Скачать fb2
Фашистская Европа

Фашистская Европа

Аннотация

    Тридцатые годы стали эпохой торжества фашистской идеологии во многих странах Европы. Фашизм скрывался под разными именами: национал-социализм, рексизм, фалангизм, но главной чертой всех этих движений был звериный антикоммунизм и ненависть к СССР.
    Известный публицист Валерий Шамбаров, автор многих книг по истории нашей страны, представляет новое фундаментальное исследование «эпохи фашизма». Как фашизм зародился, как окреп, как фашистские группировки боролись друг с другом за власть и как в итоге все они единым «крестовым походом» отправились на покорение нашей страны, обо всем этом расскажет книга В. Шамбарова. Отдельно автор остановится на роли фашистских организаций в развязывании Второй Мировой войны и участии в ней «фашистского интернационала» Европы.
    Книга предназначена для всех интересующихся историей предвоенной Европы и Второй Мировой войны.


Валерий Евгеньевич Шамбаров Фашистская Европа

От автора
Бывает ли фашизм «обыкновенным»?

    Когда Михаил Ромм снимал свой знаменитый кинофильм, подобный вопрос возникнуть не мог. Воспоминания о Второй мировой войне оставались слишком свежими, и что такое фашизм, казалось очевидным. То самое зло, которое было побеждено. Гитлер, Муссолини, агрессия, зверства, концлагеря, моря крови. Но… почему возникло подобное явление? А ведь возникло-то оно довольно широко. И если оторваться от упрощенных схем, сформировавшихся в период войны, то вопрос, что такое фашизм, окажется далеко не очевидным. Например, государственные системы, строившиеся Гитлером и Муссолини, значительно различались. Еще более отличались от них румынские модели. Случалось и так, что различные фашистские течения схлестывались в смертельной борьбе. Что же касается концлагерей и прочих зверств, то демократические Англия или США могли бы в данном отношении успешно поспорить с гитлеровцами.
    Советские общественные науки выработали следующее определение фашизма: «Политическое течение, возникшее в капиталистических странах в период общего кризиса капитализма и выражающее интересы наиболее реакционных и агрессивных сил империалистической буржуазии. Фашизм у власти – террористическая диктатура самых реакционных сил монополистического капитала, осуществляемая с целью сохранения капиталистического строя. Важнейшие отличительные черты фашизма – применение крайних форм насилия для подавления рабочего класса и всех трудящихся, воинствующий антикоммунизм, шовинизм, расизм, широкое использование государственно-монополистических методов регулирования экономики, максимальный контроль за всеми проявлениями общественной и личной жизни граждан, разветвленные связи с достаточно значительной частью населения, не относящейся к правящим классам, способность путем националистической и социальной демагогии мобилизовать и политически активизировать ее в интересах эксплуататорского строя (массовая база фашизма – по преимуществу средние слои капиталистического общества). Внешняя политика фашизма – политика империалистических захватов».
    Во многих чертах это определение получается верным, но отнюдь не во всем. Наверное, фашизм не добился бы таких успехов, в том числе и военных, если бы он только подавлял и терроризировал трудящихся. Скорее, наоборот, он увлекал трудящихся за собой, обретал в их лице массовую опору. Некоторые фашистские группировки выступали противниками монополистического капитала. Необязательным оказывается и расизм – например, итальянскому фашизму он был чужд. Да и захватническая политика проявлялась не всегда.
    Что же касается западной науки, то здесь однозначного определения фашизма вообще не утвердилось. Его применяли к различным ультраправым учениям, пытавшимся одновременно противостоять как коммунизму, так и либерализму. Однако само слово «фашизм» превратилось в ругательный ярлык, и зарубежные политики, журналисты, демагоги (а в постсоветские времена – и их российские последователи) применяют его к широкому спектру самых разнообразных явлений. Фашизм стало принято отождествлять с диктатурой. Либералы клеят этот ярлык к попыткам укрепления централизованной власти. Сепаратисты – к попыткам удержать государственное единство. Ну и наконец, в нынешнюю эпоху глобализации стало модным подгонять под фашизм любые националистические силы (даже либеральные).
    В западном научном мире в настоящее время восторжествовала формулировка, выработанная британским философом и политологом Рождером Гриффином, определившим фашизм как «папиенгенетический ультранационализм». Доказывается, что фашистская идеология в своем «мифологическом ядре» нацелена не на «возрождение нации», а на ее «сотворение заново» – ив этом состоит ее коренное отличие от прочих националистических теорий. Отметим, что отличие довольно зыбкое. Попробуй-ка докажи, возрождать или заново конструировать нацию намерен тот или иной лидер? Если же учесть, что ярлык национализма на западе тоже оказался ругательным, вопиющим нарушением «толерантности», то грань, где начинается фашизм, получается еще более расплывчатой. Определение Гриффина отлично подходит к современному украинскому или прибалтийским националистическим режимам. Но во многих фашистских государствах никакого «ультранационализма» не просматривалось. В Италии, Румынии, Болгарии, Испании…
    Остается признать, что исчерпывающего определения фашизма нет. Но явление-то было! Оно родилось в единственный исторический период, 1920—1930-е годы. Охватило страны, совершенно разные по уровню экономического развития, по национальным и культурным традициям: Италию, Германию, Австрию, Румынию, Испанию, Болгарию, Венгрию, Францию, Бельгию, Чехию, Словакию, Норвегию, Данию, Швецию, Финляндию, Грецию, Югославию. По сути, вся Европа была фашистской! В Англии, США, Латинской Америке обозначились влиятельные организации, близкие к фашизму. Откуда это взялось? И почему фашизм все-таки не восторжествовал? Почему его достижения, выглядевшие столь впечатляющими, пошли прахом?..

Часть первая
Бурные двадцатые

Пролог
Версальская система

    Италия раскатывала губы на владения в Африке, на Балканах, в Малой Азии. Франция мечтала смыть позор поражений в войне 1870–1871 г., вернуть Эльзас и Лотарингию. Сербские радикалы вынашивали проекты «Великой Сербии», румынские – «Великой Румынии». А американские олигархи начали готовиться к войне еще с 1912 г. Они провели на пост президента своего ставленника Вудро Вильсона. Из-за нехватки финансов в США действовал закон, запрещавший вывоз капиталов за рубеж. В 1913 г. Вильсон со своими советниками-банкирами Хаусом и Барухом добились отмены этого закона. Зато обеспечили принятие закона о создании Федеральной Резервной Системы (ФРС) – по функциям соответствующей нашему Центробанку, имеющей право печатать доллары; но ФРС является не государственной структурой, а «кольцом» частных банков и независима в своих решениях от правительства. В общем, американские воротилы готовились наживаться на займах, на поставках сражающимся сторонам.
    В Европе наращивались армии, разогревалось общественное мнение. Заранее организовывались и подрывные операции. В 1912 г. крупнейший германский банкир (и одновременно один из руководителей немецкой разведки) Макс Варбург создал в Стокгольме дочерний «Ниа-банк» – тот самый, через который будут перекачиваться деньги в Россию, большевикам. Кстати, финансовые магнаты в разных странах были тесно переплетены между собой. У упомянутого Макса Варбурга в США ворочали делами два родных брата, Пол и Феликс. Один из них, Пол Варбург, стал вице-президентом Федеральной резервной системы. В разгар войны на разжигание революции потекут не германские, а американские деньги. Их будут только отмывать через Германию и Швецию…
    Закулисные силы состряпали отличный предлог развязать бойню. Подтолкнули сербских масонов убить австрийского наследника престола Франца Фердинанда – кстати, противника войны. Подключились дипломаты, мгновенно раскрутили, и загромыхало. Сцепились в схватке Германия, Россия, Франция, Англия, Сербия, Австро-Венгрия, Османская империя, Япония. Некоторые колебались, взвешивали, чью сторону выгоднее принять. Италия и Румыния примкнули к державам Антанты, Болгария – к немцам…
    Простые солдаты и офицеры во всех воюющих армиях верили, что правда на их стороне. Им это внушали, они жили грядущими победами. Но одновременно закручивались грязные интриги. Например, успехи России встревожили не только противников, но и западных союзников. Нашу страну шельмовали и подставляли. В самый напряженный период войны оставили без поддержки, без вооружения и боеприпасов.
    А в американских правящих кругах вызрел «план Хауса» (по имени серого кардинала при президенте Вильсоне). После того как Америка пожала плоды нейтралитета и невиданно разбогатела на поставках враждующим коалициям, требовалось пожать и плоды победы. Для этого США должны были вступить в войну. Но вступить только после свержения русского царя – чтобы сама война приобрела характер борьбы «мировой демократии» против «мирового абсолютизма». Об этом Хаус писал Вильсону еще летом 1916 г.!
    Но изменением политической системы в России ограничиваться не следовало. Она должна была пасть окончательно. В этом случае немцы и их союзники навалятся всеми силами на Запад. А французам, англичанам, итальянцам останется надеяться уже не на русских, а только на американцев. США получали возможность диктовать им любые условия. Хаус поучал, что после победы «надо построить новую мировую систему». С образованием «мирового правительства», где будет лидировать Америка. Он убеждал Вильсона: «Мы должны употребить все влияние нашей страны для выполнения этого плана».
    Что же касается России, то она, выйдя из войны, выбывала из числа победителей. Мало того, ее саму можно было пустить в раздел вместе с побежденными. Задолго до Бжезинского Хаус писал: «Остальной мир будет жить более спокойно, если вместо огромной России в мире будут четыре России. Одна – Сибирь, а остальные – поделенная Европейская часть страны». В реализации «плана Хауса» участвовали американские и европейские политики, дипломаты, спецслужбы. Участвовали и революционеры – хотя из них лишь немногие догадывались, на кого они, в конечном счете, работают и чей заказ исполняют.
    Февральской, а потом и Октябрьской революциями Россию обрушили в полный хаос. Германия и ее союзники поначалу восприняли катастрофу нашей страны с колоссальным облегчением, считали чудом, спасшим их самих. Но и против них разворачивались аналогичные операции. Теперь революционные веяния поползли к ним из Советской России, засылались агитаторы, переправлялись деньги и оружие для оппозиции. С другой стороны, державы Антанты наводили контакты с либеральными и социалистическими партиями в странах противника. Вильсон делал заявления, что война ведется не с народами этих стран, а только с «агрессивными монархическими режимами». Прозрачно намекалось: когда эти режимы падут, вполне можно будет заключить почетный мир.
    Осенью 1918 г. покатилась цепь революций в Болгарии, Турции, Австро-Венгрии. Наконец, забурлило в Германии. Кайзер сбежал в Голландию. В Берлине представители различных политических партий рассуждали, что демократам легче будет договориться с западными державами, они смогут найти общий язык чуть ли не полюбовно. Сформировалось социал-демократическое правительство и 11 ноября подписало соглашение о перемирии. Германия обязалась демобилизовать армию, выдавала победителям флот, уступала французам Эльзас и Лотарингию.
    Для выработки мирных договоров в Париже и его пригороде Версале в январе 1919 г. открылась международная конференция. На нее съехались делегации 27 стран-победительниц и 5 доминионов Великобритании. Участвовали даже такие «победители», как Гаити, Гватемала, Гондурас. Зато Россия, внесшая самый весомый вклад в победу, вообще не была представлена. Президент Франции Клемансо красноречиво прокомментировал: «России больше нет».
    Но и из тех государств, которые были допущены на конференцию, большинство скромненько подписывало бумаги, подготовленные для них «старшими». Из трех с лишним десятков стран выделился Совет Десяти. Однако ключевые решения принимала не «десятка», а «большая четверка» – США, Англия, Франция и Италия. А внутри «четверки» возникла «тройка». Интриговала против Италии. Ее претензии проваливали настолько откровенно, что итальянский премьер-министр Орландо вообще покинул заседания. Но внутри «тройки» существовала «двойка». США и Англия исподволь копали под интересы Франции. А внутри «двойки» лидировал Вильсон. Он чувствовал себя верховным арбитром, задавал тон. Основные решения конференции навязали американцы – они известны как «Четырнадцать пунктов» Вильсона.
    Немцев, австрийцев, венгров, болгар, турок беспардонно обманули. При подписании перемирий как бы подразумевалось, что условия капитуляции уже названы, их предстоит только уточнить и юридически оформить. Но на Парижской конференции державы Антанты предъявили другие условия, гораздо более жесткие. Побежденные взвыли, но деваться им теперь было некуда – они распустили свои вооруженные силы, сдали пограничные крепости и флоты. К тому же они оказались настолько взбаламучены внутренними потрясениями, что об отказе и возобновлении войны даже думать не приходилось. Невзирая на заверения Вильсона, что война ведется с монархиями, а не с народами, пострадать предстояло именно народам.
    Болгарию территориально обкорнали, обложили огромными репарациями, заставили распустить армию. На Турцию наложили «режим капитуляций», фактически лишили суверенитета. От нее отчленили страны Ближнего Востока, Аравию, Ирак, а остальные области поделили на зоны оккупации. Австро-Венгрию разобрали на части – Австрию, Венгрию, Чехословакию. Польские, балканские, украинские области раздали другим государствам. А Германию объявили главной виновницей войны. Она потеряла все колонии и восьмую часть собственной территории.
    Ей запрещалось строить флот, создавать авиацию, химические войска, иметь военные академии и высшие училища. Армию разрешалось содержать не более 100 тыс. человек, причем профессиональную, чтобы немцы не смогли накопить обученных резервистов. Обязали выплатить репарации в 132 млрд золотых марок, что толкало ее в экономическую зависимость от Антанты. В качестве залога Саарская область была оккупирована французами. Область вдоль Рейна объявлялась демилитаризованной, там запрещалось располагать немецкие войска.
    Наряду с побежденными государствами западные властители самозабвенно кроили и Россию! Решали судьбы Средней Азии, Дальнего Востока, Севера. Заявляли о поддержке отделившихся от России национальных новообразований: Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Грузии, Армении, Азербайджана, северокавказских сепаратистов, петлюровской Украины. Между прочим, именно в Версале по инициативе Вильсона было впервые принято предложение о передаче в состав Украины Крыма, раньше он никогда украинцам не принадлежал.
    Что касается победителей, то плоды выигрыша распределились крайне неравномерно. Сербию, сильно пострадавшую и понесшую очень большие потери, вознаградили чрезвычайно щедро. Ей передали области хоть и славянские, но совершенно разные по своим историческим судьбам, традициям, культуре – Хорватию, Словению, Боснию, Герцеговину, Македонию, объединили с союзной Черногорией. В результате возникло Королевство сербов-хорватов-словенцев. А Бельгия тоже пострадала весьма серьезно, но для нее ограничились лишь микроскопическими территориальными прирезками.
    Румыния проявила себя полным нулем в военном отношении, проституировала, перекидываясь на сторону то Антанты, то Германии. Невзирая на это, ее уважили (возможно, из-за того, что Румыния была неприкрытым оплотом масонства). Отдали ей и австро-венгерскую Трансильванию, и российскую Бессарабию. Была воссоздана Польша, ее скомпоновали из германских, австро-венгерских, российских областей. Италии за вступление в войну наобещали очень много, но не дали почти ничего. Франция вернула ранее утраченные Эльзас и Лотарингию, получила в подмандатное управление Сирию с Ливаном и часть Турции. Англия хапнула больше всех – германские колонии в Африке, Ирак, Трансиорданию, Палестину.
    А вот Америку территориальные приобретения… совсем не интересовали. Вильсон рассчитывал на большее! По его настоянию в мирный договор был внесен пункт о «свободе торговли» и «снятии таможенных барьеров». Государства, ослабленные войной, конкурировать с США не могли. Этот пункт означал экономическое и торговое господство американцев. Оно должно было дополниться и политическим. Вильсон писал: «Америка призвана модернизировать политику Запада». «Экономическая мощь американцев столь велика, что союзники должны будут уступить американскому давлению и принять американскую программу мира. Англия и Франция не имеют тех же самых взглядов на мир, но мы сможем заставить их думать по-нашему».
    Для такой «модернизации» решением Версальской конференции было создано первое «мировое правительство» – Лига Наций. Америке предстояло занять в нем ведущую роль, причем сделать это предполагалось пропагандой «демократических ценностей». Провозгласить их приоритетом всей международной политики. Для этого США широко тиражировали версию, что война со всеми ее жертвами разразилась из-за «агрессивности абсолютизма», из-за несовершенства европейских государственных систем. Избежать подобных катастроф в будущем можно только утверждением «подлинной демократии». Таким образом, Америка выдвигалась на роль мирового учителя демократии – и мирового арбитра. Она получала возможность влезать во внутренние дела других государств, оценивать, какое из них «демократично», а какое нет (читай – опасно для мирового сообщества, таит угрозу развязывания новых войн). Как раз для таких целей, по мысли Вильсона и Хауса, предназначалась Лига Наций.
    Сам Вильсон был фанатичным протестантом. Это ничуть не мешало ему озвучивать и проводить политику финансовых и промышленных магнатов США. Но и магнатам его религиозные убеждения не мешали. Хаус сумел внушить Вильсону, что ему предназначена поистине «мессианская» роль спасения Америки и всего мира, льстиво называл его «апостолом свободы». Президенту нравилось. Он сам верил в свое исключительное предназначение. Ведь казалось бы, его ведет «само Провидение»! Успехи на выборах в США, на международной арене. Небывалое, доселе немыслимое для американцев возвышение, возможность распоряжаться судьбами всего мира!..
    Но в 1919 г. достичь мирового господства Америке еще не удалось. Вместо этого грянула катастрофа для самого Вильсона. Да, финансово-политическая «закулиса» США набрала огромную силу. Но в данное время и европейская «закулиса» сохраняла колоссальное могущество. Она была старее, опытнее американской. А британские, французские, бельгийские, голландские, швейцарские, итальянские олигархи вовсе не для того крушили соперницу-Германию и помогали свалить Россию, чтобы получить диктат со стороны США. Вильсон, Хаус и стоявшие за ними теневые круги были уверены, что хитро переиграли всех. Однако на самом-то деле обставили их самих.
    Америку вовлекли в войну, она сыграла свою роль. После этого конкуренты сочли, что ее снова надо удалить из европейской политики. Под Вильсона подвели мину не в Европе, где он считал себя всесильным, а у него на родине, в США. Это было совсем не трудно. В 1916 г., чтобы добиться избрания Вильсона президентом на второй срок, его команда завлекала обывателей лозунгом «Вильсон уберег Америку от войны!». А почти сразу же после победы на выборах президент вступил в войну. Сограждане еще не забыли столь наглый обман.
    Весомые поводы для обвинений дали условия Версальского мира. Получалось, что англичане, французы, сербы, румыны, поляки, чехи получили реальные и осязаемые приобретения, а США? Выигрыш от «свободы торговли» и создания Лиги Наций был для рядовых американцев непонятен. Да этот выигрыш и не касался рядовых! Выходило – десятки тысяч парней погибли или были искалечены за чужие, не нужные американцам интересы… Европейской «закулисе» осталось подогреть и подпитать американскую оппозицию, и в США против Вильсона стала раскручиваться мощная кампания. Ему ставили в вину отход от традиционной политики изоляционизма, военные потери. Предсказывали, что в случае продолжения политики Вильсона Америке снова придется решать чьи-то чужие проблемы, а не собственные, тратить на это средства, нести жертвы.
    Положение усугубилось тем, что наметилась трещина между президентом и его опорой – финансовыми тузами Уолл-стрита. «Мессианская роль» вскружила голову Вильсону, он считал, будто и в самом деле творит «волю Божью». Он начал выходить из-под контроля «закулисы». А в ходе скандалов и разоблачений, которые посыпались на его голову, Вильсон вдруг прозрел. Понял, что им откровенно манипулировали. Он обиделся на Хауса, порвал отношения со своим «серым кардиналом». После чего окончательно утратил поддержку банкирской касты.
    Сенат США отказался ратифицировать Версальский договор, отверг вступление в Лигу Наций. От Вильсона отвернулись обе ведущие американские партии: и республиканская, и демократическая. Однако президент еще верил в свою «избранность». Он решил напрямую обратиться к американскому народу через головы сената, политических партий, минуя поливающие его грязью средства массовой информации. Ездил на поезде по США и произносил речи, доказывая правильность своей линии. За три недели он проехал от Вашингтона до Сиэтла, выступил в десятках городов. Но не выдержал такого напряжения. Вильсона хватил удар и разбил паралич.
    Хотя и Европа никак не могла прийти в себя после потрясений. Оказались разрушенными четыре великих империи! Российская, Германская, Австро-Венгерская, Османская! Обвалились четыре столпа, до сих пор помогавшие поддерживать мировое равновесие! Теперь Германию сотрясали восстания «спартакидов». Образовались советские республики в Баварии, Тюрингии, в Венгрии, Словакии. Но разжигание коммунистического пожара в центре Европы никак не устраивало западные державы – в отличие от пожара в России. Правые силы и социал-демократические правительства в Германии, Венгрии и Чехословакии получили деятельную помощь Антанты, мятежи довольно быстро удалось подавить.
    В целом же «Версальская система», построенная в искореженной Европе, стала триумфом хищников. В Лиге Наций взялись безраздельно заправлять Англия и Франция. Именно теперь Британская империя достигла максимального размаха. А Париж претендовал на роль политической и культурной столицы мира. Он силился лидировать в континентальной Европе. Взял под покровительство Румынию, Польшу, Чехословакию, Югославию, конструировал из них союзы. Зато над немцами, от которых получила столько шишек, Франция вовсю издевалась. Грубо унижала их на каждой международной конференции. Обирала репарациями.
    Разбогатели страны, сохранявшие в войне нейтралитет: Голландия, Дания, Швеция, Швейцария, Норвегия. Впрочем, и в проигравших государствах далеко не для всех поражение стало трагедией. Масоны-социалисты дорвались до власти. Для банкиров, предпринимателей, спекулянтов Германии и Австро-Венгрии катастрофы их держав обернулись сказочными барышами, гибель империй и переход в демократическое русло сопровождались колоссальными «приватизациями», на которых грели руки Варбурги, Ротшильды, Шредеры, Шахты, Вассерманы, Привины, Грюнфельды и им подобные.
    Хищники перестраивали европейскую жизнь под свои нравы и нужды. Принимались новые законы и конституции чуть ли не напоказ – у кого демократичнее? Провозглашалось, что наступает новая эпоха всеобщего процветания, разума, благоденствия. Толстосумы реализовывали сверхприбыли, которые они нагребли в ходе войны и послевоенных махинаций. Открывались новые фирмы. Заводы переходили на выпуск мирной продукции, и рынки заполонили самые современные для тех лет товары – радиоприемники, холодильники, автомобили, телефоны. Этот бум поднимал и кружил всевозможную пену: маклеров, жулье, болтунов, желтых журналистов.
    Хриатианская мораль сносилась начисто. Она мешала жиреющим делягам получать за свои деньги полные букеты удовольствий. Теперь европейцам внушали, что надо вознаградить себя за перенесенные лишения и опасности. Если уцелели в бойне, надо пользоваться всеми доступными благами. Главная, высшая ценность – это жизнь! Вот и бери от нее все что можно! Внебрачные связи превращались в норму, тем более что женщин стало в избытке. Больше, чем поредевших и покалеченных мужчин. Менялись моды. Укорачивались подолы платьев, исчезали нижние юбки, нижние кофточки, сорочки, подвязки и прочие предметы, признанные лишними. Тела становились более доступными и для обзора, и для осязания.
    Раньше канканы с полуголыми девицами считались достопримечательностью Франции. Сейчас по всем западным странам сверкали куда более откровенные зрелища. Классическую музыку заглушали буйные ритмы джаза и похотливые изломы танго. На живопись и скульптуру обрушилась волна абстракции. Литература и философия полезли в темные глубины подсознания, в завлекающие и опасные трясины фрейдизма, экзистенциализма, неоязычества, антропософии и прочих «модных» теорий. Европа расцветилась огнями реклам, увеселительных заведений на любой вкус и достаток. Средства массовой информации раздували эти настроения. Веселись, пока живется.
    А военной службы деляги и хапуги никогда не любили. Теперь идеалы героев и подвигов стали меняться на идеалы пацифизма. Пропагандировалось, что большая война была последней. Ведь демократическая система выдвигает к власти самых мудрых и дальновидных деятелей. Существует Лига Наций. Отныне любой конфликт можно будет решить мирным путем. Престиж армии падал. Зачем она, если надо поддерживать мир любой ценой? Главная-то ценность – жизнь… А национальные интересы, честь, отечество получались «абстрактными» понятиями. Лишними. Разве погибшим французам тепло или холодно от того, что их отечество победило? Или погибшим немцам есть разница, проиграли они или нет? Или более умными оказались все-таки выжившие, уцелевшие?
    Картины строящегося либерального «рая» выглядели очень живописными в партийных программах и заявлениях политиков. Они соблазнительными волнами захлестывали обывателей со страниц популярных газет, в эфире радиопередач. Но на самом-то деле получалось, что «рай» ощущается только в узеньком мирке правящей и финансовой верхушки – за столиками фешенебельных ресторанов, в залах модных театриков и варьете, в офисах новых хозяев жизни и их респектабельных домах. А за заборами дорогих вилл и за дверями ресторанов на «рай» было не похоже. Демобилизация высвободила миллионы мужчин, оказавшихся не у дел. Кроме вчерашних солдат, без средств к существованию остались сотни тысяч вдов и сирот, которых война лишила кормильцев. Круто зашкаливала безработица. А перепрофилирование промышленности с военных заказов на мирную продукцию вызывало дикие перекосы. Разрекламированный промышленный бум то и дело сваливался в жестокие кризисы.
    Модные космополитические установки приживались среди простых людей очень плохо. Решения Версальской конференции и перекроенная победителями карта Европы сформировали многочисленные очаги национальных обид и оскорблений. Ну а повальная демократизация везде и всюду оборачивалась разгулом злоупотреблений и воровства. Этой больной атмосферой умело пользовались коммунисты. Структуры Коминтерна в разных странах вербовали недовольных в свои ряды. Но появлялись и другие организации, старающиеся противодействовать углубляющемуся развалу…

1. Италия

    Италию в свое время целенаправленно создавали масоны. На Апеннинском полуострове угнездилась дюжина разнокалиберных королевств и княжеств. Некоторые из них зависели от австрийской империи Габсбургов, другие – от Испании. Ну а Англия с Францией рыли подкопы под Австро-Венгрию и Испанию. А заодно и под позиции папы Римского. Рассчитывали перетянуть итальянцев под собственное влияние. Множились организации карбонариев и прочих экстремистов, Лондон и Париж финансировали их, обеспечивали убежище эмигрантам. Раз за разом в Италии инициировались революции, завозилось оружие, появлялся Гарибальди с отрядами «краснорубашечников».
    В этой борьбе западные державы сделали ставку на «прогрессивное» Сардинское королевство – противопоставив его «реакционному» Неаполитанскому. Их прогрессивность и реакционность выражалась, например, в том, что в период Крымской войны 1853–1855 г. либеральное правительство Сардинского королевства присоединилось к антироссийской коалиции, послало войска осаждать Севастополь вместе с французами, англичанами и турками. А неаполитанский король принял сторону русских. За это с ним расплатились: устроили революцию. Аналогичным образом свергались другие неугодные властители, изгонялись австрийцы.
    Шаг за шагом Италия объединилась, хотя получилась очень неоднородной. На севере, на территории Сардинского королевства, еще с середины XIX в. не без участия британцев начала развиваться промышленность. Разрастались заводы Милана, Турина, Генуи. Юг оставался сельскохозяйственным краем. Здесь царили нищета, неграмотность. Города переполняли бродяги, безработные. На Сицилии реальная власть вообще принадлежала не правительству, а мафии.
    Невзирая на подобные издержки, Италия силилась показать себя великой державой. Она чрезвычайно активно участвовала во всех европейских конгрессах и конференциях. Но по меркам XIX – начала XX в., чтобы числиться «великими», требовалось иметь колонии. А Италия сформировалась поздновато. Почти все, что плохо лежит, уже расхватали. Итальянцы полезли в «Тройственный союз» с Германией и Австро-Венгрией. Опираясь на альянс с Бисмарком, удалось обзавестись концессиями в Китае, кое-какими владениями в Африке: Итальянским Сомали, Эритреей.
    Но этого было так мало по сравнению с Францией и Англией! В Риме нацелились захватить еще и Эфиопию. Обширную, многолюдную. А войско – местные племена с луками и стрелами. Эти планы поддержали не только немцы, но и Англия – она видела в Италии «противовес» Франции. В 1895 г. в портах Восточной Африки высадились отлично вооруженные дивизии и двинулись с двух сторон через границы Эфиопии. Однако ее император Менелик II тоже нашел союзницу – Россию. Царская армия как раз переходила на новейшие винтовки Мосина, а старые, однозарядные берданки отправила африканским друзьям. Послала неплохие пушки, откомандировали инструкторов – артиллеристов, инженеров, казаков. Итальянцев разнесли наголову. Они не только отказались от поползновений на Эфиопию, но даже вынуждены были уступить ей некоторые районы собственной Эритреи и выплатить контрибуцию.
    На некоторое время Италия угомонилась. Совершенствовала армию, строила флот. Подходящий момент настал в 1911 г. Заполыхала гражданская война в Османской империи, партия младотурок свергла султана Абдул-Гамида. Италия сочла, что вполне сможет отобрать владения турок в Северной Африке: Ливию и Триполитанию. На ее стороне было подавляющее военно-техническое превосходство. К африканским берегам подошли первоклассные линкоры. Высаживались войска с пулеметами, скорострельными орудиями, впервые была применена авиация – итальянские пилоты бросали с аэропланов ручные бомбы. Противостояли им полуразвалившиеся турецкие части и ополчение арабских племен.
    Но опять оказалось, что войну развязали опрометчиво. Арабы и турки, отвратительно вооруженные, сражались стойко. Итальянцы же показали себя отвратительными солдатами. Получил известность анекдотический пример, как офицер поднял в атаку свою роту, но вдруг обнаружилось, что он бежит один. А его солдаты стоят в окопах, аплодируют и кричат: «Браво, капитано!». В общем, завязнуть могли надолго. Однако Италию выручили Сербия, Черногория, Греция, Болгария – они тоже сочли, что пришло время свести счеты с Османской империей. Объединились в Балканскую лигу и обрушились на турок.
    В такой ситуации турецкое правительство сочло за лучшее спасать Стамбул, а в Африке замириться. Отдало Ливию и Триполитанию. Правда, арабы все равно не желали покоряться. Но и итальянцы предпочли договориться с местными шейхами. Сошлись на том, что власть европейцев установилась чисто номинальная. В городах появились учреждения колониальной администрации. А вокруг, по степям и пустыням, заправляли шейхи, европейцы в их дела совершенно не вмешивались.
    Балканские войны принесли Италии новое приобретение. Страны Балканской лиги разбили турок, но отнятых областей не поделили, передрались между собой. Угрожали вмешаться Германия, Австро-Венгрия, Италия. Россия и Англия пытались всех мирить. На Лондонской конференции спорную Албанию признали автономной и передали под итальянское покровительство. Хотя оно стало еще более формальным, чем в Ливии: в Албании верховодили древние феодальные кланы.
    Что же касается внутренней жизни Италии, то здесь в полной мере сказывались традиции «революционного» прошлого. Само государство рождалось в революциях! Хочешь или не хочешь, былые мятежи героизировались. На этих традициях воспитывались новые поколения, и значительный вес набирали социалистические партии. А место карбонариев занимали анархисты и прочие радикальные заговорщики. Различные партии и группировки искали точки соприкосновения, заключались и распадались альянсы, и в этой мешанине впервые прозвучал термин «фашизм».
    В Древнем Риме высших должностных лиц, консулов и трибунов, сопровождали ликторы – почетный эскорт и охрана. Они приводили в исполнение приговоры о наказаниях: кого-то высечь, кого-то казнить. Атрибутом ликторов являлись фасции – связки прутьев, в которых закреплялся топорик. Изображение фасций неоднократно использовалось в различных эмблемах в качестве символа государственной власти. Но от фасций произошло и слово «фашизм», оно означало связку, союз. Первые организации с таким названием возникли в XIX в. Например, группы социалистов и революционных демократов Сицилии в 1895 г. объединились в «Сицилианский союз» («Fasci siciliani»). Соответственно, именовались «фашистами».
    А вскоре среди левых активистов замелькало имя Бенито Амилькаре Андреа Муссолини. Его отец, мелкий ремесленник, был ярым социалистом, постоянно лез выступать на митингах, несколько раз попадал в тюрьму. Будучи убежденным атеистом, он отказался крестить сына. Отец дал ему имена в честь социалистов Андреа Косты, Амилькаре Чиприани и мексиканского реформатора Бенито Хуареса. В школе мальчик из-за буйного нрава периодически оказывался под угрозой исключения, менял учебные заведения, но при этом проявил блестящие способности, получил солидное образование. По окончании гимназии он получил диплом учителя, начал работать в начальной школе.
    Но отец еще ребенком таскал Бенито по митингам. Он тоже вступил в социалистическую партию, начал писать статьи для партийных газетенок. Вдобавок отец заразил его пацифизмом, и Муссолини в 1902 г. уклонился от призыва в армию, сбежал в Швейцарию. Здесь околачивалось много итальянцев, приезжавших на заработки. Бенито выделялся среди них образованием, отличным знанием французского языка. В различных спорных ситуациях брался отстаивать интересы итальянских рабочих, пробовал себя в роли лидера. В Швейцарии он близко сошелся и с русскими революционерами, Ульяновым-Лениным и Балабановой. Она стала одной из политических учительниц Муссолини. Под влиянием Балабановой будущий диктатор начал читать Маркса, Бабефа, Ницше, Штирнера, Сореля. Особенно его заинтересовали идеи о необходимости силового свержения «декадентской либеральной демократии». Он посещал также лекции профессора Парето, учившего, что власть всегда захватывает меньшинство.
    В 1903 г. по запросу из Италии швейцарская полиция арестовала дезертира. Его депортировали на родину, хотя вскоре освободили по амнистии. Однако мировоззрение Муссолини менялось. После уроков Парето и Балабановой он стал апологетом «прямого действия», революции. Военное дело также заинтересовало его. Он подал прошение о зачислении в армию добровольцем, удостоился в полку самых лучших аттестаций. После службы продолжал работу учителем, его взяли профессором во французский колледж.
    Но и политические страсти затягивали его. Он пишет статьи для социалистических газет, организует забастовки. Попадает в тюрьму то за публичные оскорбления, то за несанкционированный митинг. Наказывали мягко, сажали на 10–15 дней. Но с преподавательской работой пришлось расстаться. Муссолини целиком переходит на стезю партийной журналистики. В эти годы у него появляется прозвище «пикколо дуче» – «маленький вождь». Он жил в разных городах, работал в редакциях социалистических газет. Писал хлестко, ярко и весьма плодовито, статьи будто сами выскакивали из-под пера Бенито. Буйной творческой энергии хватало и на большее. В соавторстве с Санти Корвайя Муссолини настрочил антицерковный роман «Клаудиа Партичелла, любовница кардинала», создал повесть о жизни чешского реформатора Яна Гуса.
    В это же время «пикколо дуче» выделяется в качестве оратора. Речи тоже выплескивались из него как бы «сами». Муссолини говорил напористо, эмоционально, не считал нужным придерживаться каких-либо ограничений, в том числе и правил приличия. Но грубости и непристойности вплетались в его язык вполне естественно и только сильнее увлекали слушателей. Для простонародья он выглядел «своим». Очередной толчок его карьере дала война в Триполитании. Муссолини со свойственной ему энергией взялся отстаивать антивоенную линию социалистов. Участвовал в акциях протеста, клеймил политику правительства и «военщину», добился исключения из партии «ренегатов», поддержавших экспансию в Африку. За нападки на власть и армию он получил самый значительный в своей жизни срок заключения – пять месяцев. Но стал в партии «героем», его поставили редактором, а потом и главным редактором главного органа социалистов, газеты «Аванти» («Вперед»). Тут он проявил свои недюжинные таланты, поднял тираж «Аванти» с 20 до 80 тыс. Она стала самой популярной из левых газет.
    Но загрохотал август 1914-го. Европу перечеркнули линии фронтов. А в итальянском правительстве, парламенте, прессе заштормили споры: вступать ли в войну, и на чьей стороне? Социалистическая партия, как и прежде, отстаивала идеалы пацифизма, заявляла о верности принципам Социалистического интернационала – бороться против империалистических войн. Но… Муссолини неожиданно оказался иного мнения! В «Аванти» вдруг появилась его статья, что война войне рознь, выступать против всех войн – «глупость, граничащая с идиотизмом». Он доказывал, что победа Германии будет означать «конец свободы в Европе», поэтому необходимо поддержать Францию. Немцев он называл «европейскими пиратами», австрийцев – исконными врагами и «палачами» итальянского народа. Указывал, что германские и австро-венгерские социалисты проголосовали за войну. Следовательно, пацифистские установки Социалистического интернационала все равно перечеркнуты.
    За такое выступление Муссолини выгнали с поста главного редактора и из партии. Но он уже чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы создавать собственную организацию. Назвал ее «Fasci autonomi d’azione rivoluzionaria» – «Союз автономного революционного действия». Правда, тягаться с ортодоксальным крылом партии ему было рано. Фракция получилась малочисленной. Но споры о войне вызывали новые расколы среди социалистов и других левых партий, появлялись аналогичные группы. В январе 1915 г. они объединились в более крупную организацию «Fasci d’azione rivoluzionaria» («Союз революционного действия»). Муссолини возглавил ее. Объединение произошло на собрании в Милане, и членов этой организации называли «миланскими фашистами».
    Между тем правительство Италии усиленно торговалось с обеими сражающимися сторонами. Армия Италии насчитывала почти миллион солдат, в составе флота было 14 первоклассных линкоров, не считая крейсеров, эсминцев и прочих кораблей. Завязывались переговоры то с Антантой, то с Германией и ее союзниками. Прощупывалось, от кого можно получить больше. Правда, в России оценивали боевую мощь Италии очень невысоко, полагали, что союз с ней может принести больше проблем, чем пользы. В Германии к возможностям этой державы относились тоже скептически. Приходили к выводу, что полезнее будет нейтралитет итальянцев, чтобы получать через них промышленную продукцию, стратегическое сырье.
    Куда там! Римские политики считали ситуацию слишком выгодной, боялись продешевить. Даже за свой нейтралитет они требовали, чтобы Австрия отдала им часть Тироля и Трентино – приграничную область, где проживало много итальянцев. Их попытались удовлетворить другими перспективами: после победы над Францией отобрать у нее и передать Италии Корсику, Савойю, Ниццу, Тунис. Нет, в Риме воротили нос – дескать, еще неизвестно, одолеете ли вы Францию. Поэтому извольте «платить вперед». Но отдавать свои земли просто так, за обещания не нарушать мир, отказывалась уже Австрия.
    Вокруг потенциального союзника суетились и Англия с Францией. Им-то самим приходилось туго, и они рассуждали, что дополнительный миллион солдат станет той самой «гирей», которая перевесит чашу весов к победе. Что ж, в переговорах с ними итальянские дипломаты также проявляли разыгравшиеся аппетиты. Требовали обещаний, чтобы британский флот взял под защиту их побережье, а русские начали наступление и отвлекли на себя Австро-Венгрию. Тут-то и вмешается Италия, ее армии триумфальным маршем рванут прямо на Вену. Но за это после победы ее надо будет вознаградить. Передать из территорий Австро-Венгрии Триест, Истрию, Далмацию. Из территорий Турции – Анталью и Измир, отдать Албанию. Претендовать на земли Германии Риму было трудновато, но и здесь римские дипломаты сориентировались. Заявляли – если Германию будут делить без Италии, ей должны выделить компенсации в Африке.
    26 апреля 1915 г. в Лондоне был подписан договор. Итальянцам выделяли заем в 50 млн фунтов и обещали удовлетворить «значительную часть требований». Ситуация складывалась, вроде бы, подходящая: основные силы Австро-Венгрии были переброшены против русских. 23 мая Италия вступила в войну. Основной удар она нанесла у реки Изонцо – там, где основание итальянского «сапога» захватывает северный берег Адриатики. Нацеливались прорвать фронт, наступать на Горицу и Триест, а затем повернуть в глубь Австрии. Но… германские и российские оценки итальянской боеспособности оказались верными. Австрийцам и немцам даже не потребовалось отвлекать войска с основных направлений. Они перебросили на новый фронт 6 дивизий из Сербии и отшвырнули втрое превосходящую армию Италии. Главнокомандующий генерал Кадорна собрал группировку посильнее, предпринял второе наступление на Изонцо. Но итальянцев снова потрепали и не дали продвинуться ни на шаг.

