляться христианские пленники, которые могли начать свою проповедь{251}. В Никейском соборе 325 г. участвовал готский епископ Теофил, но его подопечными были, видимо, те готы, которые служили в римской армии или, в крайнем случае, жили на самой дунайской границе{252}.[39] В 341 г. специально для этого был поставлен епископом Ульфила, который родился в стране готов севернее Дуная и хорошо знал готский язык. Его деятельность была довольно успешна. Для облегчения христианизации готов Ульфила начал переводить Библию на готский язык, для чего он изобрел специальные буквы, взяв в качестве образца греческие{253}. И в конце 40-х гг. в Готии развернулось первое антихристианское гонение, вынудившее Ульфилу вместе со своими последователями бежать на римскую территорию, где возникла община «малых готов», существовавшая еще в VI в. и отличавшаяся верностью императорам{254}. Это преследование не остановило христианизацию вестготов, и к 70-м гг. того же IV в. их было уже довольно много, хотя ни абсолютное, ни относительное число их установить невозможно. Можно лишь заметить, что верхний слой готского общества оставался языческим, видимо, дольше, чем его низшие слои{255}.
    В это время христианство становится уже политической проблемой. Отношение к религии стало и отношением к империи. Атанарих развернул антихристианское гонение, а его противники во главе с Фритигерном, даже если они еще были язычниками, согласились стать христианами и одновременно просили разрешения переселиться на земли империи (Iord. Get. 131—132). Ульфила был арианином, арианином был и император Валент. Это способствовало распространению христианства у вестготов, а от них и у остготов, в арианской форме[40]. Становившаяся вестготская христианская церковь была арианской и использовала в богослужении готский язык{256}.
    После неудачи защиты от гуннов меньшая часть вестготов во главе с Атанарихом пыталась укрыться в горах, вытеснив оттуда сарматов. Остальные же во главе с Фритигерном и Алавивом с согласия императора осенью 376 г. перешли Дунай (Атт. XXXI, 4, 8—9; Iord. Get. 133). Позже изгнанный своими proximi Атанарих тоже был вынужден со своей дружиной уйти на римскую территорию и прибыть в Константинополь, где очень скоро умер. Еще до прибытия Атанариха к вестготам присоединилась и часть остготов, которая во главе с Алатеем и Сафаком тоже отказалась подчиниться гуннам и переселилась вместе с вестготами на римский берег Дуная. Но уже в начале 377 г. готы восстали против произвола римских властей. К ним присоединились рабы, которые, вероятно, сами были по своему происхождению германцами, а также часть крестьян и горняков из соседних рудников{257}, и все они грабили Фракию{258}. 9 августа 378 г. около Адрианополя вестготы разгромили римскую армию и убили самого императора Валента. Впервые после гражданских войн III в. римский император был убит в бою{259}. Хотя попытки вестготов захватить Адрианополь и даже Константинополь не удались, они чувствовали себя победителями и опустошали почти весь Балканский полуостров. Наконец, 3 октября 382 г. новый восточный император Феодосии, используя и силу оружия, и хитроумную дипломатию, и искусное противопоставление одних готов другим, заключил с вестготами договор, по условиям которого те были поселены во Фракии и на правобережье нижнего Дуная в качестве федератов, причем по форме это было представлено как возобновление старого договора, заключенного с готами еще Константином. В реальности договоры между готами и империей, заключаемые в 375—382 гг., стали новым этапом в развитии договорных отношений между этими силами и стали в значительной степени прообразами последующих подобных соглашений{260}, в том числе и с вестготами. С того времени, как пишет Иордан (Get. 138), вестготы владели этими странами, как собственной землей (tamquam solum genitalem){261}.
    Обстоятельства заключения этого договора и его детали очень неясны{262}. Орозий (VII, 34,6) пишет, что договор был заключен с вестготским королем Атанарихом, а после смерти короля все племена готов (universa Gothorum gentes) признали власть императора Феодосия. Орозий писал это на Западе и многих деталей восточных событий не знал. Он называет Атанариха королем (rex), в то время как тот им не был. К тому же к моменту заключения договора Атанариха уже не было в живых. Фритигерн к этому времени тоже сошел со сцены, он более совсем не упоминается{263}. Иордан (142), который тоже называет Атанариха королем, говорит, что он наследовал Фритигерну. Может быть, после смерти Фритигерна все вестготы, вновь объединившись, признали власть Атанариха? Но в любом случае договор был заключен уже после смерти последнего. По словами Иордана (145), только войско Атанариха осталось на службе императора, возобновив войско федератов (militia… foederatorum renovata), и именно с этого времени сами готы стали называться федератами.
    Если верить Исидору Севильскому (Hist. Goth. 12) и официозной «Хронике вестготских королей» (2), непосредственным преемником Атанариха был Аларих. Следовательно, партнером Феодосия по договору должен был быть именно он. Однако принято, что Аларих был избран главой вестготов около 390 или 391 г.{264}, т. е. приблизительно через девять или десять лет после смерти Атанариха. Одним словом, источники не дают нам возможности установить детали политической истории вестготов между смертью Атанариха в 381 г. и избранием Алариха в 390. Можно лишь говорить, что последующая вестготская традиция устанавливала прямую связь между Атанарихом и Аларихом, что, вероятнее всего, можно объяснить принадлежностью обоих к роду Балтов и стремлением утвердить мысль о связи королевского достоинства с этим родом. Впрочем, стоит еще вопрос и в том, был ли Аларих королем.
    Титул короля в связи с Аларихом появляется у римских авторов, писавших уже после обоснования вестготов в Галлии и созданием там своего государства[41]. Те же авторы, которые имели дело с вестготами в восточной части империи, избегают так именовать Алариха. У них он выступает или как филарх, т. е. глава племени (Olymp. fr. 3), или как вождь — hegoumenos, dux (Sozom. VIII, 25; Ruf. Hist. eccl. praef.).
    Вероятнее всего, королем (по крайней мере, с самого начала) он все же не был и оставался лишь военным предводителем{265}. Во всяком случае принимать важнейшие решения самостоятельно он не мог. Как рассказывает Иордан (Get. 147), Аларих вскоре после своего прихода к власти держал совет со своими (cum suis deliberans), прежде чем принять важное решение о новом выступлении против римлян. Кто такие эти sui? Учитывая, что и раньше важнейшие решения принимали primates и duces, можно полагать, что и в данном случае речь идет о высшем слое вестготского общества. По-видимому, это все же произошло не в 390 г., когда Аларих стал во главе вестготов, а позже, ибо еще в 394 г. вестготы помогли Феодосию разгромить западного императора Евгения (Iord. Get. 145). Но после смерти Феодосия, когда между правителями западной и восточной частей империи Стилихоном и Руфином началась вражда, приведшая в конечном итоге к полному расколу государства на две части, Аларих и его советники решили, что наступил час решительного выступления. Их целью было приобрести достаточно продовольствия, а главное — подходящую, как им представлялось, землю для окончательного поселения{266}.
    Вестготы, к которым присоединились и некоторые другие враги римлян, восстали против константинопольского правительства. Они вновь опустошили Фракию и двинулись на Константинополь. В его окрестностях вестготы сожгли имения, принадлежавшие Руфину. И тогда фактический правитель Восточной Римской империи пошел на переговоры с варварами. Он сам явился в их лагерь и подкупил Алариха, уговорив его при этом двинуться в Грецию (Iord. Rom. 319). И Аларих увел своих воинов на юг, опустошая Грецию, Македонию, Фессалию, разрушая афинскую гавань Пирей (сами Афины Аларих, по-видимому, взять не смог[42]), Коринф, Аргос. Возможно, Аларих хотел поселить свой народ в благодатной Греции. Стилихон, фактически правивший Западной Римской империей, собрал армию, чтобы выступить против Алариха и даже как будто бы разбил войско вестготов. Но тут в дело вмешалась константинопольская дипломатия, которой был невыгоден успех Стилихона. Евтропий, который к тому времени сменил Руфина в качестве наиболее влиятельного восточноримского политика, убедил императора Аркадия приказать Стилихону вернуться. В Константинополе в это время находились жена и ребенок Стилихона, поэтому тот не решился противоречить восточному императору. Он от имени западного императора Гонория заключил с Аларихом договор, по которому тот обязался не переходить границы территории, подвластной Гонорию. А Аркадий в 397 г. пожаловал Алариху титул командующего войсками в Иллирии на восточном побережье Адриатического моря (magister militum in Illiricum) (Claud. Bel. Got. 535—539). Аларих с удовольствием принял этот титул, который давал ему легальное право властвовать над частью римской территории, в также возвышал его и в глазах соплеменников, и вестготы осели в Иллирике. Здесь явно обосновались не только воины, которые отныне получали и жалование, и обмундирование от восточноримского правительства, но и все племя. Поселение в Иллирике и получение вестготским предводителем официального имперского титула стало чрезвычайно важным этапом формирования вестготской монархии.