    Марш на Рим
    При мобилизации был призван в армию и Муссолини. Его политические успехи военное ведомство не учитывало, поставило в строй рядовым. Правда, он попал в элитную дивизию берсальеров (стрелков, аналог российских егерских частей). Служить ему довелось как раз на Изонцо, на самом напряженном участке фронта. Генерал Кадорна почти всю войну действовал по одной и той же схеме. Подтягивал новые дивизии, наращивал артиллерию и повторял лобовые удары на том же самом направлении. Вслед за вторым последовали третье, четвертое, пятое, шестое наступления на Изонцо. Атаки итальянцев отражали, они несли большие потери.
    Австрийцы воевали куда более грамотно. В мае 1916 г., когда 54 итальянских дивизии скопились на Изонцо, они скрытно собрали кулак из 18 дивизий севернее, у Трентино. Внезапным ударом прорвали фронт, ринулись в тылы итальянцев, к Венеции, угрожая отрезать всю их армию от родины. А итальянцы даже не подумали маневрировать, организовать контрудар такой массой войск. Нет, они бросили позиции и покатились прочь! Только бы выбраться из наметившегося мешка. От полной катастрофы Италию спасли русские. Брусилов раньше намеченного срока начал наступление, его знаменитый прорыв взломал боевые порядки Австро-Венгрии, заставил ее прекратить операцию против итальянцев, срочно перебрасывать войска на восток.
    Муссолини в этих баталиях проявил себя совсем неплохо. Он был не из таких солдат, которые аплодируют в окопах «Браво, капитано!». Наоборот, по воспоминаниям сослуживцев, он с криком «Да здравствует Великая Италия!» первым поднимался в атаки. За проявленные отличия был удостоен звания капрала (младшего сержанта). Отмечали его готовность помочь товарищам, отзывчивость. Но более полно проявить себя ему было не суждено. В войсках появилось новое оружие, минометы. В феврале 1917 г. во время их пристрелки одна из мин разорвалась в стволе, Муссолини был тяжело ранен в ногу и демобилизован. Десятое наступление на Изонцо провалилось без него. А потом австрийцы и немцы учинили итальянцам еще один разгром, под Капоретто. Россия уже рухнула, второй раз выручить Италию не могла. Выручали французы и англичане, прислали 11 дивизий. Перекрывали дороги заслонами, расстреливали толпы бегущих итальянцев и заставили их остановиться, наладили оборону.
    Итоги войны оказались для итальянцев не слишком радостными. 460 тыс. полегли убитыми, около миллиона было переранено. В общем, цифры потерь оказались близкими к потерям России (около 600 тыс. погибших), но Россия на нескольких фронтах измочалила всех своих противников, а Италия без толку дергалась на одном и том же участке. Ну а окончание войны обернулось серьезными проблемами в экономике. 64 % промышленности работало на нужды армии! Теперь конвейеры останавливались, штаты сокращались. А демобилизация выплеснула из армии еще 2 млн мужчин. Скакнула безработица. Вовсю разыгралась преступность.
    В этой мутной атмосфере забурлили и политические страсти. Полыхали революциями Россия, Германия, Австро-Венгрия. Ну а в Италии с ее революционным прошлым почва была ох какая восприимчивая! Где-то появлялись эмиссары Коминтерна из Москвы с саквояжами драгоценностей на развитие «мировой революции», где-то слушали легенды об успехах российских большевиков и германских спартаковцев. Быстро умножались партии коммунистов, анархо-синдикалистов. В Социалистической партии тоже обозначилось радикальное крыло, склонное раздувать революции. Ширились забастовки, закипали уличные митинги.
    Муссолини к социалистам не вернулся. Позже он объяснял, что «социализм как доктрина был уже мертв, он продолжал существовать лишь как недовольство». Но и коммунистические идеалы Муссолини не привлекали. Отталкивали разрушительные, антигосударственные призывы. Он взялся искать что-то новое, не капиталистическое, но и не коммунистическое. «Третий путь». В марте 1919 г. в Милане он провел собрание для учреждения новой организации, «Fasci italiani di combattimento» – «Итальянский союз борьбы». Целью провозглашалось возрождение нации и той самой «Великой Италии», ради которой поднимался в атаки капрал Муссолини, ради которой воевало и большинство его новых единомышленников.
    Путь борьбы пока выглядел довольно неопределенным. Будущий вождь развернул самый широкий спектр: «Мы позволим себе роскошь быть одновременно аристократами и демократами, революционерами и реакционерами, сторонниками легальной борьбы и нелегальной, и все это в зависимости от места и обстоятельств, в которых нам придется находиться и действовать». Правда, первые попытки легальной борьбы провалились. На парламентских выборах 1919 г. мало кому известная организация фашистов потерпела полное фиаско.
    Но обстановка накалялась. В Париже и его пригородах заседала мирная конференция, и вдруг стало выясняться, что Италия получила гораздо меньше, чем она рассчитывала. На Балканах она надеялась получить Далмацию (Словению), Каринтию и Крайну (Хорватию), Албанию, в Альпах – Тироль. Но получила только крошечные клочки приграничной территории: Южный Тироль, Триест, полуостров Истрия. Словенские и хорватские земли ушли к сербам. Английские, французские, американские политики вовсе не намеревались создавать «Великую Италию». Вместо этого они предпочли конструировать королевство сербов-хорватов-словенцев, которое надеялись держать под своим влиянием.
    Италия очень рассчитывала поживиться австро-венгерским флотом, но и корабли уплыли к сербам! Новых колоний в Африке и Азии итальянцам не дали. Германские колонии хапнула Англия и выделять за них какие-либо компенсации не спешила. Правда, было установлено, что Италии полагается 10 % репараций, которые заплатит Германия. Но сумма была непосильной для немцев, и оставалось сомнительным, заплатят ли они вообще.
    Да и за счет Османской империи поживиться не удалось. Запрашивали Албанию, Измир, Анталью. Но Албании был сохранен прежний статус – автономия в составе Турции. Измир отдали грекам. За Италией подтвердили только те османские области, которые она сама отвоевала 9 лет назад, – Триполитанию с Ливией. Добавили Додеканесские острова в Эгейском море. Дали и Анталью, но не в собственность, а признали ее зоной итальянского влияния и оккупации. В народе, особенно среди фронтовиков, росло возмущение. Спрашивается, за что воевали? За что положили столько солдат?
    А тем временем обострялись экономические проблемы. Промышленность лихорадили кризисы, скакнула инфляция, курс лиры обваливался. Ну а демократическое правительство погрязло в коррупции, покрывало откровенные хищничества. Этим пользовались левые. Повторялись волны забастовок. По инициативе анархо-синдикалистов забастовочные комитеты стали постоянными органами, фактически возглавили рабочих, отпихнув в сторону профсоюзы. К анархо-синдикалистам примкнули коммунисты, часть социалистов. На основе комитетов принялись формировать Советы. Причем зазвучали требования признать их официальными органами, представляющими интересы рабочих.
    Левые были настроены воинственно. Металлисты и судостроители Лигурии, когда им отказали в повышении заработной платы, не ограничились забастовками. Захватили свои фабрики и удерживали четыре дня, пока хозяева не пошли на попятную. Опыт показался полезным. Его стали брать на вооружение повсюду. Владельцы предприятий попытались бороться с раскачкой, закрывая свои заводы, а рабочие комитеты принялись их захватывать. Особенно массовыми такие акции стали в Турине. Здесь появились отряды вооруженных рабочих, заводы и фабрики оккупировались, вводилось самоуправление, даже свои «деньги». Правительство направляло войска, но железнодорожники отказывались перевозить их. Кое-где соблазнились крестьяне, принялись аналогичным образом захватывать землю.
    Предприниматели и правительство пошли на серьезные уступки: повысили зарплату, признали за выборными рабочими представителями право «контроля» на предприятиях. Власти привлекли к переговорам соглашательскую часть социалистов, профсоюзы, им удалось расколоть забастовщиков и погасить беспорядки. Но хозяева заводов попытались навязать рабочим новую форму контрактов, которые подспудно разрушали систему советов и комитетов. В сентябре 1920 г. было объявлено, что эти советы не имеют реальных полномочий. Анархисты и анархо-синдикалисты ответили новой всеобщей забастовкой. Предприниматели опять пробовали закрывать фабрики. Но приходилось вызывать войска, чтобы избежать очередных захватов предприятий.
    Это вылилось в двухнедельный разгул мятежей. Обнаглевшие революционеры дошли до убийства чиновников, вставших у них на пути. Но в противовес разбушевавшимся левым начали сплачиваться патриоты, формировать отряды «сквадристов» («сквадр» – отряд). В них вливались в основном вчерашние фронтовики, присоединился и Муссолини со своим «Союзом борьбы». Хотя поначалу лидером выглядел не он. На роль предводителя выдвигался д’Аннунцио – известный поэт и патриотический деятель. Его называли «команданте», он пытался поднять повстанческое движение на спорных территориях бывшей Австро-Венгрии, которые так и не отдали итальянцам.
    Но постепенно Муссолини обошел его. Использовал ресурсы своей партии, блестящие организаторские способности. Привлек на свою сторону «полевых командиров» сквадристов во главе с Дино Гранди. Для их отрядов была придумана простая, но броская униформа: черные рубашки, нарукавная «фашистская» эмблема с пучком фасций. Муссолини ввел и особое «римское» приветствие поднятой рукой. «Чернорубашечников» начали воспринимать как фашистское, партийное движение. А отряды, в свою очередь, поднимали престиж фашизма. В отличие от остальных партий, они не рассуждали, не болтали, – они действовали. Появились на улицах, поддерживая порядок. Вступали в драки, разгоняя бесчинства анархистов. В августе 1920 помогли очистить от смутьянов огромный завод «Альфа-Ромео» в Милане.
    А чтобы проучить и унизить политических противников, был придуман оригинальный способ – их ловили и насильно поили касторкой, чтобы обделались. Сквадристов стали называть «фашистами», отождествлять с организацией Муссолини. Отряды быстро разрастались, их единомышленниками оказывались все итальянцы, желающие прекратить развал страны. Полиция и армия начали воспринимать сквадристов как союзников. Да и в политических кругах группировку Муссолини воспринимали как «правительственную». В 1921 г. на выборах в парламент правящая Национал-либеральная партия во главе с премьер-министром Джованни Джолити включила фашистов в свои списки, они получили 38 депутатских мандатов – в том числе Муссолини и Гранди.
    Но альянс почти сразу сломался. Джолити полагал, что фашисты сделали свое дело, помогли усмирить забастовки, их руководители получили за это вознаграждение, попали в парламент, а «чернорубашечников» надо бы распустить. Муссолини роль правительственной «шестерки» никак не устраивала. Он пробовал создавать коалиции с другими политическими силами, вел переговоры с социалистами – однако такой поворот возмутил сквадристов. Не устраивал их и политический курс либералов – кабинет Джолити продолжал сдавать позиции на международной арене.
    В Османской империи расчленение страны и интервенция оскорбили турок. В них проснулся угасший было воинский дух, они сплотились вокруг популярного генерала Мустафы Кемаля. Сокрушили своих противников внутри Турции, разгромили греческую армию. Но итальянское правительство, как и французское, от столкновения с кемалистами уклонилось. Предпочли договориться с ними, вывести свои оккупационные войска – а за это турки начали покупать у них оружие. Словом, торгаши и промышленники оказались в выигрыше, но при этом развеивались последние мечты о «Великой Италии»!
    Сквадристы обвинили либералов в трусости и чуть ли не в измене. Устраивали манифестации. Шумели, что надо было воевать с сербами, отстоять свои интересы на Балканах, надо было воевать с кемалистами, удержать доставшиеся области в Малой Азии. Премьер-министр Джолити в ответ на такие выступления задумал разогнать сквадристов. Не тут-то было. В парламенте у них нашлось множество сочувствующих. Многие политики оценили заслуги сквадристов в подавлении революционной волны, а негодование политикой либералов разделяло большинство итальянцев.
    Попытки Джолити удалось сорвать. А Муссолини порвал с национал-либеральной партией и прекратил попытки найти общий язык с социалистами, 7 ноября 1921 г. он учредил отдельную партию – Национальную фашистскую. В данном случае под фашизмом подразумевался союз всех сил, желающих оздоровления страны и готовых деятельно бороться за это. Возглавил партию Большой фашистский совет, куда вошли лидеры разных объединившихся групп и фракций. А самого Муссолини теперь называли «дуче фашистов» – приставка «пикколо» давно канула в прошлое.
    И если Италии только что удалось погасить социалистические и анархистские беспорядки, то само образование Национальной фашистской партии привело к новым потрясениям. Левые группировки почувствовали угрозу для себя. По разным районам и городам развернулись антифашистские выступления. Но покатились и повсеместные фашистские митинги, партия Муссолини зазывала сторонников. Призывала под свои знамена патриотов, призывала к борьбе с коррупцией и злоупотреблениями. Но дуче позаимствовал для своих программ многие популярные требования тех же социалистов и коммунистов – о расширении политических прав простого народа, повышении уровня жизни рабочих и крестьян.
    По Италии стала вздуваться вторая революционная волна, уже не «красная», а «черная». Новый премьер-министр Луиджи Факта (тоже из либеральной партии) наметил все-таки запретить фашистов. Начал прижимать их, настраивать против них правительство, парламент и общественное мнение. Но было уже поздно. Муссолини почувствовал массовую поддержку. Но почувствовал и другое: эту поддержку надо использовать немедленно. Иначе горячие симпатии остынут, неоправданные надежды свяжутся с кем-то другим. Вместе с «квадрумвирами», четырьмя предводителями чернорубашечников, – Эмилио Де Боно, Итало Бальбо, Чезаре Мария де Бекки и Микеле Бьянки – он принял решение организовать поход на Рим.
    Стоп… вот тут правомерно остановиться и задаться вопросом – а достаточно ли было всколыхнувшейся фашистской популярности для подобного предприятия? Нет. Совсем не достаточно. Задуманное дело требовало средств, причем весьма и весьма солидных. Но средства у партии нашлись. Их выделили олигархи итальянской промышленности. Те же самые хозяева заводов, которые очень уютно гребли прибыли под эгидой либералов, урвали колоссальный куш на мировой войне, на политических махинациях вроде продажи оружия Кемалю. Но промышленники были практичными людьми. После того как их предприятия чуть не превратились в эпицентры «советской власти», они начали понимать – сохранение старого положения слишком опасно. Это может привести к взрыву, который сметет их самих. Или, по крайней мере, грозит чудовищными убытками. А для наведения и поддержания порядка требовалась совсем иная власть, твердая рука. Муссолини для данной роли подходил.
    Фашистский эксперимент поддержали не только итальянские закулисные силы. Поддержанием стабильности в Европе и пресечением революционной опасности в данное время были озабочены политические и деловые круги Великобритании. Имеются свидетельства, что с Муссолини завязал контакты и поддерживал переписку Уинстон Черчилль – в то время военный министр, а потом министр колоний Англии. Тут как тут оказались американские предприниматели: они давно научились «делать бизнес на революциях».
    Но народная поддержка и впрямь оказалась весомой. 24 октября 1922 г. в Неаполе Муссолини сумел собрать на митинг 60 тыс. человек! Открыто заявил: «Программа нашей партии простая – мы хотим править Италией!.. Настало время фашистам заняться управлением Италией. Оно или будет передано нам добровольно, или мы пойдем маршем на Рим и сами захватим его в свои руки». Когда эти слова произносились на юге Италии, «квадрумвиры» уже вовсю орудовали на промышленном севере, выводили на улицы колонны чернорубашечников, брали под контроль огромные города. Кое-где происходили стычки с военными и полицией, но редко. Либеральная власть до того достала итальянцев, что защищать ее желающих не находилось.
    Красноречивым свидетельством дееспособности этой власти может служить и такой факт: премьер-министр Луиджи Факта узнал о «готовящемся перевороте» только 26 октября. В это время под властью фашистов уже находились Милан, Флоренция, Мантуя, Перуджа. На следующий день Муссолини приехал на поезде в Милан, а в Перудже разместился фашистский штаб и было издано воззвание о походе на Рим. Колонны чернорубашечников из разных городов зашагали к столице. По пути обрастали толпами добровольцев. Отборные отряды сквадристов начали вооружаться – для этого открылись склады заводов, производивших оружие. Но и армейские части симпатизировали фашистам, переходили на их сторону, передавали винтовки. Кстати, сам Муссолини в марше не участвовал. Он несколько раз фотографировался в колоннах и удалялся руководить со стороны.
    Лишь теперь правительство забило тревогу. Факта встретился с королем Виктором Эммануилом III, объявил, что страна «на пороге мятежа», принялся готовить указ о переходе на «чрезвычайное положение». В ночь на 28-е король вызвал на переговоры депутатов от фашистской партии, других политиков, армейское командование, бывшего премьер-министра Антонио Саландру. Генерал Диац напыщенно заверял, что большая часть армии верна королю и правительству, способна дать отпор мятежникам. Но поступали и иные донесения, что к Риму движутся более 50 тыс. человек, а войска их поддерживают. Позиции фашистов принялся отстаивать даже приглашенный к Виктору Эммануилу Саландра. А от представителей касты промышленников и финансистов прозвучал прозрачный намек – ведь марш на Рим может дополниться дворцовым переворотом…
    Нет, расставаться с троном итальянский монарх не желал. Предпочел заявить, что не желает гражданской войны. Подготовленный Факта указ о чрезвычайном положении он не подписал и отправил премьера в отставку. Предложил сформировать новое правительство Саландре, а фашистам дать несколько министерских портфелей. Связались по телефону с Муссолини, но он отверг подобный вариант. Ответил: «Фашисты не для того потратили столько сил для организации марша на Рим». Потребовал пост премьер-министра. Король еще посовещался со своим окружением и 29 октября утвердил назначение. Муссолини приехал в Рим из Милана на поезде…
    Сражаться за власть не пришлось. Виктор Эммануил принял его и поручил сформировать правительство. Король и дуче вместе встретили колонны чернорубашечников, вступающие в столицу. Парламент состоял в основном из либералов, но при таком раскладе не посмел противиться и вечером 30 октября узаконил новую власть. Муссолини стал не только премьер-министром, но и занял посты министров внутренних дел и иностранных дел. А один из самых богатых аристократов Италии, князь Торлонья, предоставил для резиденции дуче свой великолепный дворец – назначил за аренду чисто символическую плату, 1 лиру в год.

    Лозунги и реальность
    Манифест фашистов составлялся в 1919 г. Его авторами являлись Филиппо Маринетти и Алкеста де Амбриса. Естественно, он был одобрен и самим Муссолини. Но наиболее броские программные установки были позаимствованы у крайне левых партий. Например, всеобщее избирательное право, включая женщин и малоимущих граждан. Или народный контроль за важнейшими отраслями хозяйства – формирование «национальных советов» промышленности, транспорта, здравоохранения, связи. Намечалось введение 8-часового рабочего дня, повышение зарплаты, усиление роли профсоюзов, улучшение обеспечения по инвалидности, сокращение пенсионного возраста с 65 до 55 лет. Военные заводы предполагалось национализировать, прочих капиталистов обложить большим прогрессивным налогом. А от военных контрактов, самых выгодных, отчуждать 85 процентов прибыли. Кроме того, провозглашалась национализация церковного имущества, ликвидация структур епархий с передачей их доходов на нужды бедняков.
    Но миновало всего три года, фашизм победил, и… манифест оказался явно устаревшим. Слишком устаревшим. Как можно было говорить о национализации заводов, об экспроприации олигархов, если именно они сделали ставку на фашистов и поддержали их прорыв к власти? Если владельцы заводов Милана и Турина продолжали финансировать партию, а аристократы наподобие князя Торлонья или барона Ачербо обеспечили ее авторитет в столице, при королевском дворе, перед дипломатическим корпусом?
    Однако и другие пункты своих программ фашисты были не в состоянии реализовать. По итальянским законам правительство было ответственным перед парламентом и каждый свой шаг должно было согласовывать с ним. А парламент в Италии был весьма демократичным – туда набились делегаты от разных партий, и если одна из них предложит то или иное решение, соперники в любом случае могли объединиться и заблокировать его. Прежде чем предпринимать серьезные шаги по оздоровлению страны, требовалось изменить саму государственную систему. Но… и это упиралось в парламент! Получался замкнутый круг.
    Чтобы вырваться из него, требовалось расширять свою опору. А в Италии огромное влияние сохраняла католическая церковь. Либеральные кабинеты уже давно пытались порушить религиозные традиции и отделить церковь от государства. Были ликвидированы институты священников в армии, христианские дисциплины исключили из школьных программ. Даже деревянные распятия, когда-то обязательно висевшие в судах, казармах, на почтах и в прочих государственных учреждениях, сочли «нетолерантными» и убрали. Тем не менее основная масса простонародья не утратила веру, священники оставались для них весомыми авторитетами не только в духовных, но и в светских делах.
    Муссолини, как мы видели, вырос в атеистической семье, а в фашистских программах готов был пойти еще дальше либералов. Но… силясь укрепить свою власть, он пришел к противоположному выводу: нужно сделать католицизм своим союзником – не только против коммунистов, но и против либералов. 10 апреля 1923 г. он посетил Ватикан, провел переговоры с госсекретарем «святого престола» кардиналом Пьетро Гаспарри. Изложил уже совершенно другую программу. Обещал очистить Италию от коммунистов и масонов, привлекать к строгой ответственности за оскорбление религии. Восстановить все, что порушили либералы. Вернуть распятия в государственные учреждения, вернуть в армию капелланов, ввести в учебных заведениях обязательное религиозное воспитание. В Ватикане оценили, высказали одобрение.
    В общем, социалистические и антицерковные лозунги Муссолини свернул. Вместо этого выдвигались установки «корпоративизма» и «классового сотрудничества». Дуче заявлял, что борется отнюдь не за равенство. Наоборот, «фашизм утверждает неисправимое, плодотворное и полезное неравенство людей». Но оба класса, «низший» и «высший», имеют свои функции в обществе, должны выполнять свойственные им обязанности и сотрудничать между собой – это и будет залогом процветания нации.
    Для достижения этого процветания начали предприниматься некоторые конкретные шаги. Фашисты ввели строгую цензуру средств массовой информации. Отряды сквадристов были преобразованы в Добровольную милицию национальной безопасности. Их узаконили как вспомогательные формирования полиции. Они патрулировали города, поддерживали порядок, и преступность сразу же снизилась. Жизнь становилась стабильной, благоустроенной, прекращались встряски. Кроме того, Муссолини сразу же проявил активность и решительность на международной арене.
    В Ливии до сих пор действовало соглашение между правительством Италии и арабскими шейхами, предоставлявшее местным племенам значительную автономию. На деле это означало, что они жили сами по себе, итальянцы в их дела вообще не лезли. Муссолини данное соглашение расторг. Указал, что Триполитания и Киренаика должны стать полноценными итальянскими колониями. Арабы возмутились, взялись за оружие. Возглавил восстание шейх дервишского ордена сенуситов Омар Мухтар. Но Муссолини направил туда войска под командованием генерала Грациани. Загремели бои за реальное, а не формальное покорение Ливии.
    В Албании итальянцы тоже обозначили свое присутствие. Послали комиссию для демаркации границ между албанцами и греками. Но в августе 1923 г. группа офицеров во главе с генералом Энрико Теллини была убита в горах неизвестно кем. Муссолини предъявил ультиматум Греции. Требовал извиниться, найти и наказать виновных и выплатить компенсацию в 50 млн лир. Греки пробовали спорить, но в подкрепление ультиматума дуче послал войска и флот, они бомбардировали и захватили остров Корфу. Греция была в панике, обратилась в Лигу Наций. Международный арбитраж осудил захват острова. Но и никаких санкций против
    Италии ввести не рискнул. Напротив, постановил, что грекам надо все-таки выплатить компенсацию.
    Вроде, добились не слишком многого. Но насколько же подняли эти решения престиж Муссолини! Он показал всему миру: Италия – великая держава! Не второстепенная марионетка, послушно следующая в хвосте за Англией и Францией! Она способна отстаивать свои интересы! Ни перед кем не намерена заискивать и вилять хвостиком. А популярность политики фашистов, в свою очередь, помогала дальнейшим внутренним преобразованиям.
    В ноябре 1923 г. заместитель Муссолини по партии барон Ачербо предложил в парламенте закон, кардинально меняющий выборную систему. Согласно «закону Ачербо», прежняя схема, когда места в парламенте делились пропорционально набранным голосам избирателей, отменялась. Отныне партия, набравшая большинство, получала две трети депутатских мандатов. И только оставшаяся треть делилась пропорционально между прочими фракциями. Поддержка финансовой и промышленной элиты Италии, военных, католической церкви сыграла свою роль. «Закон Ачербо» был принят.
    Весной 1924 г. разгорелась предвыборная борьба. Была ли она честной? Вряд ли. Выборы не бывают честными никогда и нигде. Страсти накалялись. Фашисты вовсю использовали возможности, открывшиеся им через правительственные каналы. Использовали и свои отряды чернорубашечников. Где-то для агитации, а где-то – чтобы припугнуть противников. Или, по партийной традиции, напоить касторкой. Или арестовать, придравшись к каким-нибудь нарушениям. Социалистическая партия возмущалась, что не признает «закон Ачербо» и не желает играть по новым правилам, хотя тем самым сбила с толку своих сторонников и подыграла фашистам.
    Выиграли они с триумфальным «счетом», набрали 66 % голосов. То есть, и без всяких нововведений могли получить желаемые 66 % мест в парламенте. Но и после выборов эмоции не улеглись. Оппозиция обвиняла фашистов в фальсификациях результатов. Один из видных социалистов, адвокат Джакомо Маттеотти, 30 мая 1924 г. вывалил ряд фактов, касающихся избирательных махинаций, потребовал аннулировать результаты выборов. В общем-то, его разоблачения не играли серьезной роли. Было ясно, что в любом случае за фашистов голосовало подавляющее большинство избирателей. Да и факты, озвученные Маттеотти, никто не проверял. Скорее, собрали в кучу правду со слухами, дабы поднять обычный демократический скандал, повысить собственный рейтинг.
    Но итальянцы – народ горячий. 10 июня Маттеотти похитили и убили. Кто именно, однозначно не доказано до сих пор. Однако обвинения сразу пали на фашистов. И вот тут-то раздулся такой скандал, что мало не покажется. От Муссолини отпали многие союзники, особенно перешедшие к нему из «старых», либеральных политических кругов Италии. Дуче и его помощники растерялись. Позже Муссолини признавался, что решительные действия в этот момент вполне могли свергнуть его правительство.
    Но деятелей, способных возглавить противодействие фашистам, в Италии не нашлось. Вместо атаки на власть оппозиционные депутаты образовали «Авентинский блок», отказавшийся участвовать в работе нового парламента! Совсем отдали его фашистам! Ну а общественное мнение дуче постарался успокоить. Назвал виновником убийства активиста своей партии Америго Думини и посадил его на два года. Действительно ли он прикончил Маттеотти или с ним договорились, чтобы выступил «козлом отпущения», остается неизвестным. Во всяком случае, в последующие годы Думини была назначена солидная пенсия от партии и выплаты от самого Муссолини.
    В целом-то дуче добился именно того, чего хотел! Подавляющего большинства в парламенте! Опираясь на него, можно было вести дальнейшие реформы. В 1925 г. должность Муссолини стала именоваться не председателем совета министров, а «главой правительства». Но дело не ограничилось сменой вывесок. Отныне он становился подотчетным не перед парламентом, а только перед королем, и сместить его мог только король. Но и «закон Ачербо» был отменен. Вместо него опять вводился новый избирательный закон. Точнее, упразднялась сама система парламентских выборов! Большой фашистский совет становился не только партийным, но и государственным органом. И именно Большой фашистский совет формировал единый список кандидатов. Этот список утверждался общенародным референдумом, и кандидаты становились депутатами парламента. Все прочие партии от выдвижения кандидатов и участия в выборах отстранялись (примерно такая система существовала в СССР, где в Верховный Совет и прочие советские органы выдвигались единые списки от «блока коммунистов и беспартийных», а народ голосовал за них).
    Теперь в Италии установилось однопартийное правление и диктатура Муссолини – только он имел право созвать Большой фашистский совет и определял повестку дня. Он брал себе и министерские посты, которые считал нужными на данный момент – бывали периоды, когда он возглавлял семь министерств. Но было бы глубоко неверным представлять, что фашисты, дорвавшись до власти, отбросили все свои прежние обещания. Нет, многие пункты их программ выполнялись. Как раз такие пункты, которые касались реальных условий труда и жизни простых людей: повышения зарплаты, ограничения рабочего дня, обеспечения пенсионеров и инвалидов.
    Устанавливался контроль за предприятиями промышленности, муниципальными органами, за учреждениями здравоохранения, образования. Он был не «народным», как в манифесте, он был партийным – через фашистские структуры. Но результаты приносил неплохие. Искоренялись злоупотребления. Граждане почувствовали себя более защищенными. Человек, обиженный теми или иными должностными лицами, получал возможность пожаловаться в фашистские советы и комитеты, начиналось разбирательство.
    Возобновление боевых действий в Ливии и реорганизация армии поддержали промышленность военными заказами. Внедрялись масштабная государственные проекты по строительству железных и шоссейных дорог. В результате сходила на нет безработица. Политическая и экономическая стабильность в Италии привлекали и иностранных предпринимателей. Так, режим Муссолини взялся финансировать один из крупнейших финансовых концернов США «Америкен Интернешнл Корпорейшен». Руководитель этой фирмы Отто Кан убеждал других банкиров, что «американский капитал, инвестированный в Италии, найдет безопасность, поощрение, возможности и вознаграждение».
    Муссолини здорово прищемил хвост преступности. Покусился даже на сицилийскую «Коза ностра», привыкшую считать себя всесильной. Нет, дуче решил утвердить, что правительство в Италии одно, и оно находится в Риме, а не на виллах «крестных отцов». Префектом в Палермо был назначен один из самых решительных фашистских деятелей, Чезаре Мори. Дуче предоставил ему чрезвычайные полномочия. Поучал: «У вашего превосходительства карт-бланш. Государственная власть в Сицилии должна быть восстановлена абсолютной. Я повторяю – абсолютной. Если существующие законы будут мешать вам, это не будет проблемой, мы издадим новые».
    Чрезвычайные права в самом деле понадобились. Мафия оказала отчаянное сопротивление, подняла всех бандитов. Некоторые сицилийские города пришлось осаждать войсками, брать штурмом. В борьбе с мафией фашисты применили и методы самой мафии. Допрашивали пойманных гангстеров с «пристрастием», захватывали в заложники их жен и детей. И все-таки одолели. «Крестные отцы» со своими громилами побежали прочь, за океан – именно тогда сицилийская мафия стала утверждаться в США. Там получалось уютнее, безопаснее.
    Но противником фашистов была не только мафия. Пытались пакостить социалисты, коммунисты, анархисты. На Муссолини периодически устраивались покушения. В 1927 г. в него стреляла англичанка Виолетта Гибсон. Промахнулась, пуля задела лишь кончик носа. Экспертиза признала террористку ненормальной, и дуче, не желая омрачать отношений с Англией, выдал ее на родину. В том же году в машину Муссолини стрелял юный анархист Антео Дзамбони. Толпа схватила его и растерзала на части – настолько высокую популярность успел заслужить фашистский правитель!
    А гайки диктатуры со временем закручивались. В 1926 г. был учрежден Специальный трибунал безопасности государства – его приговоры считались окончательными и не подлежали обжалованию. К 1928 г. были распущены и запрещены все политические партии, кроме фашистской. Анархистов и социалистов разогнали после очередных покушений на дуче. А насчет остальных ставился риторический вопрос – если они выступают против государства и блага итальянского народа, то имеют ли они право на существование? Если же «за», то они единомышленники фашистов, пускай присоединяются к правящей партии.
    Однако представление о «политическом терроре», который приписывают фашистам, нередко оказываются преувеличенными. С учреждения Специального трибунала безопасности и до падения Муссолини было возбуждено 21 тыс. обвинений в политических преступлениях. Из них более 15 тыс. человек было оправдано следствием, около 1 тыс. оправдано по суду, а количество осужденных на различные сроки заключения составило 4596 человек. Согласитесь, за 17 лет это совсем не много.
    Зато порядок и безопасность в Италии укрепились ох как ощутимо! А на этом фоне реализовывались новые проекты по повышению благосостояния народа. В 1927 г. под руководством министра земледелия Ачербо (того самого, который предлагал избирательный закон) в провинции Пескара началось создание сельскохозяйственных коммун. С 1928 г. развернулась так называемая «Зеленая революция». Были организованы масштабные работы по осушению болот на берегах Тирренского и Адриатического морей. Собирали потрудиться безработных, бедняков, обеспечивая их заработком. Ликвидировался рассадник малярии, вместо болот предполагалось получить значительные территории плодородной земли – их делили на участки для малоимущих крестьян.
    Да и в международных делах Италия вела себя все более уверенно. У берегов Турции она удержала Додеканесские острова. На самом большом из них, Леросе, Муссолини распорядился строить военно-морскую базу. Застолбить и продемонстрировать, что восточная часть Средиземного моря – это тоже сфера интересов Италии. Он вообще заявлял, что Средиземное море должно стать для итальянцев «нашим морем».
    А уж соседний регион, Балканы, тем более воспринимался как «наш». Несправедливо отнятый приз прошлой войны! Италия взялась поддерживать подрывную деятельность против Югославии – хорватских, словенских, македонских сепаратистов. Что касается статуса Албании, то он оставался довольно неопределенным. Здесь соперничали и боролись за влияние Югославия, Италия, Греция. Турция до сих пор числила страну своей собственностью. Но Албания жила сама по себе. Избирала парламент, он формировал правительство. Или видимость правительства – в горах царили патриархальные обычаи и народом руководили местные группировки знати.
    Самой весомой из них был клан Ахмеда Зогу, и Муссолини подкатился к нему с предложением. Не хочет ли Зогу стать королем? Италия его поддержит. Но при условии – если он признает над собой верховную власть Италии. Зогу прикинул и согласился. Назвал цену в 10 млн лир, якобы на организацию учредительного собрания. Ну и еще кое-какие подачки по мелочам. Деньги ему дали, собрание он провел. Из других вождей кого-то подкупили, кого-то припугнули. В 1928 г. Албания превратилась в королевство, а Зогу, как было условлено, признал себя вассалом итальянского Виктора Эммануила III. Югославия и Турция протестовали. Но ведь решение, вроде бы, было албанским, «внутренним». Не станешь же воевать с Италией, чтобы она отказала Зогу!
    Зато Муссолини торжествовал. Его мечты о «Великой Италии» начали воплощаться! В это же время обозначился перелом в ливийской войне. Количество войск под началом Грациани наращивалось. У него собралась целая армия с танками, самолетами. Арабы терпели поражения. Итальянцы занимали ключевые пункты, оазисы. Были устроены концлагеря, туда без суда отправляли население, заподозренное в связях с повстанцами – общее количество заключенных достигло 125 тыс. человек. В 1929 г. часть местных лидеров во главе с Хасаном ар-Ридом ас-Сенуси вступила в переговоры с итальянцами и подписала капитуляцию. Арабы разоружались, признавали подчинение итальянскому губернатору. Самый решительный из вождей, Омар Мухтар, отверг подобные условия, продолжил партизанскую войну. Но племена раскололись, сопротивление надломилось.
    Ко всем своим прочим успехам дуче сумел добавить такое дело, которое либеральные властители не смогли осилить за 60 лет. Урегулировал отношения с Ватиканом, нарушенные в 1870 г., когда королевские войска вошли в Рим и отобрали папские владения. От былого воинствующего атеизма Муссолини не осталось следа. Антицерковный роман о кардинальской любовнице и прочие произведения, который он запальчиво строчил в молодости, были теперь изъяты из обращения. Исчезли, словно их никогда не было.
    Периодически дуче возобновлял консультации с папскими дипломатами. В 1927 г. он принял католическое крещение. А в 1929 г. Муссолини и кардинал Гаспарри подписали Латеранские соглашения. Конфликт между папским престолом и Итальянским королевством ликвидировался. Италия признавала Ватикан отдельным государством с особыми правами управления, утверждала его границы. Папа, в свою очередь, отказывался от претензий на утраченные земли, за что получал компенсацию в 750 млн лир. При этом католицизм провозглашался единственной государственной религией в Италии. 10 главных церковных праздников и воскресенья официально объявлялись нерабочими днями. Епископы должны были приносить присягу королю, духовенство широко привлекалось для работы в системе просвещения.
    Таким образом, идеи о всеобщем благоденствии дуче попытался соединить уже не с социалистической, а с консервативной основой – созданием обширной империи, опорой на церковь и аппарат монархического государства. Результаты его политики красноречиво подвели очередные парламентские выборы в 1929 г. Они проходили уже по новому закону. То есть избирателям предлагался готовый список кандидатов, и предстояло проголосовать за весь список – или против. Кстати, это были первые в Италии выборы, в которых участвовали женщины. «За» проголосовало более 8,5 млн человек, «против» 130 тыс. Как видим, голосовать «против» было все-таки можно. Но народ однозначно поддержал фашистскую власть.

2. Германия

    Объединение Германии из десятков королевств произошло даже позже, чем объединение Италии. Осуществлялось оно не в революциях, а в войнах. Пруссия сплачивала вокруг себя германские земли под гром пушек – разгромила Данию, Австро-Венгрию, Францию. Соответственно, держава получилась очень воинственной. Присматривалась, что бы еще прибрать к рукам. Австро-Венгрию перетянула в союз, наводила мосты с Турцией. До поры до времени немецкие аппетиты приструнила Россия, взяв под покровительство разбитую Францию и заключив с ней оборонительный альянс.
    Но агрессивные устремления не угасали. К началу XX в. Германию и Австро-Венгрию захлестывали мутные волны воинствующего пангерманизма. По сути, доводились до логического завершения общепризнанные в ту эпоху колониальные теории о превосходстве «цивилизованных» народов над «отсталыми», о великой «миссии белого человека» управлять миром. Пангерманисты провели еще одну градацию – внутри «цивилизованных» народов. Кто самый умный, дисциплинированный, храбрый? Конечно, немцы! Значит, им по праву должно принадлежать на земном шаре ведущее место.
    Эти теории порождались отнюдь не безобидными чудаками или любителями сенсаций. Это была официальная идеология кайзеровского Рейха (империи). Утверждалось о «превосходстве германской расы», Франция объявлялась «умирающей», а славяне – «этническим материалом» и «историческим врагом». Начальник германского генштаба Мольтке писал: «Латинские народы прошли зенит своего развития, они не могут более внести новые оплодотворяющие элементы в развитие мира в целом. Славянские народы, Россия в особенности, все еще слишком отсталые в культурном отношении, чтобы быть способными взять на себя руководство человечеством… Британия преследует только материальные интересы. Одна лишь Германия может помочь человечеству развиваться в правильном направлении. Именно поэтому Германия не может быть сокрушена в этой борьбе, которая определит развитие человечества на несколько столетий».
    А начальник военно-исторического отдела генштаба Бернгарди в книге «Германия и следующая война» (она стала бестселлером, распространялась огромными тиражами) разъяснял: «Война является биологической необходимостью, это выполнение в среде человечества естественного закона, на котором покоятся все остальные законы природы, а именно закона борьбы за существование. Нации должны прогрессировать или загнивать». «Требуется раздел мирового владычества с Англией. С Францией необходима война не на жизнь, а на смерть, которая уничтожила бы навсегда роль Франции как великой державы и привела бы ее к окончательному падению. Но главное наше внимание должно быть обращено на борьбу со славянством, этим нашим историческим врагом».
    Другой официальный идеолог, Рорбах, доказывал: «Русское колоссальное государство со 170 миллионами населения должно вообще подвергнуться разделу в интересах европейской безопасности». Ему вторил видный пангерманист Хен, писавший о русских: «У них нет ни чести, ни совести, они неблагодарны и любят лишь того, кого боятся… Неспособность этого народа поразительна, их умственное развитие не превышает уровня ученика немецкой средней школы… Без всякой потери для человечества их можно исключить из списка цивилизованных народов». Уже упоминавшийся Бернгарди деловито прогнозировал: «Мы организуем великое насильственное выселение низших народов».
    Подобными идеями увлекался кайзер Вильгельм II, в 1912 г. он писал: «Глава вторая Великого Переселения народов закончена. Наступает глава третья, в которой германские народы будут сражаться против русских и галлов. Никакая будущая конференция не сможет ослабить значения этого факта, ибо это не вопрос высокой политики, а вопрос выживания расы». А надо сказать, что культ кайзера пронизывал всю жизнь Германии. Его портреты красовались в каждом доме, о нем слагались стихи и песни. Выходили соответствующие книги, например «Кайзер и молодежь. Значение речей кайзера для немецкого юношества». В предисловии указывалось, что Вильгельм – «источник нашей мудрости, имеющий облагораживающее влияние».
    Сам кайзер был человеком неуравновешенным, крайне тщеславным. Генерал Вальдерзее рассказывал: «Он буквально гонится за овациями, и ничто не доставляет ему такого удовольствия, как “ура” ревущей толпы… так как он чрезвычайно высокого мнения о своих способностях». Что ж, в ревущих толпах недостатка не было. Германского обывателя возбуждали лозунги «крови и железа», «историческая миссия обновления дряхлой Европы». Пропаганду грядущей войны раскручивали многочисленные организации: «Пангерманский союз», «Военный союз», «Немецкое колониальное товарищество», «Флотское товарищество», «Морская лига», «Союз обороны», «Югендвер», «Юнгдойчланд бунд» и т. п. На торжественных шествиях студенты или бюргеры браво маршировали, горланя песню «Дойчланд, Дойчланд юбер аллее!» («Германия, Германия превыше всего»).
    Возникали планы «Великой Германии» или «Срединной Европы», в которую должны были войти Австро-Венгрия, Балканы, Малая Азия, Польша, Скандинавия, Бельгия, Голландия, часть Франции. Россию следовало отбросить в границы допетровской «Московии», отобрать у нее Прибалтику, Белоруссию, Украину, Крым, Кавказ, превратить Черное море в «немецкое озеро». Все это соединялось с «Германской Центральной Африкой» – ее предполагалось образовать за счет бельгийских, французских, британских колоний. Предусматривалось распространить влияния на Южную Америку – в противовес США. А через Турцию намечалось двигаться на просторы Азии: в Иран, Афганистан, Индию. Кайзер позировал в турецкой феске и объявлял себя покровителем мусульман всего мира.
    Агрессивный ажиотаж охватывал в эти годы подавляющее большинство немцев, австрийцев, венгров. Даже оппозиционные социалисты поддерживали завоевательные устремления. Доказывали, что Германия самая передовая держава, а значит, и завоевания будут прогрессивными, пойдут на пользу человечеству. А царская Россия объявлялась главным тормозом на пути прогресса, война против нее в любом случае одобрялась. Были и попытки объединить социализм с национализмом. В 1904 г. в Австро-Венгрии среди судетских немцев возникла «Немецкая рабочая партия», и ее лидер, Юнг, написал книжку «Национал-социализм».
    Еще одной особенностью Германии стало значительное ослабление религиозных начал. Так уж сложилось исторически. В Средневековье здесь орудовали секты манихеев, николаитов, катаров, вальденсов. А с Ближнего Востока вернулся Тевтонский орден рыцарей-крестоносцев. Он обосновался возле Балтийского моря, принялся отвоевывать у язычников Пруссию, Померанию, Прибалтику, пытался наступать на Русь. Но тевтонские рыцари, как и их коллеги из ордена тамплиеров, принесли с Востока тайные учения, практиковали в своих замках далеко не христианские магические ритуалы.
    В XVI в. Германию расколола Реформация, начались жестокие войны между католиками и лютеранами, появились анабаптисты и прочие радикальные секты. И в этой мешанине заявил о себе орден розенкрейцеров. Он обращался к «сокрытой мудрости» древних язычников, к мистериям древнего Египта, Вавилона, Греции. На основе этих учений выворачивалось христианство, евангельским сюжетам придавался переносный смысл, и утверждалось, что человек, усвоивший спрятанные от непосвященных магические знания, может стать наравне с Богом. Ему откроется общение с некими «Высшими Неизвестными», власть над силами природы и всем миром, путь к бессмертию.
    Розенкрейцеры выступали специалистами в области астрологии, алхимии, каббалистики. Они получали покровительство и теплые места при дворах властителей германских княжеств, прусских королей. Орден соединился с масонами и сам породил несколько масонских течений. Но в Германии даже на оккультные учения наложились националистические настроения. Ну а как же, страна объединялась, громила одних врагов, потом копила силы, чтобы громить других. Для немецких дворян и интеллигенции оказывалось недостаточно египетской или еврейской мудрости. Хотелось осознавать, что они сами не хуже, найти нечто «исконное», германское.
    Началось увлечение рунической магией, германской языческой мифологией. Еще одним повальным увлечением стали работы Блаватской. Заговорили о поисках «прародины ариев», теории Блаватской соединялись с розенкрейцерскими. Аналогичным образом немецкие интеллектуалы подхватили книгу Ницше «Так говорил Заратустра». Кстати сказать, она не имеет никакого касательства ни к историческому Заратустре, ни к историческим ариям. И если разобраться, то работа душевнобольного философа оказывается всего лишь отрицанием христианства, попыткой изобразить некие противоположные истины. «Добей упавшего». «Отвергни мольбу о пощаде». «Война и смелость творит больше великих дел, чем любовь к ближнему». Идеал – «белокурая бестия». Идеал антихристианский. Бестия – означает «зверь». То есть антихрист.
    Невзирая на столь опасные тенденции, поисками «древней мудрости» заразилось даже духовенство. Настоятель австрийского монастыря Ламбах Теодор Хаген отправился в экспедицию по Кавказу и Ближнему Востоку, привез множество старинных рукописей. Их взялся изучать цистерцианский монах Йорг Ланс фон Либенфельс. Настолько впечатлился, что порвал с католицизмом, создал в Вене «Орден нового храма». Один из последователей Либенфельса фон Лист в 1908 г. стал руководителем дочернего «ордена Листа». Его отделения появились в Германии, называли себя «Ложа Вотана». За образец брались масонские структуры, но наполнялись германским языческим содержанием. В 1912 г. «Ложа Вотана» была преобразована в более широкий Германский орден – подразумевалась его преемственность и от розенкрейцеров, и от Тевтонского ордена крестоносцев. Разве что акценты сместились. Крестоносцы завоевывали земли под предлогом крещения язычников. А сейчас христианство отвергалось ради утраченных языческих «ценностей». Вместо креста на эмблемах Германского ордена и прочих подобных обществ появились руны или знак свастики.
    Все эти веяния формировали мировоззрение Адольфа Гитлера. Он был уроженцем австрийского городка Браунау, остался без отца, в юности отлично рисовал и мечтал стать художником. Для совершенствования своих способностей отправился в Вену, мать высылала ему содержание, вполне достаточное для жизни. Но к систематическому образованию Гитлера абсолютно не тянуло. Он варился в мутной среде недоучек, опустившихся интеллектуалов, околачивался по дешевым кафе, ночлежкам, подрабатывал писанием вывесок, иллюстрациями в газетенках. Жадно вбирал модные в то время идеи… Через много лет, задним числом, престарелый бывший монах Либенфельс объявлял его своим последователем, даже учеником. Но тут уж патер приврал. Очевидно, пыжился выставить себя самого фигурой мирового уровня. Судя по всему, Гитлер был знаком с брошюрками Либенфельса. Но он читал и другую подобную макулатуру, варился в атмосфере разговоров на подобные темы, и оккультные, расистские политические идеи перемешивались в молодой голове.
    Пангерманизм он воспринял близко и болезненно, войну встретил с энтузиазмом, впоследствии писал, что «само существование германской нации было под вопросом». Но сражаться за разношерстную империю Габсбургов, зараженную «славянством» и «еврейством», Гитлер не хотел. От призыва в австро-венгерскую армию он уклонился. Перебрался в Мюнхен и подал прошение зачислить его добровольцем в германскую часть. Ходатайство удовлетворили, он был зачислен во 2-й Баварский полк. Позже Гитлер вспоминал: «Я оглядываюсь на эти дни с гордостью и тоской по ним». Очевидцы подтверждали, что служил он образцово. Попал на Западный фронт, во Фландрию. Выполнял в роте обязанности связного. Доставлял приказы и донесения под самым жестоким огнем, за это был награжден Железным крестом II степени.
    Но война состояла не только из боев и подвигов. Уже тогда, в Первую мировую, немцы отметились страшной жестокостью. В Бельгии, Франции, в оккупированных областях Российской империи во множестве расстреливали заложников из мирного населения – это считалось целесообразным и внедрялось преднамеренно: заранее запугать жителей, чтобы не возникало мыслей о сопротивлении. Еще более свирепо захватчики бесчинствовали в Сербии. Объявляли, будто мстят за эрцгерцога Франца Фердинанда. Оставляли за собой сожженные деревни с грудами трупов, вереницами повешенных. А союзница Германии и Австро-Венгрии. Османская империя, в 1915 г. развернула геноцид христианских народов – армян, айсоров, халдеев, сирийских христиан. Германия не сочла нужным одернуть ее, предоставила истребить более 2 млн человек.
    Задолго до рождения нацизма разрабатывались и программы переустройства мира, «германизации» захваченных земель. Первым полигоном для подобных экспериментов стали западные области России, занятые немцами в 1915 г. Возглавил эту работу начальник штаба Восточного фронта генерал Людендорф. В рамках намеченных проектов поляков и русских предполагалось куда-нибудь депортировать, а верхушку литовцев и латышей «огерманить». Все русские, польские, латышские, литовские учебные заведения закрывались, преподавание разрешалось только на немецком языке. Он признавался единственным официальным языком на захваченных землях. Для более успешной «германизации» планировалось направлять на восток немецких переселенцев, отдать им земли русских хозяев и Православной церкви. Ну а прочим, «негерманизированным» жителям предназначалась участь рабов. Их грабили повальными реквизициями, забирали на принудительные работы в Германию – из одной лишь Бельгии вывезли 700 тыс. человек.
    Но выяснялось, что немцы слишком рано примеряли на себя роль хозяев. Сражения затягивались. В тылу не хватало самого необходимого, люди находились на грани голода. А с фронтов приходили извещения о гибели родных, приезжали покалеченные. Гитлер в октябре 1916 г. был ранен в ногу. После излечения ему дали отпуск, он побывал в Берлине и Мюнхене. Общее уныние и пораженческие настроения произвели на солдата ужасное впечатление. Именно тогда ему пришла мысль после войны заняться политикой. В полк он вернулся с радостью, «как в родную семью». В сражениях 1918 г. во Франции был награжден грамотой за храбрость и Железным крестом I степени. Эта награда по рангу считалась офицерской. Солдат, заслуживших ее, направляли в офицерские училища или, по крайней мере, производили в унтер-офицеры. Но, по иронии судьбы, начальство сочло, что Гитлеру не хватает «командирских качеств». Он остался ефрейтором, попал под обстрел химическими снарядами, ослеп. Его едва сумели вылечить. А когда выписался из госпиталя, Германия уже рушилась.
    Демократы и либералы подспудно наводили мосты с противником. Радикальных революционеров вовсю подогревали российские большевики, слали деньги, инструкторов, формировались отряды «спартаковцев». Патриоты тоже пытались мобилизовать сторонников. Сплачивались вокруг популярных генералов, тех или иных политических группировок. Силились расширить свое влияние и оккультисты из «Германского ордена». Набирали единомышленников, искали контакты с близкими организациями. А рядом с фигурой главы ордена фон Поля вынырнул некий барон фон Зеботтендорф.
    Точнее, он был отъявленным авантюристом по фамилии Глауэр. Привлекался к суду за мошенничество и подделку денег, бродяжничал по разным странам. Очень интересовался оккультизмом и в Турции пристроился к богатому еврею Термуди, учился каббалистике, получил масонское посвящение в ложе «Французский ритуал Мемфиса». Стал зарабатывать астрологией, лекциями и кружками по оккультным дисциплинам. Фон Полю самозваный барон понравился, сумел пустить пыль в глаза, и ему было поручено создавать филиал «Германского ордена» в Баварии
    Авантюрист оказался отличным организатором, навербовал полторы тысячи человек. Нашел и средства. Штаб-квартиру устроили в фешенебельной гостинице «Четыре времени года», украсили изображениями свастики с кинжалом. Придумали для баварского филиала новое название, «Общество Туле». Официальными задачами провозглашалось изучение древней германской истории и культуры. Однако подобными изысканиями общество не ограничивалось, Зеботтендорф-Глауэр нацеливался на активное участие в политической жизни. Он приобрел газетенку «Мюнхенер беобахтер» («Мюнхенский обозреватель»), редактором стал член «Туле» журналист Харрер. Газету потом переименовали в «Фелькишер беобахтер» («Народный обозреватель»). Кроме того, планировалось развернуть агитацию среди рабочих. Тот же Харрер и другие члены общества, инженер Федер и слесарь Дрекслер, сколотили «Комитет свободных рабочих за хороший мир» – через несколько месяцев он превратился в «Немецкую рабочую партию».
    Революцию в Германии Зеботтендорф воспринял как катастрофу, призвал последователей на подвиги во имя языческой «троицы»: «Вотана, Вили и Ви». Доказывал необходимость бороться, «пока свастика не воссияет над холодом темноты». Хотя сразу же выяснилось, что бороться с коммунистами у него кишка тонка. Власть в Баварии захватили «спартаковцы». Красногвардейцы разгромили штаб-квартиру «Туле». Семерых членов руководства арестовали и расстреляли. Остальные попрятались. Правда, еще хорохорились, начали готовить теракты против советских лидеров. Но ничего толкового совершить не сумели и не успели.
    Нашлись более серьезные силы. Патриотически настроенные офицеры собирали отряды добровольческого «фрайкора», германское правительство двинуло на Мюнхен регулярные части, и Баварскую республику ликвидировали за неделю. А верхушка «Туле», выйдя из подполья, тут же перессорилась. Зеботтендорфа стали обвинять, что он слишком небрежно хранил списки, и именно из-за этого погибли люди. Всплыла и пропажа общественных денег, барон их якобы потерял. Он предпочел убраться в Вену, а вчерашние товарищи исключили его из «Туле».
    Что же касается Гитлера, то его после госпиталя направили служить конвойным в лагерь военнопленных в Траунштейтене. Но в марте 1919 г. пленных освободили, и ефрейтор оказался не у дел. Вступил во «фрайкор», чтобы воевать с большевиками, однако до участия в боях у него дело не дошло. Гражданская война в Германии получилась короткой, красные мятежи раздавили быстро. Теперь армию расформировывали. У военных сохранялась надежда, что Антанта смилостивится, сохранит немецкую армию против Советской России. Но эти расчеты не оправдались, победители подтверждали требования разоружаться.
    Офицерам и солдатам предоставлялось устраиваться как угодно. А как тут устроишься, если выплеснулись миллионы безработных в шинелях? Демобилизованным приходилось туго. Например, будущий начальник нацистских спецслужб Гиммлер был вынужден жить на содержании проститутки Фриды Вагнер, потом поехал на поклон к отцу, с которым был в ссоре, и тот принял его управляющим на птицеводческую ферму. Будущий рейхсмаршал авиации Геринг сумел каким-то образом сберечь свой самолет и зарабатывал на ярмарках, катал за деньги состоятельную публику. Другому военному летчику, будущему начальнику гестапо Мюллеру повезло больше – его приняли рядовым сотрудником в баварскую полицию.
    У Гитлера пристанища не было. Он вернулся в Мюнхен, в опустевшие казармы своего 2-го баварского полка. В армии царила неразбериха, ее круто сокращали и реорганизовывали в профессиональный рейхсвер. Начальство оценило верность Гитлера «родной» части, разрешило жить в казарме – заодно будет кому прибрать, помыть полы. Участие в судьбе безработного ефрейтора принял капитан Эрнст Рем. Он служил в штабе командующего Баварским округом фон Эппа, а в офицерской среде вовсю обсуждались идеи – нельзя ли увильнуть от версальских условий? Сохранить некую «скрытую» армию? В рамках подобных проектов было решено устроить курсы «бильдунгсофициров» – «офицеров-воспитателей», что-то вроде пропагандистов (слово «офицер» в названии было условным, офицерских званий курсы не давали).
    На эти курсы Рем направил и Гитлера. Окончив их, ефрейтор был прикомандирован к политическому отделу баварского рейхсвера. Но опять на птичьих правах. Штатных должностей для него не было, оплаты он не получал, только кормили по солдатской норме и сохраняли за ним койку в казарме. Да и функции самого политического отдела оставались неопределенными. Хотя политическая жизнь в Германии бурлила. Возникали многочисленные партии, о большинстве из которых никто не знал за пределами «своей» пивной. Тут были и националисты, и демократы, и сепаратисты. Ведь со времени объединения Германии прошло всего полвека, вот и шумели, не лучше ли снова разделиться?
    12 сентября 1919 г. начальник Гитлера капитан Майр послал его в пивную «Штернекерброй», где происходило собрание Немецкой рабочей партии Дрекслера. Просто разузнать, что это за организация, изобразить какую-нибудь работу. Партия была та же самая, которую создавали активисты общества «Туле». Дрекслер успел написать брошюру «Мое политическое пробуждение», а в соавторстве с Федером еще одну – «Как сбросить ростовщичество?». Но без пронырливого Зеботтендорфа все у них пошло наперекосяк. В партии насчитывалось 85 членов, а на собрании было 46. Один из ораторов повел речь об отделении Баварии, и Гитлера задело за живое, он выступил с горячей отповедью. Его первая в жизни речь понравилась Дрекслеру. Слесарь подарил ефрейтору свою брошюру, а через несколько дней прислал открытку, что тот принят в партию. Кстати, без всякого заявления со стороны Гитлера.
    Тем не менее он согласился. Он уже понял, что в армейском политическом отделе делать ему нечего. Рем поддержал его. Гитлер принялся ходить на очередные партийные сборища, и неожиданно у него обнаружились таланты оратора. Это привлекало людей. Микроскопическая партия стала расти. В октябре 1919 г. в пивной «Хофбройхаузкеллер» Гитлера слушало 100 человек, а в феврале 1920 г. он уже снял для митинга самый большой зал этой пивной, собралось 2000. Его козырем стали и связи с военными. Рем выхлопотал из фондов Баварского военного министерства 60 тыс. марок. На эти деньги Гитлер выкупил и реорганизовал захиревшую газету «Общества Туле» «Фелькишер беобахтер», она стала партийным органом. А сослуживцы Рема смогли воплотить идеи о «скрытой армии», при партии начали формироваться штурмовые отряды.
    Рем обеспечил их формой с армейских складов, раздобыли и кое-какое оружие. Ведь излишки военного имущества все равно предстояло сдать победителям или уничтожить – и офицеры по знакомству отдавали его. А форма и военизированные отряды привлекали внимание, выделяли партию из политической мешанины. Она становилась центром для объединения близких группировок. Например, очень похожую партию пытался формировать в Нюрнберге Шлейхер, она называлась Немецкой социалистической.
    А судетские немцы при расчленении Австро-Венгрии силились присоединиться к Австрии или Германии. Провозгласили автономное самоуправление в четырех районах, где немцы составляли большинство населения, создали местные правительства, отряды самообороны. Немецкая рабочая партия Юнга поддержала эти чаяния. В 1918 г. она была развернута в более широкую организацию, Немецкую национальную социалистическую партию. Но не тут-то было. С пожеланиями судетских немцев державы Антанты не посчитались, отдали их области в состав Чехословакии. Чешское правительство бросило войска, разгромившие сторонников автономии. Некоторых лидеров пересажали, другие эмигрировали в Германию.
    В Мюнхене Юнг и другие предводители обиженных судетских немцев нашли общий язык с Дрекслером и Гитлером, и 8 августа 1921 г. произошло что-то вроде конференции. Объединились три партии – мюнхенская Немецкая рабочая, нюрнбергская Немецкая социалистическая и юнговская Немецкая национальная социалистическая. Названия трех партий перемешали вместе, получилось Национал-социалистская немецкая рабочая партия, НСДАП. А программу – «Двадцать пять пунктов» – составили Дрекслер, Гитлер и Федер.
    Эта программа выглядела круто революционной и мало отличалась от программ социалистов. Провозглашалась борьба за блага простого народа, требования прижать толстосумов, промышленников, крупных землевладельцев. Даже флаг был революционным, красным. Только его дополнили магической символикой – свастикой в белом круге. Это знак языческого жертвенника и горящего в нем огня. Ну а численность партии даже после объединения с двумя другими составила всего лишь 3 тыс. человек.