    В 401 г. группа различных варварских племен под командованием Радагайса, к которому присоединилась и часть вестготов, видимо, недовольных Аларихом (Isid. Hist. 15), вторглась в альпийские провинции Норик и Рецию. Стилихону пришлось собрать все силы, чтобы отбить это нападение. Этим воспользовался Аларих, чтобы в том же году вторгнуться непосредственно в Италию. Взяв несколько городов, жители которых часто сами открывали ворота, вестготы двинулись к Милану, где тогда находились западноримский император, двор и правительство. Взять Милан Аларих не смог и начал осаду. Стилихон, сражавшийся в это время с Радагайсом, часть своего войска направил все же против
    Алариха и заставил того в феврале 402 г. снять осаду с Милана. А вскоре в жестокой битве вся армия Стилихона одержала победу, и Аларих через некоторое время был вынужден уйти из Италии. Входе этой битвы римляне захватили вестготский лагерь, и среди пленных оказалась семья Алариха. Это явно свидетельствует о том, что во вторжении принимали участие не только воины, но и все племя. В следующем году Аларих попытался повторить вторжение в Италию, но был разбит и снова ушел в Иллирик. В это время под страхом готского нашествия правительство и двор Западной Римской империи переехали из Милана в более защищенную Равенну{267}.
    Новое нашествие вестготов на Италию произошло в 408 г. Аларих потребовал от западноримского правительства 4000 фунтов золота. Стилихон, не имея сил для надлежащего отпора, пошел на это. Кроме того, Аларих был официально принят на службу к императору Гонорию, и вестготы, таким образом, стали федератами Западной империи. В качестве таковых они теперь не ушли в Иллирик, а поселились к северу от Италии, в Норике, откуда было легко угрожать самой Италии. И скоро для этого нашелся повод. В том же 408 г. Стилихон был свергнут и казнен. А после этого начались массовые убийства варваров, находившихся на римской службе, которых подозревали в тайном сговоре с нападающими германцами. И многие варварские воины в страхе бежали к Алариху (Zos. V, 35,6). Аларих же, боясь, что после казни Стилихона равеннское правительство не будет выполнять условия недавно заключенного договора, возобновил военные действия.
    Вестготы под руководством Алариха двинулись непосредственно на Рим. Хотя этот город реально уже не был столицей, его психологическое значение было велико. Взять город штурмом вестготы не могли, и Аларих начал осаду Рима. Измученные голодом римляне пошли на переговоры. Получив большой выкуп, в том числе 5000 фунтов золота и 30000 фунтов серебра, Аларих увел вестготов несколько к северу, где к нему присоединились некоторые рабы из числе германцев, бежавшие от своих господ. Это увеличило войско Алариха до 40 тысяч воинов. Видимо, общее число вестготов в это время превышало 100 тысяч.
    Еще до своего нападения на Рим Аларих призвал себе на помощь своего шурина, Атаульфа, который в то время находился в Паннонии. Это говорит о том, что не все вестготы находились под непосредственной властью Алариха. Кроме того, существовала группа вестготов, которыми командовал Сар, враг и соперник Алариха. В то время как Аларих с переменным успехом воевал с римлянами, Сар верно служил им. Но большинство вестготов все же признавало своим вождем именно Алариха. Аларих, с которым начали переговоры, сначала потребовал несколько провинций, но затем согласился только на Норик. Кроме того, его и армию должны были вновь признать федератами и оплачивать эту службу деньгами и зерном. Говоря о переговорах Алариха с западноримским правительством, Орозий (VII, 38, 2) говорит не только об Аларихе, но и обо всем племени готов (Alaricum cunctamque Gothorum gentem). Это может означать, что по крайней мере официальными партнерами римлян считались весь народ и его предводитель. Видимо, заключать подобные договоры один Аларих не мог, даже если участие народа было всего лишь данью традиции, а не реальным. Забегая вперед, можно сказать, что когда тот же Орозий (VII, 43, 12) говорит о заключении мира с вестготским королем Валией в 418 г., он уже племя готов не упоминает. Если верить Иордану (Get. 152), Аларих просил Гонория позволить готам поселиться в Италии, чтобы они жили вместе с римским народом и жили так, чтобы можно было поверить, что они составляют одно целое (cum Romanorum populo vivere, ut una gens utraque credere possit). Известно, что подобную программу слияния, насколько возможно, готов и римлян выдвинул остготский король Теодорих после захвата Италии. Иордан преклонялся перед этим королем, так что возможно, что он перенес программу Теодориха на Алариха. Но нельзя исключить, что уже вестготский вождь каким-то образом планировал сосуществование с побежденными римлянами.
    Переговоры все же, как кажется, ничем не кончились, и в конце 409 г. Аларих снова пошел на Рим. После очередной осады римляне направили к нему послов для переговоров. Аларих предложил им избрать нового императора вместо Гонория и, видимо, сам предложил кандидатуру — префекта города Аттала Приска, который и стал императором. Аттал же тотчас объявил Алариха командующим всеми пехотными силами империи (magiser peditum), что делало Алариха почти полновластным распорядителем государства. Но равеннское правительство не признало этого выбора, и в следующем году Аттал Приск был свергнут. Узнав об этом, Аларих в третий раз оказался под стенами Рима. И 24 августа 410 г. ему были открыты городские ворота (Soz. IX, 6; 9-10; Oros. VII, 39-40){268}. Впервые за последние 800 лет внешние враги победоносно вошли в Рим. Психологическое значение этого события было огромно. И победителями оказались вестготы.
    Как уже говорилось, вестготы не любили городов и не знали, что в них делать. Поэтому после трехдневного грабежа они оставили Рим. Сам Аларих решил двинуться на юг и переправиться оттуда на Сицилию, а затем в Африку, чтобы поселиться в более благодатных, как ему казалось, местах. С собой вестготы везли награбленные богатства и вели множество пленных, среди которых были неудачливый император Аттал Приск и сестра Гонория Галла Плацидия. Но планам Алариха было не суждено сбыться. Попытка переправиться на Сицилию кончилась катастрофой, и потрясенный этой неудачей Аларих умер (Iord. Get. 157). Он был торжественно похоронен на дне реки Бузент, причем все пленники, копавшие эту могилу, были уничтожены.
    Преемником Алариха стал его шурин Атаульф. Иордан (Get. 158) говорит, что ему передали королевство вестготов (regnum Vesegothorum… tradent). Орозий (VII, 43,2) просто упоминает, что во время вторжения в Галлию во главе вестготов стоял король Атаульф. Известно, что Аларих имел внука Теодориха, который позже стал королем вестготов (Sidon. Сагт. VII, 505). Возможно, что твердый наследственный принцип все-таки у вестготов еще не существовал. По Иордану, власть передали Атаульфу, поскольку он, будучи кровным родственником (consanguineus) Алариха, он был еще и человеком, выдающимся телом и умом (conspicuus forma mentemque), да к тому же похожим на покойного вождя красотой тела и благообразием лица. Характерен и глагол trado — передавать. Атаульф не наследовал власть Алариха, эта власть ему была передана. К сожалению, готский историк не говорит, кто передал власть Атаульфу, и поэтому мы не знаем, какова была роль совета аристократов или всего вооруженного народа в этом акте. Но даже если официально народ и играл какую-либо роль, фактически она была очень небольшой.