    Пивной путч
    В Первой мировой войне Германия не знала сокрушительного разгрома. Не знала вторжения неприятельских армий на свою землю. Революционные взрывы и соглашательское правительство привели ее к капитуляции, когда фронты еще держались. Не успел выветриться буйный энтузиазм, с которым немцы начинали войну, оглушающие фанфары успехов – как их выставляла германская пропаганда. Тем более обидной оказалась та грязь, в которую окунули Германию.
    Миллионы немцев одним махом потеряли даже собственное отечество. Победители так перекроили границы, что они вдруг очутились в пределах Польши или Чехословакии. А поляки и чехи пыжились продемонстрировать собственное превосходство над ними, унижали, задирали носы. Примерно таким же образом французы вели себя в Эльзасе и Лотарингии, старались отыграться за полвека, когда этими областями владела Германия. Но и в германском Сааре распоряжалась французская администрация, притесняла и оскорбляла немцев, не упускала случая поиздеваться. Впрочем, по всей Германии большинство немцев чувствовали себя так, будто их страна оккупирована.
    Еще вчера самым престижным было положение воинов. Перед фронтовиками с боевыми наградами люди на улицах уважительно снимали шляпы. Еще вчера заводские мастеровые, техники, рабочие считали себя почтенными гражданами, опорой государства, надежными кормильцами семей. Теперь повальные демобилизации соединились с демократизациями. А демократизации – с «приватизациями». Государственная собственность растаскивалась стаями хищников. Военные заводы останавливались. Социальные и экономические программы становились прикрытиями чудовищных злоупотреблений. А недавние герои в истрепанных мундирах вместе с голодными безработными занимали очереди на биржах труда. Бесцельно околачивали пороги, не в силах найти себе место в новой жизни. Хватались за любую работу вдовы, оставшиеся без кормильцев.
    Новыми хозяевами Германии оказались финансисты и спекулянты, нувориши, маклеры, жулье. Те, кто организовывал демократическую перестройку страны и те, кто подсуетился приспособиться, присосаться к жирным кормушкам. Старые ценности больше не котировались – честь, репутация, доброе имя. Новая элита выстраивала совершенно другие системы ценностей. Газетенки захлебывались желтыми сенсациями, платные журналисты наперебой осмеивали именно то, что вчера было дорого – идеалы империи, национальный дух, армию.
    Простые немцы высчитывали свои жалкие марки и пфенниги: как растянуть их, как правильнее потратить? Шагали пешком, экономя несколько монеток на трамвай. А рядом проносились шикарные лимузины. Мучили запахи из дверей ресторанов. Сверкали огнями и гремели музыкой кафешантаны, варьете – это оттягивались новые хозяева. До войны Германия славилась строгой нравственностью, на границе бдительные таможенники даже выдирали из французских журналов картинки с «неприлично» приподнятыми юбками. Но сейчас Германия переплюнула по разврату даже Францию. Это тоже был признак вкуса новых хозяев. Афиши берлинских зрелищных заведений соревновались в количестве. Обещали «100 голых женщин…», «200 женщин без всякой одежды», «300 женщин, абсолютно голых». В общем, сколько вместит сцена. А нанять можно было сколько угодно, потому что несчастным немкам ничего не платили. Их нанимали выйти в чем мать родила только за еду.
    А уж богатые иностранцы вели себя, словно в покоренной колонии. Перед ними почтительно склонялись чиновники и полицейские, стелился обслуживающий персонал железных дорог, гостиниц. Американцы развлекались, швыряя сигареты из окон отелей – глядели, как немцы дерутся за «подарки». Понравившихся женщин манили пальцем, даже не поинтересовавшись, кто они. Были уверены – пойдут. Подзаработать-то хочется, детишек накормить.
    В народе накапливалось возмущение. Говорили о предательстве, национальном позоре. Но недовольные разделялись по двум противоположным лагерям. Одних привлекали коммунисты. Внушали, что нужно готовиться к новым революциям. Другие примыкали к националистическим организациям. Хотя они, в отличие от коммунистов, были разобщены. Национал-социалистская партия была лишь одной из многих, за пределами Баварии о ней мало кто слышал. Куда более авторитетной организацией считался союз ветеранов войны «Стальной шлем», он действовал по всей Германии. Существовали также общества «Рейхскригфлагге» («Имперское военное знамя»), «Оберланд», существовали правые парламентские партии – Немецкая национальная, Народная, Католическая партия центра.
    И все-таки партия Гитлера становилась все более заметной. Точнее, ее подразумевали не отдельной партией, а «Национал-социалистским движением». За образец брались итальянские фашисты – ставилась цель сплачивать вокруг себя близкие группировки. В данном отношении НСДАП в немалой степени помогли связи с оккультными обществами. Ведь у членов «Туле» были друзья и единомышленники в других структурах, они завязывали контакты, договаривались о взаимодействии.
    Оккультисты помогали партии привлекать полезных сторонников. Одним из них стал Карл Хаусхофер. В молодости он служил военным советником при японской армии, увлекся тайными учениями самураев. Был посвящен в орден «Зеленого Дракона», получил доступ в закрытые буддийские монастыри. Побывал на Тибете, изучал черную религию бон. В Первую мировую войну он дослужился до генерала, причем прославился способностями предсказывать исход боев. А после войны стал преподавать географию в Мюнхенском университете, основал Немецкий институт геополитики. Внутри общества «Туле» Хаусхофер основал новую организацию для особо посвященных – «Орден Братьев Света», оно же «Общество Врил».
    В кругах любителей магии Хаусхофер был лицом очень авторитетным, к нему стали присоединяться похожие структуры – «Господа черного камня», «Черные рыцари Туле», «Черное солнце». Осуществлялись магические ритуалы, велись поиски контактов с потусторонними силами. Утверждалось, что существует другой мир, подземный, где светит «черное солнце», лежит «подземная евразийская империя ариев». Некоторые оккультисты отождествляли ее с «Валгаллой», миром языческих богов и погибших героев. Считалось, что оттуда можно черпать «энергию Врил», установить общение с «Высшими Неизвестными» или «Умами Внешними». В общем-то, в христианстве давно известно, как именовать этих «неизвестных» и чего от них можно ждать. Но ведь для адептов тайных знаний само христианство выглядело пошлым и примитивным.
    Ряд учеников и последователей Хаусхофера стали активистами НСДАП. Его ассистент Рудольф Гесс выдвинулся на роль «правой руки» Гитлера. Его близкими помощниками стали и адепты «Туле» Дитрих Эккарт, Альфред Розенберг – кстати, он был ярым врагом христианства, называл его «римско-сирийско-еврейским мифом». Еще одной убежденной последовательницей магических учений и ненавистницей Христа была профессор невропатологии Матильда фон Кемниц. Сама по себе профессорша была особой весьма трудной и назойливой. Но она окрутила и женила на себе знаменитого генерала Людендорфа. Втянула его в собственные оккультные увлечения – ив политические тоже. Людендорф присоединился к нацистам, что резко повысило рейтинг партии.
    Но на НСДАП обратили внимание и другие темные силы. Не магические, не потусторонние, а вполне земные. Историки обнаружили любопытный документ. 20 ноября 1922 г. в Мюнхен приехал помощник американского военного атташе в Германии капитан Трумен Смит. С вокзала он отправился по адресу Георгиенштрассе, 42. Встреча была назначена заранее, и капитана уже ждали, он прибыл для беседы с Гитлером. Для начальства Трумен Смит составил подробный доклад, изложив то, что услышал: «…Парламент и парламентаризм должны быть ликвидированы. Он не может управлять Германией. Только диктатура может поставить Германию на ноги… Будет лучше для Америки и Англии, если решающая борьба между нашей цивилизацией и марксизмом произойдет на немецкой земле, а не на американской или английской…».
    Конечно, капитан – не ахти какая величина. Но стоит учесть, что по «дипломатической традиции» помощники атташе занимаются делами разведки. Офицер получил чей-то приказ, ехал из Берлина в Мюнхен, тратил деньги, время, составлял отчет. Что же привлекло американцев? Ведь осенью 1922 г. Гитлер был еще «никем». Лидером маленькой партии местного уровня, одной из многих. Но за океаном уже взяли его на заметку. Почему? Из-за его энергии? Агрессивности? Или американские теневые круги тоже по-своему оценили связь будущего фюрера с оккультными учениями?
    Во всяком случае, Трумена Смита и его начальников не отпугнули «антидемократические» идеи Гитлера. А дальнейшие события показывают, что встреча не прошла бесследно. Бывший канцлер Германии Брюнинг в мемуарах, которые он разрешил опубликовать только после своей смерти, сообщал: «Одним из главных факторов в восхождении Гитлера… было то обстоятельство, что он начиная с 1923 г. получал крупные суммы из-за границы». От кого? И через кого? Один из иследователей, М. Голд, в своей работе «Евреи без денег», вышедшей в 1945 г. в Нью-Йорке, указывал, что в этих операциях был замешан банкир Макс Варбург. Тот самый Варбург, через которого финансировалась революция в России.
    Но тогда же, в 1923 г., на грани новой революции очутилась сама Германия. В течение войны и в первые послевоенные годы курс ее валюты поддерживался искусственно. Однако выплаты репараций и всевозможные махинации подорвали ее финансы. Разразился такой кризис, какого в Европе еще не видывали. За 6 недель курс марки обвалился в 1000 раз. Состояния и накопления улетучивались мгновенно, рынок был парализован, фирмы прогорали.
    Социал-демократическое правительство Штреземана объявило, что оно вынуждено приостановить платежи репараций победителям. Но французы этому только обрадовались. Ведь у них был залог, Саарская область! В Париже зашумели, что за долги надо окончательно забрать ее, а заодно и Рурскую область. Туда ввели французские войска. Немцы возмутились. В Руре начали создавать партизанские группы. Но интервенты не считались с суверенитетом Германии и ее законами. Хозяйничали совершенно бесцеремонно, пойманных боевиков расстреливали. А правительство Штреземана в ответ на откровенный произвол провозгласило линию «пассивного сопротивления». Проще говоря, поджало хвост и помалкивало, позволяя победителям вытворять что угодно. Это вызвало бурю протестов. Народ открыто проклинал капитулянтов.
    Накалом страстей очень заинтересовались в Москве. Ведь по ленинским теориям «слабого звена» следующая революция должна была грянуть как раз в Германии. Она соединится с русскими большевиками, перекинется на другие страны – это и будет вожделенная «мировая революция». В Политбюро данную идею горячо отстаивал Троцкий. Доказывал, что шанс предоставляется уникальный, и надо поставить на карту все, даже само существование советского государства. Немцам надо помочь, пускай местные коммунисты захватывают власть. Конечно, международные империалисты вмешаются, попытаются подавить революцию. Но СССР выступит на стороне «германского пролетариата», тут и произойдет решающая схватка между капитализмом и социализмом.
    В Германию было отправлено около 10 тыс. инструкторов советских спецслужб, эмиссаров Коминтерна. Через посольства и тайным образом переводились колоссальные суммы денег, золото. Попутно было намечено организовать восстания в Польше, Болгарии, Прибалтике. Там готовились мятежи, загремели взрывы террористических актов. А в Германии срок выступления наметили на 9 ноября, в годовщину прошлой немецкой революции. Нацистов и прочие радикальные партии советские организаторы считали союзниками. Уполномоченный Коминтерна Карл Радек по дороге в Германию инструктировал советских дипломатов в Варшаве. Объяснял, что сразу же после революции немцы разорвут Версальский договор, начнут войну: «Националисты сыграют положительную роль. Они мобилизуют большие массы и бросят их на Рейн против французского империализма вместе с первыми красногвардейскими отрядами немецкого пролетариата».
    О, Гитлер готов был союзничать с кем угодно: и с коммунистами, и с сепаратистами. Баварское правительство стало вести себя независимо от Берлина, и нацисты поддержали его. Между тем о замыслах Коминтерна узнали в Париже и Лондоне. Державы Антанты переполошились. Вместо собственных эгоистичных интересов наконец-то принялись помогать центральному германскому правительству, подталкивали к более решительным действиям.
    В конце сентября на территории Германии было введено чрезвычайное положение. Из Берлина потребовали от Баварского правительства в полной мере подчиниться, арестовать нескольких офицеров, возглавлявших радикальные формирования, закрыть за подрывные призывы нацистскую газету «Фелькишер беобахтер». Не тут-то было! Глава Баварского правительства фон Кар, командующий военным округом генерал фон Лоссов и начальник полиции фон Зайссер закусили удила. Объявили, что Берлин нарушает права Баварии. Подчиняться отказались. Командующий Рейхсвером фон Сект отстранил Лоссова от должности, но баварские начальники и ему не подчинились. Объявили на своей территории «осадное положение», войскам округа приказали принести новую присягу, не берлинскому, а Баварскому правительству.
    Силы нацистов на волне назревающей смуты росли. Численность их партии достигла 56 тыс. человек. И о том, чтобы их использовать, задумывались не только в Москве. Американским историком Дж. Халльгартеном был найден еще один интересный документ. В сентябре 1923 г., как раз в разrap политического кризиса, посла США в Германии Хьютона посетил немецкий угольный и металлургический «король» Стиннес. Он предлагал: «…Надо найти диктатора и дать ему необходимую власть. Этот человек должен говорить понятным народу языком, и такой человек уже есть. В Баварии началось большое движение…». Описывался и путь привода к власти нового лидера: «Президент назначит диктатора, который покончит с парламентским режимом. С коммунистами безжалостно расправятся, и в Германии воцарится порядок. Тогда США смогут без опаски вкладывать капиталы в немецкую промышленность».
    Спустя 10 лет реализуется именно этот механизм. Но в 1923 г. он оказался неподходящим для американской и мировой финансово-политической закулисы. Обстановка в Италии и Германии слишком сильно отличалась. Муссолини действительно сумел осуществить поворот к стабильности и порядку. А в Германии дальнейшие потрясения и падение социал-демократического правительства выводили на первую роль коммунистов. Разведывательные службы предоставляли исчерпывающую информацию и о дальнейших планах Кремля. В Центральную и Западную Европу ворвутся советские дивизии, которые уже накапливаются на границах. В общем, заполыхать могло круто. Зарубежных политиков и круги мирового бизнеса подобный поворот никак не устраивал.
    Но и в советском руководстве обозначились совсем иные взгляды. Главный поборник и теоретик «мировой революции», Ленин, лежал больной в Горках, и становилось ясно, что его состояние безнадежно. А разжигание германской революции и война в Европе выдвигали на первое место Троцкого! Он уже начал считать себя чуть ли не Бонапартом! Все больше наглел, не хотел ни с кем считаться… Имело ли смысл для Сталина подыгрывать ему, а при этом рисковать всем Советским государством? Имело ли смысл для Каменева, Зиновьева, Бухарина поддерживать авантюру, чтобы посадить Троцкого себе на шеи?
    Как в коммунистических верхах, так и на западе возникали одинаковые мысли. Не лучше ли, если революция в Германии как-нибудь заглохнет? Стоило ли удивляться, что она в самом деле стала глохнуть. Посыпались сплошные накладки, нестыковки. Немецкие коммунисты переругались между собой и раскололись на враждующие фракции. Непонятным образом испарялись средства, выделенные на подготовку восстания (позже выяснилось, что ленинский уполномоченный Рейх попросту украл их, сбежал в США и стал весьма солидным предпринимателем).
    Сталин созвал Политбюро, обрисовал сложившуюся картину и сделал вывод – «революционную ситуацию» переоценили, готовность сомнительная, восстание надо отменить. Троцкий протестовал. Кричал, что нужно дать команду, и все покатится само собой. Но соратники поддержали не его, а Сталина. Революцию похерили. Впрочем, подготовка запуталась в такой неразберихе, что даже сигнал «отбой» дошел не везде. Где-то его не получили, где-то не послушались. В Польше началось восстание в Кракове. В Германии Тельман поднял красных боевиков в Гамбурге, были провозглашены «советские правительства» в Саксонии и Тюрингии. Войска без особого труда ликвидировали разрозненные очаги мятежей.
    Но и нацисты не отказались от своих замыслов. Уж слишком свежим был пример марша Муссолини на Рим. Гитлер загорелся повторить его. 8 ноября, когда баварский министр-президент фон Кар выступал перед промышленниками в пивной «Бюргербройкеллер», ее окружили 600 штурмовиков. Гитлер ворвался в зал с револьвером, выпалил в воздух и крикнул: «Национальная революция началась!». Выходы заняли вооруженные штурмовики, в вестибюль вкатили пулемет. А Гитлер в отдельной комнате уговаривал баварских правителей Кара, Лоссова и Зайссера войти в руководство этой революции. После долгих споров вырвал согласие. Объявил нацистам, собравшимся в пивной, о создании «временного правительства».
    Однако Кар, Лоссов и Зайссер благоразумно удалились – якобы для того, чтобы отдать распоряжения о походе на Берлин. На самом же деле они поспешили оторваться подальше от Гитлера. Выехали из Мюнхена и принялись рассылать прокламации, что не имеют к «национальной революции» никакого отношения, их согласие вырвано под дулом револьвера. Но теперь и они осознали, какую угрозу представляют нацисты. Баварское правительство объявило запрещенными НСДАП, военизированные организации «Оберланд» и «Рейхскригфлагге». Полетели приказы полиции и воинским частям – усмирить мятеж. Они совпали с указаниями центрального правительства. Правда, Рем с отрядом боевиков «Рейхскригфлагге» успел захватить штаб военного округа. Но солдаты и полицейские сразу оцепили его.
    Начало похода намечалось на 9 ноября – одновременно с выступлениями коммунистов. Но по красным парторганизациям уже передавалась команда отменить восстание. У нацистов обнаружилась другая проблема. Команда-то передавалась прежняя: вперед, на Берлин! А сама партия вдруг стала таять. Назаписывали много новых членов, каждый функционер силился доложить цифру побольше. Теперь же распространялись правительственные воззвания о запрете партии, на улицах появились военные и полицейские патрули, и большинство членов НСДАП поджали хвосты. Из 56 тыс. на места сбора явилось лишь 3 тыс., да Штрейхер привез несколько сот из Нюрнберга.
    Но появился Людендорф, и возникла надежда, что войска подчинятся популярному генералу, перейдут на сторону Гитлера. А пока колонна дойдет до Берлина, будет обрастать сочувствующими. Нацисты выступили к центру Мюнхена, чтобы соединиться с отрядом Рема, засевшим в штабе округа. Во главе шли Гитлер, Геринг, Людендорф. Молодой экзальтированный Гиммлер нес знамя. Часть штурмовиков была вооружена, на машине везли пулеметы. Мост через Изер был перекрыт полицейскими, но Геринг выбежал к ним и объявил, что в колонне находятся заложники, баварские министры. Кричал, что при сопротивлении их перебьют. Полицейские растерялись. Из колонны подскочили штурмовики и разоружили их, шествие двинулось через мост.
    На площади Мариенплатц митинговал Штрейхер с нюрнбергскими нацистами. Они присоединились к основным силам. Повернули на улицу Резиденцштрассе, которая вела к осажденному штабу округа. Но эту узкую улицу перекрыло около 100 полицейских под командованием майора Хунглингера. Пропускать нацистов он отказался. Стали переругиваться, Людендорф с адъютантом зашагал к оцеплению, игнорируя команду остановиться. За ним потянулась часть нацистов. В это время раздался чей-то выстрел – то ли случайный, то ли провокационный, – и полиция открыла огонь.
    Перестрелка вспыхнула и угасла мгновенно. Погибли трое полицейских и 16 нацистов. В голове колонны стреляли, кричали раненые, а в хвосте не видели, что происходит, поднялась паника. Люди побежали. Людендорф как шел, так и продолжал идти – полицейские направляли оружие в сторону, чтобы не задеть генерала. Он прошел сквозь цепь и был арестован. Рем сдался через два часа. Гитлер в давке упал и сломал ключицу, его вывезли в пригородное поместье, там его и взяла полиция. Раненый Геринг бежал в Австрию. Однако суд над участниками «пивного путча» получился вполне «демократичным». То бишь беззубым. Людендорфа оправдали – его авторитет был слишком высоким. Остальные руководители получили минимальные сроки заключения, рядовых нацистов не судили вообще. Гитлер был приговорен к пяти годам тюрьмы условно с испытательным сроком четыре года.
    События осени 1923 г. завершились вроде бы без видимых результатов. Хотя на самом деле они имели важные последствия. Оказалось, что в данном случае всемогущую «закулису» США устраивал именно такой сценарий! Неудавшиеся попытки мятежей, как коммунистических, так и нацистских. Подобный сценарий устраивал и Англию – она исподволь старалась подорвать позиции Франции. Британские и американские политики и пресса подняли шум, что прежняя политика в отношении Германии приведет к революции, это создает угрозу для всей Европы. Французам пришлось вывести войска из Рура и Саара. А в августе 1924 г. в Лондоне была созвана специальная конференция стран Антанты.
    Представители США и Англии стали доказывать, что огромные репарации, которые немцы платят Франции, мешают восстановить экономику Германии. Это ведет к кризисам. А кризисы, в свою очередь, чреваты революционными пожарами. Вроде бы события 1923 г. показали это со всей очевидностью. Ну а для избежания катастрофы американцы навязали свой план Дауэса. Схемы погашения репараций смягчались, немцам выделялись крупные кредиты. Впрочем, не так уж трудно было догадаться, что план проработан заранее и является детищем высшей финансовой элиты США. К его реализации подключились такие тузы как Морган, Барух, Кан, Мельхиор, Рокфеллеры, Диллон. Для этих операций был специально создан «Интернешнл Аксептанс банк», председателем его правления стал уже упоминавшийся Пол Варбург, бывший вице-президент Федеральной Резервной системы США. А главным его партнером в Германии выступил родной брат, Макс Варбург. Он как раз в это время, в 1924 г., вошел в генеральный совет Рейхсбанка (т. е. германского Центробанка).
    Конечно же, чтобы вкладывать деньги, требовалась стабильная обстановка внутри Германии. Но и здесь международные деловые круги нашли блестящий ход. На президентских выборах в 1925 г. они выдвинули фигуру фельдмаршала Гинденбурга. Тень былой империи! Герой войны, величайший полководец! Немцы поверили ему, связывали с ним надежды на возрождение, плакали от счастья. Хотя на самом-то деле колоссальный авторитет Гинденбурга был дутым. Даже во время войны он не отличался особыми талантами, все успехи его войск обеспечивал начальник штаба Людендорф. Не знатного, но способного генерала специально приставили к престарелому и бесцветному Гинденбургу, чтобы руководить войсками от его имени.
    Но не станешь же объяснять обывателям, что Гинденбург без своего начальника штаба – ноль без палочки. Да и вообще для сентиментальной немецкой публики «добрый дедушка Гинденбург» подходил как нельзя лучше. Его превозносили как непобедимого военачальника, спасителя Германии от русских. Его именем называли улицы, города, его портреты продавались всюду, школьникам задавали сочинения: «Почему я люблю дедушку Гинденбурга». На заключительном этапе войны он стал начальником генштаба, фактически диктатором – распоряжался и армией, и экономикой страны. Но, опять же, в паре с Людендорфом. Один для вывески, второй для реальных дел.
    Кстати, Людендорф пытался на выборах соперничать со своим бывшим начальником, выступил кандидатом в президенты от нацистской партии. Но об истинном соотношении заслуг знали немногие, а народ привык воспринимать его «вторым номером». В тени Гиндербурга. Людендорф потерпел сокрушительное поражение, набрал 1 % голосов. А немецким и зарубежным олигархам требовался именно такой президент, чтобы был ни на что не способен! Ему обеспечили грандиозную рекламу. Дескать, он объединит нацию, поведет к новым свершениям. Хотя Гинденбургу исполнилось 78 лет. Он уже впадал в маразм и безвылазно засел «работать с документами» в своем загородном поместье Нойдек. Зато к нему приставили помощников, которые принялись рулить от лица президента.
    Казалось, Германия и впрямь вступила в полосу расцвета. С помощью американских кредитов она преодолела кризис, ее хозяйство ожило. Возникали, как грибы, новые предприятия, фирмы, акционерные общества… Однако на самом деле коррупция и воровство никуда не исчезли. Просто случайных жуликов и хапуг оттеснили куда более крупные хищники. Американцы давали деньги не за здорово живешь, интенсивно внедрялись в немецкую экономику. Компании «Дженерал электрик», «Истмен-кодак», «Дженерал моторс», «Стандарт ойл», «Форд», «Интернэшнл телефон энд телеграф корпорейшн» и др. становились совладельцами германских предприятий. Когда программа плана Дауэса была исчерпана, был принят новый план Юнга…

    Дорога к власти
    Гитлер просидел в тюрьме Ландсберга 13 месяцев и 20 дней. Условия ему создали весьма комфортабельные, и время он провел плодотворно: писал программную книгу «Майн Кампф». Сидел он вместе с Рудольфом Гессом, человеком образованным, весьма эрудированным. Гесс взялся исполнять обязанности секретаря, помогал в литературных трудах. К заключенным пускали и гостей. Одним из тех, кто регулярно навещал их, стал учитель Гесса, профессор и адепт магических учений Карл Хаусхофер.
    О чем он говорил с двумя молодыми арестантами, остается неизвестным. Мы знаем лишь, что Гитлера он считал «недоучкой». Лидеру НСДАП и впрямь не хватало знаний, оккультных, да и обычного образования. В списках «Общества Туле» он значился как «посетитель». Но в нем отмечали очень сильные способности медиума (в оккультизме медиумами называют людей, через которых устанавливаются связи с потусторонними силами). Очевидно, Хаусхофер и Гесс чему-то учили Гитлера. Существуют предположения, что перед ним раскрыли некоторые секреты публичных речей – как настраивать себя, как электризовать массы, манипулировать их настроениями.
    Во всяком случае, написанная в тюрьме «Майн Кампф» была посвящена оккультисту и активисту «Туле» Эккарту – он предрекал приход «немецкого мессии», признал таковым Гитлера, был арестован вместе с ним после путча, но вскоре умер от сердечного приступа. Многие идеи в книге тесно перекликаются с программными документами «Туле», в книге отразились и геополитические взгляды Хаусхофера. Впоследствии Гитлер будет утверждать, будто черпает энергию «из Валгаллы», а решения ему подсказывают некие высшие силы…
    Видимо, он сделал должные выводы из провалившегося мятежа – что от попыток переворота лучше отказаться. Это слишком рискованно. Куда вернее действовать постепенно – через легальные демократические механизмы выборов и парламентов. Выйдя из тюрьмы, Гитлер пообещал баварским властям, что глупостей повторять не будет, ему разрешили возобновить выпуск «Фелькишер беобахтер» и деятельность НСДАГТ.
    Впрочем, былой партии не было. Соратники рассеялись. Бывший покровитель фюрера Рем постарался избежать суда за бунт. Удрал аж в Боливию, даже устроился там в вооруженные силы. Генерал Людендорф и братья Отто и Грегор Штрассеры пытались организовать новую структуру, «Национально-освободительное движение». В 1924 г. включились в выборы местных органов власти, при этом отличился помощник Грегора Штрассера Гиммлер – объездил на мотоцикле всю Баварию, налаживал агитацию по городкам и селам. Но никаких заметных результатов движение не достигло.
    Гитлер взялся создавать партию с нуля. Гесс оказался ценнейшим помощником, он стал заместителем лидера по всем партийным вопросам. Одним из новых полезных сотрудников стал Геббельс, настоящий мастер пропаганды. Из старых партийцев выдвинулся Геринг. С «Национально-освободительным движением» провели переговоры, его руководители уже поняли, что самостоятельных перспектив у них нет, согласились влиться в обновленную НСДАП. При этом Грегору Штрассеру предоставили пост главного идеолога партии.
    В общем-то, пивной путч послужил нацистам великолепной рекламой. Теперь простые немцы видели в них «настоящую», боевую партию, в отличие от многочисленных пустословов. Не побоялись выступить за народ, кровь проливали! Гитлер подтверждал репутацию «боевой» партии: возродил штурмовые отряды (СА). Но не забыл, что штурмовики проявили себя совсем не лучшим образом. В столкновении с полицией, едва загремели выстрелы, они толпами ринулись спасаться, чуть не раздавили самого Гитлера. Во вторую годовщину этих событий, 9 ноября 1925 года, он решил выделить из СА особую группу для своей личной охраны. Из самых надежных. Ее назвали СС – Schutzstaffel («Охранные войска»). Командиром этой группы стал Юлиус Штрекк.
    Что же касается партии, то Гитлер со своими помощниками, засучив рукава, создавали партию уже не баварскую, а общегерманскую. За образец взяли коммунистическую – массовую, но спаянную дисциплиной. Территория страны делилась на области и районы, «гау» и «крайсы», во главе их назначались гауляйтеры и крайсляйтеры. Таким образом, Германию покрывала сеть нацистских структур. Они поддерживали друг друга, помогали своим членам даже в обычных бытовых проблемах. По этой сети распространялись приказы руководителей, можно было поднять значительные силы.
    Заимствовали полезные начинания не только у коммунистов, но и у итальянских фашистов. У них Гитлер перенял «римское» приветствие поднятой рукой. Для штурмовиков ввели новую униформу. У итальянцев были черные рубашки, а нацисты одели своих последователей в коричневые. А для поста Гитлера в партии внедрялось особое обозначение – фюрер. Вождь. Аналог итальянского «дуче».
    Конечно же, формирование партийных структур по всей Германии, аренда помещений, увеличение тиражей прессы, обмундирование штурмовиков требовали немалых средств. Да и сама по себе демократическая борьба за власть, в которую включились нацисты, – штука совсем не дешевая. Но… деньги у Гитлера нашлись. Рядом с ним вдруг возникло несколько фигур, совершенно не похожих на прочих нацистских активистов. Это были не разорившиеся обыватели, не оскорбленные военные, не доморощенные теоретики из комплексующей интеллигенции. Рядом с Гитлером появились Ялмар Шахт, Вильгельм Кепплер, Курт фон Шредер…
    Шахт был дрезденским банкиром, занимал важный пост имперского комиссара по валюте. Мало того, Шахт вместе с ведущими американскими финансистами участвовал в разработке и реализациии плана Дауэса! Впрочем, взаимодействовать с банкирами США для него было очень сподручно. Потому что и сам Шахт являлся «почти американцем». Его отец был гражданином США, мультимиллионером. Достаточно сказать, что в принадлежавшем ему здании по адресу Бродвей, 120 располагался закрытый банкирский клуб, где встречались крупнейшие финансовые олигархи. В этом здании находились офисы и личные кабинеты четверых директоров Федеральной Резервной Системы США. Ялмар тоже родился в Америке, но перебрался в Германию, открыл в Дрездене собственное дело. А среди американских банкиров у него остались родные братья и три дяди.
    Сейчас Шахт неожиданным образом стал советником Гитлера и его опекуном в финансовом мире. Другим опекуном и главным экономическим советником фюрера выступил Кепплер. Он был владельцем 50 % акций огромных заводов фотопленки «Одинверке». А вторая половина акций принадлежала американской фирме «Истмен-кодак». Так что и сам Кепплер получался наполовину германским, наполовину американским промышленником.
    Третья фигура, Курт фон Шредер, тоже был представителем международной финансовой семьи. Одна ветвь Шредеров с XIX в. действовала в Лондоне, банк «Schraders» считался одним из мощнейших в Англии. Другая ветвь отпочковалась в США, открыла там банк «J. Henry Schroder Bank & Trust Со». Шредеры были в родстве с банкирскими кланами Маллинкродтов, Бишофов, Кляйнвортов, связаны и с Морганами, Рокфеллерами. А упомянутому Курту фон Шредеру принадлежал кельнский банк «Штайн», он был членом правления ряда крупных фирм. Ко всему прочему, он был женат на дочке Рихарда Шницлера, хозяина крупнейшего химического концерна «ИГ Фарбениндустри». Кстати, и компания Шницлера в данное время уже состояла в картельной связи с рокфеллеровской «Стандарт ойл». Куда ни кинь, мы натыкаемся на те или иные связи с американцами! Но такие связи не выпячивались.
    Да и друзья Гитлера из числа банкиров и промышленников не афишировали свою близость к нему. Их лица не мелькали на нацистских шествиях и митингах, они предпочитали более скромные мероприятия. Без помпы и репортерских объективов. Именно такие мероприятия были организованы для Гитлера в 1926 г. – две встречи с магнатами германской экономики. Они состоялись в Эссене и Кенигсвинтере. Лидер нацистской партии выступал перед промышленниками и финансистами, его взгляды сочли удовлетворительными. Но попросили изложить их письменно. Пожелание исходило от столь весомых кругов, что Гитлер не мог отказаться. Мало кто знает, что он написал в своей жизни не одну, а две книги. «Майн кампф» распространялась на всю Германию. Но в 1927 г. специально для тузов делового мира была написана брошюра «Пути к возрождению», с экономической программой. Она была издана весьма узким тиражом, только для «избранных». Что ж, «избранные» почитали и оценили. Деньги потекли.
    «Отмывочной» структурой, через которую переводились средства, стала партийная «касса взаимопомощи». Ею ведали Гесс и Борман. Теоретически касса предназначалась для выплат штурмовикам, пострадавшим в драках или арестованным. Но она имела «юридическое лицо», официальные банковские счета и принимала частные пожертвования. Мало ли кто захочет помочь покалеченным? А пожертвования перечислялись такие, что их хватало на содержание партийного аппарата, на массовые тиражи «Фелькише беобахтер», на коричневые рубашки. Денег хватило и на предвыборные кампании. В 1928 г. нацисты добились первого успеха на выборах в рейхстаг, завоевали 800 тыс. голосов, получили 12 парламентских мест.
    Сперва предполагалось, что представлять «лицо» партии в парламенте будет Людендорф. Знаменитость! Даже строили прогнозы, что он «раскрутится» и со временем повторит попытку бороться за кресло президента, заменит во главе государства угасающего Гинденбурга. Но случилось непредвиденное. Сумасбродная жена потащила генерала в другую сторону – углубилась вместе с ним в потусторонние науки и в борьбу с христианством. Углубились до такой степени, что у Людендорфа начались завихрения с психикой. Гитлер и раньше недолюбливал фрау Людендорф. Теперь не сдержался, стал говорить, что дамочка лезет не в свои дела. Генеральша узнала, ответила ярой враждой и настроила мужа против фюрера. Людендорф совсем отошел от партии и до конца жизни витал в оккультных бреднях.
    В парламентской группе Людендорфа заменили Герингом. Однако невзирая на неувязки, престиж нацистской партии продолжал расти. Дело в том, что декоративная фигура дедушки Гинденбурга только вызывала у немцев всплески надежд, но оправдать их никак не могла. Обманы и самообманы вызывали разочарование. А нацисты без всяких обиняков заявляли, что именно они готовы удовлетворить чаяния народа. Какие именно? Да какие угодно!
    Кстати, говорить о каком-то фундаментальном учении нацизма, пожалуй, было бы бессмысленно. Даже о тех программах, которые были изложены в «Майн Кампф». Их правильнее рассматривать в рамках пропаганды нацизма. А пропаганда вбирала в себя совершенно разнородные идеи. Практически все, что было популярно. Например, были взяты на вооружение старые, еще довоенные теории пангерманизма. О превосходстве германской расы, необходимости бороться за «место под солнцем», отвоевать «лебенсраум» – «жизненное пространство». Это было в крови, само по себе вызывало ностальгию по прошлому величию. Немцы привыкли к культу вождей, пресмыкались перед кайзером. Гитлер это тоже перенял. Он играл на «вождизме» даже более умело и целенаправленно, чем свергнутый Вильгельм II.
    Но по сравнению с довоенными временами добавлялось и много нового. В частности, антисемитизм. Для кайзеровской идеологии он был совершенно чужд. Наоборот, в ходе
    Первой мировой войны немцы видели в евреях союзников. 17 августа 1914 г. в Берлине был создан «Комитет освобождения евреев России» во главе с профессором Оппенхаймером. Верховное командование германской и австрийской армий выпускало обращения, призывая евреев к борьбе против русских и обещая им различные льготы «на территории, которую оккупируют в будущем Центральные Державы». На Украине, в Польше, в Прибалтике многие евреи действительно симпатизировали немцам, радушно встречали их. Они становились активными сотрудниками оккупантов, доносчиками, получали привилегированное положение среди местного населения.
    В самой России еврейские деятели, деловые и общественные, сыграли важную роль в подрывных операциях против царского правительства. Но аналогичным образом они повели себя и в Германии! Когда запахло жареным, крепко приложили руку к падению кайзеровского правительства, к раздуванию революции, подталкивали империи к капитуляции. В Веймарской республике евреи заняли видные места в социал-демократическом правительстве, в рейхстаге, в руководстве политических партий. Они были весьма заметны среди бизнесменов, наживавших состояния на германских бедствиях. Им принадлежала львиная доля средства массовой информации, выплескивающих на немцев ложь. Им принадлежали увеселительные заведения, выставлявшие на позор немецких дочерей, сестер, жен. Могло ли это способствовать добрым чувствам со стороны немцев?
    Любопытно отметить, что в начале 1920-х даже Геббельс весьма скептически относился к антисемитам. Писал в дневниках, что это слишком примитивная точка зрения – винить во всех бедах евреев. Но неприязнь к ним копилась среди германского населения. А среди оккультных теорий нашлись вполне подходящие – о высших и неполноценных расах. В общем-то, это было чепухой. Ведь те же оккультные теории в значительной мере базировались на каббалистике и прочих «семитских» премудростях, да и само германское розенкрейцерство оказывалось по своей сути очень близким к секте «жидовствующих», отмеченной в средневековой России. Но изначальные учения успели обрасти вторичными наслоениями, и теоретики «Германского ордена» рассуждали: немцы утратили свою мистическую силу, потому что нарушилась чистота нации, засорилась низшими расами. Надо очиститься и заново обрести магические ключи к победам, заслужить покровительство древних богов.
    Когда антиеврейские высказывания звучали в нацистских выступлениях, толпа встречала их с восторгом. Таким образом, антисемитизм стал еще одним ключом к популярности. А заумные оккультные теории Гитлер и Геббельс упростили до предела. Чтобы они стали понятными любому обывателю. Ты – ариец, и этого уже достаточно, чтобы гордиться! Ты высший, лучший, все остальные ниже и хуже тебя! На самом деле это тоже было чепухой. Ни один народ не может существовать, так или иначе не смешиваясь с другими народами. А уж германская нация, обитающая в самом центре Европы, подверглась на своем историческом пути особенно сильному смешению. Но такие «мелочи» пропаганда отбрасывала. «Нордическая раса» – это звучало гордо, возвышало слушателей в собственных глазах.
    Но ключом к популярности становились и житейские трудности – безработица, низкая зарплата, земельный вопрос в деревне. Выигрышные ходы на данном поприще Гитлер позаимствовал у коммунистов. Он этого не скрывал, рассказывал приближенным: «В молодости, находясь в Мюнхене вскоре после войны, я не боялся общаться с марксистами. Я всегда считал, что всякая вещь для чего-нибудь пригодится. И к тому же у них было много возможностей развернуться по-настоящему. Но они были и остались мелкими людишками. Они не давали ходу выдающимся личностям. Им не нужны были люди, которые, подобно Саулу, были бы на голову выше их среднего роста. Зато у них было много жидишек, занимавшихся догматической казуистикой. И поэтому я решил начать что-то новое…».
    Суть своей «реформы коммунизма» фюрер изложил в разговоре с Раушнингом: «Я не просто борюсь с учением Маркса. Я еще и выполняю его заветы. Его истинные желания и все, что есть верного в его учении, если выбросить оттуда всякую еврейскую талмудистскую догматику». Раушнинг возразил, что в подобном случае получится большевизм
    российского образца. Гитлер его поправил: «Нет, не совсем. Вы повторяете распространенную ошибку. Разница – в созидательной революционной воле, которая уже не нуждается в идеологических подпорках и сама создает себе аппарат непоколебимой власти, с помощью которого она способна добиться успеха в народе и во всем мире». Таким образом, марксизм-ленинизм Гитлер постарался довести до «логического завершения». Отбросил «идеологические подпорки», фразеологическую шелуху, а оставил лишь главное – борьбу за власть.
    Но и в лозунгах нацисты оказывались близкими к коммунистам. Пункт 17 программы НСДАП предусматривал национализацию промышленности и банков, безвозмездную конфискацию земли у крупных собственников. Геббельс в публичных речах неоднократно заявлял о глубоком родстве национал-социализма и большевизма. Причем именно российского большевизма – немецких коммунистов он уличал в предательстве интересов бедноты, а социал-демократов укорял в забвении марксизма. Ярко выраженной левой ориентации придерживались идеологи партии Отто и Грегор Штрассеры, вожди штурмовиков Рем, Хайнес, Эрнст, региональные руководители – Кох, Кубе, Брюкнер, Келер. У коммунистов Гитлер заимствовал и методы работы. Впрочем, не только у них. Он говорил: «Я всегда учился у своих противников. Я изучал революционную технику Ленина, Троцкого, прочих марксистов. А у католической церкви, у масонов я приобрел идеи, которых не мог найти ни у кого другого».
    Однако в 1920-х годах в Германии выявить какую-то принципиальную разницу между нацистами и коммунистами было бы в самом деле сложно. Разве что одних финансировали из Москвы, а других – из теневых западных источников. Обе партии яростно боролись за голоса избирателей. Обе сочетали парламентскую и газетную грызню с уличным мордобоем. Обе формировали отряды боевиков, одна – «Рот фронт», другая – «СА». Обе провозглашали, что борются за интересы рабочих – но ударную силу у тех и других составляли профессиональные функционеры, люмпены и шпана. В данном случае характерен пример с Хорстом Весселем, автором нацистского гимна. Он был сутенером, собрал из своих приятелей отряд «Штурм-5» и в кровавых потасовках одержал верх в одном из злачных кварталов Берлина, который прежде считался «вотчиной» коммунистов. А убит был в феврале 1930 г. в драке с Али Хелером – тоже сутенером, но активистом компартии. На похоронах Хорста Бесселя Геббельс заявил, что он погиб «за Гете, за Шиллера, за Канта, за Баха, за Кельнский собор… Мы вынуждены драться за Гете пивными кружками и ножками стульев, но когда придет час победы, мы снова раскроем объятия и прижмем к сердцу духовные ценности».
    Да, драк хватало. За годы, предшествующие приходу к власти, в столкновениях разного рода погибло 300 нацистов. 40 тыс. получили увечья и ранения. Против членов НСДАП было заведено 40 тыс. уголовных дел, обвиняемые получили в общей сложности 14 000 лет тюрьмы и 1,5 млн марок штрафов. Но ведь скандалы были лучшей рекламой! Снова подтверждали репутацию «боевой» партии. Отчаянной, смелой, готовой грудью встать за народ. Ну а промышленные и денежные тузы, застолбившие места рядом с Гитлером, скандалами и пивными драками не впечатлялись. Не впечатлялись они и пунктом 17 программы о национализации собственности. Во второй книжке Гитлера, «Пути к возрождению», подобного пункта не было. В той книжке, которая распространялась в очень узком кругу.
    Но и сама нацистская партия постепенно становилась очень неоднородной. Что общего было у Шахта или Кепплера с тем же Хорстом Бесселем? Что общего было у профессора Хаусхофера и рядовых штурмовиков, напяливающих форму, чтобы поорать «хайль», получить за это пару марок и пиво с сосисками, а если прикажут, поразмять кулаки?
    Подобное расслоение стало проявляться внутри НСДАП. Там стала формироваться новая структура. Ее основой стал уже упоминавшийся отряд СС. Он оставался малочисленным, около 30 человек, сопровождал Гитлера на публичных мероприятиях. Принадлежать к этому отряду не считалось чем-то особенным. Состав СС менялся, и за должность командира никто не считал нужным держаться. Что такое старший над телохранителями? Штрекк уступил пост командира Бертольду, его сменил Хайден. А его заместителем выдвинулся Генрих Гиммлер.
    Он был неудачником-офицером, так и не попавшим на фронт. Едва закончил командную школу и получил чин прапорщика, как война закончилась. Гиммлер окончил сельскохозяйственное отделение Мюнхенского университета, подвизался в фирмах по производству удобрений. Но военная форма и служба остались у него неудовлетворенной страстью, он тянулся к военизированным формированиям, состоял чуть ли не в двух десятках соответствующих организаций.
    Еще одной страстью Гиммлера оказались мистика. В юности он был очень набожным католиком. Прислуживал в храме, горячо отдавал себя благотворительности, сам пек булочки и разносил их бедным старушкам. Но в университете столь же горячо увлекся магическими откровениями, близко сошелся с членами «Туле» и «Общества Врил». Как уже упоминалось, он сперва пристроился секретарем и помощником к идеологу партии Грегору Штрассеру. Однако его тянуло повыше. Он принялся демонстрировать преданность лично Гитлеру.
    Служба в СС оказалась в его вкусе – важно стоять в форме перед публикой, да еще и на глазах партийного начальства. В январе 1929 г. Хайдену предложили другую должность, как считалось, более высокую. Гиммлер занял его место. Но, в отличие от своих предшественников, он взялся реорганизовывать СС. Командиры штурмовиков обычно гнались за количеством. Гиммлер принялся отбирать людей по качеству. Искал молодых широкоплечих красавцев. Спортсменов, воинов, ветеранов боевых действий. Но привлекал и другую категорию – интеллектуалов, ученых, квалифицированных специалистов. СС он задумал преобразовать в подобие рыцарского ордена, мистического братства – воплотить именно то, о чем мечтали создатели «Германского ордена».
    Вскоре стали возникать конфликты. Начальник СА фон Эпп и вернувшийся из эмиграции Рем жаловались, что Гиммлер не слушается их, переманивает к себе штурмовиков. Но он успел сойтись с Гессом. Помощника фюрера, а через него и Гитлера заинтересовала идея ордена. В 1930 г. СС получили особый статус. Формально их еще числили как часть СА, но автономную, подчиняющуюся своему собственному начальству. Гиммлер принял новое звание, «рейхсфюрер СС». Ввел для своего отряда красивую черную форму, придумывал особую атрибутику, ритуалы, чуть ли не религиозные установки. А сопоставление двух военизированных структур оказывалось не в пользу СА. Штурмовики отмечались по всей Германии буйными выходками. СС, в противовес им, превращалось в элитную организацию. За год численность новых формирований выросла до 2 тыс. человек. Вроде бы немного. Но это была партийная «гвардия». А значит – цвет всей нации!