    Атаульф изменил планы Алариха. Он провернул вестготов на север, вновь взял Рим и основательно пограбил его, а затем двинулся к Альпам. В это время в Южной Галлии создалась довольно сложная обстановка. В этой стране боролись варвары, узурпаторы, войска и командиры, оставшиеся верными Гонорию (Zos. VI, 2—3; Olymp. fr. 12){269}. Атаульф решил воспользоваться всеми этими сложностями и обосноваться в этой богатой стране. Возможно, что и Гонорий надеялся использовать вестготов как своих союзников в борьбе против врагов в Галлии{270}. Вестготы перешли Альпы и вскоре заняли южную часть Галлии. К этому времени, как об этом будет сказано в следующей главе, полководец Гонория Констанций разгромил Константина и восстановил власть Равенны в Галлии. Но вскоре в восточной части этой страны при активной поддержке бургундов, которые вслед за вандалами, свевами и аланами перешли Рейн, и части аланов императором был провозглашен знатный галло-римлянин Иовин. Атаульф сначала решил оказать поддержку Иовину, явно надеясь получить от него столь желанное официальное разрешение поселиться вестготам в Галлии, причем инициатором такого решения Атаульфа стал недавний неудачливый император Аттал, который так и остался среди вестготов. Довольно скоро Атаульф, однако, разочаровался в своем решении. Бургунды и аланы явно видели в вестготах своих соперников. Возможно, под их влиянием Иовин назначил соправителем своего брата Себастиана, и это ясно показало Атаульфу тщетность его надежд на помощь Иовина. Он выступил против узурпатора. Иовин и Себастиан были им убиты (Olymp. fr. 17-19). Это укрепило положение Атаульфа и его воинов в Южной Галлии. Там в доме знатного римлянина Ингения в Нарбонне 1 января 414 г. состоялась свадьба Атаульфа и Галлы Плацидии. Жених был одет в римские одежды, а невеста — в одеяние императрицы. Активную роль в свадебной церемонии играл все тот же Аттал (Oimp. fr. 24). И это было очень важным знаком.
    Со слов нарбоннца, очень близкого к Атаульфу (вероятнее всего, того же Ингения), Орозий (VII, 43,4—7) говорит, что Атаульф хотел полностью уничтожить римский народ и его власть (oblitterato Romano nomine), чтобы на всей римской территории существовала только Готская империя (Romanum omne solum Gothorum imperium), дабы то, что было Романией, стало называться Готией (Gothia quod Romanis fuisset), а сам Атаульф стал бы тем, кем прежде был Цезарь Август (fieret nunc Athaul-fus quod quondam Caesar Augustus). Но, продолжает нарбоннец передавать слова Атаульфа, поскольку он на большом опыте убедился, что готы из-за своего необузданного варварства никаким образом не способны подчиняться законам (multa experientia probavisset neque Gothos ullo modo parere legibus posse), а без законов государство — не государство, он, Атаульф, стал искать себе славу не в уничтожении, а в восстановлении и увеличении римского народа (или римского могущества — Romano nomine) силами готов, чтобы у потомков он стал создателем римского возрождения (Romanae restitutionis auctor); и он стал воздерживаться от войны и стремиться к миру. Далее Орозий говорит о влиянии на Атаульфа его жены Галлы Плацидии. Такое продолжение изложения мыслей Атаульфа вполне может говорить о возникновении самих этих мыслей под воздействием его римской супруги.
    Перед нами целая программа действий Атаульфа. Он ясно понял, что создать Готию, которая заменила бы Римскую империю, в условиях распада готского народа на две, по крайней мере, группы практически невозможно{271}. И это требует изменения вектора политики готского короля. Вражда к Риму сменяется честолюбивым стремлением восстановить былое величие Рима, но уже под своей властью. И его переодевание в римскую одежду во время свадьбы является видимым знаком этого стремления. Характерно, что Атаульф при этом желает сравниться с Августом, явившись, таким образом, основателем новой империи. Можно, следовательно, говорить, что при Атаульфе произошел переворот в готско-римских отношениях — от конфронтации к сотрудничеству, но при первенстве именно готов, так как Атаульф собирается восстановить былое величие Рима именно готскими силами. Однако при этом новая империя должна все же базироваться на римской правовой основе, ибо у готов, как полагает Атаульф, вовсе нет законов. Это, разумеется, не означает отсутствия у вестготов всякого правового регулирования. Но это было обычное право, отличающееся от римского и соответствующее родоплеменному, а не государственному состоянию общества. Оно не было никак зафиксировано, хотя, судя по переводу Библии Ульфилой, грамотность среди готов уже была распространена. Именно отсутствие писанных законов, как кажется, и было причиной варварства готов, по мысли Атаульфа. Новая империя должна, таким образом, основываться на римских законах, но власть в ней принадлежать готам, ибо их силами эта империя будет восстановлена. По существу, это программа готско-римского политико-юридического синтеза, позже действительно осуществленного, хотя путь к этому синтезу оказался много дольше, чем мог предполагать Атаульф.