3. Болгария

    Болгария тоже оказалась в числе проигравших войну. У нее отобрали несколько приграничных районов, вооруженные силы ограничили мизерной цифрой 6,5 тыс. человек, включая полицию. Болгарию обложили непосильными для нее репарациями в 100 млн фунтов стерлингов, ее задирали победившие соседи – Югославия, Греция, Румыния. А болгарам оставалось скромно помалкивать, поскольку в любом спорном вопросе великие державы принимали не их сторону. В ходе революции 1918 г. царь Болгарии Фердинанд отрекся от престола. Правда, монархия была сохранена, царем стал сын Фердинанда Борис III. Но по новой конституции он стал номинальной фигурой, не имевшей никаких полномочий. К власти пришла очень левая партия «Болгарский земледельческий народный союз», пост премьер-министра получил ее лидер Александр Стамболийский.
    Он начал такие радикальные реформы с конфискациями собственности, что к нему перешли даже многие коммунисты – сочли, что Стамболийский «свой». Борис III пробовал вмешаться, но премьер-министр грубо указал ему на место. Заявлял, что «в Болгарии царь царствует, а не управляет». В отношении соседей Стамболийский безоговорочно выполнял любые требования и претензии. Рассуждал, что южным славянам надо вообще объединиться в одну федерацию, то есть Болгарии присоединиться к Сербии точно так же, как хорватам, словенцам, македонцам. Самого себя глава государства называл «югославом». Патриоты возмущались.
    Экономические реформы, как это обычно бывает, сопровождались воровством и злоупотреблениями. А больной атмосферой и всеобщим недовольством задумали воспользоваться советские спецслужбы и Коминтерн. Проводились прямые параллели, что Земледельческий союз – аналог российских эсеров, а Стамболийский – копия Керенского, они создают благоприятную почву для большевистского переворота. А войск для подавления почти нет! Займется революцией Болгария – перекинется в Румынию, Югославию, Венгрию, а дальше и Германию «подожжет». Из Одессы по Черному морю моторки контрабандистов привозили оружие, деньги, инструкторов. Уполномоченными эмиссарами из Москвы прислали X. Боева и Б. Шпака. Вся страна оказалась опутанной большевистской агентурой. Кого-то вовлекали как сочувствующих, кого-то покупали. Средства переводились более чем щедрые. Среди тех, кто взялся тайно подыгрывать большевикам, оказались даже начальник жандармерии Мустанов и софийский градоначальник Трифонов. Коминтерн и компартия Болгарии взяли курс на вооруженное восстание.
    Однако обнаружилась серьезная помеха. Правительство Стамболийского предоставило убежище выброшенным на чужбину белогвардейским войскам Врангеля. Предоставило отнюдь не из благотворительных побуждений. Югославия тоже приняла белогвардейцев, а Стамболийский подстраивался к ней. Кроме того, в распоряжении Врангеля имелись некоторые суммы из российских посольских фондов, размещение солдат и питание для них оплачивалось. А часть войск была направлена на тяжелые работы по осушению приморских болот, прокладке дорог в горах. Но в результате в Болгарии расположились 1-й корпус Кутепова и 1-й Донской корпус, 40 тыс. отборных бойцов, прошедших несколько войн. При переездах по Балканам они сумели сохранить часть винтовок, пулеметов. И было ясно – в случае революции они в стороне не останутся.
    Между тем обстановка в Болгарии накалялась. Коммунисты подталкивали Стамболийского к новым реформам, и он шел на поводу, продолжал ломать государство. Царь Борис сравнивал его правление со слоном, пущенным в посудную лавку. Левые уже начали требовать окончательной ликвидации монархии. Но вынуждены были притормозить. Решили сперва устранить угрозу со стороны белогвардейцев. Организовывались демонстрации и митинги с требованиями выдворить их. Одновременно разыгрывались закулисные интриги. По наводкам советских спецслужб и обвинениям в заговоре болгарская полиция совершила налеты на некоторые русские штабы. Найденные при обысках документы подтасовали, добавили фальшивки. Объявили, что белогвардейцы вмешивались во внутреннюю политику Болгарии, участвовали в подготовке переворота. Кутепова и еще целый ряд генералов и офицеров выслали за пределы страны, врангелевские части были разоружены, их рассредотачивали и переводили на положение гражданских беженцев.
    Но пока шла эта возня, большевики потеряли время. В Болгарии успели сорганизоваться правые силы, патриоты. Была создана партия «Народный сговор» во главе с А. Данковым, А. Грековым и X. Калафовым. Офицеры и унтер-офицеры распущенной армии создавали добровольческие отряды. Самым крупным из них стала «Родна защита». Она многое позаимствовала у итальянских чернорубашечников – пыталась одеть своих сподвижников в единую форму, придумала особое приветствие.
    «Народный сговор» поддержала одна из ультралевых структур – «Внутренняя македонская революционная организация». Это были террористы и националисты, которые ставили своей целью независимость Македонии. Ее передачу в состав Югославии ВМРО восприняла болезненно и враждебно. Пыталась получить поддержку в Болгарии, традиционно спорившей с сербами за Македонию. Но Стамболийский обманул ее ожидания и тоже стал врагом. ВМРО пробовала наводить мосты с Коминтерном. Однако выяснилось, что приказам Москвы надо безоговорочно подчиняться. А подчиняться македонцы не желали, и их руководитель Протигеров был убит. Сменивший его Михайлов повернул политический ориентир в совершенно другую сторону. Он обратился за поддержкой к Муссолини – и получил ее! Дуче интересовали любые союзники, чтобы упрочить влияние на Балканах.
    В июне 1923 г. в Болгарии произошел переворот. Премьер-министр Стамболийский, приехавший в родное село Славовицу, был схвачен и убит взбунтовавшимися крестьянами. В Софии и по всей стране отряды добровольцев кинулись громить представительства «Земледельческого союза». На их сторону перешли армия и полиция, присоединялись толпы простых граждан. Под удары попали и некоторые коммунистические штабы, но большинство из них осталось в стороне от разыгравшихся событий – из Москвы поступил приказ не вмешиваться и не выступать на стороне «земледельцев», сохранять боевой потенциал для собственного восстания. Строились прогнозы, что переворот и репрессии озлобят народ, расшатают власть и облегчат ее захват.
    Как раз в это время стала обостряться обстановка в Германии, о чем рассказывалось в прошлой главе. К немецкой революции решили подстегнуть и болгарскую. Долгожданный сигнал на вооруженное восстание прозвучал в сентябре 1923 г. Но было уже поздно. Правый переворот не вызвал расшатывание государства, а, наоборот, спаял его. Правительство Стамболийского настолько скомпрометировало себя, что желающих защищать его оказалось слишком мало. А когда поднялись коммунисты, «Народный сговор» действовал решительно, мятежников раздавили мгновенно. Полиция и солдаты шерстили их штаб-квартиры, захватили склады с оружием, типографии. Коммунисты и левые «земледельцы» пробовали собирать отряды в горах, начинать партизанскую борьбу. Но и там с ними быстро покончили. Короткая гражданская война была кровавой, погибло около 20 тыс. человек – включая и «красных», и «белых», и жертвы среди мирного населения.
    На пост премьер-министра победители выдвинули ученого-экономиста Александра Цанкова. Он был масоном, либералом, но горячо переживал за судьбы своей родины, считал необходимым навести твердый порядок. Однако Цанков и «Народный сговор» не пошли по фашистскому пути установления партийной и личной диктатуры. Наоборот, они провозгласили готовность сотрудничать со всеми политическими силами, желающими возрождения Болгарии. Объединились с либералами, с умеренными социал-демократами, и образовалась куда более широкая партия «Демократический сговор».
    Такая партия неоспоримо лидировала в политической жизни. На парламентских выборах добавились махинации властей, и «Демократический союз» получил подавляющее большинство мандатов. Цанков взял курс на «укрепление царского трона», полномочия Бориса III были значительно расширены. Коммунистическая партия, анархисты и другие радикалы попали под запрет. Но сам «Демократический сговор» получился громоздким и рыхлым, в нем выделились фракции, он погрязал в спорах. Например, Цанков поощрял «Родну защиту» и прочие добровольческие формирования, они объединились в «Военный союз» под руководством генерала запаса Константина Георгиева. Но такие структуры по-прежнему оставались как бы «неофициальными», до их легализации дело не дошло.
    Положение осложнилось тем, что Болгария после переворота очутилась вдруг… в полной международной изоляции! Если покойный Стамболийский силился во всем угождать победившим соседям, то теперь они встревожились. Обеспокоились: вдруг Болгария последует за Турцией? Захочет пересмотреть результаты войны? Югославия и Греция мобилизовали войска, предоставили убежище бежавшим активистам земледельческой партии. Новое правительство подтвердило соглашения, заключенные Стамболийским. Тем не менее банки Англии и Франции отказались выделить ему кредиты. Международные фирмы начали бойкотировать болгарскую сельскохозяйственную продукцию, что поставило страну на грань экономического кризиса. Единственным другом проявила себя Италия. Муссолини поддержал болгар, оказывал финансовую помощь – благодаря ему правительство Цанкова смогло платить репарации.
    Между тем и большевики не отказались от болгарской революции. Ее взялись готовить заново. А заодно предполагалось разжечь революцию в Югославии. Непосредственное руководство подрывными операциями было возложено на резидента Разведывательного управления Красной армии Нестеровича (Ярославского). Он расположил свой штаб в Вене, наладил связи с югославскими и болгарскими коммунистами, готовил и рассылал инструкторов. Восстание в Болгарии должно было начаться несколькими террористическими актами, убийством царя и уничтожением всего правительства. Организаторы рассчитывали, что страна останется обезглавленной, это вызовет панику, парализует действия властей и обеспечит успех мятежа.
    13 апреля 1925 г., когда Борис III возвращался с охоты на автомобиле, на горной дороге по нему открыли огонь. Погибли телохранитель и друг царя, шофер был ранен. Машина врезалась в столб. Но мимо проезжал и остановился грузовик, Борис с двумя спутниками перебрался в его кабину и скрылся от убийц. Но в этот же день в Софии боевики Коминтерна убили одного из руководителей добровольческих отрядов, отставного генерала и депутата парламента Константина Георгиева.
    16 апреля было назначено отпевание в софийском соборе Святой Недели. Большевики кощунственно нацелились использовать это для куда более масштабного теракта. Ведь предполагалось присутствие царя, всего правительства, военного командования. Под куполом установили устройство с 30–40 кг взрывчатки. Соучастник злодеяния, церковный прислужник, специально передвинул гроб, чтобы министры сместились на несколько шагов и оказались под бомбой. Но оказалось, что таким перемещением прислужник спас им жизни. В пиротехнике он не разбирался, правительство попало в «мертвую зону» взрыва и уцелело. А Борис III в этот день сперва заехал на похороны своего друга, убитого при возвращении с охоты, и на отпевание Георгиева опоздал.
    Теракт унес 128 жизней. В их числе были мэр Софии, начальник полиции, 11 генералов, многие высшие офицеры, целый класс девочек-лицеисток, певших в церковном хоре. Но расчеты убийц на паралич власти не оправдались. Наоборот, вся Болгария была возмущена. Цанков сразу ввел военное положение, приказал военному министру Вылкову и министру внутренних дел Русеву раздавить заговор. Они призвали на помощь добровольческие отряды Воинского союза – а у них чесались кулаки посчитаться за своего предводителя Георгиева, за убитых офицеров и детей. В штабах таких формирований давно уже брали на заметку людей, замеченных в коммунистической деятельности, подозрительные адреса. Свой учет вела и полиция. Теперь покатились облавы, обыски.
    Было арестовано 3194 человека. До суда и тюрьмы дожили далеко не все. В воинских частях и добровольческих отрядах устраивались самозваные военно-полевые суды, многих обвиняемых разъяренные патриоты приканчивали на месте, вешали, расстреливали. Кстати, советского резидента Нестеровича после взрыва в соборе замучила совесть. Он написал об этом начальству и стал одним из первых невозвращенцев, сбежал в Германию. Пообещал в своем письме строго хранить тайну обо всех делах, в которых был замешан. Но его все равно выследили и прикончили – так надежнее.
    А акции по очистке Болгарии вызвали страшный вой всей мировой либеральной и социалистической «общественности». О разгуле терроризма в Болгарии словно забыли. Газеты выплескивали обвинения в беззакониях, нарушениях прав человека, Цанкова клеймили «кровавым профессором». В атмосфере всеобщей вражды к Болгарии Греция даже сочла, что сумеет поживиться. Двинула войска, чтобы захватить спорный приграничный район города Петрича. Сопротивление оказали только партизаны, македонские боевики и местные добровольческие отряды. Цанков, оценив ситуацию, решил действовать тоньше. Военный министр Вылков запретил войскам открывать огонь, они отходили без боя. А правительство обратилось в Лигу Наций. Столь лояльное отношение (и признание собственного права распоряжаться судьбами государств) Англия и Франция все-таки оценили. За болгар заступилась и Италия. Лига Наций заставила греков вернуть захваченную территорию и выплатить компенсацию за жертвы и разрушения.
    Это считали блестящим успехом правительства Цанкова. Но расправы с коммунистами ему не прощали. Международные круги по-прежнему обливали его позором. Даже внутри правящей партии «Демократический сговор» выделилось либеральное крыло во главе с Андреем Ляпчевым и Атанасом Буровым. Подхватило обвинения западной «общественности», обвиняло правительство в нарушении законов. Цанков вертелся так и эдак. Оправдывался, что коммунисты и анархисты, казненные военно-полевыми судами и добровольцами, «убиты неизвестными», правительство не имеет к этому никакого отношения.
    Но в разгар политического кризиса сказал свое слово царь Борис III. Новое правительство возвратило ему реальные права, теперь он стал полноценным конституционным монархом, а не марионеткой на троне. Новое правительство выполнило грязную работу по очистке страны от революционеров. Однако Борис теперь опасался, как бы Цанков не лишил его обретенной власти. А от «непопулярных» мер по наведению порядка царь хотел остаться чистеньким, отгородиться от них. В январе 1926 г. он отправил Цанкова в отставку и поручил сформировать новое правительство его оппоненту Ляпчеву. Болгария свернула в либеральное русло. Отряды штурмовиков «Военной лиги», «Родной защиты» и др. были запрещены и распущены.

4. Румыния

    Румыния была весьма своеобразной державой. По Европе гуляла даже поговорка: «Румыны – это не национальность, это профессия». Имелись в виду легкомысленные румынские оркестрики, повсеместно пиликавшие на скрипках по ресторанам. Конечно, поговорка была оскорбительной и однобокой, но и сама Румыния выглядела столь же легкомысленной, как эти оркестрики. Она освободилась от турецкой зависимости благодаря России, но ориентировалась сугубо на запад. Гордо называла себя «латинской сестрой» Франции, а Бухарест – «маленьким Парижем».
    На самом деле получилась карикатура на Европу. Крестьянство оставалось темным и забитым, прозябало в нищете. Промышленность находилась на зачаточном уровне. Крупными предприятиями являлись только нефтепромыслы. Зато те, кто получил образование, пыжились выглядеть «почти европейцами» и чурались простолюдинов. Чтобы жить «по-европейски», почти все должностные лица воровали и брали взятки – в зависимости от занимаемых постов и возможностей. Одним из признаков «культуры» понимался разврат. Румынское светское общество блудило напропалую. Даже иностранным дипломатам в Бухаресте приходилось отслеживать не политические повороты, а постельные. Чья жена с кем? От этого нередко зависели политические расклады в правительстве и парламенте. Но был и другой признак «Европы». Румыния являлась единственным государством, где масонские ложи функционировали открыто, чуть ли не напоказ. Считалось само собой разумеющимся, что высшие посты в государстве занимают масоны. Стоит ли удивляться, что Румынию так любили в Лондоне и Париже?
    В Первую мировую войну она отчаянно проституировала. Торговалась, кто же ей больше даст. Антанта сулила отдать ей венгерскую Трансильванию и болгарскую Южную Добруджу, немцы – российскую Бессарабию. Армия у румын была по численности очень солидная, 600 тыс. Но тоже «своеобразная». Командиры в казармах не появлялись и своих солдат не знали – зачем им общаться с грубыми мужиками? Современники со смехом описывали, что румынские офицеры щеголяли в корсетах, напудренные, с подкрашенными губами, подведенными глазами, и все как один играли на скрипках. Об управлении войсками, правилах стратегии и тактики, тыловом обеспечении они даже понятия не имели. Допотопную артиллерию возили на волах. На позициях ставили батареи в затылок друг другу, и они не могли стрелять.
    Стрельбы проводили крайне редко. Средства на боеприпасы в военном ведомстве разворовывали и списывали, будто снаряды и патроны израсходованы на стрельбах. Не хватало ружей, обмундирования, обуви. Их тоже разворовывали и сбывали налево. Армейскими и правительственными линиями связи пользовалось множество частных лиц – подключались за взятки. А железнодорожники за взятки отцепляли от эшелонов вагоны с военным имуществом, подцепляли грузы коммерсантов. В русском генштабе говорили: «Если Румыния выступит против нас, России потребуется 30 дивизий, чтобы ее разгромить. Если же Румыния выступит против Германии, нам также понадобится 30 дивизий, чтобы спасать ее от разгрома». Считали более выгодным, чтобы она оставалась нейтральной.
    Но в 1916 г., после Брусиловского прорыва, Румыния сочла, что Антанта явно побеждает. Выступила на ее стороне. Немцы, австрийцы и болгары гораздо меньшими силами разнесли ее в пух и прах. На выручку подоспели русские, скрепили развалившийся фронт, удержали северные районы
    страны, столица переместилась в Яссы. Однако в 1917 г. Россия обвалилась в катастрофу революции. При поощрении французов и англичан румыны оккупировали вожделенную Бессарабию. Но тут же изменили. Защищать их стало некому, и они перекинулись к немцам – получив в оплату ту же Бессарабию. Осенью 1918 г. германская коалиция стала рушиться, и Румыния, не особо смущаясь, совершила обратный кульбит на сторону Антанты. Но британцы и французы не стали вспоминать предательство. Сохранили захваченную Бессарабию, да еще и Трансильванию с Южной Добруджей добавили. Румыния увеличила территорию втрое!
    Но страну захлестнул полный беспредел рвачей и спекулянтов. Кроме своих, нахлынули французские и английские. Румынии, в отличие от Болгарии и Италии, не требовалось усиливать центральную власть. Король Фердинанд обладал весомыми правами, мог распустить парламент, отправить в отставку правительство. А в парламенте действовал порядок, близкий «закону Ачербо». Выигравшая на выборах партия получала более 50 % депутатских мандатов. Фактически же оказывалось так, что партия, возглавившая правительство, обеспечивала себе подтасовками победу и в парламенте.
    Ведущих партий выделилось три – Либеральная, Крестьянская и Народная. Но они были абсолютно похожими друг на друга и одинаково коррумпированными. В результате политическая жизнь Румынии завертелась по кругу. Одна из партий дорывалась до власти, погрязала в злоупотреблениях. После особенно сильных скандалов король отправлял кабинет в отставку, и руль государства перехватывала другая партия, точно такая же. Много говорили о реформах, о наделении землей крестьян. В 1921 г. такую реформу осуществили – отбирали собственность у крупных землевладельцев. Но… под закон попали только «нерумынские» землевладельцы. Русские помещики и крупные хозяева в Бессарабии, немцы и венгры в Трансильвании. На конфискациях погрели руки деляги всех мастей и чиновники, а крестьянам мало что перепало.
    Скандалы бушевали даже при королевском дворе. Фердинанд сожительствовал не с женой, а с американской танцовщицей. Его женушка Мария тоже не отказывала себе в удовольствиях, имела нескольких фаворитов. А их сын Кароль страдал гипертрофированной сексуальностью, постоянно попадал в «приключения». Без ведома отца женился на простолюдинке, у них родился сын. Дело замяли, принца заставили развестись. По замыслам Франции, балканским союзникам требовалось попрочнее связаться друг с другом. Возник план выдать дочерей Фердинанда за югославского и греческого королей, а Кароля женить на греческой принцессе Елене. Он брыкался, чуть не сорвал свадьбу различными выходками. Отец все-таки добился своего, в этом браке у короля родился внук Михай. Но вскоре выяснилось, что Кароля окрутила еврейка Елена Вольф (Лупеску). Настолько вскружила ему голову, что при требовании прекратить связь принц и его подружка сбежали за границу. Разгневанный Фердинанд лишил Кароля прав наследования, назначил своим преемником младенца-внука.
    Евреи в данный период проявили себя не только при королевском дворе. Общая их доля в населении страны составляла 4 %, но они жили в городах, здесь доля оказывалась гораздо выше, 10–15 %. Евреями было большинство владельцев фабрик и мастерских, финансистов, торговцев. Они заняли видные места в правящих партиях, в парламенте. Им принадлежали средства массовой информации, они составляли значительную часть журналистов, адвокатов. Конечно, привилегированного положения достигали далеко не все евреи. Большинство их оставалось мелкими торговцами, ремесленниками, кустарями, особенно это было характерно как раз для присоединенных областей – Трансильвании и Бессарабии. Здешние евреи были для румынских соплеменников «чужими», их к кормушкам не пускали. Но народ в этом не особо разбирался. Неприязнь распространялась на всех. Их прослойка в румынской общественной жизни становилась слишком уж заметной. Например, они составили половину студентов высших учебных заведений! Сказывалось, что они и подготовку получали получше, и возможностей для получения образования имели побольше.
    Румынию корежило и революционное движение – Советский Союз был под боком, оттуда проникали агенты Коминтерна, Разведуправления Красной армии, ОЕПУ. Бессарабия становилась отличным плацдармом для подрывной работы. Тут подавляющее большинство населения стонало под румынским произволом и мечтало снова вернуться в состав России. Советские спецслужбы запросто находили здесь опору. А безобразия либеральных властей создавали отличную почву для коммунистической агитации в самой Румынии. Но… среди активистов компартии тоже преобладали евреи! Да и в Советской России в данное время они занимали многие ключевые посты.
    Такое положение вызывало резкую реакцию националистов. Самым авторитетным их теоретиком стал профессор-юрист Александр Куза, поучавший, что все беды идут от демократии и засилья евреев. Приобретали популярность его статьи, брошюры. Впрочем, круг его последователей оставался весьма рыхлым. Но среди них появился энергичный молодой человек, Корнелиу Кодряну Зеля. Он родился в румынской Буковине в семье учителя, и любопытно отметить, что по крови не был румыном. Мать была немкой, отец – поляком, что не помешало ему искренне увлечься румынским национализмом. Он даже подправил польскую фамилию Зелинский на «Зеля» и добавил вторую, чисто румынскую – Кодряну.
    В 1916 г. при вступлении в войну отца неожиданно призвали в армию, хотя по возрасту уже не должны были (видать, кто-то другой отмазался взяткой, и заменили первым попавшимся). Корнелиу тоже сбежал на фронт. Но ему было всего 17 лет, и его, как несовершеннолетнего, нигде не принимали. Только в 1917 г. ему удалось поступить в офицерскую школу. Но уже говорилось, что в данное время румынская политика заметалась туда-сюда – то на сторону немцев, то обратно к Антанте. Война скомкалась, офицерское образование осталось невостребованным и незавершенным.
    Для продолжения образования Кодряну поступил в 1919 г. в колледж в Яссах. Но по соседству, на Украине, гремела гражданская война. В Венгрии тоже. Ждали, что она перехлестнет в Румынию. По городам и селам возникали революционные организации, бурлили забастовки, митинги. Пытались сорганизоваться и противники революции. Один их них, рабочий Константин Паску, создал «Гвардию национальной совести». Это был небольшой отряд, около 30 человек – патриотически настроенные рабочие, интеллигенты, студенты. К нему присоединился и Кодряну. Отряд участвовал в уличных драках с «красными». Кодряну проникался убеждениями антикоммунизма. Кроме того, он приходил к выводу – надо не болтать, а действовать.
    Другим учителем Кодряну стал упоминавшийся профессор Куза. Корнелиу загорался идеями возрождения румынской нации, древнего духа «Дакии», римской доблести, важная роль отводилась и традиционным православным устоям. Но Кодряну не просто слушал Кузу. Он начал собирать вокруг профессора молодежь. К весне 1923 г. он сформировал новую организацию, Национальную Христианскую Лигу (LANC). Почти всю организационную работу проделал он сам со своими друзьями. Но за лидерством не гнался. На учредительном собрании предложил в президенты Лиги Кузу.
    Надо сказать, что сам Куза был настроен скептически. Сомневался, что Лига нужна и имеет какое-то будущее. Кодряну намечал создавать организацию боевую, спаянную прочной дисциплиной, но в данном отношении их взгляды еще больше разошлись. Тем не менее их симбиоз на первых порах стал выигрышным. У профессора была репутация, известность по всей Румынии. Кодряну стал «мотором» и живой душой Лиги. Число ее приверженцев стало расти. Но дальнейшие перспективы перемешались непредвиденными событиями. Лига получилась очень неоднородной. Студентов и молодежь влекла линия Кодряну – действовать.
    Говорили о гайдуках, румынских «благородных разбойниках»: в легендах они выступали защитниками угнетенного народа, мстителями. В горячих головах стали рождаться идеи физически уничтожать хищников, грабящих Румынию, особенно одиозных политиков, журналистов. Нашелся предатель, заложил в полицию. В октябре 1923 г. группа студентов, строивших подобные планы, была арестована, за решетку попали и члены руководства вместе с Кодряну. Правда, обвинение в «заговоре» стало расползаться по швам. Конкретных доказательств не было, только разговоры. Арестованных попытались осудить, опираясь на показания свидетеля – того самого предателя. Но члены LANC тайком принесли в зал заседаний револьвер, передали обвиняемым. Один из них, Ион Мота, всадил пулю в провокатора.
    Куза и его сторонники были совсем не в восторге от таких действий, в Христианской Лиге наметился раскол. Но Кодряну уже начал создавать свою, более узкую организацию. Ее основой как раз и стала группа арестованных. В тюремной камере они регулярно молились у иконы св. Михаила Архангела, и 21 ноября, в праздник св. Михаила, образовали «Братство Креста». Его члены давали на кресте клятву в вечной дружбе и верности. Впрочем, православные традиции перемешали с древними языческими обрядами, существовавшими в румынском народе. Кроме креста, давалась клятва на крови – надрезались руки, и вступающие в братство должны были проглотить кровь друг друга, что делало их «кровными побратимами».
    Но по делам о заговоре и даже о публичном убийстве молодые люди были… оправданы. Дело в том, что в румынском законодательстве зияла немаловажная «прореха». Там вообще не существовало статьи об убийстве, если оно было совершено не из корыстных побуждений! Ну а присяжные заседатели сочувствовали националистам. Зато громкий процесс с убийством стал великолепной рекламой LANC. О Лиге заговорили по всей стране. К Кодряну тянулись новые последователи.
    Он не порывал отношений с Кузой, но противоречия между ними накапливались. Корнелиу теперь начинал размышлять самостоятельно и не разделял крайнего антисемитизма профессора. Винить во всех проблемах евреев он считал глупым. Он видел, что коррумпированная демократическая власть и иностранные хищники грабили еврейских подданных точно так же, как румын, молдаван, русских, немцев, венгров. Расходились взгляды на формы организации. Кодряну по-прежнему пытался создавать сплоченное боевое братство. Куза рассуждал о политической партии, но больше утопал в говорильне, красовался на трибунах собраний.
    Его молодой ученик все меньше оглядывался на профессора, действовал самостоятельно, опираясь на свое «Братство Креста». Он начал понимать, что одной лишь критики больного государства недостаточно, нужны позитивные программы. Братство приобрело большой участок земли в Угени, здесь был устроен студенческий центр. Сельскохозяйственную коммуну организовали как образцовую ячейку будущего справедливого общества. Это позволяло привлекать в организацию крестьянскую молодежь, а студентов приобщить «к земле» – Кодряну и его соратники были городскими жителями, но идеализировали крестьян. Верили, что связь с родной землей дает народу силу, духовное здоровье.

    Легион Михаила Архангела
    В 1924 г., после попыток революций в Германии, Болгарии и Польше, Румыния запретила коммунистическую партию. Борьба с «красными», ради которой создавалась Христианская Лига, отходила на второй план. Но молодые идеалисты уже сами по себе стали врагами для коррумпированного государства. Их преследовали, искали компромат, и Кодряну недолго довелось заниматься мирными утопиями. Был арестован один из студентов, и на допросах префект полиции Майнку подверг его пыткам, чтобы добиться показаний на товарищей и руководителей. В общем-то, в румынской жандармерии это было обычным. Об этом знали многие, но помалкивали.
    Однако на суде Кодряну сам решил выступить адвокатом пострадавшего. Превратил защиту в обвинение, гневно обрушился на беззакония правоохранительных органов. В Румынии они настолько привыкли к безнаказанности, что Майнку взбеленился, попытался схватить Кодряну прямо в зале суда. Но выяснилось, что тот подготовился, принес пистолет. Зазвучали выстрелы, сразившие Майнку и двоих его подручных. Кодряну опять попал в тюрьму. И опять суд его оправдал! Убийство, не связанное с личными выгодами, законом не предусматривалось! А нападение Майнку на адвоката и впрямь выглядело вопиющим. Зато по всей Румынии продажную полицию и ее префекта ненавидели.
    Убийство превратило Кодряну в национального героя! Его стремились просто увидеть, пожать руку. Достаточно сказать, что на свадьбу Кодряну с Еленой Илиною 4 июня 1925 г. собралось 10 тыс. человек – поздравить, пожелать счастья. А может, услышать какое-то слово, которое позовет за собой. Он не обманывал ожиданий. Был прост в общении, обаятелен. Выступал не вождем, а как бы старшим братом, готовым повести за собой, но и встать грудью за младших.
    Популярность Кодряну подкрепила угасающее имя профессора Кузы, и произошло невероятное. В 1926 г. на парламентских выборах Христианская Лига, никем не финансируемая и не имеющая никаких покровителей, набрала вдруг 120 тыс. голосов, что обеспечило ей 10 депутатских мест. Но выиграл на этом не Кодряну, выиграл Куза. Он сформировал парламентскую фракцию, отодвинув своего помощника в сторону. Впрочем, и Кодряну поначалу недооценивал парламентские механизмы. Махнул рукой на то, что его явно обошли, уступив демократическую трибуну профессору и его приближенным.
    Сам он был счастлив с молодой женой, намеревался завершить юридическое образование, поехал во Францию, в университет Гренобля. Но вскоре открылось, что Куза без него принялся перекраивать Христианскую Лигу по-своему. Пристраивался к либеральной системе, превращая Лигу в обычную парламентскую партию. А популярность поддерживал грубыми антисемитскими выпадами – это срабатывало, к Лиге тянулась самая ограниченная молодежь, мастеровые, крестьяне. По сути, партия Кузы стала парламентской оппозицией, но «ручной» – давала недовольству отдушину, помогая устоять больному режиму.
    Кодряну понял это, писал из-за границы, протестовал. Наконец, он порвал с Христианской Лигой. Вернувшись в Румынию, с четырьмя соратниками по Братству Креста – Ионом Моца, Илие Гарнеатэ, Корнелиу Георгеску и Раду Мироновичем – он решил создавать новую организацию. Ее назвали Легионом Михаила Архангела. Сам он давал определение: «Легион – в гораздо большей степени школа и армия, чем политическая партия. Все самое благородное, самое чистое, самое трудолюбивое и самое храброе, что сумела породить наша раса, самая прекрасная душа, которую может вообразить наше сознание, вот то, что должен создать легионер».
    О грядущих идеалах государственного устройства Кодряну писал: «Я признаю любую систему, кроме демократии». Он поучал, что всякую работу должны делать специалисты, в том числе управлять народом и государством. Но «демократия избирает людей, абсолютно лишенных совести и морали, тех, кто больше заплатит, т. е. тех, кто больше коррумпирован: фокусников, шарлатанов, демагогов, способных выставить себя с наилучшей стороны в ходе избирательной кампании. Нескольким хорошим людям удастся проскользнуть среди них и даже немногим честным политикам. Но им предстоит стать рабами первых».
    «В Румынии демократия создала для нас “национальную элиту” основанную не на смелости, не на любви к своей стране, не на принесенных жертвах, а на предательстве страны, на удовлетворении личного интереса, на взятках, торговле сферами влияния, обогащении за счет эксплуатации, хищений и грабежа, на трусости и интригах». Кодряну пояснял, что настоящая элита нации должна родиться в борьбе с «дегенеративной фальшивой элитой и на основании принципа отбора». Она должна основываться на «душевной чистоте, на способности к труду и творчеству, на мужестве, на выносливости и непрерывной борьбе с трудностями, встающими перед нацией, на бедности – точнее, на добровольном отказе от накопления состояний, на вере в Бога, на любви…»
    Школой для создания новой «элиты нации» как раз и должен был стать Легион. Кодряну придумал структуру «гнезд». Основатели составили первое «гнездо» – но каждому из них предоставлялось собрать собственное «гнездо» от 3 до 13 человек и руководить им. А каждый из этих членов тоже мог собирать «гнезда». Таким образом, по мысли Кодряну, командиры не назначались, а «рождались», выдвигались собственными способностями.
    Вся деятельность Легиона обставлялась многочисленными ритуалами. Тут были общие молитвы, клятвы на кресте. По-прежнему практиковалось побратимство на крови. Собрания открывались и закрывались исполнением народных румынских песен, даже танцев. Была также организована широкая акция «Земля предков». Собрали землю из разных мест, славных для румынской истории – с полей сражений легендарной Дакии, средневековых войн, освободительной борьбы против турок и австрийцев, боев Первой мировой. Эту землю перемешали и разложили в маленькие кожаные мешочки. Каждый доброволец, вступая в Легион и принося клятву, получал мешочек и носил у сердца. Легион начал издавать журнал под таким же названием – «Земля предков».
    Но между последователями Кодряну, итальянскими фашистами и немецкими нацистами проявилось серьезное различие не только в обрядах. Православные идеалисты абсолютно не интересовали «сильных мира сего». У них не находилось покровителей среди финансистов и промышленников, их движение никто не спонсировал – хотя оппонент Кодряну, Куза, со своей Христианской Лигой, прорвавшись в парламент, нашел себе источники финансирования. Легион Михаила Архангела рос за счет энтузиастов. К нему перекинулась часть партии Кузы – самые боевые и честные предпочитали быть у Кодряну. А средства научились зарабатывать сами.
    Расширялся сельскохозяйственный центр в Угени. Кроме того, молодежные бригады направлялись летом по селам. Подрабатывали на стройках, на уборке урожая, а при этом организовывали кратковременные курсы, учили неграмотных крестьян читать и писать. Легион занялся также посредническим бизнесом. Скупал крестьянскую продукцию в районах, где она была дешевле, и вез на рынки в большие города, в неурожайные районы. Сбивали цены у спекулянтов, а в кассу организации текли деньги.
    Кодряну позаимствовал у фашистов приветствие поднятой рукой, ввел форменные рубашки. У легионеров они были зелеными – это должно было символизировать весну, возрождение. Кстати, Куза позавидовал, ввел в своей Лиге синие рубашки. Но зеленые по своей активности превосходили их. Они провели первый организационный съезд, учредили «сенат» Легиона. Кодряну переосмыслил и свое отношение к парламентским методам. Приходил к выводу, что использовать их все-таки нужно.
    Внутренняя ситуация в Румынии в это время еще больше запуталась и обострилась. В 1927 г. умер король Фердинанд. Как уже отмечалось, его сын Кароль был лишен права наследования. Королем провозгласили 6-летнего внука Михая. От его лица принялись заправлять временщики, регентский совет во главе с королевой Еленой. Тут уж развернулись такие злоупотребления, что прежнее казнокрадство могло показаться невинными «цветочками».
    Кодряну решил начинать агитацию среди крестьян, «будить народ». Легионеры отправлялись по селам пешком или выезжали верхом на конях, надевали живописные костюмы «гайдуков» – белые расписные рубахи и свитки, высокие барашковые шапки с индюшачьими перьями. Успех превзошел все ожидания. Крестьяне поверили им. Воспринимали их как истинных защитников простого народа. Окрыленный такой поддержкой, Кодряну наметил агитационный марш в Бессарабию, хотя эта область, отторгнутая от России, считалась «коммунистический».
    Здесь все обошлось далеко не так гладко. В Бессарабии действительно были сильны советские влияния, а румын большинство жителей недолюбливало. Появление странных опереточных всадников, возвещавших о величии румынской нации, встречали насмешками и враждой. Дошло до жестоких драк. Вернувшись, Кодряну решил создать внутри Легиона военизированный отряд для охраны агитаторов и прочих силовых акций. Назвал он отряд «Железной гвардией». Но дальнейшие планы опять оказались скомканными. Один из юных энтузиастов, зачисленных в «Железную гвардию», загорелся прикончить министра Ангелеску. Просто подвернулся подходящий случай.
    Попытка была глупой, неумелой и неудачной. Но вместе с террористом арестовали его начальников, в том числе Кодряну. За ним никакой вины не нашли, через полтора месяца выпустили. Ну а четкого разграничения между структурами Легиона и «Железной гвардии» не получилось. Активисты становились одновременно легионерами и «железногвардейцами», а посторонние не различали их. Воспринимали как два названия одной организации. А Кодряну после повторяющихся арестов выбрал для своего Легиона броский символ – тюремную решетку.

5. Англия и Ирландия

    Германские нацисты еще не имели почти никакого влияния за пределами своей страны. О них и знали-то немногие. Другое дело – итальянские фашисты. Их успехи впечатляли, и слишком многое оказывалось привлекательным: строй, форма, знамена, решительность. По Европе началась своеобразная «мода» на похожие структуры. Проявилась она даже в Англии. Хотя ее-то версальская система ничем не обидела. Наоборот, Англия благоденствовала. Переживала промышленный подъем. Ее политическая система оставалась весьма прочной. В 1918 г. последовал очередной шаг по расширению демократии, парламентские выборы стали «всеобщими». В них получили возможность участвовать все граждане мужского пола старше 21 года и (впервые) женского пола старше 30 лет.
    К прежней колониальной империи Англия присоединила германские владения, части Османской империи на Ближнем Востоке. Поживилась за счет России, подмяла под себя ее сферы влияния в Иране. Великобритания получила и колоссальные выгоды, поставляя товары в Советскую Россию. В течение всей гражданской войны в Лондоне сидел неофициальный «посол» большевиков Макс Литвинов (Валлах), поддерживал связи с влиятельными политиками вплоть до Ллойд Джорджа. Англия без колебаний предала белогвардейцев, боровшихся за «единую и неделимую» Россию. Мало того, принялась ставить белым правительствам палки в колеса, требуя прекратить гражданскую войну – и уже с 1920 г. восстановила торговлю с Советской Россией.
    Правда, в своей политике по отношению к Москве Англия несколько путалась. Надеялась оторвать и удержать под влиянием националистические режимы в Закавказье. Но они оказались слишком слабыми, Красная армия раздавила их. Англия надеялась оттяпать у русских Среднюю Азию, взяла под покровительство хивинского хана, бухарского эмира, басмачей. Однако и тут ничего не получилось. Советские войска громили местных властителей и их банды.
    С концессиями российских заводов и месторождений полезных ископаемых англичан лихо обошли американцы. Они более прочно устроились вокруг Троцкого и получали все, что хотели. Дошло до того, что Красная армия в 1920 г. ворвалась в Северный Иран, занятый англичанами, заставила их бежать и провозгласила Гилянскую советскую республику. Эта новоявленная республика продержалась ровно столько, чтобы Троцкий перепродал российские нефтяные концессии в Северном Иране американским предпринимателям, а потом помощь гилянским «красным» прекратили и позволили шаху их усмирить.
    Но и внутри Британской империи произошел вдруг революционный взрыв. В Ирландии существовали многочисленные националистические организации, нацеливающиеся оторвать страну от Англии, провозгласить независимость. В период Мировой войны ирландские боевики сотрудничали с немцами, получали от них деньги и оружие, организовывали восстания. Их без всякой жалости подавляли и казнили за измену. Однако британские политики применяли и «пряник»: вели переговоры с ирландскими лидерами. Сошлись на том, что по окончании войны Ирландии будет предоставлена значительная самостоятельность.
    Наступил мир – и стало ясно, что лондонское правительство намерено спустить обещания на тормозах. Тогда Шин Фейн и прочие ирландские группировки взялись за оружие. Первые мятежи достаточно легко подавлялись британской армией, но партизанское движение развивалось все шире, фактически вся Ирландия вышла из повиновения. В результате британский кабинет пришел к выводу– удержать ее в подчинении все равно не получится. Премьер-министр Ллойд Джордж и министр колоний Черчилль вступили в переговоры с лидерами националистов и в декабре 1921 г. заключили соглашение. Ирландии предоставлялись права самоуправляемого доминиона, как Австралии, Канаде, Южной Африке. Но при этом шасть графств на севере, в провинции Ольстер, оставались в составе Великобритании.
    Однако соглашение раскололо ирландских политиков и повстанцев. С одной стороны, образовалось правительство, сформировало Национальную армию. С другой – многие боевики и командиры не признали договор, объявляли его изменническим. Освободительная война сменилась гражданской. Отряды Ирландской республиканской армии (повстанческой) выступили против правительства и Национальной армии, пытались захватить ключевые города, создать альтернативные органы управления. Коминтерн полагал, что ирландское «национально-освободительное движение» прогрессивно, и крайних радикалов поддержали коммунисты, анархисты. По численности их отряды вдвое превосходили правительственные войска. Но они были недисциплинированными, плохо вооруженными, действовали сами по себе.
    Новое ирландское правительство формировало армию из бывших солдат и офицеров британской армии, фронтовиков. Их поддержала Англия, предоставила винтовки, артиллерию, пулеметы, автомашины. Радикалов и революционеров постепенно теснили. Одним из тех, кто отличился в этих боях, стал заместитель командующего генерал О’Даффи. Его части одерживали самые важные победы. Но они отличались и жестокостью – расстреливали пойманных противников без суда, пускали их по заминированным дорогам для «расчистки». Наконец, в 1923 г. разбитые боевики были вынуждены прекратить борьбу и сложить оружие.
    Однако противостояние сохранялось. Оппозиционеры резко выступали против правительства, откровенно хулиганили. Активисты разбитой Ирландской республиканской армии выдвинули лозунг «Нет свободы слова для предателей!». Под этим лозунгом срывали мероприятия правящей партии «Гэльская лига». На митингах закидывали камнями и избивали ораторов. Но упомянутый генерал О’Даффи, назначенный начальником полиции, стал формировать военизированную «Ассоциацию армейских товарищей». Она во многом копировала чернорубашечников Муссолини, вплоть до «римского приветствия», только рубашки носила не черные, а синие. Отряды и патрули ассоциации О’Даффи стали выходить для охраны правительственных мероприятий, а потом и для наведения порядка на улице. Лупили и разгоняли сборища ИРА. Хотя, в отличие от чернорубашечников и коричневорубашечников, ирландские синерубашечники не играли самостоятельной политической роли.
    Но и в самой Англии в это время обозначились серьезнейшие политические проблемы. Оказалось, что установившиеся связи с СССР таят не только выгоды. Правда, барыши текли колоссальные! Разоренная Россия представляла собой гигантский рынок сбыта, нуждалась буквально в любых товарах. А закупки оплачивала золотом, мехами, лесом, зерном. Лондон даже «не заметил» агрессивных авантюр Коминтерна в Германии, Болгарии, Польше. Стоило ли портить отношения? Но из России распространялись и революционные взгляды, левые силы считали, что надо бы использовать ее полезный опыт.
    Коммунистическая партия в Англии оставалась хиленькой, реальной силы не представляла. Зато существовала очень левая лейбористская партия. У нее были сильны позиции в профсоюзах, и именно лейбористы впечатлялись советскими примерами. Число их сторонников росло, в 1922 г. на парламентских выборах они заняли второе место, уступив только консерваторам, но обогнав либеральную партию. А в начале 1924 г. лейбористы через связанные с ними профсоюзы разыграли по всей Англии массовую волну забастовок. Разразился кризис, и партия сумела перетянуть на свою сторону либералов. Сформировалось левое правительство во главе с Рамсеем Макдональдом. Начали прорабатываться радикальные реформы, вплоть до социалистических – национализации угольных шахт, электростанций, железных дорог.
    Но в парламенте лейбористам мешала консервативная оппозиция. А потом вдруг посыпались непонятные и совершенно вопиющие скандалы. 25 июля 1924 г. шотландской коммунист Кэмпбелл, заместитель редактора газетенки «Уокере уикли», опубликовал «Открытое письмо к вооруженным силам», призывая солдат «поддержать трудящихся»! Его арестовали, но правоохранительные органы запутались, по какой статье привлекать Кэмпбелла к ответственности. Правительство вообще беспокоилось, не вызовет ли его осуждение волнений, пыталось замять дело. А консервативное большинство в парламенте раскрутило волну возмущения, лейбористам пришлось согласиться на досрочные выборы. Их назначили на 29 октября.
    Однако 15 сентября британская разведка МИ-5 представила копию секретного письма, якобы полученного от агентуры в Прибалтике. Письмо было подписано председателем исполкома Коминтерна Зиновьевым, одним из его помощников Куусиненом и представителем английских коммунистов Мак-Манусом. Оно предлагало британской компартии активизировать работу в армии и на флоте, развернуть подготовку к гражданской войне. 25 октября, за четыре дня до выборов, это письмо опубликовала «Дэйли Мэйл». В Англии поднялся переполох. Оказывается, коммунисты орудовали под носом у властей, страна была на пороге революции!
    И как раз на волне антикоммунистических скандалов в стране начала создаваться первая фашистская организация. Название она носила довольно странное, соединив два слова, английское и итальянское, – «British Fascisti» («Британские фашисты»). Вскоре возникла еще одна партия, «Имперская Фашистская Лига» («Imperial Fascist League»). В них вступали студенты, молодежь, отставные солдаты, матросы. Раздувшаяся истерия способствовала их быстрому росту. «Британские фашисты» заявляли, что в их рядах состоит 100 тыс. человек. Наверняка сильно привирали, но все равно организации были довольно многочисленными. Фашисты формировали отряды и провозглашали, что их долг – стать вспомогательными силами армии и полиции, помочь партии консерваторов остановить «красную опасность».
    На волне той же истерии консерваторы во главе со Стэнли Болдуином выиграли на выборах, сменили кабинет Макдональда. Москве была направлена нота протеста. Советский поверенный в делах в Англии, Христиан Раковский (масон и большой друг западных держав), был в шоке. Зиновьев, Куусинен, Мак-Манус отреклись от подписей, сталинское правительство объявило, что письмо – не более чем фальшивка. Москва была настолько заинтересована в поддержании торговли с Англией, что в ноябре делегацию британских профсоюзов, посетившую СССР, допустили к протоколам заседаний Исполкома Коминтерна – пускай она убедится, что там нет ничего антибританского!
    Мало того, советское Политбюро выступило с обращением к автору письма или к лицу, которое подбросило его англичанам, предлагая заявить о себе и гарантируя безопасность и неприкосновенность. Нет, такого не нашлось. Тогда советские спецслужбы, чтобы выгородиться перед Лондоном, решили «сделать» виновника. Уговорили взять на себя эту роль белоэмигранта Сергея Дружиловского. Его «разоблачили» через газету германских коммунистов «Роте фане». В берлинском суде он сознался в авторстве и был выслан из Германии. Его заманили в Советский Союз, наобещав все блага. Арестовали. Процесс устроили открытый, чтобы он еще раз публично признался: «письмо Зиновьева» состряпал он. Но после этого Дружиловского быстренько расстреляли.
    В Англии подобным доказательствам не верили. Мало ли какие документы показали профсоюзной делегации, а какие утаили? Мало ли кого объявили виновным? Фашистские отряды устраивали митинги, готовились к схватке. Их руководители по-прежнему заявляли о верности консервативной партии. В 1926 г. по Англии опять покатилась волна стачек и демонстраций, они слились во всеобщую забастовку. Фашистские руководители зашумели, что начинается революция, обратились к консерваторам, чтобы рассчитывали на них и дали команду – они готовы силой подавить забастовщиков!
    Но… правительство ответило, что в помощи энтузиастов не нуждается, привлекать их не собирается, а ситуацию держит под контролем и справится само. Пускай лучше не мешают. Дело в том, что руководство партии консерваторов прекрасно знало – никакой революционной опасности на самом деле не существует! Антикоммунистическую панику в 1924 г. разыграло оно само. С Кэмпбеллом о публикации договорились. А провокационной операцией с «письмом» Зиновьева руководил личный друг Черчилля разведчик майор Десмонд Мортон. Теперь известен и исполнитель. В 1960-х годах в архивах Гарвардского университета были обнаружены фотокопии оригинала письма, и графологическая экспертиза установила – почерк принадлежит известному шпиону Соломону Розенблюму, более известному по псевдониму Сидней Рейли.
    За организацией фашистских отрядов тоже стояли активисты консервативной партии и агенты спецслужб. А целью операций как раз и было отпихнуть лейбористов и привести к власти консерваторов. Задачу благополучно выполнили. Антисоветские и антикоммунистические ноты потеряли актуальность. Британское правительство сделало вид, будто поверило – фальшивку состряпал Дружиловский. Возобновило выгодную торговлю с Советским Союзом. Массовые фашистские организации оказались без надобности. Мало того, возникали опасения, как бы они не наломали дров. Прохладное отношение правительства отрезвило часть добровольцев. Их развалили изнутри, прикрылись источники денег, и «Британские фашисты» с «Имперской Фашистской Лигой» быстро рассыпались. В общем, в Англии фашизм оказался регулируемым, отлично вписался в рамки демократии. Заказали режиссеры – пошумел и побурлил, скомандовали «отбой» – исчез.

6. Бельгия

    Бельгию война перепахала особенно сильно. Ее территория была оккупирована немцами, промышленность разрушена, многие города сожжены, десятки тысяч людей стали случайными жертвами войны или были казнены интервентами, 700 тыс. угнаны в Германию на принудительные работы. По итогам мирных конференций Бельгия получила значительные репарации за счет побежденных. Развернулось бурное восстановление заводов, шахт, ремонт поврежденных дорог, дамб, мостов.
    Но в стране сохранилась старая проблема – национальная. Бельгию населяли валлоны, говорящие на французском языке, и фламандцы, говорившие на немецком. Государственным языком считался только французский. На нем составлялись все официальные документы, в административных учреждениях и армии использовался лишь французский. Во время войны некоторые фламандцы поддержали немцев – те обещали создать «независимую» Фламандию (под эгидой Германии). Гораздо больше фламандцев остались верными своему королю и правительству, храбро воевали. Но надеялись, что после войны их верность оценят, предоставят немецкому языку официальные права. Нет, уступок не последовало. А коллаборационистов преследовали, обвинения и насмешки распространяли на всех фламандцев.
    Однако в начале 1920-х в Бельгию хлынули люди других национальностей. На начавшиеся стройки, на заводы и шахты вербовщики нанимали и привозили итальянцев, югославов, греков, русских эмигрантов – им меньше надо было платить. И к тому же национальные противоречия дополнились политическими. До войны в Бельгии почти безраздельно господствовала Крестьянская партия, устойчиво получала на всех выборах более половины голосов. Второе место традиционно занимала Либеральная партия, третье – Католическая.
    Но в 1919 г. было введено «всеобщее» избирательное право. Впрочем, только для мужчин. Однако страсти закипели. Резко взвинтился вес социалистической партии. Она заняла в парламенте второе место и претендовала на первое. В парламент попали и депутаты от коммунистов. Абсолютного большинства больше не было ни у кого. Все партии пытались хитрить, вступали в коалиции. Но эти коалиции оказывались очень неустойчивыми, разваливались. В результате распадались коалиционные правительства. Бельгию лихорадили непрерывные выборы, и правительства менялись чуть ли не каждый год! За 21 год – 18 правительств!
    В этой свистопляске пытались выдвинуться националисты. Обиженные фламандцы организовали движение «Фламандский фронт». Его еще называли «Фронтовой партией» – он действовал как политическая партия, участвовал в выборах. На ведущие места в парламенте не попадал, но постоянно заявлял о себе с парламентской трибуны и на выборах. Появлялись молодежные националистические группировки фламандцев – они были слабыми, как возникали, так и распадались. А Католическая партия решила создать собственные юношеские формирования – чтобы противостоять коммунистам и социалистам.
    Валлонские националисты тоже организовывали свои группировки – против фламандцев. В 1924 г. несколько таких группировок объединилось в движение «Национальное действие». Провозглашалась необходимость бороться не только против фламандцев, но и против большевиков, социализма, Коминтерна. Возможно, на рождение «Национального действия» повлиял фашистский всплеск в соседней Англии, но бельгийский аналог стал самостоятельной организацией. Идеологи «Национального действия» указывали на пороки демократической системы и лучшим примером видели Италию. Перенимали идеи у Муссолини – интересы народа должно защищать сильное государство, а демократическую систему надо заменить «корпоративной».
    «Национальное действие» развернуло работу среди молодежи, была создана дочерняя организация «Национальное юношество» – она насчитывала около 3 тыс. старшеклассников. Но внутри организации стали нарастать разногласия. По какому пути идти? Парламентской партии или «боевого» движения, наподобие «чернорубашечников»? В начавшихся раздорах группа ветеранов войны под руководством бывшего офицера Хунарта выделилась в новую организацию, военизированную – «Национальный Легион». Остальная часть движения перессорилась и раскололась. Большинство членов «Национального Действия» сразу или после колебаний присоединилось к Легиону. Меньшинство свернуло на «демократический» путь и влилось в Католическую партию.
    Однако «Национальный Легион», по сути, попал в тупик. Для государственного переворота в Бельгии не было никаких предпосылок. Такой решимости не было и у лидеров. На терроризм, в отличие от румынской «Железной гвардии», они и подавно не нацеливались. Финансирования не было. Даже для того, чтобы обмундировать своих членов, денег не хватало. Чтобы нарядить в единую форму, из Легиона выделили отдельные отряды, «Молодую Гвардию». Они маячили на митингах, но никаких реальных успехов за бельгийскими фашистами не значилось.

7. Швеция

    Швеция очень разбогатела на своем нейтралитете в годы мировой войны – торговала с обеими сторонами, стала промежуточным пунктом перекачки денежных потоков, центром закулисной дипломатии и интриг. Страной с 1920 г. правила социал-демократическая партия под руководством Хьялмара Брантинга и Пера Альбина Ханссона. Она заключила альянс с «Крестьянским союзом», вела довольно грамотные социальные реформы. Давняя агрессивность шведов давно осталась в прошлом – русские столько раз били их, что отучили воевать. О «Великой Швеции», некогда охватывавшей берега Балтийского моря, больше никто не вспоминал.
    Тем не менее здесь тоже возникли фашистские группировки. Одну их них основал врач Гуннар Фуругорд. Он в составе миссии Красного Креста побывал в революционной России. Вернулся убежденным антикоммунистом. Считал, что революционная опасность вполне реальна, что она может проникнуть в благополучную Швецию. А главными разносчиками коммунистических идей он считал евреев. Гуннар и его брат Сигурд ездили в Германию. Познакомились с генералом Людендорфом, Гитлером, Грегором Штрассером, Гиммлером, Шлейхером. В августе 1924 г. братья Фуругорды основали «Шведский национал-социалистский союз свободы» по образцу нацистской партии. Чуть позже этот союз развернули в «Шведскую национал-социалистскую крестьянскую и рабочую партию». Ее возглавил третий, старший брат – Биргер Фуругорд.
    Но в это же время, в 1925 г., Элоф Эриксон основал еще одну фашистскую организацию, «Национальное движение единения» – она выступала против засилья евреев в шведской экономике, финансовой системе, парламентских партиях. А социал-демократический министр обороны Пер Альбин Ханссон осуществил военную реформу, значительно сократил армию. Двое уволенных офицеров, Свен Хеденгрен и Свен Олаф Линдхольм обиделись и в 1926 г. создали «Фашистскую боевую организацию Швеции». Она ориентировалась на итальянские образцы, и вступали в нее большей частью такие же уволенные офицеры и унтер-офицеры.
    В 1929 г. в шведских университетах произошли митинги и демонстрации. Студенты протестовали против чрезмерного наплыва евреев и иностранцев. Полагают, что в организации этих мероприятий приняли участие фашисты. Хотя в данном отношении у них были единомышленники, среди молодежи активно работала Консервативная партия Швеции. А национал-социалистская партия Фуругордов объединилась в это время с офицерской «Фашистской боевой организацией». Историки считают, что это произошло по инициативе и при поддержке германских нацистов. По крайней мере, отставные военные тоже переориентировались с итальянских на немецкие образцы, и новая организация назвала себя «Национал-социалистской народной партией».
    Но Швеция оставалась довольно благополучной и спокойной страной. Взбаламутить и повести за собой массы здешним нацистам и фашистам не удавалось. Они участвовали в парламентских выборах, но даже в лучших раскладах не набирали больше 1 % голосов. А лидеры различных группировок постоянно грызлись между собой. Поэтому все организации оставались малочисленными и заметной роли не играли.

8. Прибалтика

    Финляндия, Эстония, Латвия и Литва отделились от России в ходе революции и гражданской войны. Красная армия, в общем-то, могла раздавить их таким же образом, как республики Закавказья, но прибалтам серьезно помогли немцы, потом их взяли под покровительство англичане. Добавились и грязные интриги. Финляндия за помощь Колчаку и Юденичу запросила крутую цену – Карелию, Кольский полуостров, значительную часть Русского Севера. Получив отказ, заключила мир с большевиками – они за сговорчивость и нейтралитет подарили финнам область Печенги (Петсамо) с никелевыми рудниками, изрядную часть Карелии.
    Эстония вроде бы поддержала Юденича, но тоже предпочла тайно договориться с Троцким. В критический момент эстонские войска оставили фронт, открыли несколько участков, где ударили красные. На территории Эстонии отступившие белые отряды разоружали, хлынувшие с ними толпы беженцев с женщинами и детьми держали на морозе, заставляли часами лежать на снегу, потом загнали в концлагеря. Десятки тысяч людей умерли – за это Троцкий заключил Тартуский мир, уступив эстонцам 2 тыс. км приграничных русских земель. Русофобские настроения насаждались и в Латвии, Литве.
    А после гражданской войны западная финансово-промышленная «закулиса» вознаградила прибалтийские республики иным образом. При начавшемся разграблении России они стали «таможенными окнами». Из Риги и Таллина отчаливали пароходы с грузом русского золота, произведений искусства, «трофеев», захваченных большевиками в погромах церкви. Вывозились ценные металлы, бриллианты, лес. Прибалтов использовали и в финансовых аферах. Например,
    Троцкий, будучи наркомом путей сообщения, заключил с Эстонией контракт на ремонт российских паровозов, хотя там вообще не было соответствующих заводов.
    Реальное же положение в экономике прибалтийских стран было совсем не блестящим. Промышленность у них была слабенькой, своего сырья и полезных ископаемых не имелось. А связи с Россией порушились, сбывать продукцию рыболовства и сельского хозяйства стало некуда. Зато парламентскую демократию установили самую что ни на есть «развитую». Правительства не могли сделать ни шагу без санкции парламентов, а многочисленные партии бодались, спорили, вступали в коалиции. В общем, политическая жизнь бурлила, но толку было немного. Провели аграрную реформу – поделили землю крупных хозяев (благо они были немцами или русскими). Но крестьяне, получившие участки, не могли наладить хутора и фермы. Влезали в долги. Пытались создавать кооперативы, но они получались нежизнеспособными.
    А Советский Союз рассматривал страны Прибалтики как естественные объекты для будущих революций. Восстания готовились в 1923, 1924 гг. Их удавалось подавлять, но революционная угроза сохранялась. На Литву, кроме того, с немалым аппетитом косилась Польша. Уже откусила Вильнюс и не прочь была скушать остальное. В этих условиях в Литве возникло фашистское движение «Народные» («Tautininkai») – предполагалось, для мобилизации народа против коммунистов, а если понадобится, то и против поляков. В 1926 г. ситуация вообще запуталась. Основные парламентские партии христианских демократов, народных социалистов и социал-демократов не смогли договориться между собой и составить дееспособную коалицию. Дело пахло крупными потрясениями.
    Но президент Литвы Сметона 17 декабря произвел переворот. Опираясь на армию, утвердил свою единоличную власть. Объявил себя «вождем нации», а парламент распустил. Но на движение «Народных» Сметона опираться не стал. Стихийные непредсказуемые патриоты ему не были не нужны. Он предпочел сформировать собственную, полностью подконтрольную военизированную организацию «Железный Волк». Хотя и она осталась чисто декоративной. Проводила собрания в поддержку «вождя нации», красовалась с флагами на праздниках. А «Народные», оставшись невостребованными, раскололись. Кто-то перешел к «железным волкам», кто-то разочаровался…
    В Финляндии сложилась несколько иная ситуация. Здесь само государство проводило крайне националистическую политику – и весьма агрессивную. Объявлялось, что карелы и вепсы, оставшиеся в составе СССР – это тоже финны, они отторгнуты от «родной» страны. Шли в ход даже «исторические» теории, что вся северная часть Европейской России была когда-то населена финно-угорскими племенами. Следовательно, русские – захватчики. Конечно, с исторической точки зрения это было абсолютной ерундой. Предки финнов – два племени, сумь и емь. А многие другие восточно-финские племена – меря, мурома, мещера, чудь, нарова и др. – со временем «ославянились», влились в состав русского народа. Но такие «частности» оставлялись в тени, и российские области вплоть до Урала провозглашались «исконно финскими».
    Но в это же время финны продолжали жить под дамокловым мечом революции! В правительстве долгое время лидировала Социал-демократическая партия под руководством Таннера. Проводила весьма левые реформы. Однако многим соратникам Таннера его реформы показались недостаточными. Они отделились и объединились с Коммунистической партией Финляндии (хотя ее руководство базировалось в Москве). Возникшая структура получила название Социал-демократической рабочей партии Финляндии. Она повела себя очень активно, па парламентских выборах получила 10 % голосов.
    Правда, выглядело почти очевидным, что деньги для новой партии поступали из СССР. «Социал-демократическую рабочую партию» стали воспринимать как агентов Коминтерна и русских. О любой забастовке сельскохозяйственных батраков, лесорубов, портовых рабочих пресса поднимала шум, что это часть заговора, инспирированного Москвой. В ноябре 1929 г. произошел вроде бы незначительный эпизод. В деревне Лапуа собрались на митинг местные коммунисты и левые социалисты, а крестьяне накинулись на них,
    отлупили и выгнали вон. Небольшая националистическая организация «Дверной замок Финляндии» во главе с Виитури Косола раздула этот случай как пример для всех – дескать, правым силам надо самим противостоять коммунистам. За образец взяли итальянских фашистов, стало формироваться «Движение Лапуа». У него нашлись последователи и в соседней Эстонии. Здесь возникло аналогичное фашистское движение – «Союз борцов за свободу».

9. Франция

    Как уже упоминалось, Франция в послевоенные годы претендовала на роль мирового политического и культурного центра, взялась восстанавливать сильно пострадавшее хозяйство. Правда, поступающие германские репарации приходилось почти полностью отдавать за долги англичанам и американцам. В годы Первой мировой они захомутали французов очень крепко. Но те же иностранные предприниматели вкладывали деньги во французские предприятия. Да и местные банкиры были людьми небедными. Если в 1920 г. промышленное производство достигло лишь 67 % довоенного уровня, то в 1924 г. положение выправилось, уровень поднялся до 114 %.
    Но и демократические безобразия проявлялись в полной мере. Достаточно сказать, что взяточничество во Франции процветало легально и законно. Считалось нормальным, если правительственный чиновник, обеспечивший выгодный подряд той или иной фирме, получал от нее «вознаграждение». Или его «брали в долю» – оговаривали проценты от будущих прибылей.
    Во Франции была очень сильной и многочисленной социалистическая партия. А в 1920 г. она разделилась. Три четверти социалистов переметнулись в коммунистическую партию. Только талантами и стараниями лидера оставшихся социалистов Леона Блюма удалось восстановить ядро партии, удержать под своим влиянием ведущие профсоюзы, «Всеобщую конфедерацию труда». Но и коммунисты стали весомой силой, создали собственную профсоюзную организацию,
    «Унитарную всеобщую конфедерацию труда». Забастовки и демонстрации, то коммунистические, то социалистические, были совсем не редкими.
    Однако во Франции существовало специфическое явление, долгое время мешавшее «моде» на фашизм. Бонапартизм. Движение, культивировавшее идеалы империи Наполеона I, а потом Наполеона III. Кстати, многие западные исследователи приходят к справедливому выводу – между бонапартизмом и фашизмом было много общего. Культ и неограниченная диктатура вождя, демагогия, попытки проводить социальные реформы и опираться на широкие массы народа, агрессивность, проекты строительства великих империй военным путем. К этим сопоставлениям можно добавить еще одно. За Наполеоном и его военными планами стояли крупнейшие для той эпохи банкиры – семейство Ротшильдов. Но и фашистские режимы Муссолини и Гитлера подпитывались (и регулировались) кругами мировой финансовой «закулисы».
    Имелись, конечно, серьезные различия – Наполеоны откровенно провозглашали себя императорами, не нуждались в поддержке государства каркасами партийных структур. Но после сокрушительного разгрома во франко-прусской войне, отречения и бегства Наполеона III среди французов жила ностальгия по прошлому. При неурядицах и кризисах вспоминали – все-таки при империи было лучше! Ярче, престижнее! Возникали бонапартистские организации, самой крупной из них являлась «Аксьон Франсез» («Французское действие»). У нее существовали отряды для мордобоя с оппонентами, «Королевские молодчики» («Камелоте дю Руа»).
    «Аксьон Франсез» выступала против парламентаризма, выдвигала лозунги величия и возрождения нации. Особенно энергично она проявила себя перед Первой мировой. Возбуждала народ призывами к реваншу, требованиями расквитаться с немцами, вернуть Эльзас и Лотарингию. Страшно враждовала на этой почве с социалистами, занимавшими позиции пацифизма. В ходе войны все подобные задачи вроде бы были выполнены. Германии отомстили, отнятые области вернули. Активность «Аксьон Франсез» в значительной мере поубавилась.
    Но на пример Муссолини французы оглядываться не спешили. Они слишком задрали носы. Они были победителями, пытались руководить всей Европой – с какой стати подражать итальянцам? Но по разным странам прокатились попытки революционных восстаний, а в самой Франции на выборах 1924 г. победили левые, к власти пришел кабинет Эррио. В таких условиях консервативный депутат парламента и крупный промышленник Пьер Тетенже начал формировать собственную организацию, близкую к фашистской, «Молодые патриоты». Она проповедовала необходимость усилить государство, запретить социалистические движения, выставляла отряды для охраны предвыборных митингов и для потасовок.
    А в 1925 г. из «Аксьон Франсез» вышел один из активистов, Жорж Валуа, и основал боевой союз «Фасции» – он даже в названии напрямую копировал итальянцев. Валуа создал собственную теорию, что под знаменами «национального социализма» должны соединиться «фронтовики и производители». Одни устанавливают и поддерживают порядок, другие организуют производство – но должны нацеливаться на общенациональные интересы. Это позволит прекратить классовую борьбу, противостоять коммунизму. «Фасции», как и фашисты Муссолини, должны были стать одновременно политической партией и организацией боевиков.
    Но драться им пришлось на два фронта. С одной стороны, с коммунистическими и анархическими смутьянами. С другой – с «Королевскими молодчиками»: они считали сторонников Валуа раскольниками, задирали при любом удобном случае. А на следующих выборах победили правые партии «Национального Блока», правительство возглавил ярый враг революционеров Пуанкаре. Однако в «Фасциях» и прочих боевых организациях он совершенно не нуждался. Использовать их не считал нужным. Порыв патриотов оказался невостребованным, начал угасать.
    Однако и «Аксьон Франсез» постепенно угасала. Что ни говори, а бонапартизм становился анахронизмом. Чем дальше, тем несуразнее было мечтать о монархии. Наложился вдруг и конфликт с Ватиканом. Дело в том, что «Аксьон Франсез» включил в свои программы пункт о «галликанской церкви». То есть о независимости французской церкви от папы, как было в империи Наполеона I. До поры до времени в Риме смотрели на это сквозь пальцы. Мало ли какие требования выдвигает та или иная партия? Но, обретя дружбу с фашистами, Ватикан чувствовал себя гораздо увереннее. В 1926 г. папа Пий XI обратился к французам, указал, что запрещает католикам состоять в «Аксьон Франсез». Она сразу потеряла поддержку французского духовенства, ее стали покидать многие члены.
    Кто-то присоединялся в «Фасциям». А в конце 1927 г. отставной лейтенант Морис д’Артой создал еще одну организацию, «Огненные кресты» (или «Боевые кресты»). Изначально предполагалось, что это будет клуб бывших фронтовиков, удостоенных боевых наград. Но «Огненными крестами» заинтересовался крупный парфюмерный фабрикант Франсуа Коти (производитель всемирно известных духов «Коти»), Взялся финансировать, и союз фронтовиков стал разрастаться. При нем появились дочерние структуры «Национальные добровольцы» (военизированные отряды), «Сыновья Огненных крестов» (юношеские организации).

10. Чехословакия

    Чехословакия родилась в хитросплетениях предательств. Сперва она предала Австро-Венгрию. В общем-то в составе империи Габсбургов чехам жилось совсем неплохо. Чехия являлась основным промышленным регионом этой державы, функционировали крупнейшие заводы, рудники, шахты. Прага была важнейшим культурным центром. Однако чешские сепаратисты все равно чувствовали себя ущемленными и обделенными. Точнее, сами себя настраивали на чувство обделенности. Настраивали их и масонские организации, силящиеся развалить империю Габсбургов. А позиции масонов в чешской интеллигенции были очень сильны.
    Они накручивали сами себя – почему Австрия и Венгрия имеют собственные правительства и парламенты, а Чехия нет? Правда, чехи были представлены в австрийском парламенте, были они среди министров, при дворе, в военном командовании. Но какая разница, «своего» правительства нет! А чешским общественным деятелям тоже хотелось в политику – порулить, поуправлять. Возбуждалось и недовольство: почему Чехия такая культурная, а официальный язык – немецкий? Почему Чехия такая развитая – а должна «тащить на себе» сельскохозяйственную «отсталую» Венгрию? (О том, что Венгрия кормит Чехию, можно было и промолчать.)
    Агитация помаленьку делала свое дело. Межнациональная неприязнь нарастала. А на фронтах Первой мировой в составе австро-венгерской армии чешские солдаты стали самыми худшими. Социалисты внушали себе, что не желают воевать за «реакционную» империю, националисты – что не хотят сражаться за немцев с венграми. То и другое становилось уважительным прикрытием для обычной трусости, и нередко чехи при первом удобном случае поднимали руки вверх. Заправилы британской и французской политики заранее сформировали прообраз правительства будущей Чехословакии во главе с видным масонским деятелем Масариком. Кстати, словаки были совсем другим народом, и чешские особенности касались их в гораздо меньшей степени. Однако закулисные архитекторы послевоенного мира разработали именно такой вариант – присоединить словаков к чехам, чтобы государство получилось посильнее.
    Из чехов, сдавшихся в плен на Балканах и на Итальянском фронте, французы создали Добровольческий легион. Провозглашалось, что он борется за свободу своей родины. Русский царь поначалу отнесся к подобным методам отрицательно. Вербовать чужих подданных преступить присягу и изменить своему монарху он считал недостойным. Но Германия создавала части из российских подданных, финнов и прибалтийских немцев, Австро-Венгрия внедряла украинский сепаратизм, Турция призывала под свои знамена российских мусульман. Николай II все-таки согласился.
    Первые чешские дружины в составе царской армии создавались из эмигрантов и переселенцев, проживавших в России. Основным назначением было пропагандистское. Чехов распределяли небольшими подразделениями по различным участкам фронта – писать листовки, вступать в переговоры с соотечественниками и склонять к сдаче. Потом к эмигрантам начали добавлять пленных, перебежчиков. А после Февральской революции моральные факторы были отброшены и ограничения сняты. В «легионеры» набирали всех желающих, сформировался Чехословацкий корпус в 45 тыс. штыков.
    На фронте он показал довольно высокие боевые качества. Впрочем, «высота» их была вынужденной. Революционные эксперименты развалили русскую армию, солдаты массами дезертировали, при столкновениях с неприятелем сдавались. Чехам дезертировать было некуда, а сдаваться нельзя. Австрийцы изменников в плен не брали, сразу вешали. Поэтому корпус отбивался отчаянно. Когда фронт рухнул, большевики завязали с неприятелем Брестские переговоры о мире, а украинская Центральная Рада пригласила оккупантов для собственной защиты. Чехословацкий корпус отступил на восток и был размещен в лагерях под Пензой. Масарик в это время находился в России. Вместе с представителями Франции и Англии он вступил в переговоры с наркомом иностранных дел Чичериным и Троцким.
    26 марта 1918 г. было достигнуто соглашение, что корпус будет отправлен во Францию, на западный фронт. Там намечалось сформировать Чехословацкую армию, ее командующим был назначен французский генерал Жанен. Однако сразу же начались некие загадки. Отправлять чехов почему-то решили не через Мурманск, что было гораздо ближе, а через Владивосток. Для этого понадобилось 63 железнодорожных эшелона, их разбили на четыре группы, и они двинулись через всю Сибирь. Но 27 апреля Троцкий переменил решение. Союзники высказали просьбу перенацелить часть чехов все-таки через Мурманск – с тем чтобы «до отправки во Францию» использовать на их Севере. Лев Давидович любезно пошел навстречу. Отдал приказ – для тех эшелонов, которые еще не проследовали за Урал, продвижение остановить. Около 10 тыс. чехов осталось в Пензе, примерно столько же застряло в районе Челябинска.
    На самом деле вывозить чехов никто не намеревался. В правящих кругах США, Англии и Франции вынашивались в это время планы интервенции в Россию. Десанты Антанты по приглашению Троцкого высадились в Мурманске – якобы для защиты от немцев. Японцы высадились во Владивостоке – тоже объясняли, что опасаются немцев. Вдруг приедут туда по Транссибирской дороге, будут угрожать Японии. Особенно интересовала иностранцев сама Транссибирская магистраль. Англичане и американцы подкатывались к Троцкому, чтобы пригласил их. Но он был не всесилен. Ленин решительно противился, да и Германия предъявила ультиматум – в случае уступок державам Антанты грозила возобновить войну.
    Ну что ж, в подобном случае западные друзья готовы были действовать куда более бесцеремонно, а чехи представляли для этого отличный инструмент. Уникальное положение, которое занял корпус, растянувшийся вдоль железной дороги до Тихого океана, было очевидным. Американский посол в Китае Райниш писал Вильсону: «Было бы огромной ошибкой позволить чехословацким войскам уйти из России… они могут овладеть контролем над всей Сибирью. Если бы их не было в Сибири, их нужно было бы послать туда». Но подсказки Райниша никому не требовались. Руководство Антанты хорошо представляло, что делает. 11 мая 1918 г. в Лондоне в резиденции Ллойд Джорджа состоялось секретное заседание специального правительственного комитета, на котором было решено: «рекомендовать правительствам стран Антанты не вывозить чехов из России», а снабдить их оружием, боеприпасами, выделить для командования опытных генералов и использовать «в качестве интервенционистских войск союзников в России».
    И тут же подыграл… Троцкий. 14 мая, через три дня после указанного совещания, в Челябинске произошла драка между чехами и венграми. Местный Совет принял сторону венгров, арестовал нескольких чехов. Эшелон с оружием в руках вступился за товарищей и добился их освобождения. Случай был далеко не первым. Освобожденные из плена немцы и венгры ехали из сибирских лагерей навстречу чехам. Одни направлялись воевать против Антанты, другие на стороне Антанты. Немцы и венгры, поступившие на службу к Советской власти, также относились к чехам враждебно. Конфликты случались постоянно. Но на драку в Челябинске Троцкий почему-то обратил особое внимание и 25 мая издал приказ о разоружении корпуса: «Каждый чехословак, найденный вооруженным… должен быть расстрелян на месте. Каждый эшелон, в котором найден хотя бы один вооруженный солдат, должен быть выгружен из вагонов и заключен в концлагерь».
    Приказ сыграл откровенно провокационную роль. 45 тыс. отлично вооруженных и обученных солдат – это для мая 1918 г. была не шутка. Когда слабенькие красные отряды сунулись к чехам выполнять распоряжение, эшелоны взбунтовались. Легко разогнали противника и свергли Советскую власть в тех городах, где их застало нападение. По железнодорожной связи вызывали другие эшелоны и предупреждали: «Советы объявили нам войну». Через французского посла Нуланса, американских консулов в Иркутске и Владивостоке чехам передавались подробные инструкции. Задача ставилась однозначная – взять под контроль Транссибирскую магистраль.
    Чехословацкий мятеж стал детонатором целой цепи восстаний. Сразу активизировались все силы, недовольные властью большевиков. Казаки, белогвардейцы, интеллигенция. Возникли «правительства» в Самаре, Омске, Владивостоке. Но вмешались и западные державы. Министр иностранных дел Англии Бальфур и американский президент Вильсон выступили с заявлениями: дескать, несчастных чехов надо выручать! В Сибирь были направлены американские, английские, французские контингенты. Впрочем, они были малочисленными. Не для боев, а для того, чтобы регулировать обстановку, застолбить сферы интересов.
    Воевать предоставили тем же чехам и русским. Возникли фронты в Поволжье, на Урале, в Западной и Восточной Сибири. Различные части Чехословацкого корпуса, раскиданные на огромных пространствах, возглавили прикомандированные к нему генерал русской службы Дитерихс, полковник русской армии Войцеховский, а также чешские генералы Чечек, Сыровы и Гайда. Впрочем, в их «генеральстве» позволительно было усомниться. Чечек в Австро-Венгрии окончил курсы офицеров запаса и получил чин прапорщика. Работал бухгалтером в Москве, в представительстве торговой фирмы, и с началом войны поступил в Чешскую дружину. Дослужился до поручика. Ян Сыровы отслужил в австро-венгерской армии рядовым. Война застала его в Варшаве, и в Чешскую дружину он записался тоже рядовым. В боях проявил себя хорошо, а «национальных» командных кадров не хватало, и в 1917 г. Сыровы произвели в офицеры, он дорос до поручика.
    А уж Радола Гайда (Рудольф Гайдль) был махровым авантюристом. Отец его был то ли чехом, то ли немцем, мать – черногоркой. После гимназии Рудольф изучал косметику, работал фармацевтом в аптечной лавке. В австро-венгерской армии его назначили санинструктором, ему был присвоен унтер-офицерский чин. Часть, где он служил, направили в Черногорию. В сентябре 1915 г. Гайда улучил момент и сдался. Объявил себя черногорцем по национальности, военным врачом в чине капитана. В нищей и малочисленной черногорской армии специалистов ох как не хватало! Гайду без всяких проверок приняли доктором и офицером.
    Но… как раз в это время, осенью 1915 г., Австро-Венгрия, Германия и Болгария развернули наступление на Балканах. Черногория была разгромлена и капитулировала. Часть ее войск сдалась, часть присоединилась к разбитым сербам. Вымирая от тифа, уходили с колоннами беженцев через горы, в албанские порты. Неприятели продвигались следом, расстреливали и добивали сербов, попавшихся под руку. Гайде сдаваться было нельзя, он проделал весь путь отступления. Но из Албании корабли Антанты эвакуировали остатки сербских и черногорских частей на остров Корфу, переформировывали и направляли в Грецию, воевать под французским командованием.
    Гайду подобная перспектива не прельстила. Он очередной раз «перевоплотился», выдал себя за русского врача – в Сербии действовало несколько добровольческих отрядов из русских медиков. Самозванцу удалось выехать в Россию. Там он опять стал «черногорцем», был зачислен военным врачом в сербскую дивизию, сформированную в составе царской армии. Но то ли возникли сомнения в его медицинском образовании, то ли потянуло на более яркие подвиги. В 1917 г. Гайда перешел в Чехословацкий корпус, используя легенду уже не врача, а только «капитана». Стал командиром роты, потом батальона.
    Генеральские погоны чешским офицерам понавешали слабенькие белые правительства. А для общего командования иностранными контингентами Антанта назначила уже упоминавшегося генерала Жанена. Вроде должен был командовать чешской армией во Франции, а принял ее в Сибири. Гайда и Чечек командовали фронтами, одерживали победы. Это было нетрудно. Вместе с ними действовали белогвардейцы, казаки, а против них – разношерстные красные формирования. Но впоследствии выяснилось, что чехи воевали отнюдь не безвозмездно. «За освобождение от большевиков» сибирских и уральских городов, заводов они выставляли кругленькие счета союзному командованию. А союзное командование предъявляло белым правительствам. Да и вообще легионеры не отказывали себе в праве поживиться «плохо лежащими» ценностями.
    Но в ноябре 1918 г. закончилась Мировая война. А чехам внушали, что они по-прежнему борются за освобождение своей родины, поскольку большевики – немецкие и австрийские союзники! Теперь легионеры заявляли, что под пули подставляться им больше незачем, требовали отправить их домой. А с другой стороны, в Сибири и на Урале мелкие областные правительства объединились, возникла Директория. Но это правительство составилось из эсеров во главе с Аксентьевым, заместителем Керенского. Оно упрямо повторяло катастрофическую политику Керенского, разваливало «демократией» собственную армию и гражданское управление. А большевики, наоборот, суровыми мерами укрепляли дисциплину, привлекали военных специалистов. Белых выбили из Поволжья, теснили на Урале.
    Среди офицеров и сибирских казаков росло возмущение. Заговорили, что надо передать власть авторитетному военному начальнику. Чешский генерал Гайда присоединился к заговору. 30 ноября в Омске произошел переворот. Директорию свергли, новую власть возглавил адмирал Александр Васильевич Колчак – для него был введен особый пост Верховного Правителя России. Он провел переговоры с чехами, и было заключено соглашение. Они все-таки оставались в Сибири, но с фронта их снимали. За особую плату они брались охранять Транссибирскую железную дорогу – таким образом, русские части можно было забрать на передовую.
    Но Гайда выразил желание перейти на российскую службу, непосредственно к Колчаку. Надо сказать, чешские представители честно предупреждали адмирала, что Гайда совсем не подарочек. В его лице Верховный Правитель может приобрести серьезные проблемы, если не изменника. Однако Александр Васильевич не послушался. В политических интригах он был совершенно неопытным, да и в Сибирь приехал недавно, здешние кадры знал плохо. После участия Гайды в заговоре доверчивый Колчак считал его своим искренним другом и сторонником. Среди участников «освобождения» Сибири он пользовался большим авторитетом. Была и надежда, что за Гайдой последует какая-то часть чешских офицеров и солдат, подкрепит белогвардейцев.
    Тут надо отметить, что в ходе гражданской войны армейские кадры распределились крайне неравномерно. На юге России офицеры были в избытке. Нередко случалось так, что капитаны и подполковники сражались в качестве рядовых. На востоке опытных командиров катастрофически не хватало, к руководству прорывались выдвиженцы гражданской войны. Одним из них стал Гайда. Козыряя своим авторитетом и успехами в недавних боях, он получил чин генерал-лейтенанта, стал командующим Сибирской армией – одной из двух основных армий Колчака.
    В марте 1919 г. эти армии предприняли решающее наступление. Гайда вообще занесся, выставлял себя спасителем России. Окружал себя помпой, оркестрами. Собрал пышный конвой и нарядил его в форму императорского конвоя. Только на погонах вместо вензеля Романовых красовался личный вензель Гайды. Ко всему прочему, «коллекционировал» подарки от освобожденных городов. Приближенные намекали местным купцам и промышленникам, что надо бы поднести командующему золотишко, драгоценности. В его поезде для «подарков» предназначались специальные вагоны.
    Но в военном отношении он оказался бездарностью, а по характеру – эгоистом и склочником. В Ставке Колчака было определено, что главный удар наносит не Сибирская, а Западная армия генерала Ханжина. Гайда воспринял это как оскорбление. А красные были уже совсем не те, что в период «освобождения» Сибири. Западную армию, рванувшуюся вперед, Фрунзе взял в клещи, стал громить. Гайда встретил известия об этом даже с радостью. Из Ставки Колчака сыпались приказы повернуть, помочь соседу. Не тут-то было. Гайда не выполнял их, переругался с начальником штаба Колчака Лебедевым – считал его юнцом и «выскочкой» (Лебедев был произведен в генералы из капитанов генерального штаба, хотя сам Гайда и такого образования не имел).
    Когда положение армии Ханжина стало безнадежным, Гайда все-таки «смилостивился», повернул на юг ударный Екатеринбургский корпус. Но действовал совершенно безграмотно, даже не вел разведки. Его корпус сам влез в промежуток между двух советских дивизий. Возле села Байсарово его зажали с двух сторон, прижали к Каме и уничтожили. Сибирская армия покатилась отступать вслед за Западной, а Колчаку стало ясно – с Гайдой лучше расстаться. Но и это оказалось непросто! Верховного Правителя предупреждали, что заносчивый самозванец может изменить или взбунтоваться. С ним начались деликатные переговоры, и кое-как выработали компромисс. Гайду не уволили, а отправили в «бессрочный отпуск», да еще выплатили огромные «отпускные», 70 тыс. франков золотом.
    Кроме «отпускных», он увез с собой несколько вагонов «подарков». Но все равно затаил злобу. Во Владивостоке сошелся с эсерами свергнутой Директории. Существуют данные, что с этой теплой компанией установили связи красные, и Гайда опять сменил политическую ориентацию. Организовал бунт против Колчака. Однако местный начальник генерал Розанов поднял отряд юнкеров, гардемаринов, пару взводов солдат и в одной стычке разогнал мятежников. Сам Гайда был ранен и арестован. По всем законам за вооруженное выступление следовал военно-полевой суд. Но вмешались иностранцы, и Гайду передали в распоряжение Чехословацкого корпуса. В декабре 1919 г. он со всеми удобствами покинул Россию.
    Что касается остальных чешских легионеров, то они в данное время тоже совершили предательство. Надо сказать, что правление Колчака вообще не устраивало западные державы. Адмирал был патриотом, выступал за «единую и неделимую Россию», отказывался заключать кабальные договоры и концессии с иностранцами. Они все же подкормились очень неплохо. За военные поставки сдирали с Колчака ценности из золотого запаса России, попавшего в его руки, по различным фиктивным соглашениям вывозили пушнину, лес, драгоценные камни.
    Когда белые части были разбиты и оставили Омск, им нанесли удар в спину. Чехословацкие части, размещенные по Транссибирской железной дороге и подчиненные генералу Жанену, захватили магистраль. 18 ноября генерал Сыровы отдал по чешским войскам приказ: «Наши интересы выше всех остальных». Предписывалось не отправлять и не пропускать русские эшелоны, пока не проедут все части чехов со своим «имуществом». Поезда с беженцами и ранеными останавливали, загоняли в тупики и отбирали у них паровозы. 121 эшелон – все битком набитые людьми, встали на путях обездвиженные. У тех, кто застрял на крупных станциях, еще были шансы выжить. А те, чьи паровозы отцепили на глухих разъездах посреди тайги, оказались обречены на замерзание и смерть от голода и тифа. Целые вагоны и эшелоны превращались в братские могилы.
    Остатки колчаковских войск чехи на железную дорогу не пускали, и белогвардейцы с огромными обозами беженцев двинулись по старому Сибирскому тракту. Пешком, на санях, подводах, 2 тысячи километров в зимние морозы. Пробивались сквозь снежные заносы и пургу, массами погибая от тифа, обмораживаясь и замерзая… У поезда Колчака тоже отцепили паровоз, он застрял в Верхнеудинске, лишенный связи с внешним миром, оторванный от своих войск. Отступающие чехи повсюду грабили, обчистили даже иностранных консулов.
    А тем временем в Иркутске при участии главы союзных миссий Жанена прошли переговоры с «демократами» и большевиками. Сформировалось подобие нового «правительства», Политцентр. Он поднял восстание. А Колчаку союзники предложили отречься от поста Верховного Правителя, за это гарантировали, что его возьмут под международную охрану и вывезут за границу. Адмирал согласился, но его обманули. Чехи взяли его под охрану, довезли до Иркутска, и по прямому указанию Жанена и Сыровы выдали Политцентру – на смерть.
    За это большевики с ними щедро расплатились. Поезда чехов пропустили во Владивосток со всем награбленным барахлом. В этом городе уже была установлена советская власть, но Троцкий направил начальнику таможни Ковалевскому приказ: «В награду за службу России чехам разрешается пройти границу без таможенного досмотра и взять с собой все имеющееся у них в наличии и безо всякого ограничения. Они имеют право взять с собой все, что они захотят». Для эвакуации чехов и всего, что они захотели, потребовалось 35 пароходов! На родине их встретили как национальных героев, и они организовали собственный «Пражский легионерский банк» с персональными сейфами, куда поместили награбленные ценности. Начальный капитал составил 70 млн золотых крон.
    Одним из учредителей и главных пайщиков банка стал генерал-лейтенант Радола Гайда. В Чехословацкой армии он получил более чем высокое назначение. Австро-венгерского фармацевта и санинструктора поставили на должность первого заместителя начальника генштаба! Его заместителем стал Чечек – генерал из прапорщиков. Причем в Чехии имелись и настоящие генералы, старшие офицеры. Но они-то получили чины в австро-венгерской армии, им не доверяли. А эти военачальники были «свои», исконные. Да еще и «боевые». Они вполне соответствовали правительству Масарика и всей новорожденной Чехословакии. Впрочем, чтобы генералы-выскочки не наломали дров, для них нашли помощников. Например, в чешскую армию приняли генерала русской службы Войцеховского. Именно он вместе с Каппелем спас колчаковскую армию от полной гибели – вывел ее через всю Сибирь в Забайкалье.
    Ранее уже отмечалось, что термин «национал-социализм» впервые появился в Австро-Венгрии среди судетских немцев. Когда Судеты были отданы в состав Чехословакии, немцы безуспешно пробовали отделиться, перейти под эгиду Германии, но были подавлены чешскими войсками. А Национал-социалистская партия Юнга в 1921 г. объединилась с партией Гитлера. Но национал-социалистская партия продолжала существовать и среди судетских немцев. Здесь она не афишировала связей с Германией. Числилась самостоятельной организацией, хотя переняла коричневые рубашки, свастику, нацистское приветствие.
    Немцев в стране проживало более 3 млн. Чехи их исподтишка прижимали. Силились отыграться – дескать, раньше мы были под вашей властью, а теперь вы под нашей. Это проявлялось в судах, в администрации, в различных бытовых ситуациях. Выводился из употребления немецкий язык, требовалось, чтобы все документы составлялись на чешском. Немцы боролись за свои права, создавали собственные землячества, клубы, спортивные общества. На выборы они ходили куда более активно, чем чехи, смогли сформировать весомую фракцию в парламенте.
    Однако успехи Муссолини возбудили вдруг генерала Гайду. По какой причине – трудно сказать. То ли в самом деле его увлекли фашистские методы и достижения. То ли скучно стало сидеть заместителем начальника генштаба, потянуло в новые авантюры. Гайда с доктором Червинкой начал в 1925 г. формировать партию «Фашистская община». Обвинил правительство Масарика в масонской ориентации, требовал очистить чешскую экономику и политические структуры от немцев и евреев. Выступать против немцев в Чехословакии было можно, вполне безопасно. Но против евреев и масонов – категорически противопоказано.
    Гайду обвинили в шпионаже в пользу СССР. Возможно, он и в самом деле поддерживал тайные контакты с Москвой. По крайней мере, его друзья из российских эсеров, приехавшие с генералом в Чехословакию, действительно взялись подрабатывать в советских спецслужбах. Виновность Гайды доказать не удалось, но из армии его уволили. Тогда он целиком отдался политике, взялся создавать более широкое движение, «Фашистское национальное сообщество». Кое-какие деньги у него имелись – очевидно, из российских «трофеев». Он нарядил свои отряды в черные рубашки. Выдвигались требования пересажать немецких автономистов, бойкотировать немецкие товары и магазины, устраивались даже налеты на кинотеатры, где шли немецкие фильмы. Гайда призывал строить «сильное государство» и угрожал переворотом, если немцы войдут в правительство. Всерьез опасались, что он устроит «марш на Прагу».
    Тем не менее чешские либералы во главе с Масариком и Бенешем предпочли договориться с немцами и «Словацкой народной партией». Возникла «общенациональная коалиция», одержавшая в 1926 г. убедительную победу на выборах. Правительство тоже было создано коалиционное, ряд министерских портфелей досталась словакам и немцам. А партия Гайды получила лишь 6 парламентских мест. Угрозы «марша на Прагу» остались пустым звуком. Подавляющее большинство чехов, живших сытно и благополучно, не испытывали ни малейшего желания мутить воду и ломать существующий порядок. А финансовые и организационные возможности у отставного генерала Гайды были все-таки ограничены. После бурного всплеска его «Фашистское национальное сообщество» зависло на одном уровне.
    Но фашистские структуры появились и среди словаков. Их Словацкая Народная партия была основана католическим священником Андреем Глинкой и носила ярко выраженный католический характер. Она выдвигала требования автономии Словакии. Не отказывалась от легитимных парламентских методов, вошла в «общенациональную коалицию». Однако существовало ярко выраженное радикальное крыло. Его возглавлял генеральный секретарь Словацкой Народной партии и редактор газеты «Словак» профессор Войтех Тука. Он установил прочные связи не только с судетскими автономистами, но и с германскими нацистами.
    В 1926 г. вместо парламентских трибун и какого-нибудь правительственного кабинета Тука уехал в Вену и начал выпускать газету «Словацкая корреспонденция». Писал: «Италия указывает нам путь. Ее пример зовет нас к действию… Словацких фашистов воспламеняет энтузиазм, решительность и смелость фашизма». К Туке примкнули видные активисты партии Сано Мах, Фердинанд Дручанский, Кароль Мургас. При Словацкой Народной партии стала создаваться военизированная организация «Родобрана». Она носила черные рубашки, давала клятву на верность персонально «вождю Туке». Однако в 1929 г. «вождь Тука» приехал на родину, его арестовали и посадили на 15 лет за государственную измену.
    Словацкую Народную Партию осуждение генерального секретаря страшно оскорбило (даже сравнивали – Гайда за его хулиганства никакой ответственности не понес, а словацкого лидера заточили!) В знак протеста партия вышла из «общенациональной коалиции». А вместе с тем разрушилась попытка наладить сотрудничество народов Чехословакии. Между искусственно склеенными частями государства нарастало противостояние.