    Вестготы, поселившиеся в Галлии, встали перед проблемой взаимоотношений с местным населением, которое много превосходило его и по численности, и по образованности, и по социальному развитию. Необходимо было выработать определенные нормы этих взаимоотношений. Сначала Атаульф склонился к уже опробованному варианту: снова объявил императором Аттала (Oros. VII, 42, 7), который, в свою очередь, «назначил» Атаульфа командующим армией (magistermilitum){272}. Этот пост давал Атаульфу юридически безупречное право распоряжаться в Галлии. Трудно сказать, воздействовал ли как-либо этот акт на местное население. Но во всяком случае он осложнял отношения Атаульфа и вестготов с Равенной. А положение было таково, что сотрудничество с ней становилось для Атаульфа все более необходимым, ибо вестготы во все большей степени испытывали затруднения с продовольствием. И главной задачей Атаульфа стала необходимость добиться поставок продовольствия от императорского правительства в Равенне. В конце концов он был готов даже вернуть в Равенну Плацидию в обмен на определенное количество хлеба (это предложение было сделано еще до свадьбы), но мятеж римского наместника Африки Гераклиана не давал Гонорию возможности (если он действительно хотел добиться соглашения с Атаульфом) выполнить это требование. И тогда Атаульф перешел к более решительным действиям. Он попытался захватить Массалию (Марсель), но был отбит. Зато вестготы захватили некоторые другие города Южной Галлии. После этого, видимо, и была сыграна свадьба Атаульфа с Плацидией. И тогда перед готским предводителем прежде всего встал вопрос о его собственной роли. Поскольку вестготы уже дважды захватывали «главу мира» (caput mundi) Рим, то Атаульф мог законно, с его точки зрения, считать себя наследником римских императоров. Правда, в Равенне сидел на троне Гонорий, а в Константинополе — его племянник Феодосии II, но после его свадьбы с Галлой Плацидией они становились его родственниками[43], так что в мысли варварского вождя вполне мог возникнуть план своеобразного властного триумвирата при решающей роли его самого. В таком случае перед местным галло-римским населением Атаульф представал бы как законный правитель, равный, по меньше мере, правящим императорам. И когда Плацидия родила сына, он назвал его гордым именем Феодосии.
    Но как быть с готами? Хотя готы, как уже говорилось, понимали разницу между императором (thiudans) и своим королем (риксом), по мере своих побед они могли все более уменьшать в собственном сознании эту разницу и воспринимать своего короля если и не полностью равным императору по положению, то вполне равным, если не превосходящим, по реальной власти{273}. Правда, королевское достоинство было закреплено за остготским родом Амалов, но, как пишет Иордан, резкое разделение двух ветвей некогда единого народа заставило вестготов и своих вождей облекать королевским достоинством. Такое резкое разделение можно отнести именно ко времени Атаульфа. Остготы, к тому же подчиненные гуннам, остались далеко на востоке, а вестготы поселились почти на самом западе римского мира. Это все, как кажется, и стало основанием принятия Атаульфом титула короля. И решающим шагом в этом направлении явилась его свадьба с Галлой Плацидией; недаром она была одета в одежды императрицы. Произошло ли это в новогодний день 415 г., или несколько раньше, неизвестно. Можно только говорить, что именно с 413—414 гг. ведет свое начало вестготская монархия.
    Женитьба Атаульфа на Галле Плацидии показала Гонорию, что вестготский король решил любыми средствами добиться своей цели. С другой стороны, Гонорий решил, что его положение настолько укрепилось, что он может силой справиться с вестготами. И он направил против вестготов армию во главе с тем же Констанцием, который недавно, разгромив Константина, восстановил власть Равенны в Галлии, чтобы вновь вернуть себе Галлию, теперь уже отняв ее южную часть от вестготов. Римляне даже сумели отбить у них некоторые города, включая Нарбонн. А главное, в результате морской блокады, навязанной Констанцием, вестготы были отрезанны от поставок продовольствия. И тогда Атаульф решил покинуть Галлию и перейти в Испанию (Oros. VII, 43, 1). Аттал, ставший теперь ему не нужным, был вновь лишен пурпура. Сначала он вместе с вестготами оказался в Испании, но вскоре, брошенный ими на произвол судьбы, попытался было бежать в Африку, однако его корабль был перехвачен, и он был пленником привезен в Равенну (Oros. VII, 42, 9). А вестготы впервые оказались на испанской земле.