11. Австрия

    Национал-социалистская партия образовалась в Австрии в 1918 г. Это была та же самая партия, что у судетских немцев. Ведь судетские и австрийские немцы до 1918 г. жили в одном государстве. Социал-демократическая революция в Австрии была кратковременной и относительно спокойной. Свергли кайзера, капитулировали перед Антантой и угомонились. Но вокруг бушевали пожары. С одной стороны – Баварская советская республика. С другой – Венгерская советская республика. Из вчерашних офицеров, солдат, студентов, сторонников правых партий стали формироваться отряды «Союза защиты родины» – «Хаймвера». Это было подобие германского «Добровольческого корпуса» («Фрайкора»), к нацистской партии он практически не имел отношения.
    Австрия оказалась наиболее «обрезанной» из побежденных держав. Еще вчера она была центром огромной империи, а теперь от нее осталась небольшая область вокруг Вены. Многие австрийцы считали, что надо объединиться с Германией, иначе государство будет беспомощным. В 1921 г. прошел общенародный плебисцит, и большинство голосов было подано за то, чтобы войти в состав Германии. Однако Англия и Франция не позволили, указывая на мирные договоры. В Австрии были волнения, прокатились демонстрации и митинги. Нацистская партия выступала горячей сторонницей «аншлюса» (воссоединения) и на волне этих событий завоевала немалую популярность. В 1923 г. она получила 10 мест в парламенте – сформировала свою фракцию на 5 лет раньше, чем германские единомышленники. Но внутри партии нацистов возникали ссоры. Их лидер Риль вышел из партии, основал собственную организацию «Великонемецкий социальный союз». А его товарищи навели связи с Гитлером, начали действовать сообща.
    Между тем отряды «Хаймвера» тоже не распускались. Говорили о революционной опасности – подтверждением служили события 1923 г. в Германии. Командиры у отрядов были разные, далеко не во всем соглашались между собой, но выдвинулся общий руководитель – князь Рюдигер фон Штаремберг. Как раз в это время обозначился пример «чернорубашечников» в Италии, а чем были хуже хаймверовцы? Такие же фронтовики. Штаремберг и другие руководители наводили контакты с Муссолини, находя поддержку и понимание.
    Но социалисты обеспокоились, что хаймверовцы захватят власть. Принялись восстанавливать свои отряды фронтовиков, возникшие в ходе революции – их называли «Республиканишер шуцбунд» («Республиканский союз стрелков»). Националистические и социалистические боевики смотрели друг на друга волками, периодически схлестывались в драках. Противостояние прорвалось в городке Шаттендорфе. Группа хаймверовцев по какой-то причине полезла к социалистическому Рабочему дому. То ли выяснять отношения, то ли их спровоцировали, то ли просто мимо шли и зацепили соперников. Группа шуцбундовцев встретила их во всеоружии. В прямом смысле. Револьверы оказались у обеих сторон, загремели выстрелы. В стычке семь человек были ранены, двое убиты – причем убили случайных людей, инвалида и восьмилетнего мальчика.
    Трое хаймверовцев попали на скамью подсудимых по обвинению в убийстве. Но Венский уголовный суд вынес оправдательный приговор – сам факт нападения со стороны «Хаймвера» остался недоказанным, как и вопрос, кто же первым открыл огонь. А жертвы, судя по всему, пали не от хаймверовских пуль. Но социалисты раздули возмущение по поводу оправдательного приговора, к ним охотно присоединились коммунисты. 15 июля 1927 г. в Вене началась всеобщая забастовка, демонстрации протеста. Организаторы бросили манифестантов штурмовать Дворец правосудия, он был подожжен. На усмирения беспорядков правительство выслало все силы полиции, но их встретили камнями и выстрелами. Разыгрались бои, в которых погибло 89 человек – в основном демонстрантов, более 600 получили ранения. В результате судили уже не хаймверовцев, а руководителя компартии Копленига.
    Таким образом, в Австрии возникло два течения фашизма. Национал-социалистская партия фактически объединилась с германской нацистской партией, стала ее филиалом. Она даже название подправила, стала называться точно так же – НСДАП. А съезд «Хаймвера» в 1930 г. принял программу и принципы итальянского фашизма.

12. Венгрия

    В советской пропаганде 1920—1930-х гг. однозначно характеризовались «фашистскими» режимы Хорти в Венгрии и Пилсудского в Польше. Действовала полицейская диктатура, компартии находились под запретом, за принадлежность к ним можно было попасть за решетку. Хотя на самом деле ситуация была иной. Венгрия проиграла Мировую войну, лишилась двух третей своей территории (впрочем, двух третей, где венгры составляли меньшинство). Мало того, обрезанную со всех сторон страну охватил пожар гражданской войны. Власть захватили коммунисты и левые социалисты, по Венгрии расплескались кровавые расправы над помещиками и «буржуями». Венгерская Красная армия ринулась наступать на сопредельные страны, вторглась в Словакию. А советские войска пытались прорваться на соединение с ней через Украину.
    Контрреволюционные добровольческие части сплотились под началом адмирала Хорти. На заключительном этапе войны он возглавлял военно-морской флот Австро-Венгрии. Правда, никаких отличий за ним не значилось. Австрийцы очень уж дорожили своими линкорами и крейсерами. До серьезных баталий с эскадрами Англии и Франции дело не дошло. В море выходили только подводные лодки, миноносцы, катера. Основное же ядро флота всю войну без толку дымило трубами на базах Триеста и Катарро.
    Ну а после войны корабли заставили отдать победителям – сербам, французам, итальянцам. Да и вообще Венгрия лишилась выхода к морю. Но Хорти точно так же, как в Сибири Колчак, оказался самой крупной фигурой среди венгерских белогвардейцев. Выступил в роли «знамени», собирая вокруг себя антикоммунистические силы. Он и в самом деле оказался неплохим лидером. У различных «белых» отрядов были свои командиры с персональными амбициями, да и политические взгляды у «белых» разделялись в самом широком спектре от социал-демократов до монархистов. Хорти сумел объединить их, утрясти разногласия.
    Надо сказать, что и западные державы заняли по отношению к Хорти совсем другую позицию, чем к Колчаку и Деникину. Палок в колеса не ставили, заговоров не строили. Наоборот, помогли – очаг революции в самом центре Европы их абсолютно не устраивал. Венгерским белогвардейцам щедро предоставили оружие, деньги, на помощь им выступили кадровые войска, румынские и чешские. Красных подавили, кого-то расстреляли и перевешали, кого-то изгнали в Советскую Россию (руководитель венгерских большевиков Бела Кун успел еще «прославиться» кровавыми бесчинствами в российской гражданской войне, залил кровью Крым, а расстрелян был гораздо позже – не Хорти, а Сталиным).
    Ну а Хорти после победы въехал на белом коне в Будапешт, объявил, что прощает мятежную соблазнившуюся столицу. Да она и сама крепко «наказалась» под революционной властью. Подавляющее большинство венгров восприняли разгром красных с искренней радостью. Адмирал принял титул регента. По принятой в это время конституции Венгрия осталась королевством. Предполагалось, что регент временно сосредоточит в своих руках верховную власть, чтобы передать ее законному монарху.
    Но с королем-то возникли проблемы. Законным монархом являлся последний император Австро-Венгрии из династии Габсбургов, Карл I. В период революции 1918 г. он объявил, что «отстраняется от престола» – подчеркнув, что это не является отречением. В марте 1921 г. прошли переговоры о его приглашении на престол Венгрии. Хорти вместе со многими другими влиятельными политиками и военными поддерживал Карла и готов был принять на трон. Но вмешались державы Антанты и однозначно указали, что реставрации Габсбургов не допустят.
    В ноябре 1921 г. Карл отчаянно решился взять власть силовым путем. Собрал в Австрии отряд сторонников и двинулся к Будапешту. Глядишь, венгры поддержат, провозгласят королем. Англия и Франция будут поставлены перед фактом и смирятся, он останется на троне. Нет, не вышло. Спецслужбы Антанты бдительно присматривали за Карлом. Сразу же были высланы отряды ловить императора. Подняли по тревоге войска соседей – чехов, югославов, румын. Венгры защищать монарха не посмели, его арестовали и отправили вместе с женой в ссылку на остров Мадейра. Тут он прожил всего три месяца и умер якобы от простуды. Не исключено, что «помогли».
    Таким образом, Хорти остался адмиралом без флота и регентом без короля. Систему управления он установил весьма жесткую. «Свободу печати» отменил, поставил средства массовой информации под государственную цензуру. В 1922 г. были приняты новые законы о выборах. Вводился ряд цензов и ограничений, в результате избирательные права сохранила только половина взрослого населения. Причем выборы были тайными лишь в крупных городах. А в сельской местности голоса подавались открыто, могли контролироваться властями.
    Хорти собрал руководителей всех консервативных, либеральных, христианских, центристских политических организаций и настоял, чтобы они объединились. При подобном раскладе и ограничениях выборной системы образовавшаяся партия заведомо становилась «правящей», раз за разом выигрывала выборы и по согласованию с Хорти назначала премьер-министров. Социал-демократов и левых «аграриев» оттеснили в «вечную» оппозицию. А коммунистов, анархистов и прочих радикалов однозначно запретили.
    Венгрию лихорадили и антисемитские страсти. Здесь сложилась примерно такая же картина, как в Румынии. Евреи составляли 6 % населения, но при этом евреями были 37 % промышленников, 50 % врачей, 80 % адвокатов (и 0,4 % рабочих). Недовольство обострилось тем, что в период Советской республики евреи занимали почти все руководящие посты, они занимали ключевые места и в верхушке социал-демократической партии. Теперь венгерские офицеры, интеллигенция, крестьяне заявляли, что надо бы посчитаться, вычистить иудеев из венгерской экономики, культуры, политики.
    Хорти подошел к вопросу аккуратно. Увольнять врачей и адвокатов, а тем более отбирать собственность у еврейских промышленников он, конечно, не стал. Но созданной им правящей партии намекнул – занимать министерские кресла и произносить речи в парламенте должны только венгры, а не евреи. А на будущее регент ввел квоту в высших учебных заведениях. В любом университете и на любом факультете евреи среди студентов не должны были превышать 6 %. Такая же доля, как в целом среди населения Венгрии. Националистически настроенные граждане были удовлетворены, антисемитские лозунги сошли на нет.
    Поскольку Венгрия как проигравшая держава оказалась ущемленной в международной системе, Хорти налаживал дружеские связи с другими обиженными – Италией, Болгарией. Принимал в своей стране и поддерживал австрийских хаймверовцев, македонских террористов, хорватских фашистов. Но в Венгрии он не позволял создавать не только коммунистических, но и фашистских движений. Категорически запрещал любые радикальные группировки, как слева, так и справа. Его диктатура опиралась лишь на государственные структуры – армию, полицию, жандармерию.

13. Польша

    Польша, в отличие от Венгрии, стала в Первой мировой выигравшей. Да еще и как выигравшей! Ее склеили из областей, оторванных от Германии, Австро-Венгрии и России. Но поляки быстро создали многочисленную армию. Пока чехи были заняты в сибирских авантюрах, Польша под руководством социалиста Пилсудского принялась с аппетитом округлять границы. Верхняя Силезия по решениям Версальской конференции должна была отойти к Германии. Но Пилсудский инспирировал там восстания поляков, армия пришла «на помощь». После споров и торгов великие державы изменили решение, уступили Верхнюю Силезию полякам.
    У Литвы удалось отобрать Вильнюс с прилегающей областью. С особым интересом Польша посматривала на Украину. Не забывала, что раньше эта страна принадлежала ей. В 1918 г. там возникли два государства. В австрийской Галиции была провозглашена Западно-Украинская народная республика. А в Киеве угнездилась Директория во главе с Симоном Петлюрой. С галицийцами он заключил союз. Полки «сечевых стрельцов» Евгения Коновальца стали самым боеспособным подразделением петлюровской армии, пытались отражать наступления красных. Но Франция делала ставку на Польшу, поощряла ее аппетиты. Пока галицийские войска были связаны в боях с большевиками, дивизии Пилсудского хлынули на Западную Украину и захватили «народную республику».
    А Петлюра терпел поражения и предал союзников. Его тоже принялись регулировать французские советники, и он отдался под покровительство Варшавы. В обмен на военную и материальную помощь фактически соглашался, чтобы Украина подчинилась Польше. Полки Коновальца оказались в трагическом положении солдат без родины. Путь домой им был закрыт, поляки сажали их в концлагеря. «Сечевые стрельцы» попытались заключить союз с Деникиным, но и он был разбит, отступал. Галицийских солдат косил тиф, крестьяне не пускали больных в деревни, встречали пулями и собаками. Выжившие выбирались куда получится – в Румынию, Словакию.
    Ну а польские армии, заручившись договорами с Петлюрой, в 1920 г. ринулись на восток, прибирать к рукам всю Украину до Черного моря. Красные их все-таки распотрошили, погнали прочь чуть ли не до Варшавы. Однако спохватились французы: сплошным потоком хлынули деньги, первоклассное вооружение. В сражениях на Висле зарвавшиеся полчища Троцкого удалось опрокинуть. Советский Союз заключил позорный Рижский мир, уступив Польше Западную Белоруссию и Западную Украину.
    В этих успехах основная заслуга принадлежала маршалу Пилсудскому. Однако его же товарищи по социалистической партии крепко озаботились, перепугались установления диктатуры. Если лидер подомнет власть, что же останется на их долю? Едва миновала угроза со стороны СССР, Пилсудского «прокатили» на выборах. В парламенте большинство голосов набрала «Национально-демократическая партия» Романа Дмовского. Президентом избрали Габриэля Нарутовича, которому Пилсудский передал свои полномочия. Однако Нарутовича всего через несколько дней застрелил сумасбродный художник-модернист Невядомский. А его преемником был избран Станислав Войцеховский, ринувшийся углублять демократию.
    Польша окунулась в хаос. Партии в парламенте грызлись между собой, расклады и альянсы менялись. Доходило до того, что за год менялись по 4 кабинета министров! Зато подобная система становилась очень удобной для воров и взяточников. Подобные явления в Польше расцвели не хуже, чем в Румынии. Страну захлестнул беспредел коррупции. К страшным злоупотреблениям приводили и земельные, и финансовые реформы. Государственные чиновники и спекулянты принялись всячески прижимать и обирать национальные меньшинства. А «меньшинств» в Польше набралось большинство населения! Украинцы, белорусы, немцы, литовцы. В ответ на притеснения появлялись сепаратистские организации.
    Самыми сильными и опасными из них стали украинские. Правда, Петлюра, оскандалившийся во всех кампаниях гражданской войны, да и в своей политике, растерял сторонников. Он доживал век в Париже, варился в эмигрантских кружках и был убит молодым евреем Шварцбадом – вроде бы в отместку за погромы на Украине. Но был и второй лидер, Коновалец. Польша и Франция стали для него врагами. Он обосновался в Германии. Получил некоторую помощь от военной разведки: для немцев агрессивная Польша считалась серьезнейшей угрозой. Помощь была ограниченной, средств у германских военных было мало. Но все-таки Коновалец принялся создавать на польской территории «Украинскую военную организацию» (УВО).
    Она нацеливалась на освободительное восстание. Закупалось оружие, по селам создавались подпольные отряды. Но подрывной работой в Польше очень интересовался и Советский Союз. По польским, украинским, белорусским городам и селам создавались ячейки компартии, активно работала агентура Коминтерна, Разведуправления Красной Армии, ОГПУ. Ранее уже упоминалось о попытке раздуть революцию в 1923 г. Подготовка мятежа на Украине тоже показалась советским спецслужбам весьма привлекательной. Они навели мосты с командирами УПА и взялись помогать им куда более эффективно, чем немцы. У них и денег было побольше, и переправлять винтовки через границу было удобнее. В 1925 г. восстание заполыхало на Волыни. Выступили отряды и националистов, и коммунистов. Впрочем, командовавшие ими «батьки» мало отличались, а с начальством мало считались – и с националистическим, и с советским.
    Это восстание полякам удалось подавить, но становилось ясно – если так пойдет дальше, то Польша развалится на части и скатится в гражданскую войну. Патриоты силились противостоять этой угрозе. Из правящей Национально-демократической партии выделилось молодежное крыло под руководством Болеслава Пясецкого. В то же самое время, когда руководство партии цеплялось за лозунги демократических свобод, молодежь объявила, что надо следовать по пути итальянских и немецких фашистов. На этой почве Пясецкий со своими сторонниками разругался с партийным начальством, принялся создавать отдельную партию «Национально-радикальный лагерь Фаланга».
    Программы строились «национальные»: бороться за «Великую Польшу от можа до можа» – от Балтийского моря до Черного. Особо пропагандировалась верность католической церкви, защита и распространение папского влияния. Словом, выкопали идеалы из XVII века: воссоздание былой державы с Литвой, Прибалтикой, Пруссией, Белоруссией, Украиной, повальное обращение подданных в католицизм. Создавались штурмовые отряды, для них была введена коричневая форма, приветствие поднятой рукой. Но, невзирая на явные заимствования у Гитлера, польские фалангисты были настроены резко против немцев. Впрочем, и против евреев, против большевиков. Хотя с итальянцами никаких поводов враждовать у «Фаланги» не было. Пясецкий связался с Муссолини, получил от него моральную поддержку и даже некоторые денежные суммы.
    Однако угрожающим положением в Польше озаботилась не только молодежь. Озаботилась и более серьезная сила – военные. А у них имелся проверенный предводитель, Юзеф Пилсудский. Он стал собирать прежних подчиненных, подключил к заговору надежных активистов своей социалистической партии. С 1925 г. Пилсудский делал красноречивые заявления, требуя отставки правительства и президента Станислава Войцеховского. Президент не реагировал, по-прежнему поощряя демократическую чехарду. А Пилсудский и его единомышленники не стали повторять до бесконечности. Начали действовать. В мае 1926 г. военный министр Желиговский под предлогом маневров собрал возле Рембертова ряд частей, верных Пилсудскому. 12 мая они двинулись на Варшаву.
    Демократы пробовали сопротивляться, в столице три дня продолжались бои, пролилось много крови – хотя в основном страдало случайное население. Путчисты победили, Войцеховского и демократическое правительство свергли. Но их власть допекла и все население. На разыгранных выборах большинство поляков поддержало Пилсудского, он был избран президентом. Однако маршал отказался от этого поста. По его рекомендации президентом сделали социалиста Мостицкого. Сам же Пилсудский занял должности премьер-министра, военного министра и «генерального инспектора вооруженных сил».
    Тем не менее обманываться не приходилось. Руководить страной он взялся самолично. Объявил режим «санации» (оздоровления) и «моральную диктатуру». Политические партии не запрещались, но выборы в 1928 г. проходили под сильным давлением властей. Национал-демократы потеряли две трети парламентских мест, крестьянская партия – больше половины. Выиграла партия Пилсудского, социалисты. Правда, большинство у них оказалось не абсолютным. Соперники попытались одолеть их обычными парламентскими маневрами. Ряд левых и центристских партий образовали в Сейме блок «Центролев», он получил 180 депутатских мандатов, почти половину.
    Тут-то Пилсудский показал зубы. Арестовал 88 депутатов «Центролева», заточил в Брестскую крепость и таким образом ликвидировал превосходство блока. Что ж, партии и политики поняли «намек». На следующих выборах или вообще не полезли состязаться с социалистами, или примкнули к ним. Блок Пилсудского завоевал абсолютное большинство, 243 из 444 депутатских мандатов. Но фашистский «Национально-радикальный лагерь Фаланга» Пилсудскому совершенно не понадобился. Диктатор опирался на социалистическую партию, а фашисты враждовали с социалистами.
    Боевиков Пясецкого власти рассматривали вовсе не в качестве патриотов, а в качестве хронических нарушителей порядка – когда молодые коричневорубашечники очередной раз избивали попавшегося под руки еврея или немца, это совсем не приветствовалось. Вместо таких союзников Пилсудский предпочел искусственно создать себе опору среди общественности, учредил «Беспартийный блок сотрудничества с правительством». Хотя этот блок получился аморфным и нежизнеспособным. Потому что функции безоговорочной поддержки и одобрения были интересными только для подхалимов и карьеристов.
    Да и весь распропагандированный режим «санации» остался в большей степени вывеской, чем реальностью. Много говорили о «сплочении», о наведении твердого порядка и законности. Но поляки были слишком заражены национальным гонором, слишком кичились образовавшейся «державой». Причем одновременно их напрочь разъедало разгильдяйство, корыстолюбие, взяточничество. «Оздоровлять» такую нацию было трудно. Наведение порядка получилось чисто декоративным. По сути, Польша укрепилась разве что персональным авторитетом Пилсудского. А подчиненные представляли Пилсудскому радужные доклады, как расцветает страна под его руководством.
    Но вернемся и к Украинской военной организации. Коновалец делал попытки расширить ее. К нему перетекла часть сторонников убитого Петлюры, велись переговоры с другими группами националистов. В 1929 г. в Вене состоялся учредительный съезд, на котором было провозглашено создание новой структуры, Организации украинских националистов (ОУН). Предводителем остался Коновалец, он возглавил «головной провод» (руководство). Но его штаб по-прежнему находился в Германии. А на Западной Украине для непосредственного командования был создан «краевой провод». Его возглавил молодой сын униатского священника Степан Бандера – волевой, фанатичный и очень жестокий. Он говорил, например, что ОУН ценит жизни своих членов, но дело, за которое они борются, настолько велико, что для него не жалко пожертвовать миллионами жизней.
    При Пилсудском стало ясно: думать о дальнейших восстаниях рановато. Но поставили задачу создавать для этого почву – а именно, взяли курс на терроризм. Для этого Коновалец, Бандера и их помощники создавали разветвленную сеть ячеек ОУН по всей Польше. Насаждалась строжайшая конспирация и суровая дисциплина. За ослушание, измену, болтовню, невыполнение приказов кара была одна – смерть. И нередко очень мучительная. Исследователи отмечают, что украинские националисты никогда не сопоставляли себя с фашистами или нацистами. Но только по одной причине. Они были о себе слишком высокого мнения и не хотели выглядеть ничьими последователями. Силились показать себя неповторимыми, оригинальными…

14. Югославия

    К Сербии после победы присоединили такие территории, что ее площадь увеличилась в шесть раз. Новое государство получило название «Королевство сербов-хорватов-словенцев» (СХС), но конституция была принята по образцу французской. Утверждалось очень централизованное государство, не учитывались никакие национальные и религиозные особенности составивших его народов. Хотя государство оказалось еще более неоднородным, чем Чехословакия или Польша.
    Православные Сербия и Черногория в ходе войны сражались на стороне Антанты. Македония полвека являлась спорной областью, за нее бодались болгары, сербы, греки. Изрядная часть населения здесь исповедовала ислам, как и в Боснии, Герцеговине. Словенцы и хорваты были католиками. На фронтах Первой мировой они сражались в составе Австро-Венгерской армии. Причем сражались хорошо, храбро. В отличие от чехов, руки вверх не поднимали. И вроде бы одолели! Захватили всю Сербию, вынудили ее войска и сотни тысяч жителей бежать к портам Адриатического моря, эвакуироваться куда глаза глядят.
    Австро-венгерских военных на здешнем фронте никто не победил, никто не выбил с занятых земель, но… выигравшими оказались сербы! Хорваты со словенцами вошли в их державу, а не наоборот. По хорватским городам и селам прокатились демонстрации протеста. Люди заявляли, что не признают версальских решений. Выдвигали лозунг: «Хорватов не спросили!». В Словении сепаратисты подняли восстание, пытались отделиться, но их подавили сербские войска. А кроме «основных национальностей», в королевство СХС попало еще полмиллиона немцев, столько же венгров, 400 тыс. албанцев, 200 тыс. румын, немало евреев. В общем, каша образовалась крутая.
    В начале 1920-х правительством руководил бессменный премьер-министр Пашич, он занимал этот пост еще до войны. Он не склонен был идти на уступки никаким нациям, вошедшим в королевство. В данный период в Белграде многие политики вообще говорили не о королевстве сербов-хорватов-словенцев, а о «Великой Сербии». Дескать, исполнились замыслы радикальных националистов! Исполнились планы тех самых организаций, которые толкали Сербию к войне и организовали убийство Франца Фердинанда. Королевство разрослось, присоединив «родственные» славянские народы. Что же касается национальных и исторических различий, то они со временем нивелируются.
    Нет, различия не хотели сглаживаться. В королевстве СХС сложилась даже такая уникальная картина, что политические партии создавались и боролись не по политическим, а по национальным признакам! Единственной «интернациональной» партией оказалась коммунистическая. Благодаря этому она заняла третье место в Скупщине (парламенте), но правительство и король Александр обеспокоились такими успехами и запретили ее.
    У хорватов выделились две политических группировки – Хорватская крестьянская партия и Хорватская партия права. Крестьянскую возглавлял Степан Радич. Его еще в Австро-Венгрии считали признанным лидером хорватской общественности, он заседал в венгерском парламенте, представлял свой народ в составе различных делегаций, в средствах массовой информации. Присоединение к Сербии Радич отвергал, демонстративно сохранял гражданство не королевства СХС, а Хорватии. Участвовал в различных акциях протеста, издал воззвание: «Хорватские граждане не признают так называемое королевство сербов, хорватов и словенцев, поскольку данное королевство было провозглашено не Хорватским Собором и без согласия хорватского народа».
    В 1923–1924 гг Радич околачивал пороги Лиги Наций, французских и английских министров, силясь заинтересовать их проектами независимой Хорватии. Взаимопонимания он не нашел. В Лондоне и Париже кисло выслушивали и в округлых фразах посылали подальше. Побывал он и в Вене, но там не хотели ссориться с победителями. Тогда он метнулся в противоположную сторону, поехал в СССР и вступил со своей партией в Крестьянский Интернационал – фактически он являлся филиалом Коминтерна. Радича за его деятельность несколько раз сажали за решетку. Его партию запрещали как не соответствующую «закону о безопасности».
    Но он был из идейных политиков, которых трудно переубедить и запугать, а периодическое пребывание в тюрьме только прибавляло ему популярности. При выборах 1925 г. большинство руководителей Хорватской крестьянской партии находились в тюрьме, но все равно она завоевала 67 депутатских мандатов из 417. Вступила в коалицию со Словенской народной и Мусульманской партиями. С таким авторитетом приходилось считаться.
    Белградские политики – Сербская демократическая партия и сербская Народная радикальная партия – предложили хорватам найти общий язык. Кое-как сумели выработать условия, приемлемые для обеих сторон. Хорватские руководители признали центральное правительство и конституцию королевства. Их выпустили из тюрем, уступили несколько портфелей в правительстве. Радич стал министром образования. Однако противостояние не прекратилось. Крайние хорватские националисты осуждали «соглашательство» Радича. А заключенный альянс оказался непрочным.
    Правящая сербская партия, Народная радикальная, погрязла в обычных демократических грехах и злоупотреблениях. Для Радича она показалась совсем не лучшим партнером. Он сделал умелый парламентский ход: отвернулся от радикалов и вступил в блок с другой сербской партией, Независимой демократической. При этом получилось, что хорватские аграрии с новыми союзниками составили парламентское большинство! Среди соперников это вызвало всплеск озлобления. В июне 1928 г. член Народной радикальной партии, депутат от Черногории Пуниш Рачич принялся с трибуны Скупщины поливать хорватов всевозможными обвинениями. Степан Радич молчал – опытный политик догадался, что это провокация. Но его молодой коллега Иван Пернар не выдержал, выкрикнул в ответ, назвав Рачича и его коллег взяточниками. Тот выхватил револьвер и застрелил Пернара. Продолжил палить по хорватской делегации, пока в барабане были патроны. Погибли еще трое депутатов, а Степан Радич был смертельно ранен и вскоре умер.
    Убийство популярного лидера взорвало возмущением всю Хорватию. Правда, Пуниша Рачича арестовали, судили и приговорили к тюремному заключению. Но пошли слухи, что у него имеются покровители в сербском руководстве, что заключение он отбывает на комфортабельной вилле, ни в чем себе не отказывает. Так ли обстояло дело? Или нет? Многие хорваты поверили, что так. Как уже отмечалось, в Хорватии существовала другая партия, Партия права. Ее возглавлял доктор юридических наук Анте Павелич. Он также являлся депутатом Скупщины, но вел более радикальную линию, чем Радич. Пытался с парламентской трибуны отстаивать автономию Хорватии. Теперь он заявил, что легальных средств недостаточно. Гибель Радича – доказательство порабощения хорватского народа, и нужно бороться за независимость. С октября 1928 г. Павелич принялся создавать нелегальную военизированную организацию «Хорватский домобран» («Хорватская самооборона»).
    Между тем в Белграде вопиющая трагедия не прошла бесследно. Король Александр воспринял ее как проявление угрозы для государства и затеял кардинальные реформы. 6 января 1929 г. был введен новый режим правления, «королевская диктатура». Прежняя конституция отменялась, демократические свободы резко ограничивались. Само государство вместо королевства СХС стало называться Югославией. А административная система исправлялась. Государство делилось на «банаты», и их границы примерно соответствовали традиционным национальным областям. Коренные национальности могли участвовать в формировании местных структур управления, по-своему устраивать духовную и культурную жизнь. Однако коммунисты, анархисты, прочие революционные партии отныне категорически запрещались. Запрещались и сепаратистские организации.
    Однако Павелич воспринял запрет как вызов к бою. На следующий день, 7 января, он провозгласил, что его отряды должны соединиться в широкое «усташское» движение («усташи» – «повстанцы»). Правда, за такой призыв можно было угодить за решетку, но Павелич сбежал за границу. Побывал в Венгрии, там его приняли, пообещали тайную помощь: до поражения и расчленения Венгрии Хорватия числилась ее частью, как и отданная в королевство СХС Воеводина.
    Своими союзниками Павелич выбрал и террористов Внутренней Македонской революционной организации. Ранее уже отмечалось, что македонские националисты переориентировались от революции на фашизм, получали поддержку в Италии и Болгарии. Руководитель усташей отправился в Софию, встретился с вождем ВМРО Михайловым. О взаимодействии они договорились без каких-либо проблем, подписали и опубликовали совместную декларацию о необходимости свержения «белградского режима». За это в Югославии обоих авторов обвинили в государственной измене и заочно приговорили к смерти.
    Но Михайлов познакомил Павелича со своими итальянскими покровителями. Тот отправился в Рим. А в фашистском правительстве и разведке руководителя хорватских «повстанцев» встретили с распростертыми объятиями. Дуче получал еще один рычаг для вмешательства в балканские дела. С помощью итальянцев Анте Павелич обосновался в Брешии, создал там тренировочный лагерь для усташей, где велась подготовка агитаторов и диверсантов. Отряды он создавал по фашистскому образцу, копировал «чернорубашечников».

15. Русские эмигранты

    Повальные увлечения фашистскими идеями (а особенно внешней атрибутикой) не обошли и русских. Правда, в Советском Союзе создавать какие-либо партии, кроме коммунистической, было вредно для здоровья. А слова «фашист» и «фашистский» употреблялись в качестве ругательных ярлыков. Хотя кое-что все-таки заимствовали. Сейчас мало кто знает, что алые пионерские галстуки когда-то не завязывались узлом, а скреплялись зажимом в виде свастики. Да и пионерское приветствие напоминало фашистское, только руку согнули в локте.
    Но после гражданской войны два миллиона русских выплеснулось за границу, в эмиграцию. Расселились по Западной Европе, Балканским странам, Ирану, Китаю. Перетекали в США, Канаду, Аргентину, Австралию. Но такого явления, как «русская диаспора» не возникло. Массы беженцев в месиве революций крайне политизировались, переделились на партии и группировки в самом широком спектре от монархистов до социал-демократов.
    Однако русская монархия была непопулярной. Ее слишком густо залили клеветой и грязью. Монархистами становились либо убежденные поборники старины, воочию помнившие, каких высот достигла Россия при царе, или те, кто сумел собственным умом и верой преодолеть лживые пропагандистские штампы. Ну а социал-демократы, социал-революционеры и прочие «левые» в нашей стране слишком дискредитировали себя. Прослеживалась четкая закономерность – чем «левее» вело себя то или иное белогвардейское правительство, тем слабее оно было и тем легче его громили большевики. Эмигрантская молодежь пыталась искать что-нибудь принципиально иное.
    В 1923 г. в Мюнхене состоялся съезд русского студенчества – собрались молодые эмигранты, которым посчастливилось устроиться в германские, чешские, болгарские и прочие зарубежные университеты. Местная, мюнхенская делегация во главе с А. Л. Казем-Беком называла себя партией «Молодая Россия». Вокруг нее стали консолидироваться другие группы, и возник «Союз младороссов». Казем-Бек и его сторонники выдвинули весьма своеобразную программу. С одной стороны, они объявили себя монархистами, сторонниками великого князя Кирилла Владимировича. С другой – отвергали восстановление прежней России. Требовали соединить монархию «с достижениями революции» и выдвинули формулу «Царь и Советы». Словом, что-то похожее на Италию, где королевская власть подкреплялась фашистскими организациями.
    В том же Мюнхене по улицам маршировали штурмовики Гитлера, реяли знамена со свастикой, на митингах ревело «Зиг хайль!». Стоит ли удивляться, что у младороссов появилось слишком много похожего? Когда на русских сборищах появлялся Казем-Бек, вокруг него развевались знамена, строились в почетном карауле отряды «синерубашечников», приветственные жесты и крики копировали нацистов. Начала выходить газета, «Младоросская искра». Младорос-сы отказались сотрудничать с любыми эмигрантскими организациями напропалую – и с Общевоинским союзом Врангеля, и с монархическим советом, и с либералами Милюкова, и с социалистами Керенского. Но объявляли, что с коммунистами они готовы вести диалог. Казем-Бек разъяснял, что он претендует на роль «второй советской партии». Когда у большевиков что-то не заладится, младороссы готовы взаимодействовать с ними – и пускай в СССР будут две партии, монархическая и коммунистическая. Как в Англии – консервативная и лейбористская. Или в США – республиканская и демократическая…
    Программа-то выглядела не слишком реальной. Но это было свежо, оригинально! Да и маршировать в синих рубашках казалось бодрым и эффектным. Отделения Союза младороссов стали возникать по разным странам. Правда, никто не спешил приглашать в Советский Союз вторую легальную партию. А каких-то иных идей Казем-Бек предложить своим последователям не мог. Мало того, среди эмигрантов возникли подозрения, что лидер младороссов связан с ОГПУ. И именно по заданию Москвы вносит разброд в политическую жизнь русского зарубежья. Часть младороссов поверила, но даже это не привело к гибели популярной партии. Она просто раскололась. Один центр остался в Германии, а в столице Болгарии Софии возник второй, «Союз неомладорос-сов». Он уже не ругался со всеми подряд. Но знамена и форменные рубашки сохранил. Очень уж тянуло быть похожими на фашистов!
    А в Китае в 1920-х обстановка сложилась довольно запутанная. Китайская Восточная железная дорога (КВЖД) строилась в конце XIX – начале XX в. Россией. По договору с Китаем управление дороги было паритетным. Точнее, управляли русские. А китайцам отчисляли долю прибыли. Вдоль дороги пролегла российская полоса отчуждения. Строились станции, города. Самым крупным из них был Харбин. Он вообще считался «русским» городом. Тут расположилось правление КВЖД, селились русские купцы, предприниматели, основывали фабрики, мастерские, торговые фирмы. Возникали русские школы, даже педагогический институт – по составу преподавателей и студентов в основном русский. Да и порядок в городе поддерживали наши казаки и железнодорожная стража.
    В период гражданской войны китайцы перехватили управление в полосе КВЖД. Правда, в самом Китае разразилась гражданская война. На севере, в Маньчжурии, распоряжалось не центральное правительство Гоминьдана, а воюющий против него диктатор Чжан Цзолинь и его сын Чжан Сюэлян – их подпирали японцы. Права Российской империи на КВЖД перешли к Советскому Союзу, в Харбине разместились советские представительства. Но большинство русского населения было еще дореволюционным. Сюда же, к соотечественникам, хлынули тысячи эмигрантов.
    Вот такой и получился «трехслойный бутерброд». Власть китайская, основные предприятия – железная дорога и станции – советские, а жители антисоветские. Белоэмигранты создали здесь несколько новых учебных заведений: Юридический факультет, научную Академическую группу – она входила в «Союз русских академических организаций за границей», базирующийся в Праге. Среди преподавателей Юридического факультета были и политические деятели националистической направленности: бывший член колчаковского правительства Гинс, бывший профессор Омского, Иркутского и Дальневосточного университетов Никифоров.
    Их политические взгляды влияли на многих студентов, и среди них тоже возникали антикоммунистические клубы. Одним из них стала «Российская фашистская организация». Она оставалась малочисленной и расплывчатой, не играла в политической жизни никакой роли и наверняка рассыпалась бы вместе со студентами, вздумавшими назвать себя «фашистами». Но в их окружении появился Константин Родзаевский. Он родился в Благовещенске, в семье нотариуса. В 1925 г., когда ему исполнилось 18 лет, сбежал за границу. Причины этого поступка можно лишь предполагать – отец до революции был уважаемым человеком, солидно зарабатывал. После революции все переменилось. Вероятно, отец чувствовал себя ущемленным, жаловался Константину. Впоследствии именно отец оказался его единомышленником.
    Но может быть, Родзаевского подтолкнули иные причины. Известно лишь, что у него сформировалась неприязнь к советскому строю. А по отзывам современников, Константин легко увлекался, был человеком очень энергичным, но при этом недалеким. Пересечь границу в это время было нетрудно – перемахнуть через Амур. В 1926 г. стало известно, что Родзаевский обретается в Харбине. Мать получила разрешение советских властей, ездила к нему, уговаривала возвратиться. Он наотрез отказался. Но потом и вся семья разделилась. Вслед за Константином в Харбин перебежали отец и младший брат Владимир. Мать и две его сестры были за это арестованы ОГПУ, отправлены в ссылки.
    Между тем Константин поступил на Харбинский юридический факультет, изучал право и присоединился к «российским фашистам». Периодически белогвардейские организации устраивали антисоветские демонстрации. Фашистская организация тоже участвовала в подобных акциях. В 1928 г. на очередной манифестации Родзаевский скинул и разорвал советский флаг, висевший на стене Юридического факультета. Но… ни власти Харбина, ни руководство учебного заведения не желали ссориться с СССР! Ведь советское начальство управляло КВЖД, и даже сам факультет приютился в здании Железнодорожного собрания – оно принадлежало КВЖД. Советское консульство в Харбине заявило протест, и Родзаевского, чуть-чуть не доучившегося, исключили за хулиганство.
    Однако в 1929 г. ситуация резко изменилась. В СССР развернулось «раскулачивание», начиналась коллективизация. По деревням ширились крестьянские восстания, в городах роптали голодные рабочие. Западные державы и японцы подтолкнули северокитайского диктатора Чжан Сюэляна испробовать СССР на прочность. Для начала захватить КВЖД. А если получится, наступать дальше, прибрать к рукам изрядную часть Сибири. У Чжан Сюэляна под ружьем насчитывалось 300 тыс. солдат, а красных войск на восточной окраине было совсем мало.
    Весной 1929 г. китайская полиция ворвалась в советское консульство в Харбине. Полицейские и воинские подразделения принялись занимать станции, железнодорожные депо, поселки. Советских служащих и железнодорожников арестовывали, выгоняли, требуя уезжать на родину. Были и убитые. Некоторые просто исчезали, а потом в Сунгари вылавливали трупы со связанными руками, со следами пыток. Москва заявила протесты, предлагала создать совместную комиссию, разобраться в претензиях. Выражала готовность уладить вопрос миром, если восстановится прежнее положение, узаконенное договорами.
    Нет, уступчивость была воспринята как доказательство слабости. Начались обстрелы советской территории, через границу вторгались банды грабителей. В Приморье и Забайкалье стали сосредотачиваться две китайских группировки для вторжения. Планировалось охватить с двух флангов, перерезать Транссибирскую магистраль и сразу оторвать всю восточную окраину России. Окрылились и белогвардейцы, ждали приказа – на Сибирь! В ставке Чжан Сюэляна прикидывали, что в дополнение к своим контингентам смогут выставить на войну 70 тыс. русских. Но все эти планы перечеркнулись. Численность советской Особой Дальневосточной армии была ничтожной по сравнению с китайцами, 18 тыс. Но в октябре и ноябре она вдруг перешла в наступление и вдребезги разгромила неприятельские ударные группировки. Перепуганное китайское правительство взмолилось о мире, и Советский Союз согласился. Был восстановлен прежний статус КВЖД.
    Родзаевский, как и прочие эмигранты, не успел и не сумел поучаствовать в вооруженных столкновениях. Но временный захват КВЖД оказался для него очень кстати. Его восстановили на Юридическом факультете, он завершил образование и получил диплом. Скандал с флагом и история с исключением придали ему некоторую известность. А увлечение идеями фашизма совсем затянуло его. Он принялся строить собственные теории. Доказывал, что в данном отношении наша страна значительно опережает и итальянцев, и немцев, а «первым русским фашистом» являлся Петр Аркадьевич Столыпин.
    Конечно, многое зависело от того, что именно понимать под «фашизмом». Наверное, сам Столыпин чрезвычайно удивился бы причислению к одной когорте с Муссолини или Кодряну. Как и с Родзаевским. Но молодой увлеченный юрист искренне верил в выводы, к которым он приходил. Собеседников он убеждал горячо и самозабвенно, и в нем обнаруживали некий «магнетизм» – умение внушить свою правоту, вести за собой. В результате он не стал ни адвокатом, ни нотариусом. Вместо самодеятельной студенческой «Российской фашистской организации» стал создавать Русскую фашистскую партию.

16. Португалия

    К фашистским режимам нередко причисляли Португалию. На самом же деле здесь возникла совершенно особая система управления. Португалия в былые времена являлась гигантской мировой империей, существовала за счет многочисленных владений в Азии, Африке, Америке. Львиная доля колоний постепенно была потеряна. Правда, и оставалось немало – Ангола, Гвинея-Бисау и Мозамбик в Африке, Макао в Китае, три порта в Индии. Но до эксплуатации их богатств дорвались английские корпорации. А Португалия стала нищей страной рыбаков и малоземельных крестьян.
    В начале XX в. здесь возникли масонские республиканские организации, настраивали народ против монархии. Их поддерживали и поощряли англичане. В феврале 1908 г. король Карлуш с семьей возвращались из загородной поездки в столицу. На Торговой площади к их коляске вплотную подбежали двое террористов, открыли огонь. Застрелили короля и старшего сына Луиша Филипе. Королева Амелья закричала, принялась хлестать убийц букетом цветов – тем самым спасла себя и младшего сына Мануэла. Подоспела охрана и прикончила обоих нападавших.
    Королем стал Мануэл II, но он к правлению совершенно не готовился. Его увлекали только музыка и искусство. Королем вертели приближенные и советники. В стране все пошло наперекосяк, а масоны этим воспользовались. В октябре 1910 г. раздули в Лиссабоне беспорядки, Мануэл бежал в Англию, а Португалия была провозглашена республикой. Конституцию приняли чрезвычайно демократичную. В парламент поналезли левые и либеральные партии. Конечно, ничего хорошего это не принесло. К рулю государства прорывались то одни, то другие хищники. Спешили удовлетворить собственные аппетиты. А конкуренты уличали их во грехах, но только для того, чтобы занять их место. Кидались хапать то, что еще не разворовали предшественники. Этим пользовались анархисты и коммунисты, пошла революционная раскачка.
    Чтобы противостоять катастрофе, пытались мобилизоваться патриоты. Рулао Прето создал «Интегралистскую партию» – подобие итальянских фашистов, она по примеру Муссолини ставила целью строительство «корпоративного» государства. Смысл названия тоже соответствовал «фашизму»: интегрировать – значит объединять. Но первыми решительные шаги предприняли не интегралисты, а военные. В мае 1926 г. генерал Гомес да Коста произвел переворот, сформировал временное правительство из своих помощников. Хозяйство им досталось совершенно незавидное. Экономика развалена, казна пуста, бюджет в катастрофическом состоянии. Однако португальские генералы оказались весьма порядочными людьми. Власть они захватывали не для того, чтобы возвыситься самим, а действительно силились спасти страну!
    Для преодоления кризиса военное правительство в апреле 1928 г. пригласило Антониу ди Оливейру Салазара, профессора экономических и финансовых наук из университета Коимбры. Назначило его министром финансов, предоставив неограниченные полномочия. Салазар энергично взялся наводить порядок, добился заметных и быстрых успехов. Генералы оценили и предложили Салазару пост премьер-министра. Но он указал, что надо кардинально укреплять и оздоровлять все государство, запросил для этого большие полномочия. Что ж, патриоты согласились, такие права профессор получил.
    Он объявил, что будет строить «Estado Novo» – «Новое государство». Ввел новые законы, напрочь отменившие парламентскую демократию. За основу взял принципы «корпоративизма». Но «Интегралистскую партию» в помощь себе привлекать не стал. Салазар вообще наметил не мобилизовывать, а «демобилизовывать» общественность, чтобы не мешала правительству. Он распустил все партии и движения, вместо них создал одну государственную партию «Национальный союз». При ней существовали военизированные отряды – «Португальский Легион», появилась юношеская организация. Прочим политическим организациям, в том числе «Интегралистской партии», предложили в полном составе влиться в «Национальный союз».
    Предводителю интегралистов Рулао Прето это не понравилось, он пробовал противиться. Ну что ж, правительство нашло среди интегралистов более сговорчивых лидеров. А Прето арестовали и вынудили покинуть Португалию. Другие партии, пытавшиеся составить оппозицию, разгонялись. Салазар создал тайную полицию «Пиде», вылавливавшую противников. Но подавлять их правитель Португалии предпочитал относительно мягкими мерами. Смертной казни не применял. Некоторых сажали, других высылали за пределы страны.
    Официальная партия «Национальный союз» тоже не играла самостоятельной роли. Это была вспомогательная организация для реализации тех или иных решений властей. Установилась диктатура Салазара, его настоящей опорой были правительственный аппарат и армия. Демократию Салазар отрицал, называл «фикцией». Указывал, что равняться «на низы», не признавать неравенства людей – глупо, и править государством «массы» никак не могут, это дело интеллектуальной элиты. Он говорил: «Я не верю в равенство, я верю в иерархию». Салазар пояснял: «Мы против всех интернационализмов, против коммунизма, против профсоюзного вольнодумства, против всего, что ослабляет, разделяет, распускает семью, против классовой борьбы, против безродных и безбожников, против силы в качестве источника права. Мы против всех великих ересей нашего времени… Наша позиция является антипарламентской, антидемократической, антилиберальной, и на ее основе мы хотим построить корпоративное государство».
    Проекты Салазара фактически удались. Его программы были хорошо продуманы. Жизнь в Португалии заметно улучшалась по сравнению с республиканским хаосом. Экономика развивалась устойчиво, рост валового продукта на душу населения достигал 5–6 % в год, вводились государственные программы по борьбе с бедностью. Люди воочию видели, какие плоды несет им правление Салазара, подавляющее большинство простонародья склонилось поддерживать его. Но и диктатор иногда обращался к населению. Когда требовалось утвердить какой-то важный политический или экономический шаг, он организовывал плебисциты. Правда, действовали многочисленные ограничения, в голосованиях участвовало около 10 % португальцев. Но Салазару и не требовались голоса большинства. Он получал формальное одобрение для собственной политики.
    Следует также отметить, что Салазар оставался убежденным последователем католической церкви, все его действия строго вписывались в нормы христианской морали. А это роднило правителя с народом в куда большей степени, чем республиканская демагогия. Простые португальцы были очень набожны – и набожный диктатор был для них близким и понятным. Таким образом сложилась система управления не либеральная, не демократическая, не коммунистическая. Но и не фашистская. Фашистские структуры, появившиеся в Португалии в кризисный период, были ликвидированы наряду с коммунистическими.

Часть вторая
Накаляющиеся 1930-е…

Пролог
Кое-что о мировых кризисах

    Но подобные трактовки имели под собой какую-то основу только в XIX в. А в XX в. капиталистической анархии пришел конец, на арену вышли транснациональные корпорации, сращивались с государственными структурами, внедрялось планирование на разных уровнях. Однако нелишне будет отметить: все кризисы, которые сотрясали в XX в. Америку и били по другим странам, были… именно запланированными! Искусственными. Чтобы правильнее понять последующие события, имеет смысл взглянуть на такие явления поподробнее.
    В 1907 г. крупнейший банкир Америки Дж. П. Морган совершил поездку по Европе, вел какие-то консультации с британскими и французскими Ротшильдами, с которыми был тесно связан, а по возвращении в США вдруг стал распространять слухи, будто нью-йоркский «Knickerbocker Bank» неплатежеспособен. Вкладчики перепугались, кинулись изымать деньги. Но хорошо известно, что в любом банке находится лишь небольшая часть вложенных средств, остальное отдается в заем, вкладывается в те или иные проекты. При одновременном изъятии наличности наверняка не хватит – что и произошло. Катастрофа одного банка переполошила вкладчиков других, они тоже принялись забирать деньги, покатилась повальная паника. Причем Морган, спровоцировавший ее, выглядел мудрым «пророком». Банки, чтобы расплатиться с клиентами, стали изымать средства, вложенные в различные предприятия, финансовая паника переросла в экономический кризис.
    А последствия стали политическими. Как раз после кризиса тузы Уолл-стрит смогли протащить в президенты Вильсона. В своей программной работе «Новая свобода» он выставлял себя защитником «маленьких людей», страдающих от потрясений, от засилья олигархов (тех самых, кто стоял за Вильсоном). Пережитый кризис послужил и обоснованием для создания в 1913 г. Федеральной Резервной Системы. Вильсон и его советники, Хаус и Барух, внушали конгрессу и народу: ФРС создается для того, чтобы не допустить будущих кризисов. В итоге ФРС получила право печатать доллары, ссужать их государству и определять его финансовую политику. Как отмечал конгрессмен Ральф Пэтмэн, «сегодня в Соединенных Штатах мы имеем, по существу, два правительства», одно конституционное, одно теневое.
    Как уже отмечалось, новшества пригодились в годы Первой мировой. Перед войной внешний долг США достигал 3 млрд долл., в конце войны страны Антанты оказались должны США 2 млрд долл, (тогдашних). Военные заказы привели к промышленному буму в Америке – буквально на глазах, в считанные месяцы строились сотни новых заводов и фабрик. Сельскохозяйственная продукция находила сбыт по высоким ценам. Богатели все – предприниматели, фермеры, отлично зарабатывали рабочие.
    Но для такой Америки, достигшей сытости и благополучия, проекты «закулисы» по установлению мирового господства оказались без надобности. Американцы хотели и дальше жить в собственное удовольствие. Подобные настроения пришлись весьма кстати для «старой», европейской группировки финансистов и промышленников. Ранее уже рассказывалось – чтобы избавиться от американского диктата, они спровоцировали кампанию против Вильсона в США, и собственные сограждане лихо прокатили президента.
    Что ж, надо было сбить гонор с отъевшихся и осмелевших американцев. А заодно переделить барыши Первой мировой войны. В 1920 г. крупнейшие финансовые корпорации США организовали следующий кризис. ФРС, созданная вроде бы для предотвращения финансовых обвалов, оказалась готовым инструментом для их устройства. В механизме случившегося сумел разобраться конгрессмен Линдберг, в своей книге «Экономические тиски» он писал: «Согласно закону о Федеральном Резерве, паники создаются на научной основе. Данная паника была первой, созданной научно, она была просчитана подобно математической задаче». Механизм, в общем-то, был простой. Сперва банки широко давали кредиты, это поддерживало хозяйственный взлет, производство расширялось. А потом кредит был резко сокращен, в банки рассылались указания требовать возврата долгов.
    В итоге разорились миллионы американских фермеров, их земли были по дешевке скуплены крупными корпорациями. Вылетели в трубу 5400 банков, множество мелких и средних предприятий. База «свободного» предпринимательства подрывалась. Американский бизнес подбирался под контроль крупных олигархов. Но делалось это не сразу, а как бы «по ступенечкам». Массы американских граждан должны были пребывать в уверенности, что они живут в прежнем государстве, пользуются прежними «свободами». Да и предстоящих реформ должны были захотеть сами американцы! Требовалось, чтобы они в чем-то «сами» разочаровались, «сами» захотели переменить…
    Во второй половине 1920-х представлялось, что для Америки наступил очередной период благоденствия. Да еще какого благоденствия! Широко развернулась пропаганда «общества равных возможностей». Доказывалось, что любой гражданин может купить акции самых что ни на есть процветающих компаний – Моргана, Рокфеллера, Форда. И этот серенький обыватель станет компаньоном Рокфеллера или Форда! Получит прибыли, приобретет новые акции – и так дальше, пока не разбогатеет. Рекламные кампании акций захлестнули страну, а крупнейшие корпорации внедрили новую методику: продавать акции в кредит!
    Оплачивались лишь 10 % стоимости. Для покупателей это было чрезвычайно выгодно. За имеющиеся деньги они могли приобрести вдесятеро больше акций! А за счет прибылей от тех же акций начинали расплачиваться за них. Правда, в договорах фигурировал особый пункт: при определенных условиях брокер был вправе потребовать в 24 часа вернуть полную стоимость приобретенных акций. Но в этом не видели никакой опасности: если понадобится, владелец продаст часть акций и расплатится. Да и не предъявляли никому подобных требований! Поясняли – это на всякий случай, для подстраховки. Мало ли, что произойдет… Но что могло произойти? Впереди лежало общее процветание! Скупкой акций заразился весь народ США, в них вкладывались все средства. Чтобы набрать побольше акций, люди закладывали дома, влезали в долги, брали кредиты под жалованье за несколько лет вперед. Спрос на акции был колоссальным, они перепродавались, их курс на биржах задирался все выше – и по мере вздувания их стоимости на массе акций, даже и самых солидных компаний, накручивался гигантский фиктивный капитал, не обеспеченный ничем.
    В намеченный день, «черный вторник» 23 октября 1929 г., один из главных финансовых китов Америки, Бернард Барух, лично приехал на нью-йоркскую биржу. Привел с собой английского друга Уинстона Черчилля. О цели их визита не подозревали ни нью-йоркские брокеры, ни сопровождающие лица, секретари, телохранители. Об этом знал только Барух. Он привел Черчилля похвастаться своим могуществом. Показать, как на его глазах начнется катастрофа мирового уровня… В этот день сеть брокеров нью-йоркской биржи получила указания своих хозяев: пустить в ход тот самый пункт о немедленной выплате полной стоимости акций.
    Требование было предъявлено одновременно многим держателям. Они кинулись продавать ценные бумаги. Массовый выброс вызвал резкое понижение стоимости. Переполошились другие владельцы акций, тоже кинулись продавать – и покатился обвал. Кстати, организаторы катастрофы не пострадали. Столпы финансовой элиты США – Барух, Варбурги, Диллон, Кеннеди и пр. – заблаговременно избавились от акций. Но для населения кризис оказался затяжным и очень тяжелым. В акциях хранились личные накопления многих американцев. В акциях держали капиталы различные фирмы, это казалось выгодным. В экономике и на рынке покатилась кутерьма. А Федеральная Резервная Система вместо выполнения прямой задачи – предотвращения кризиса – значительно усугубила его. Она воспользовалась своим правом регулировать объем денежной массы, принялась резко сокращать ее. За 4 года количество денег, находившихся в обращении, уменьшилось с 45,7 до 30 млрд долларов, более чем в 1,5 раза!
    Это затруднило расчеты, парализовало кредит, лопались банки, останавливались заводы, миллионы людей разорялись. Усугубило катастрофу и правительство США. Президент Гувер провозгласил, что федеральная помощь населению оказываться не будет. Как он объяснил, «чтобы не оскорбить духовные чувства американского народа». Видимо, оскорбить духовные чувства олигархов он не опасался: казенные средства использовались для дотаций, чтобы поддержать их компании. А в это время сотни тысяч семей оставались не только без работы, а без жилья и средств к существованию. Ночевали в скверах, в поисках заработка кочевали по стране, впрягаясь в тележки с пожитками. Километровые очереди выстраивались в местах раздачи благотворительной похлебки. Самоубийц считали тысячами…
    Однако на волне общего бедствия обозначились «спасители». В 1932 г. на очередных выборах в президенты теневые круги выдвинули Франклина Делано Рузвельта. В свое время он был одним из приближенных Вильсона, и режиссеры предвыборной кампании были те же самые, что у Вильсона – Барух и Хаус. Те же круги «закулисы», которые организовали Великую Депрессию! Рузвельт, как когда-то Вильсон, объявлял себя защитником прав «маленького человека» – в противовес олигархам. Народ воспрянул духом – кто-то его защищает! Рузвельт с блеском въехал в президентский дворец.
    Но люди вокруг него обозначились отнюдь не «маленькие». Только бывший всемогущий Хаус не достиг прежней высоты, вскоре умер. Главным советником президента стал Барух. Успел отойти в мир иной и Пол Варбург. Вместо него в «мозговой трест» Рузвельта вошел его сын Джеймс Пол Варбург. В «команду Рузвельта» вошли и другие деятели из «команды Вильсона» – Уильям Буллит, Уильям Липпман, Джон Грю, Гарри Гопкинс, Джон Фостер Даллес, Аллен Даллес.
    Свою программу Рузвельт назвал «Новый курс», перекликаясь с вильсоновской «Новой свободой». Объявил, что против кризиса требуются радикальные меры. Были закрыты «на каникулы» все банки. Значительно расширялись полномочия Федеральной резервной системы. Использовался и опыт большевиков, вводилось планирование и экономическая диктатура; этим занялся Барух. В апреле 1933 г. Рузвельт отменил золотой стандарт – свободный обмен долларов на золото. У населения золото и серебро «выкупалось» в принудительном порядке. За отказ сдать ценности грозило тюремное заключение или огромный штраф. А в октябре 1933 г., когда большую часть драгоценных металлов «выкупили», Рузвельт объявил о девальвации доллара. Обесценил бумажки, полученные гражданами за золото.
    Добавился еще целый ряд подобных шагов, и «антикризисные» меры ограбили американцев не меньше, чем кризис. Мелкий и средний бизнес был окончательно подорван. Разорилось 16 тыс. банков. Организаторы катастрофы скупали обесценившиеся акции предприятий, и в итоге 100 из 14 100 американских банков стали контролировать 50 % активов страны. Немногие понимали, что произошло. Понял конгрессмен Луис Макфедден. Он писал, что ФРС «незаконно захватила правительство», что денежные ресурсы США отныне контролируются группой «Фест нэшнл банк» Моргана и «Нэшнл сити банк» Куна-Леба, и приходил к выводу – «в Соединенных Штатах устанавливается мировая банковская система. Сверхгосударство, управляемое международными банкирами и промышленниками, чтобы подчинить мир своей воле».
    Макфедден пытался выдвинуть официальное обвинение в ограблении народа и заговоре, дважды в него стреляли наемные убийцы, третье покушение удалось – он был отравлен. Покушались-то, конечно, не напрасно. Потому что Макфедден был прав. Спрашивается, какое отношение имели кризисы и интриги американской «закулисы» к нашей теме, к истории фашизма? Самое прямое!
    Великая Депрессия подорвала только-только наладившуюся стабильность в Европе. Опять закрывались заводы, росли очереди на биржах труда. Росла и напряженность в обществе. Демонстрации протеста, стихийные возмущения. Богатую жатву собирали коммунисты, социалисты, анархисты. Их партии увеличивались, за них подавалось все больше голосов на выборах. Но далеко не всех граждан прельщал коммунизм. А альтернативой ему был фашизм. Вроде бы и против капиталистов, и против коммунистов. Исследователи отмечают прямую закономерность: чем сильнее поразил кризис те или иные государства, тем отчетливее проявились в них фашистские тенденции.
    Но существовала и иная взаимосвязь, тщательно скрываемая. Американская финансово-политическая «закулиса» не собиралась останавливаться на утверждении господства в США. Она намеревалась реализовать те самые планы, которые не удалось воплотить после Первой мировой войны. Планы строительства «нового мирового порядка», в котором будет лидировать Америка. Для этого требовалась новая большая война. Она позволяла подорвать позиции конкурентов – «старой», европейской закулисы, англичан и французов. А при этом еще и сулила колоссальные прибыли! Для развязывания такой войны фашисты подходили как нельзя лучше.

1. Бразилия

    Бразилия три с лишним века являлась колонией Португалии. Сюда завозили африканских рабов, шло смешение с индейцами, ехали эмигранты всех мастей. Но государственным языком стал португальский, господствовала португальская культура. С 1822 г. Бразилия стала самостоятельной державой, но сохранила дружественные отношения с бывшей метрополией. Поддерживались торговые, хозяйственные связи. Существовали и политические влияния. Как отмечалось в прошлом разделе, в Португалии в 1920-е годы возникла «Интегралистская партия». В Бразилии тоже появились ее сторонники.
    Великая Депрессия ударила по стране довольно сильно. На мировом рынке обвалились цены на кофе – один из основных продуктов экспорта. В результате затрещала финансовая система. А экономический кризис дополнился политическим. Дело в том, что правительство Бразилии целиком находилось под влиянием кофейных магнатов. Пост президента занимал их ставленник Вашингтон Луис, а когда он засобирался в отставку, «наследник» был уже заранее определен. В 1930 г. на выборах победил кандидат, определенный «сверху», – Жулиу Престис. Но результаты выборов не признал его соперник, лидер партии Либеральный альянс Жетулиу Варгас. Он обвинил правительство в фальсификации результатов.
    Прежними властями был недоволен не только Варгас. На его стороне выступили профсоюзы, коммунисты, социалисты. По разным городам начались массовые демонстрации. Происходили столкновения с полицией и войсками. 10 октября 1930 г. Варгас на поезде выехал в столицу, Рио-де-Жанейро. Туда же двинулись колонны его сторонников. На сторону мятежников перешли некоторые армейские части. Могло дойти до серьезной гражданской войны, однако «кофейное» правительство предпочло уйти в отставку. Власть оказалась в руках нескольких генералов, командовавших бразильскими вооруженными силами, и военные, посовещавшись, признали президентом Варгаса.
    Однако новый глава государства постарался всеми мерами обеспечить себе популярность. Альянс с коммунистами он не только сохранил, но силился переплюнуть самих коммунистов. Расставлял левых деятелей на руководящие посты, стал внедрять коммунистическое трудовое законодательство, удовлетворял все требования забастовщиков и сам призывал их обращаться в правительство. Внедрял широкие программы социальной помощи, заслужив прозвище «отца бедных» (введенное в обиход президентской пропагандой). Он взялся и за борьбу с кризисом, хотя ни к чему хорошему это не привело. Политика Варгаса была слишком беспорядочной.
    Он пытался опираться на левых – а в результате коммунисты усиливались, сами нацеливались перехватить власть. Никуда не делась и коррупция. Если за прежними президентами стояли кофейные олигархи, то Варгаса, как выяснилось, подпирали сахарные. Теперь президент расплачивался с ними за помощь. Под лозунгами «поддержки отечественных производителей» предоставлял налоговые льготы, субсидии, покрывал злоупотребления. Сахарные бароны настолько распоясались, что начали прижимать и обирать крестьян, батраков, работников. Дошло до бунтов, возмущенные крестьяне принялись сколачивать вооруженные банды.
    Зато на другие группировки богачей Варгас насел, перекладывая на них расходы и демонстрируя собственную революционность. Кофейным олигархам он повысил налоги на 5 %, решил конфисковать у них часть земель для раздачи «участникам революции». Для этого в Сан-Паулу, столице кофейных провинций, был назначен губернатором крайне левый офицер Амату. Но латифундистам это совсем не понравилось, а ресурсы у них были немалые. В мае 1932 г. они организовали в Сан-Паулу демонстрации против президента. С ними столкнулись в драках сторонники Варгаса, а войска открыли огонь по манифестантам. Были убиты четыре студента, пятый смертельно ранен, умер через месяц. Это вызвало взрыв восстания. Молодежь назвала свое движение MMDC – по первым буквам фамилий убитых: Мартинс, Мирагая, Драузио, Камарго.
    Формировались отряды добровольцев, на их сторону переходили многие военные и полиция. Собралась армия из 30 тыс. человек, выступила на столицу. Однако большая часть армии сохранила верность президенту. Встретила мятежников в долине Параибо, в разыгравшихся боях они потерпели поражение, стали расходиться. Но скоротечная, а по сути бессмысленная гражданская война показала – Бразилия сползает в хаос. Коммунисты явно готовились к революции, организовывали свои отряды, привлекали банды крестьянских повстанцев.
    Но и противники коммунистов не сидели сложа руки. В октябре 1932 г. известный патриотический писатель Плиниу Салгаду основал партию «Бразильское интегралистское действие». Главным принципом провозглашалась «личная» или «внутренняя революция». Чтобы человек, вступивший в партию, перестал думать только о себе, забывал эгоистичные и «злые» ценности. Отныне он должен был осознавать себя единым со всем Отечеством и его судьбами, «вошел в гигантскую семью интегралистов». Салгаду многое взял у итальянских фашистов. При партии возникли отряды Интегралистской милиции, их нарядили в зеленые рубашки. Установили приветствие поднятой рукой. Но дополнили его собственным, оригинальным кличем: «Анауэль!» («Ты – мой брат!»).
    Интегралисты провозглашали борьбу с марксизмом и либерализмом, утверждение христианской морали и национализма. Однако «национализм» понимался очень широко – как содружество всех народов Бразилии. Расизм отвергался, в партию принимали и негров, и индейцев; формула интегралистов гласила: «Единение всех рас и народов». Возникли разногласия только насчет евреев. Салгаду был решительным противником антисемитизма, а начальник Интегралистской милиции Густав Барроз выступал против иудеев. Как бы то ни было, популярность интегралистов росла. На улицах Рио-де-Жанейро и других городов «зеленорубашечники» то и дело схлестывались с коммунистами. Едва начинался левый митинг или демонстрация, как появлялись отряды крепких молодых людей. Обе стороны задирались, наскакивали друг на друга, разгорался мордобой. Через день-другой по улицам маршировали «зеленорубашечники» под голубыми знаменами. Тут уж лезли задираться «красные».
    Но и Варгас после восстания в Сан-Паулу сделал должные выводы. Понял, что долго он в президентском кресле не усидит. Или правые сбросят, или левые. Сближение с левыми уже привело государство на грань катастрофы, и Варгас резко повернул в противоположную сторону, «направо». Взял курс на строительство «Нового государства» по образцу Салазара. А интегралистов президент пригласил в союзники. Они охотно согласились, начали получать государственную поддержку. Численность партии Салгаду возросла до 200 тыс. человек, а вместе с сочувствующими молодежными движениями доходила до миллиона!
    В 1934–1935 г. наступление на левых развернули вместе – интегралисты с правоохранительными органами. Арестовывали активистов, обвиненных в подготовке переворота, ликвидировали базы их отрядов, разгоняли массовые мероприятия. Через интегралистов президент подбирал под свой контроль профсоюзы и другие общественные организации. Для этого создавались параллельные структуры, верные правительству. Левые профсоюзы и прочие организации правдами и неправдами объединяли с «верными» и поглощали. Жизнь в Бразилии успокаивалась, опасность революции рассеивалась.
    Согласно конституции, Варгас должен был оставить президентский пост в январе 1938 г. Но он замыслил совсем иное: установить окончательную диктатуру. Согласовал с интегралистами, партия такой шаг полностью поддержала. Накануне предстоящих выборов, в конце сентября 1937 г., военный министр генерал Дутра вдруг представил так называемый «План Коэна» – проекты коммунистического переворота. Это была всего лишь фальшивка, переворот готовил сам президент. Под предлогом защиты государства он ввел чрезвычайное положение, а 10 ноября обратился по радио к народу. Объявил: в столь угрожающей ситуации он принимает на себя диктаторские полномочия. Приостанавливает действие конституции, отменяет выборы, распускает конгресс (парламент). Все оппозиционные партии запрещались, вводилась жесткая цензура.
    Силы коммунистов и прочих левых были уже подорваны. Организовать серьезное сопротивление они не сумели. Акции протеста начались разрозненно, полиция и отряды интегралистов без особого труда усмиряли их. Но… Варгас боялся и интегралистов! Боялся их массового движения, их популярного вождя Салгаду. Со дня провозглашения диктатуры миновало всего три недели – ровно столько, чтобы подавить левых. А 3 декабря Варгас вдруг издал приказ о запрете партии «Бразильское интегралистское действие». Зеленорубашечники были в полном шоке – они же поддерживали президента! А полиция оказалась наготове. Пользуясь общей растерянностью, занимала по разным городам представительства и штабы интегралистов.
    Члены партии чувствовали себя обманутыми, организации распадались. Были и такие, кто жаждал расквитаться. 11 мая 1938 г. произошел вооруженный инцидент. Скорее всего, имела место еще одна провокация. Потому что собрались не тысячи и даже не сотни, а всего 80 зеленорубашечников под руководством Северу Фурнье. Среди ночи они кинулись в атаку на президентский дворец Гуанабара. Сделать они ничего не смогли, подоспели полиция и армейские подразделения. В перестрелке пострадало около 20 человек с обеих сторон, путчистов повязали. А Варгас получил отличный предлог для расправы, арестовал полторы тысячи активистов партии. За Салгаду никакой доказанной вины не нашли, но ведь мятеж был налицо! Лидера интегралистов выслали в Португалию, и его партия окончательно распалась.
    Кстати, построить «корпоративное государство» Варгасу, в отличие от Салазара, так и не удалось. Слишком разные были деятели. Португальский диктатор ставил во главу угла интересы государства, бразильский – свои собственные. Сперва он подстраивался к различным группировкам бразильских магнатов, потом решил повернуть в фарватер США, снова вспомнил о либерализме и «свободах». В результате его сверг генерал Дутра. Тот самый, который обеспечил переворот в его пользу.

2. Германия

    Германская экономика была слишком тесно связана с американским капиталом, и по ней кризис ударил особенно сильно. За год число безработных подскочило вдвое, в 1930 г. оно достигло 1,5 миллионов. Немцы плевались от эдаких плодов «демократии». Усиливались позиции самых радикальных партий. Коммунистическая партия за год возросла чуть ли не вдвое. Популярность НСДАП подскочила еще больше, ее численность за год увеличилась на 70 %, со 108 до 178 тыс. членов.
    В марте 1930 г. президент Гинденбург назначил «сильного канцлера», Брюнинга. Он подготовил программу антикризисных мер: ограничивались политические свободы, сокращались расходы на социальную сферу, на содержание государственного аппарата, урезались оклады служащим. В общем, предлагалось затянуть пояса. Но проекты Брюнинга германская «демократия» встретила в штыки, рейхстаг отверг их. Тогда канцлер, заручившись согласием президента, объявил в Германии чрезвычайное положение. Распустил рейхстаг, ввел без него антикризисные законы.
    А новые парламентские выборы в сентябре 1930 г. стали триумфом нацистов. Вместо прежних 12 они завоевали 107 мест! На первое заседание эти 107 депутатов вошли строем в главе с Герингом – печатая шаг, в партийной форме. Как видим, даже в условиях кризиса денег на предвыборную кампанию у нацистов хватило. Среди их спонсоров были не только немцы. Американский историк Л. Лохнер называет британского нефтяного магната Детердинга, чьи субсидии Гитлеру достигли 10 млн марок, английского «газетного короля» лорда Ротермира. Р. Геснер указывает, что щедрую помощь нацистам оказали австрийские Ротшильды, Фриц Мандель. И теперь-то борьба шла уже не только за парламентские мандаты.
    Посольство США в Берлине 23 сентября 1930 г. доносило в госдепартамент: «Нет сомнения в том, что Гитлер получает значительную финансовую поддержку от крупных промышленников… В последнее время складывается впечатление, что влиятельные финансовые круги оказывали и оказывают на канцлера давление, чтобы предпринять эксперимент и допустить нацистов к власти… Как раз сегодня получены сведения из обычно хорошо информированных источников, что представленные здесь различные американские финансовые круги проявляют большую активность именно в этом направлении». Бесценное свидетельство, исходящее от самих же американцев! Американские финансовые круги и их германские коллеги начали проявлять «большую активность», чтобы убедить Гинденбурга и Брюнинга – власть надо уступить Гитлеру. Сам Брюнинг тоже рассказывал в мемуарах, как к нему и президенту обращалась «группа крупных предпринимателей». Подтверждает он и связи с американцами: указанная «группа крупных предпринимателей» консультировалась с послом США в Берлине М. Секеттом.
    Однако первые потуги протолкнуть Гитлера к управлению государством успеха не принесли. Для Гинденбурга он был всего лишь выскочкой-ефрейтором, для Брюнинга – политическим хулиганом. Но и правительственные меры по стабилизации экономики не дали результатов. В 1931 г. лопнул один из крупнейших германских банков, Дармштадтский национальный (Данат). Его крах вызвал «цепную реакцию», и оказалось, что бедствия прошлых лет выглядели лишь «цветочками» по сравнению с новыми. Количество безработных подскочило до 3 миллионов! В это число входили только зарегистрированные безработные, а многие уже перестали обращаться на биржу труда. Зачем обращаться, если смысла не имеет?
    Но в это же время, когда перед нацистской партией открывались блестящие перспективы, наметились серьезные разногласия внутри ее. Гитлер понимал, какие выгоды дают ему связи с олигархами. Выражал готовность развивать их, поручил своему экономическому советнику Кепплеру организовать кружок видных предпринимателей, которые будут «консультировать партию по всем экономическим и финансовым вопросам». Подсказывать, как и куда правильнее рулить. Предпринимателей собрали только германских. Партия не могла себе позволить, чтобы ее обвинили в связях с иностранцами. Но ведь и Кепплер был связан с американцами. Кроме него, по предложению Гитлера, в кружок вошли Шахт и Шредер. Вошли Хельферих, представляющий немецко-американскую фирму «Эссо», Бингель – глава связанного с американцами концерна «Сименс-Шуккерт» и др.
    Однако радикальное крыло партии было недовольно подобными играми Гитлера. Братья Штрассеры, Рем и другие лидеры шумели, что кризис создал подходящие условия для революции. Власть надо завоевывать не на выборах, а звать народ на баррикады. Широко пропагандировали социалистические пункты программ – о национализации заводов, банков, земель. Контакты Гитлера с промышленными магнатами называли «предательством дела революции».
    Один из братьев-идеологов, Отто Штрассер, вообще откололся от НСДАП. Создал новую организацию, «Черный фронт». Принялся наводить мосты не с нацистами, а с коммунистическим «Красным фронтом». Правда, второй брат, Грегор Штрассер, не поддержал его. Он занимал высокий пост «руководителя политической организации НСДАП». Даже не заместитель, а как бы соправитель Гитлера! Расстаться со своим положением и партийным окладом Грегор не пожелал. Был уверен, что настанет время, и партию поведет за собой он, а не Гитлер. Ну а третьего недовольного, Рема, Гитлер перекупил. Своего бывшего начальника он знал как облупленного: Рему было глубоко плевать на политические программы, его влекло только личное возвышение. Гитлер предложил ему снова возглавить штурмовиков, и Рем обрадовался. Счел, что отныне он будет распоряжаться реальной силой партии!
    Но у Гитлера уже имелась альтернативная сила – СС. Их численность достигла 10 тыс. человек. По сравнению со штурмовиками – очень мало. Но СА были военизированными толпами: поорали в форме на митингах, помесили кулаки в свалках и разошлись по домам. А у эсэсовцев дисциплина и послушание возводились в культ. Они распределялись по постоянным подразделениям, ротам и батальонам. Гиммлер учредил собственную иерархию чинов, поощрял отличившихся. Вскоре для СС открылось еще одно важное поле деятельности. Внутри партии обострялась борьба с оппозицией, но и канцлер Брюнинг в рамках «чрезвычайного положения» решил как следует прижать нацистов. Поручил полиции выявить противозаконные делишки, чтобы можно было привлечь партию к ответу. Гиммлеру пришла в голову идея взять за себя защиту НСДАП от противников как изнутри, так и извне. Он распорядился выделить в подразделениях СС по 2–3 человека, ответственных за «обеспечение безопасности».
    В конце 1931 г. из этих «ответственных» была сформирована «служба безопасности» – СД. Возглавил ее Рейнхардт Гейдрих. Он служил в политическом секторе разведки Балтийского флота, носил погоны лейтенанта. Но его карьеру оборвали сексуальные похождения – соблазнил дочку старшего офицера, попал под суд чести и был исключен со службы. Околачивался в Киле без работы и через приятелей вступил в СС. Когда Гиммлер заехал в этот город, он обратил внимание на вчерашнего офицера. А теперь вспомнил, что у него имеется профессионал в области политической разведки. Вызвал к себе в Мюнхен, повысил в звании до штурм-баннфюрера (майора). Гейдрих и в самом деле проявил себя отличным профессионалом. Подобрал толковых помощников, вычислил в рядах штурмовиков и СС нескольких полицейских агентов. Кого-то из них нашли в канаве с проломленным черепом, других перевербовали, начали получать через них сведения о готовящихся обысках, облавах. Довольный Гиммлер произвел Гейдриха в штандартенфюреры, доложили Гитлеру, и СД превратилась уже не в эсэсовскую, а в общепартийную службу разведки и контрразведки.
    Между тем канцлер Брюнинг в начале 1932 г. попал в весьма щекотливое положение. Истекал семилетний президентский срок Гинденбурга. А кризис-то нарастал! Количество безработных зашкалило до 6,5 млн! Такого в Германии еще не бывало. Возникали опасения, что избиратели с треском прокатят президента, допустившего подобные бедствия. Решения впавшего в маразм Гинденбурга определяли его сын Оскар и начальник канцелярии Мейснер. Им хотелось сохранить за собой сытую кормушку. Поэтому Брюнингу прозрачно намекнули, что лучше обойтись совсем без выборов, продлить срок полномочий президента. Предлогом выбрали возраст и здоровье! Дескать, дедушка Гинденбург уже стар, треволнения избирательной кампании могут быть для него вредными. Лучше позволить ему посидеть президентом еще два года.
    Советники, манипулировавшие стариком, дали понять Брюнингу – он должен хоть расшибиться, но продлить срок. Но для того, чтобы отложить выборы, требовалось согласие руководителей крупнейших парламентских партий. В первую очередь – нацистов. Канцлер вступил с ними переговоры, предлагал за согласие несколько министерских портфелей. Но Гитлер отказался. Он уже чувствовал себя настолько уверенно, что сам решился выставить кандидатуру на президентский пост! Правда, на состоявшихся выборах он проиграл. Но как проиграл! И кому! Самому Гинденбургу! Гитлер набрал 11,5 млн голосов против 18,5 млн. Вышел вместе с президентом во второй тур и набрал 13,4 млн голосов – за Гинденбурга проголосовало 19,4 млн.
    Дерзость нацистов и их возросшая популярность не на шутку встревожили Брюнинга. Он уже видел в НСДАП своих личных врагов. А полиция все-таки кушала хлеб не зря. Собрала информацию о складах с оружием, о поножовщине, убийствах противников. Оперируя этими фактами, канцлер раздул скандал в парламенте, вывалил их перед президентом и добился принятия закона о роспуске СА и СС. Даже носить военизированную партийную форму отныне запрещалось. 13 апреля 1932 г. по всей Германии полиция приступила к грандиозным обыскам. Закрывались базы, штабы, учебные центры СА и СС.
    Однако период гонений оказался более чем коротким. Потому что песенка самого Брюнинга была спета. Гинденбург получил полномочия на следующий семилетний срок, окопавшаяся вокруг него компания жуликов вздохнула свободно. А для народного недовольства надо было выбрать козла отпущения. Таковым сделали канцлера и 30 мая спровадили в отставку, свалив на него все грехи. Пост канцлера получил фон Папен.
    И тут же разразился новый скандал. Как выяснилось, Брюнинг слишком увлекся преследованиями нацистов, а при этом перестал обращать внимание на коммунистов, готов был пользоваться услугами любых союзников. Но союзники оказались не менее опасными. Численность отрядов «Рот фронта» достигла полумиллиона, и красные боевики вели себя ничуть не лучше коричневых, открыто кричали о захвате власти. Пользуясь попустительством бывшего канцлера, коммунисты проталкивали своих людей на руководящие посты, и вдруг открылось, что они уже верховодят в Пруссии! Занимают ключевые должности в прусском социал-демократическом правительстве Зеверинга, в полиции!
    Папен крутанул штурвал накренившегося государства в обратную сторону. Опять распустил рейхстаг. В обход законов разогнал правительство Пруссии. Но для столь радикальных мер пришлось искать опору у соперников коммунистов. Папен отменил закон о запрете СА и СС, повел переговоры с Гитлером о сотрудничестве. Следующие парламентские выборы выиграли нацисты. За них проголосовало 13,7 млн человек, они стали крупнейшей фракцией рейхстага, и на пост председателя рейхстага выдвинулся Геринг.
    Впрочем, правление Папена тоже не принесло Германии ни малейшего облегчения. Она погрязла в политической неразберихе. За 7 лет в стране прошло 30 выборных кампаний! У народа такая «демократия» в печенках сидела. Но и кризис всплескивал очередными волнами, а принять действенные меры против него мешала та же «демократия». Ведь не зря же Германия кичилась, что ее парламентская система самая демократичная в мире! На деле это означало, что недовольных всегда было больше, чем довольных. Кто-то дорвался до власти, а большинство оказалось в оппозиции и связывало власть по рукам и ногам.
    Папен задумал сформировать коалиционное правительство из правых и умеренных партий. Гитлеру предложил пост вице-канцлера. Соглашался добавить еще какие-нибудь посты. Но лидер нацистов сделал сенсационной заявление. Он потребовал для себя кресло канцлера – то есть, самого Папена. А для своей партии – основные министерские портфели. Начались споры, уговоры, но Гитлер уперся и стоял на своем. Коалиция не сложилась, правительство по-прежнему зависло без поддержки. Папен не придумал ничего лучшего, как опять распустить рейхстаг. Назначил еще одни выборы.
    Для нацистов подобный поворот чуть не кончился плачевно. Умеренное крыло партии обвинило Гитлера в неуступчивости – погнался за журавлем в небе, упустил верную синицу в руках. Но и революционному крылу фюрер не угодил. Оно возмущалось переговорами с правыми политиками, финансистами, военными. Снова поползли слухи, что Гитлер «продался». Самые буйные избиратели плюнули на «соглашателей», перекинулись к коммунистам. На выборах в рейхстаг НСДАП потеряла 2 млн голосов и 34 депутатских мандата. На региональных выборах было еще хуже. Например, в ландтаге Тюрингии нацисты потеряли 40 % депутатских мест.
    Партийная верхушка перессорилась. Сторонники углубления революции клеймили фюрера за «оппортунизм», за сотрудничество с «реакционерами». Усталый и издерганный Гитлер даже стал колебаться. А может, ему в самом деле надо отбросить республиканские игры? Выдвинуть лозунг «новой революции», повести за собой толпу, как в «пивном путче»? Но в 1932 г. это стало невозможно! В революционном крыле партии его больше не признали бы вождем! Там верховодил Грегор Штрассер. По своей натуре он куда больше подходил для разбушевавшейся черни. Строил из себя рубаху-парня, не дурака пожрать и выпить, ввернуть соленое словцо. Теперь целые фонтаны соленых словец изливались на «предательство» Гитлера.
    Волей или неволей фюреру пришлось отстаивать свою прежнюю позицию. Он доказывал, к каким страшным последствиям привела революция у русских, и убеждал, что в Германии она должна идти по другому пути, без разрушения частной собственности. «Я не допущу, чтобы Германия прозябала в нищете и голоде, подобно Советской России». Радикалы не слишком впечатлялись его доказательствами. Им-то хотелось как раз погромить, побуянить, пограбить, о последствиях они не задумывались.
    Но тем временем канцлеру фон Папену организованные им выборы принесли больше неприятностей, чем нацистам! Новый состав парламента оказался еще хуже, чем прежний. В рейхстаге умножились коммунисты, которым канцлер только что прищемил хвосты! Папен предложил президенту еще разок распустить и переизбрать рейхстаг. Назначить седьмые выборы за год! Но в окружении Гинденбурга у Папена имелся конкурент – фон Шлейхер. Он сговорился с «серыми кардиналами», Оскаром Гинденбургом и Мейснером, и 17 ноября 1932 г. Папена вынудили уйти в отставку.
    В общем-то, каждый рассуждал по-своему. Проходимцы Оскар Гинденбург и Мейснер подставили народу следующего козла отпущения, чтобы по-прежнему заправлять вокруг президента и воровать в свое удовольствие. Проходимец Шлейхер подвел мину под проходимца Папена, чтобы возвыситься самому, стал канцлером. А опору себе он замыслил найти среди других проходимцев. Если с Гитлером не удалось сговориться, можно было привлечь в коалиционное правительство его противников! Шлейхер вступил в переговоры с Грегором Штрассером, предложил ему посты вице-канцлера, да еще и министра-президента Пруссии. Пускай перетаскивает на сторону правительства нацистскую партию, будет в этой партии лидером, важным лицом в Германии!
    Однако реализовать многообещающую комбинацию им не позволили. Среди нацистского руководства многие выступали против Гитлера, но вовсе не для того, чтобы подчиниться Штрассеру! Фюрер быстренько сорганизовал их и провел партийное решение: переговоры с канцлером Штрассеру были запрещены. А чтобы подорвать позиции партийного идеолога, Гитлер использовал Рема. Эти два лидера «революционных» группировок враждовали между собой, и фюрер подтолкнул Рема к атакам. Тот не заставил себя упрашивать – если свалить Штрассера, он выходил в НСДАП на второе место! Принялся всячески пачкать конкурента, оттягивать от него увлекшихся штурмовиков.
    Штрассера это оскорбило. Он пожелал обсудить ситуацию, и Гитлер назначил ему встречу в отеле «Кайзерхоф». Но вместо обсуждения вдруг закатил совершенно безобразную сцену с истерикой, катанием по полу и кусанием ковра – кричал, что Штрассер раскольник, пытается узурпировать партию. Тот был шокирован. Пришел к выводу, что с эдаким психом нельзя нормально вести дела. Сгоряча подал в отставку и уехал отдохнуть за границу. А Гитлеру ничего больше и не требовалось! Отставку он принял, поснимал Штрассера со всех постов, а потом исключил из партии – было объявлено, что именно он «предатель», виновный во всех неудачах.
    Между тем позиции у Шлейхера оказались еще слабее, чем у Папена. Он обнародовал антикризисную программу – почти такую же, как у Брюнинга. Рост налогов и цен, затягивание поясов. Это не могло понравиться ни гражданам, ни предпринимателям, ни политическим партиям. И тут-то сказали свое слово теневые покровители Гитлера. 19 ноября 1932 г. крупнейшие германские промышленники и банкиры подали Гинденбургу коллективную петицию. Наставали, что власть надо передать Гитлеру и никому иному.
    В лице Папена Шлейхер теперь получил персонального врага. Бывший канцлер мстил ему. А сын Гинденбурга Оскар попросту проворовался. Кризис грозил разорением крупным помещикам Восточной Пруссии. Но к ним принадлежал и сам президент, поэтому для поддержки землевладельцев была принята программа государственных дотаций, так называемая «восточная помощь». На самом же деле средства хлынули в карманы казнокрадов, в том числе Гинденбурга-младшего. И те же самые финансисты, которые помогали ему воровать, предоставили нацистам компромат.
    4 января 1933 г. на вилле уже упоминавшегося банкира Курта фон Шредера состоялась секретная встреча Гитлера с фон Папеном. По «совпадению» Шредер оказался личным «другом» как нацистского лидера, так и отставного канцлера. С глазу на глаз оба политических деятеля и банкир обсудили, как именно будет передаваться власть. Выработали соглашения, как Гитлер воспользуется будущими полномочиями. После этого за обработку 85-летнего Гинденбурга взялись и Папен, и Шредер. А сынку Оскару намекнули на грязную историю с «восточной помощью», и ему пришлось тоже подключиться к уговорам отца. 28 января мало что соображающий президент отправил в отставку кабинет Шлейхера и назначил рейхсканцлером Гитлера…
    Кстати, его продвижение к власти поддержали не только олигархи бизнеса. В данный период происходила очень активная возня во всевозможных оккультных кругах: масонских, розенкрейцерских, в отделениях «Германского ордена», «Туле», магических обществах. Вполне вероятно, что Шредер с Папеном принадлежали к масонским структурам. Но обсуждения и консультации развернулись между различными ложами, орденами и обществами. Медиумы наводили контакты с «неизвестными», силясь получить советы потусторонней бесовщины. Было составлено несколько гороскопов, суливших Гитлеру фантастические успехи.
    В Германию снова прикатил основатель «Общества Туле» Глауэр-Зеботтендорф. Теперь он вздумал напомнить о себе, примазаться к победителям. Быстренько накропал и издал книжку «Прежде чем пришел Гитлер», где выпячивал оккультную предысторию нацизма, заслуги «Туле». Хотя у него-то надежды не оправдались. Вместо наград и коммерческих успехов поступил приказ изъять весь тираж книги, а Зеботтендорфа арестовать. Как выяснилось, он проболтался. Описал, как в 1932 г. Германский орден и другие родственные организации предложили Гитлеру сан Великого Магистра, и фюрер принял его.
    Исследователи нашли подтверждения его словам. Например, на массовых действах и выступлениях Гитлер демонстрировал один и тот же жест: характерным образом скрещивал руки на груди под прямым углом. Именно так в документах Германского ордена описывается знак власти, ритуальный жест Великого Магистра. Он известен и в трудах чернокнижников, розенкрейцеров – как «символ смерти и воскресения, используемый в ритуале вызывания мертвых», или «символ Осириса, который является синонимом Рогатого Бога или Бога Смерти…»
    Впрочем, Зеботтендорф раскрыл не ахти какой секрет. Об этом в Германии знали многие. И можно смело предположить, что авантюрист проболтался совсем не случайно. Наоборот, утечка информации была согласована с руководством НСДАП. Глауэр оповестил Германию о таких вещах, о которых нельзя было оповещать официальным образом. Конфискация книги привлекла к ней внимание, стали расползаться слухи: Гитлер – не какой-нибудь функционер, а священный вождь нации! В пользу данной версии говорит тот факт, что Глауэра не устранили, не отправили в концлагерь. Он был принят на службу в военную разведку, абвер. Получил важное и высокооплачиваемое назначение резидентом в Турции.