Глава III.
ВАРВАРСКОЕ ЗАВОЕВАНИЕ ИСПАНИИ.

НАЧАЛО ВАРВАРСКОГО ЗАВОЕВАНИЯ

    Как говорилось в предыдущей главе, в последний день 406 г. союз вандалов, свевов и аланов перешел Рейн. Регулярных римских войск там уже практически не было. Франки, бывшие федератами империи, пытались задержать вандалов и их союзников еще на правом берегу Рейна. В ожесточенном сражении они уничтожили большое количество вандалов и даже убили их короля Годегизела. Но на помощь вандалам пришли аланы во главе с их главой Респендиалом, и франки потерпели поражение (Greg. Tur. II, 9). После этого никаких препятствий для варварского вторжения в Галлию не оставалось. Варвары сначала опустошили восточную часть Галлии, а затем обрушились на ее юго-западную часть, выйдя к Пиренеям{274}. Захвативший Галлию Константин сумел восстановить границу по Рейну и не дать возможности новым варварам перейти из Германии в Галлию.
    В Испании в это время шла борьба между Константом и Геронтием, и толи по приглашению Константа, не видевшего других возможностей бороться с Геронтием, то ли из-за предательства варварских отрядов, оставленных Геронтием для охраны пиренейских проходов, толи просто воспользовавшись сумятицей на Пиренейском полуострове, осенью 409 г. свевы, вандалы и аланы[44] перешли Пиренеи (Oros. VII, 40,9; Hydat. 42). Ни Геронтий, ни Констант не могли им помешать, так как были заняты борьбой друг с другом. Более того, Геронтий заключил с варварами мир (Olymp. fr. 16). Каковы были его условия, точно неизвестно, но они явно развязали варварам руки, и они стали опустошать Испанию, как это было сравнительно недавно в Галлии. Армия Константа была разбита, и Геронтий направился в Галлию для завершения войны с Константином и Константом и даже сумел осадить узурпатора в его столице Арелате. Однако против Константина наконец-то выступили войска законного императора Гонория, порвавшего с Константином, во главе с Констанцием. Солдаты Геронтия перешли к Констанцию, и это вынудило мятежного полководца бежать в Испанию{275}.
Миграция германских народов 
    В восточной части Испании, не занятой варварами, правил Максим. Его провозглашение привело к некоторой дезориентации римской администрации и, может быть, остатков римских войск{276}, что, несомненно, облегчало действия варваров. Сам Максим всячески подчеркивал свое значение как римского императора. Не имея доступа к источникам золота, находившимся в основном в разоряемой варварами Северо-Западной Испании, он чеканил медные монеты с обычными римскими легендами, считая себя одним из трех августов{277}. Вероятнее всего, речь идет о Гонории, правившем на Западе, и Феодосии II, царствовавшим на Востоке[45]. Геронтий и Максим явно претендовали на легальное управление префектурой Галлией. Однако удержаться в Испании Геронтий не смог: как уже говорилось, против него восстали остатки его собственных войск, принудившие его к самоубийству, а Максима к отречению. Не дожидаясь прибытия войск Гонория, Максим бежал к варварам. Олимпиодор (fr. 16), сообщая об этом, подчеркивает, что для этого тот использовал существующий договор о перемирии. Видимо, между варварами (по крайней мере, их частью), и Геронтием и Максимом при заключении мира (или перемирия) были оговорены и еще какие-то условия, позволившие беглому императору найти у варваров приют.
    Варвары опустошали страну. Испанские авторы, рассказывавшие о вторжениях варваров, говорят о нашествии аланов, вандалов и свевов, в то время как писатели, жившие в Италии или других странах, говорят либо об аланах и вандалах, либо чаще только об одних вандалах. Видимо те, кто непосредственно не соприкасался с испанскими событиями или черпал свои сведения не от испанцев и поэтому имел л ишь самое общее представление о том, что происходило в этой стране, не очень-то различали состав варваров, вторгнувшихся на Пиренейский полуостров и воспринимали их как более или менее единое целое. Интересно, что Иордан (Get. 153) приписывает императору Гонорию предложение вестготам занять Галлию и Испанию, почти потерянные из-за нашествия вандалов. По-видимому, даже при императорском дворе в Равенне не очень-то знали о реальном положении в далеких провинциях. То, что называются обычно вандалы или в крайнем случае еще и аланы, но не свевы, говорит о том, что именно вандалы, объединившиеся с аланами еще в Паннонии, возглавляли союз варварских племен в Испании.
    Находившееся в Равенне правительство было все более озабочено защитой непосредственно Италии{278} и практически не обращало внимания на события на далеком Западе. Не получая от него никакой помощи, сами испанцы в ряде случаев давали отпор вторгнувшимся. Многие бежали в города и крепости (кастеллы). Некоторые небольшие города, как Варейя в верхней долине Ибера, тоже покидаются жителями{279}. Это все привело к экономической катастрофе. Начался голод, в ряде мест были даже отмечены случаи людоедства (Olymp. fr. 30; Hydat. 46—49). Разорялись и латифундии, и еще сохранившиеся мелкие и средние владения горожан и крестьян{280}.
    В 411 г. Констанций появился в Испании и восстановил власть римского императора в Тарраконской Испании. Остальные провинции Пиренейского полуострова оказались в руках варваров, которые в том же 411 г. по жребию разделили их между собой: аланы заняли Карфагенскую Испанию и Лузитанию, вандалы-силинги — Бетику, вандалы-асдинги — восточную часть Галлеции, свевы — западную часть той же провинции (Oros. VII, 40, 10; Hydat. 49; Isid. Hist. 73){281}. Такое разделение не соответствовало реальной численности того или иного варварского народа, что явно закладывало возможности их столкновений в недалеком будущем{282}. Существуют некоторые косвенные намеки на особые отношения Геронтия с аланами. Только его раб алан остался с ним, когда его бросили свои воины, и, как и его жена, покончил с собой вместе с Терентием. Максим, как уже упоминалось, бежал к варварам, но непосредственными соседями владений Максима были именно аланы. После их разгрома вестготами в 418 г. (см. ниже) остатки аланов соединились с вандалами — так Максим мог попасть к последним. Так что не исключено, что не только слепой жребий дал аланам самую большую часть Пиренейского полуострова, но и старания Геронтия.
    Каковы были юридические основы поселения варваров в Испании, неизвестно. Возможно, что императорское правительство было вынуждено признать возникший порядок вещей и, чтобы «спасти лицо», пошло на заключение договора, на основании которого свевы, вандалы и аланы получали земли в качестве федератов. Но вероятнее, что варвары заключили какое-то соглашение (может быть, официальный договор) с узурпатором Максимом, который оставил за собой Тарраконскую Испанию, отдав остальные испанские провинции варварам для поселения{283}. Если это так, то и после отречения Максима варвары старались этот договор соблюсти. За исключением вмешательства свевов в восстание багаудов, о чем пойдет речь ниже, ни они, ни вандалы, ни аланы не вторгались в Тарраконскую Испанию. Что же касается западноримского правительства, то оно явно этот договор в расчет не принимало и рассматривало варваров как врагов, незаконно захвативших часть империи. Во всяком случае после восстановления в не занятой варварами части Испании власти равеннского правительства ни свевы, ни другие варвары, поселившиеся в Испании, федератами не считались, но римляне были вынуждены примириться с этим{284}. Как бы то ни было, в результате этого вторжения, большая часть Испании практически ускользнула из-под римской власти. Разделение большей части Испании между варварами привело к развалу их союза. Отныне действовать стали отдельные племена.
    Социальная дифференциация у вандалов и аланов была еще достаточно слаба, у них, вероятно, еще не было государства, и в то время, когда они вторгались в Испанию, они представляли собой союзы племен. Видимо, именно во время пребывания в Испании у этих народов стала углубляться дифференциация и начало складываться государство, хотя этот процесс явно еще не успел завершиться{285}. Свевы, вероятно, были более развиты, хотя и у них монархия окончательно утверждается лишь после вторжения в Испанию{286}. Заняв западную часть Галлеции, сами свевы поселились на юге оккупированной области, особенно в районе Бракары. В этом районе они, как кажется, полностью захватили все земли, изгнав оттуда испано-римлян{287}. В незанятых районах сохранились прежние социально-экономические отношения, но испано-римляне должны были выплачивать новым господам дань.