    «Национальная революция»
    Выше уже отмечалось – система демократии, принятая в Германии, оказывалась удобной только для жулья и политических спекулянтов. Она не годилась для нормального функционирования государства. Казалось бы, президент поручил Гитлеру сформировать правительство, нацисты являлись самой многочисленной фракцией рейхстага. Что еще нужно для установления твердой власти? Но для формирования правительства нацистам пришлось объединиться в коалицию с Немецкой национальной партией Гутенберга. И даже после этого они не располагали большинством в парламенте, имели 247 голосов из 608. Остальные партии находились в оппозиции и с удовольствием провалили бы любое решение.
    Гитлеру пришлось начинать правление с того же, что уже делали до него Брюнинг и Папен, – распустить рейхстаг. Выборы он назначил на 5 марта. С деньгами для предвыборной кампании трудностей не возникло. «Финансовый гений» Ялмар Шахт созвал на совещание банкиров и промышленников, и за несколько минут было собрано 3 млн марок. Но нацисты не повторяли тупиковых метаний своих предшественников. Они принялись готовить почву для полной победы.
    Коммунистов они втянули в провокацию. 2 февраля новый канцлер запретил митинги и демонстрации компартии, а 5 февраля в Берлине состоялся парад штурмовиков по случаю назначения Гитлера. Коммунисты возмутились – нацисты маршируют, а им с какой-то стати нельзя! Решили показать, какую силу они представляют. Плюнули на запрет, устроили по всей Германии массовые сборища и шествия. В Берлине, Бреслау, Лейпциге, Данциге, Дюссельдорфе, Бохуме, Страсфурте это вылилось в беспорядки, столкновения с полицией и штурмовиками. Были убитые, покалеченные. Таким образом, компартия сама подставилась. 9 февраля полиция получила приказ произвести обыски в штабах «Рот фронта» и прочих красных формирований. Нашли несколько складов с оружием, массу компрометирующих документов.
    Гитлер заговорил о явной угрозе государству. Своего вернейшего помощника Геринга он назначил в правительстве Германии министром без портфеля, а в правительстве Пруссии – министром внутренних дел. 22 февраля Геринг подписал декрет, согласно которому отряды штурмовиков СА и союза фронтовиков «Стальной шлем» признавались вспомогательными формированиями полиции. Коммунисты переполошились, что их готовятся разгонять, и… подыграли. 25 февраля они объявили, что «пришла пора переходить к активным действиям», отряды «Рот фронта» и боевые группы «Антифашистской лиги» были объединены под общим командованием. 26 февраля стало распространяться воззвание к широким массам «встать на защиту коммунистической партии, прав и свобод рабочего класса». И не просто на защиту! Провозглашалось «широкое наступление в титанической борьбе против фашистской диктатуры».
    Нацистам только это и требовалось! Коммунисты сами расписались под обвинением в подготовке переворота! Теперь их можно было разгромить вполне официально. Но Гитлер и его команда предпочли дополнительно накалить атмосферу. 27 февраля группа штурмовиков подожгла здание рейхстага. Свалили, разумеется, на коммунистов. Не слишком логично, зато эффектно. Бушующее пламя! Шум на весь мир! Кто-то воспринял инцидент с недоверием: поджог выглядел чересчур броским и бессмысленным. Но на дряхлого Гинденбурга действовали именно такие аргументы. 28 февраля он подписал подсунутые ему «чрезвычайные законы для защиты народа и государства».
    Урезались демократические «свободы», ограничивалась неприкосновенность жилища, личности, переписки, объявлялись наказуемыми «подстрекательство к вооруженной борьбе против государства» и «подстрекательство ко всеобщей стачке». А после этого Гитлер дал старт «неделе пробудившегося народа». Той самой неделе, что осталась до выборов. По Германии покатились аресты коммунистов. Те, кого взяла полиция, могли считать, что им повезло. Гораздо хуже приходилось политическим противникам, попавшим в руки штурмовиков. Разные отряды и командиры СА организовывали «дикие» тюрьмы и лагеря. Узников избивали, грабили, всячески издевались. А кого-то и до лагерей не довозили, находили убитыми на пустырях.
    Все это предопределило результаты выборов в рейхстаг. За нацистов проголосовало 17 млн избирателей. Они получили 288 депутатских мандатов, коммунисты – 81, социалисты – 118, националисты – 52. 24 марта вновь избранный парламент 441 голосами против 94 принял решение: предоставить Гитлеру чрезвычайные полномочия на четыре года. Кстати, после голосования фюрер крикнул социалистам: «А теперь вы мне больше не нужны!».
    Ломался не только парламентаризм. Ломалось все внутреннее устройство республиканской Германии. «Самая демократическая» конституция дала различным немецким землям очень широкую самостоятельность. Именно такую, чтобы Германия балансировала на грани распада. Везде действовали свои законы, правительства, парламенты-ландтаги. В Баварии и ряде других земель эти органы начали было протестовать против нарушений конституции. Но и с ними Гитлер не церемонился. Он распустил ландтаги всех земель, за исключением Пруссии. Назначил в каждую область наместников-штатгальтеров, дав им право отстранять любых местных чиновников. Штатгальтером Пруссии Гитлер назначил себя и делегировал свои полномочия Герингу.
    Для дальнейшего подавления противников Геринг стал создавать в Берлине новый инструмент: 26 апреля учредил тайную государственную полицию, «гехайме штатсполицай» – сокращенно гестапо. Начальником гестапо определил себя самого, а заместителем поставил начальника политической полиции Берлина Рудольфа Дильса. Раньше он успел отличиться в операциях против нацистов, но Геринг рассудил, что компетентные специалисты на дороге не валяются. А что касается вины перед нацистами – так это даже лучше, будет землю рыть, чтобы выслужиться перед победителями.
    К нацистам в это время хлынули и другие бывшие противники. К ним переметнулся Торглер, руководитель коммунистической фракции рейхстага и второе лицо в партии после Тельмана. Сменили ориентацию видные деятели компартии Фрей, Карван. А уж рядовые коммунисты и боевики «Рот фронта» начали перетекать под знамена со свастикой целыми отрядами! Как красные, так и коричневые были «за революцию», «против капиталистов». Те и другие привыкли маршировать, орать, участвовать в потасовках – а за это угостят пивом с сосисками, заплатят пару марок. Теперь коммунистам шествия и митинги запретили, пива и денег не давали. А у нацистов можно было получить те же радости! Причем форма у СА была даже красивее, чем у ротфронтовцев. В одном лишь Берлине таких перекрещенцев насчитывалось 300 тыс., немцы прозвали их «бифштексами» – коричневыми снаружи и красными внутри.
    Гитлер приветствовал подобное явление. Он говорил: «Между нами и большевиками больше сходства, чем различий… Я всегда принимал во внимание это обстоятельство и отдал распоряжение, чтобы бывших коммунистов беспрепятственно принимали в нашу партию. Национал-социалисты никогда не выходят из мелкобуржуазных социал-демократов и профсоюзных деятелей, но превосходно выходят из коммунистов».
    Что же касается прочих германских партий и массовых организаций, порадовавшихся разгрому коммунистов, то и им вдруг намекали, что в Германии они – лишние. В мае были ликвидированы профсоюзы – их заменили «Трудовым фронтом» под руководством доктора Лея. Вроде бы новая структура была похожей на профсоюзы – но подчиненной строгой дисциплине и под контролем нацистской партии.
    Социал-демократическую партию обвинили во всех бедах, постигших Германию, и с позором разогнали. Ее руководители уже видели, что случилось с коммунистами, и противиться не посмели. Народная партия и Католическая партия центра вовремя смекнули, к чему клонится дело, и предпочли «самораспуститься». Что ж, их похвалили. Оставили их представителей на административных постах, которые они занимали, а желающих поверстали в нацисты.
    Некоторые вчерашние союзники проявили недовольство. Организация ветеранов войны «Стальной шлем» возмутилась, почему нацисты присвоили себе исключительное положение? Ответ был не слишком вежливым, но доходчивым. «Стальной шлем» распустили и запретили. А 7 июля вышел закон: «Национал-социалистская немецкая рабочая партия является в Германии единственной политической партией. Лицо, оказывающее поддержку какой-либо иной политической организации или пытающееся создать какую-либо новую политическую партию, наказывается каторжными работами на срок до 3 лет или тюремным заключением от 6 месяцев до 3 лет, если иное наказание не предусмотрено в текстах других законоположений».
    Началось и слияние партийной системы с государственной. Германия делилась на 32 области – гау, во главе с гауляйтерами, гау – на районы-крайсы во главе с крайсляйтерами, районы – на группы (ортсгруппен), группа – на ячейки-целлен, ячейка – на блоки. Налаживалась всеобщая система контроля над населением. 22 июня была издана инструкция Геринга для государственных чиновников, а 30 июня – для рабочих и служащих, в которых предписывалось следить за высказываниями друг друга и сообщать в соответствующие инстанции о критике властей.
    А Гитлер не скрывал, что в методиках построения нового государства он тоже перенимает опыт большевиков. Он говорил Раушнингу: «Я многому научился у марксистов. И я признаю это без колебаний. Но я не учился их занудному обществоведению, историческому материализму и всякой там “предельной полезности”. Я учился их методам. Я всерьез взглянул на то, за что робко ухватились их мелочные секретарские душонки. И в этом вся суть национал-социализма.
    Присмотритесь-ка повнимательнее. Рабочие, спортивные союзы, заводские ячейки, массовые шествия, пропагандистские листовки, составленные в доступной для масс форме, – все эти новые средства политической борьбы в основном берут свое начало у марксистов. Мне достаточно было взять эти средства и усовершенствовать их, и мы получили то, что нам надо…»
    Социалистические лозунги в нацистских программах не были отменены. Но реализовывать их Гитлер не собирался. В начале июля в Бад-Рейхенгалле он провел совещание высших чинов СА и СС, где объявил, что «национальная революция» закончена, и пора заняться «мирной работой». А прежние партийные установки фюрер стал трактовать иначе, разъяснял их: «Мой социализм – это не марксизм. Мой социализм – это не классовая борьба, а Порядок…». Или: «Зачем нам социализировать банки и фабрики? Мы социализируем людей».
    Но шуметь о победах можно было сколько угодно – а на самом-то деле состояние Германии оставалось плачевным. Кризис никуда не делся, безработица тоже. Экономику крепко захомутали иностранцы. Внешние долги Германии составляли 19 млрд марок, а вместе с зарубежными вложениями в немецкую промышленность – 23,3 млрд. Каждый год Германия должна была выплачивать только по процентам 1 млрд! Как тут выползешь из пропасти?
    Но президентом Рейхсбанка был назначен финансовый советник Гитлера Шахт. В мае 1933 г. он отправился в США. Встретился с Рузвельтом, с американскими министрами, тузами Уолл-стрит. Произносил речи, убеждал заокеанских деятелей, что «нет в мире более демократического правительства, чем правительство Гитлера». Конечно, это могло показаться смешным – в Германии доламывалась многопартийная система, а по тюрьмам и концлагерям штурмовики мордовали недовольных. Но… американские правители и банкиры с какой-то стати «поверили» Шахту, выделили дополнительные займы!
    В июне Шахт прибыл на международную экономическую конференцию в Лондоне. Встретился с директором Английского банка Норманом, и от британцев тоже получил заем, почти миллиард фунтов! Шахта после этого назвали «финансовым чародеем». Да и было отчего! Он творил подлинные чудеса! Невероятные чудеса! Добился сокращения, а потом вообще прекращения платежей по старым долгам! Уж такого не бывало никогда и нигде! Западные банкиры над долгами тряслись крайне болезненно. А нацистской Германии сразу же, не пойми с какой стати, простили миллиарды! Впрочем, причина была прозрачной. С первых же шагов правления Гитлер принялся демонстрировать вражду к СССР! Уже 2 марта 1933 г. он заявил: «Я ставлю себе срок в 6–8 лет, чтобы совершенно уничтожить марксизм. Тогда армия будет способна вести активную внешнюю политику, и цель экспансии немецкого народа будет достигнута вооруженной рукой. Этой целью будет, вероятно, Восток».
    Правда, многие немецкие военные, политики были противоположного мнения – что с Москвой надо сближаться. В том же самом 1933 г. германский генштаб носился с идеей военного союза с СССР. В первую очередь, против Польши. У нее в данное время армия была гораздо больше немецкой. Разбуянившиеся паны с аппетитом косились и на Украину, и на Пруссию. За панами стояла Франция, их союзниками были Чехословакия и Румыния. Попробуй, тронь! Иное дело, если соединиться с русскими. В июне 1933 г. германский генштаб провел военно-штабную игру. По ее исходным данным предполагалось, что между Берлином и Москвой заключен тайный союз. СССР начинает войну против Польши. Франция, не знающая о существовании союза, вмешивается на стороне поляков. Но Германия неожиданно для Запада объявляет всеобщую мобилизацию, перечеркивает Версальский договор. Франция и Чехословакия оказываются в замешательстве, не могут помочь Польше, и русские громят ее.
    В самой нацистской партии тоже хватало сторонников сближения с СССР. Агауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох (будущий палач Украины) шел еще дальше – он разработал проект, чтобы Германия и СССР объединились в «транснациональное трудовое государство». Карты такой союзной державы с детальными расчетами всех выгод и проектами внутреннего устройства демонстрировались в его кабинете, представлялись в Берлин. Эти проекты очень многим представлялись выигрышными.
    Что ж, Гитлер прекрасно осознавал, какие выгоды может дать союз с русскими, но… не сейчас! Сейчас этот союз был бесполезен, даже вреден для его планов. Слабенькая Германия стала бы в нем младшим партнером, играла лишь вспомогательную роль. Фюрер говорил приближенным: «Что до меня, то я, очевидно, не стану уклоняться от союза с Россией. Этот союз – главный козырь, который я приберегу до конца игры. Возможно, это будет самая решающая игра в моей жизни. Но нельзя начинать ее преждевременно, и ни в коем случае нельзя позволять всяким писакам болтать на эту тему. Однако если я достигну своих целей на Западе – я круто изменю свой курс и нападу на Россию. Никто не сможет удержать меня от этого. Что за святая простота – полагать, что мы будем двигаться все прямо и прямо, никуда не сворачивая!».
    Да, еще в 1933 г. фюрер однозначно говорил о последовательности своих ударов – на Запад, а потом на Восток. По сути, это было повторением старого плана Шлиффена. Но план Гитлера, в отличие от Шлиффена, основывался не на сомнительных расчетах сроков мобилизации и пропускной способности железных дорог, а на более надежных средствах – дипломатических обманах. Но и против западных держав ополчаться было преждевременно. Сперва требовалось добиться отмены ограничений Версаля, реорганизовать промышленность, создать и вооружить большую армию. А для этого было необходимо попустительство Запада! В общем, Гитлер наметил сложные и неоднозначные маневры. Сначала нужно было убедить Европу, что Германия нацеливается против русских, потом совершить резкий поворот к Советскому Союзу – а потом еще один. Но подобные головокружительные кульбиты фюрера не смущали. На них-то и предстояло урвать главный выигрыш.
    С СССР преднамеренно разыграли ссору. Геринг, Розенберг, Гутенберг, Шахт представили в Лондоне меморандум об «опасности большевизма». Доказывали, что спасти Европу от этой угрозы может лишь Германия, если позволить ей вооружиться. При этом нацистские делегаты завели переговоры о голоде и восстаниях в СССР. Доказывали западным партнерам, что надо быть готовыми и воспользоваться удобным моментом. Об этих переговорах узнала советская разведка: «Особый проект предусматривает раздел русского рынка. По мнению германских кругов, следует ожидать скорого изменения политического положения в России и, соответственно этому, желательно заблаговременно разделить эту громадную область сбыта». Данный доклад был представлен в Политбюро, Сталину.
    Раздуванию антисоветской истерии очень способствовал и Лейпцигский процесс над «поджигателями рейхстага». Процесс откровенно сфальсифицированный. Но обвинения-то нацеливались в адрес Коминтерна, камень кидался в московский огород! Подтасовки были слишком грубыми, процесс завершился полным провалом. Тем не менее он сыграл свою роль! Даже ложью и подтасовками нацисты расписывались перед всем миром: они – враги СССР!
    На такие выходки Сталин ответил адекватно. Сотрудничество нашей страны с Германией в военной области было прекращено. Правда, торговля продолжалась, причем весьма широко. Крупп, Тиссен и прочие тузы германской промышленности абсолютно не желали терять такого выгодного партнера, как Россия, да еще и в условиях кризиса! Да и для Советского Союза германские товары были очень важны, реорганизация собственной промышленности в нашей стране только-только начиналась. Тем не менее враждебные акты Гитлера оценили в полной мере, и было решено резко изменить ориентиры на международной арене.
    Нарком иностранных дел Литвинов (Валлах) и руководство советского генштаба во главе с Тухачевским стало в противовес Германии наводить мосты с Францией и Англией. А Польше и Румынии советское правительство предложило заключить пакты о ненападении. Поляки согласились с радостью – они не на шутку опасались, что СССР и Германия в самом деле заключат военный союз. Теперь нежелательный альянс рушился, как тут было не радоваться?
    Однако нацисты от совершенного ими поворота получали больше выгод. В августе 1933 г. на прием к Гитлеру прибыла первая делегация крупных дельцов США: глава фирмы «Интернешнл телефон энд телеграф корпорейшн» Состенес Бенн и уполномоченный этой компании в Германии Генри Манн. Фирма уже вела дела с немцами, совместно с «Сименс-Шуккерт» основала свои филиалы «Лоренц» и «Стандарт электрик». По рекомендации Гитлера мистер Бенн ввел в правление своих германских филиалов приближенного банкира фюрера, фон Шредера. Концерн «Стандарт электрик» в скором времени получил выгодные военные заказы, а «Лоренц» приобрел 28 % акций заводов «Фокке-Вульф», которые вскоре начнут штамповать боевые самолеты…
    В октябре 1933 г., как раз в разгар Лейпцигского процесса, Германия вышла из Лиги Наций. Как бы показала – отныне решения международного органа для немцев необязательны. А сразу после этого в Германии было создано министерство авиации. Пока еще гражданской, но уже можно было начать разработки для воссоздания военной. Западные державы смолчали. Никаких признаков недовольства не высказали.
    Зато инициативы Советского Союза, вроде бы миролюбивые, стали вдруг буксовать! В 1934 г. правительство Сталина сделало то, от чего отказался Гитлер, – вошло в Лигу Наций. Вошло специально, чтобы объединить усилия с западными державами и конструировать в Европе систему коллективной безопасности. Но куда там! Англичане и французы отделывались общими фразами, а сами… настраивали Польшу сближаться с Германией! В итоге состоялась очень доброжелательная встреча Гитлера с Пилсудским, между ними был подписан пакт о ненападении. Для Советского Союза он стал пощечиной! Англия и Франция явно показывали, в какую сторону они хотят подтолкнуть Гитлера.
    Кстати, Польша была вообще на седьмом небе! Полагала, что в международных интригах она выиграла больше всех. Приобрела двух новых «союзников», могла их использовать друг против друга! Но когда приближенные поинтересовались у Гитлера, намеревается ли он теперь объединиться с поляками и напасть на русских, фюрер брезгливо отмахнулся: «Советская Россия – это очень трудно. Вряд ли я смогу с нее начать… Все договоры с Польшей имеют лишь временную ценность. Я вовсе не собираюсь добиваться взаимопонимания с поляками. Мне нет нужды делить власть с кем бы то ни было… В любой момент я могу найти общий язык с Советской Россией. Я могу разделить Польшу в любое удобное для меня время и любым способом…»
    Знала ли американская «закулиса» о сокровенных планах Гитлера? Да, знала. Ведь эта закулиса имела своих эмиссаров в ближайшем окружении фюрера. Но его идеи в полной мере устраивали финансовых олигархов. В США начиналось установление «нового мирового порядка». А Европу прошерстить и расчистить для американского «порядка» предстояло Гитлеру. Нет, сам фюрер ни в коем случае не стал бы работать на США! Он пребывал в уверенности, что способен всех перехитрить, а западных партнеров использует, не более того. Но заказывали музыку те, кто платил деньги, и они-то знали, кто кого использует…

    «Ночь длинных ножей»
    Гиммлер и его «рыцарский орден» СС после прихода к власти оказались обиженными. Центр партийной жизни переместился из Баварии в Берлин. Более расторопные товарищи расхватали посты в правительстве и вокруг правительства. Штатгальтером (правителем) Баварии подсуетился стать генерал фон Эпп, бывший глава штурмовиков. А Гиммлеру досталась скромненькая должность начальника баварской полиции. Но ведь ему подчинялись отряды СС, они насчитывали уже 52 тыс. человек! Лидеры штурмовиков тоже схлынули в Берлин, фон Эпп инициативой не отличался. Гиммлер же принялся набирать эсэсовцев в полицейские структуры.
    Таким образом, СС становились реальной карательной силой. Точно так же, как Геринг, Гиммлер не стеснялся привлекать вчерашних врагов – заместителем к Гейдриху взяли бывшего шефа политической полиции Баварии Мюллера, профессионала высочайшего класса. Был организован и собственный концлагерь в Дахау. Но лагерь Гиммлера, в отличие от мест заключения у штурмовиков, не считался «диким», вошел в ведение полицейских органов. А чтобы не быть отброшенным на обочину, Гиммлер вспомнил о первоначальном назначении своих отрядов – личной охране Гитлера. Это была важнейшая привилегия: постоянно сохранять доступ к вождю.
    Рейхсфюрер СС сформировал роту «Ляйбштандарте Адольф Гитлер». Отобрал в нее 102 бойца – самых рослых, видных. Таких, чтобы выглядели настоящими «белокурыми бестиями». Рота понравилась Гитлеру. Воины в черных мундирах встали на посты в резиденции канцлера. Это было первое подразделение СС, получившее официальное право носить оружие. Но Гиммлер придумал и способ постоянно напоминать о себе. Используя аппарат баварской полиции, принялся вылавливать «террористов». Или предполагаемых террористов. Допустим, обсуждавших между собой, как было бы прекрасно прикончить нацистского предводителя. Обо всех подобных случаях Гиммлер докладывал лично Гитлеру. Дескать, выявлена подготовка теракта. Подтвердилось или нет – другой вопрос. Зато демонстрировалось, какую заботу об охране вождя проявляет рейхсфюрер СС. Роту «Ляйбштандарте» было решено развернуть в батальон, а дальше и в полк.
    Это было не лишним. Невзирая на разгром других партий, победа нацистов выглядела очень непрочной. Потому что Гитлер оказался в меньшинстве… в собственной партии. Бурлящее море «революционных» штурмовиков грозило смести и Гитлера, и все государство. Простонародье и люмпены, примкнувшие к нацистам, дергались от нетерпения – когда же настанет пора крушить и грабить? Подобные настроения гуляли даже среди нацистского руководства. Президент Верхней Силезии Брюкнер обрушивался на капиталистов вполне по-ленински, утверждая, что сама жизнь их «есть непрерывная провокация». Один из лидеров нацистской Рабочей федерации Келер проповедовал: «Капитализм присвоил себе исключительное право давать трудящимся работу на условиях, которые сам же и устанавливает. Такое преобладание аморально, его нужно сломать». Председатель нацистской фракции ландтага Пруссии Кубе (будущий палач Белоруссии) требовал: «Национал-социалистское правительство должно заставить крупных помещиков разделить свои земли и передать большую часть их в распоряжение крестьян».
    И если Гитлеру удалось избавиться от главного выразителя левых тенденций, Грегора Штрассера, то вместо него выдвинулся руководитель СА, Рем. Под его началом было 4,5 миллиона штурмовиков! Заявления Гитлера, что «революция окончена», они отвергли. Возмущались: «Разве о такой революции мы мечтали?». Как свидетельствует Раушнинг, «ни один партийный лидер не встречал у революционно настроенных штурмовиков такого пренебрежения, как Адольф Гитлер». О нем выражались: «от мертвого Гитлера больше пользы, чем от живого». Кричали: «Долой паяца!». Были популярными сопоставления с 1917-м годом в России: «Может быть, Гитлер – быстротечный эпизод немецкой революции, что-то вроде Керенского, после которого пришел Ленин?». Рем полагал, что «Лениным» может стать он. Поднял лозунг: «Не снимайте поясов!». Фюрера он поносил последними словами: «Адольф – подлец, он нас всех предал. Он общается теперь только с реакционерами и выбрал себе в наперсники этих генералов из Восточной Пруссии».
    Гитлер пробовал как-то договориться с давним соратником, в декабре 1933 г. назначил его министром без портфеля. Но тот посчитал себя оскорбленным! Одновременно с ним аналогичное назначение получил Гесс, а Рем был уверен, что его заслуги неизмеримо выше, чем у начальника партийной канцелярии. Подсказывал, что ему подошли бы должности военного министра и главнокомандующего. При этом Рейхсвер надо разогнать, его место займет готовая «народная армия» – штурмовые отряды СА. Гитлера на столь гибельные эксперименты никак не тянуло. А на меньшее не соглашался Рем – он связал себя со штурмовиками и ждал, куда его вынесет революционная волна.
    Гитлеру даже опереться-то оказалось не на кого. Немцам он пока еще не мог дать ничего, кроме обещаний. Он не мог выполнить социалистические пункты партийных программ, чтобы не утратить поддержку финансово-промышленных кругов. Не мог ликвидировать безработицу, стабилизировать цены, активизировать экономику. Для этого требовалось время. Он не мог обеспечить даже элементарный порядок! Какой же порядок, если повсюду хулиганили неуправляемые штурмовики! Армия ожидала от Гитлера возрождения полноценных вооруженных сил, введения всеобщей воинской обязанности. Но и этого фюрер еще не мог себе позволить. Против воинской повинности взбунтовались бы штурмовики. Они сами нацеливались на роль «революционной армии».
    Были у фюрера и верные соратники, но они отчаянно соперничали между собой. Например, Геринг и Гиммлер независимо друг от друга создали два центра полиции, а уступать друг другу не желали. Каждый вцепился в собственные владения, один в Берлине, другой в Мюнхене, а в остальных землях царила полная неразбериха. Полицейские ведомства подчинялись местным властям, и дошло до того, что в полиции Саксонии окопались антифашисты. Целый год сопротивлялись центральному правительству и спускали на тормозах его указания.
    Но Геринг нахватал слишком много должностей и полномочий. Председатель рейхстага, глава правительства Пруссии, ответственный за развитие экономики, а потом стал еще и министром авиации, получил чин фельдмаршала. Он ездил за рубеж, принимал иностранные делегации, выступал на представительных собраниях. Вникать в полицейские дела ему стало некогда. А Гиммлер сосредоточился именно на этих делах. Рассылал своих представителей по разным землям и городам, и они агитировали местные власти передать правоохранительные органы под эгиду СС.
    Подобная агитация имела немалый успех. Ведь конкурентами Гиммлера выступали штурмовики! Эсэсовцы не позволяли себе таких выходок, как громилы из СА, могли защитить от буйного разгула. Это самодеятельное собирание «бесхозных» структур Гиммлер постарался закрепить официально, обратился к Гитлеру, доказывая, что «продажную старорежимную полицию» надо отдать под контроль «лучших сыновей народа» – то бишь СС, поскольку было бы «справедливо, своевременно и необходимо бороться с врагом общими для всего Рейха методами».
    Правда, Геринг был в то время куда более значительной фигурой. Соперничать с ним было для Гиммлера невозможно. Но и обстановка диктовала им не кусаться между собой, а заключить союз против общего врага, Рема. Предлогом для объединения усилий стали концлагеря СА. Их действовало больше сорока, и по Германии расползались жуткие слухи, как там истязают и убивают людей, как насилуют женщин, а то и юношей. Правда, в гестапо и СС тоже случались неприглядные вещи, но они работали все-таки аккуратнее, прятали концы в воду. А когда работники прокуратуры стали проявлять повышенный интерес к Дахау, Гиммлер принял прокурора Мюнхена в СС, присвоил чин гауптштурмфюрера. Лишних вопросов больше не возникало.
    У штурмовиков никакие приличия не соблюдались, грязь выплескивалась наружу, и Геринг с Гиммлером превратились вдруг в ярых поборников законности. В прессе неожиданно выплеснулись материалы о преступлениях штурмовиков. Гестаповцы и офицеры СС подсказывали пострадавшим и их родственникам – за такие безобразия не только можно, но и необходимо подать в суд. А в судах разразились скандалы. Геринг, как министр-президент Пруссии, загрохотал громами и молниями, позакрывал часть лагерей на подконтрольной ему территории. Ну а Гиммлер снова сумел доказать Гитлеру, что подобную задачу правильнее возложить на «лучших сынов народа». Оставшиеся концлагеря были переданы в ведение СС.
    Для охраны мест заключения начали формироваться части «Тотенкопф» – «Мертвая голова». Они стали следующими после «Ляйбштандарте», кто нес государственную службу, получал оружие. Хотя поворот к «законности», о котором заговорили нацистские руководители, отнюдь не смягчил репрессий, а наоборот, подвел под них юридическую базу. 8 марта 1934 г. в Германии был принят закон, дозволивший «превентивное» заключение в концлагерях – без суда, не в качестве наказания за какое-то конкретное преступление, а в качестве «предупредительной» меры.
    Но двоевластие в правоохранительных органах было, конечно, не лучшим вариантом. Гиммлер так и эдак подкатывался к Гитлеру, чтобы прусскую полицию тоже отдали ему. Геринг упрямился. А фюрер не хотел обижать ближайшего помощника. Наконец, придумали компромисс. Гитлер передал полицию Пруссии Гиммлеру, а самого Гиммлера подчинил Герингу. Рейхсфюрера СС подобные условия в полной мере устраивали! Он прекрасно понимал: Герингу будет некогда влезать в конкретные дела. Что же касается подчинения, то формальности можно было обойти. Ведь Гиммлер подчинялся Герингу только в качестве начальника прусской полиции. Но никто не лишал его главного статуса – рейхсфюрер СС! А члены СС подчинялись своему рейхсфюреру!
    Гиммлер переехал в Берлин. Ставленников Геринга постепенно убирал, рассылал по другим назначениям. Руководство гестапо передал своим людям, Гейдриху и Мюллеру. Но перебазирование штаба СС в столицу ослабило их позиции в Баварии. Мюнхен постарался захватить под контроль обиженный Рем. Изображал, что он-то не соблазнился Берлином! Он остался верным «родине партии», а значит, ее прежним идеалам. Рем чувствовал себя всемогущим: кто осмелится его тронуть? 18 апреля в выступлении перед иностранными журналистами он заявил: «Революция, которую мы совершили, не является только национальной – это революция национал-социалистская. И мы настаиваем даже на особом подчеркивании второго слова – социалистская». Ему вторил первый помощник Хайнес: «Мы взяли на себя долг революционеров. Мы стоим в начале пути. И отдыхать мы будем тогда, когда германская революция будет завершена».
    Допускать дальнейшую раскачку было нельзя. Прекратить ее требовали и армия, и деловые круги, да и народ устал от раздрая. А информация о поведении Рема стекалась к фюреру отовсюду– ее теперь поставляли и гестапо, и СД. Эти сведения показывали: буйная стихия штурмовиков подталкивает Рема к мятежу. И если Рем намерен оставаться их лидером, ему придется вести революционную муть, куда она захочет. А упускать лидерство он не собирался. Но все-таки угроза открытого столкновения смутила его. Рем сообразил, что над ним собираются тучи, и сделал миролюбивый жест. 19 июня 1934 г. он опубликовал в «Фелькишер беобахтер», что с 1 июля весь состав СА отправляется на месяц в отпуск. Рем даже решил отпраздновать начало отпуска, пригласил все руководство СА на банкет в баварском курортном городке Бад-Висзее.
    Но и Гитлер в это же время отправился в Вестфалию, в Бад-Годесберг. 29 июня в отеле «Дрезден» состоялось тайное совещание – что делать с Ремом? Надо сказать, совещание получилось довольно странным. Финансовые и промышленные круги уже высказались, какое решение должно быть принято. Круги настолько могущественные, что Геринг и Гиммлер уже начали действовать согласно их подсказкам! Действовать до того, как решение принял Гитлер. Когда шло
    совещание, по всей Германии разворачивалась масштабная операция. Уже был приведен в полную готовность личный состав СС и полиции, командиры и оперативные работники получили соответствующие распоряжения. Мало того, этим же вечером были подняты по тревоге части Рейхсвера. Они, правда, не намеревались участвовать в ударе по штурмовикам. Их разгром планировался как «внутреннее» дело партии. Но военные снабдили эсэсовцев винтовками, пулеметами, патронами.
    В структурах СС насчитывалось 200 тыс. человек, в 20 с лишним раз меньше, чем в СА. Но СС были дисциплинированны, организованы, обучены. Оставалось только дать команду, именно это требовалось от Гитлера. На совещании подручные постарались облегчить ему такой шаг. Убеждали, что медлить нельзя – под предлогом банкета Рем как раз и собирается начать мятеж. Правда, их доказательства были слишком хлипкими, но ведь и фюрер знал: решение может быть только одно. Он позволил, чтобы его «убедили». Дал добро. На ближайшем аэродроме даже самолеты были наготове. Ждали с заведенными двигателями. С совещания разлетелись в разные стороны: фюрер с Геббельсом – в Баварию, а Геринг и Гиммлер – в Берлин.
    Нацистские идеологи придумали для разыгравшегося побоища название «Ночь длинных ножей». Эффектное, громкое, как бы древнегерманское. Хотя содержанию оно не соответствовало. Ножей не было. Винтовки и пистолеты были удобнее. Да и «ночи» не было – Гитлер нагрянул в Мюнхен утром. Местных руководителей СА, добросовестно приехавших встретить его на аэродроме, он арестовал. Эсэсовцы и военные подали ему колонну машин, Гитлер выехал в горы.
    В Бад-Висзее в отеле «Гензльбауэр» Рема и его окружение захватили «тепленькими» – в прямом смысле. Ни о каком мятеже они не помышляли. Глава штурмовиков был гомосексуалистом, окружение подбирал соответствующее. Когда нагрянул Гитлер с эсэсовцами, верхушка СА отсыпалась после попойки и педерастических забав. Помощника Рема Хайнеса и нескольких смазливых «адъютантов» вытащили прямо из объятий в чем мама родила. Гитлер брезгливо приказал тут же расстрелять их. Остальных отвезли в Мюнхен,
    в тюрьме рассортировали. Одних на смерть, других – попугать и отпустить. Относительно Рема фюрер все-таки колебался. Помнил, как тот выручил его, пригрел в казармах бездомного ефрейтора. Гитлер даже склонялся помиловать его, однако помощники доказывали – нельзя. Очевидно, и закулисные покровители намекнули – нельзя. Гитлер вылетел в Берлин, а оттуда, после каких-то консультаций, прислал Рему смертный приговор.
    Между тем в Берлине расправы приняли куда более широкий размах. Списки для арестов и убийств были подготовлены заблаговременно. Один составлялся Герингом, второй – Гиммлером, а Гейдрих приложил еще и третий. Людей хватали, везли в тюрьму гестапо в Колумбиа-хауз или в казарму «Ляйбштандарте». Там заседал «трибунал», мгновенно выносивший приговоры. Впрочем, и приговоры были определены заранее. Обреченных тащили на полигон СС в Лихтерфельде и ставили под дула винтовок.
    А некоторые жертвы не попадали ни в какие тюрьмы или трибуналы. По нужным адресам разъезжали наряды людей в штатском. Спрашивали такого-то господина, пристреливали и уезжали прочь. Всего было убито более тысячи человек, в основном – из руководства СА. Но заодно нацисты избавились от других неугодных лиц. Прикончили давнего оппонента Гитлера Грегора Штрассера, бывшего канцлера Шлейхера. Нацистские спецслужбы прочистили даже правительство. Напомню, оно составлялось как коалиционное, с участием других партий. Сейчас избавились от министра связи Клаузнера, люди Гиммлера чуть не убили вице-канцлера фон Папена, но его спасли люди Геринга. В этой же мясорубке под шумок были уничтожены все участники провокации с поджогом рейхстага. Слишком много знали.
    Президент Гинденбург был совсем плох. Сын Оскар и секретари выступать против нацистов не смели. А кроме них возле больного президента дежурил военный министр фон Бломберг. С Гитлером он в полной мере нашел общий язык, достиг соглашения о грядущем возрождении армии. Расправа со штурмовиками тоже удовлетворила Бломберга и остальных генералов. Поэтому Гинденбургу события доложили под соответствующим соусом. Дескать, готова была вспыхнуть революция, но канцлер оказался умницей, подавил ее. Президент послал Гитлеру телеграмму с выражением «признательности и искренней благодарности».
    А фюрер издал приказ для разгромленных штурмовиков, бичевал «тех революционеров… которые потеряли всякое представление об общественном порядке и, посвятив себя революции, захотели, чтобы она длилась вечно». Руководить СА был назначен группенфюрер Далюге, численность штурмовиков сокращалась втрое, до 1,5 миллионов. Их задачи ограничивались военным обучением населения и воспитанием молодежи. А «выдающиеся заслуги» СС были отмечены. 20 июля Гитлер вывел их структуры из состава СА, отныне Гиммлер подчинялся только фюреру.
    Как бы то ни было, оппозицию раздавили вовремя. Гинденбургу становилось все хуже, и было ясно – его дни сочтены. Германия затаила дыхание – что дальше? В пивных, в светских кулуарах, в иностранных посольствах строились прогнозы: что предпримет президент напоследок? Он же был монархистом! При жизни вынужден был терпеть навязанные ему республиканские порядки, но вдруг перед лицом вечности проявит себя? Совершит последний подвиг? Ходили слухи, что Гинденбург назначит своим преемником кого-то из принцев прежней династии – Августа Прусского или Оскара Прусского…
    Конечно, в предсмертном тумане президент и впрямь был способен учудить что-нибудь непредсказуемое. Но подобную возможность исключили. В Нойдеке, поместье Гинденбурга, Гитлер и Бломберг мелькали в эти дни постоянно, по очереди или вместе. А охрану Нойдека Гитлер сменил, прислал эсэсовцев. Бойцы «Ляйбштандарте» перекрыли все подступы. Отныне без их контроля из поместья не могла просочиться никакая информация. 1 августа, даже не дождавшись кончины Гинденбурга, Гитлер издал закон о совмещении функций рейхсканцлера и президента. Бломберг тоже поставил под ним свою подпись – военным (да и гражданским) чинам дали понять, что с армией подобная перемена согласована.
    Вот так и начался Третий Рейх – «третья империя». Первым номером посчитали средневековую «Римскую империю Германской нации», вторым – прусскую империю Гогенцоллернов, рухнувшую в 1918 г. Но Третий Рейх рождался без королей, без императоров. Вместо них утверждалось понятие «фюрер» – «вождь». Раньше его употребляли внутри нацистской партии, а теперь внедрили на государственном уровне. 2 августа 1934 г. Гинденбург преставился, и для частей Рейхсвера была организована присяга по новой форме. Не государству, не народу, а персонально Гитлеру: «Я клянусь перед Богом безоговорочно подчиняться Адольфу Гитлеру, фюреру Рейха и германского народа, верховному главнокомандующему..»
    Он и впрямь достиг такой же власти, как у императоров. Раныне-то президент сохранял право сместить его – теперь снять Гитлера не мог никто. Он сам устанавливал законы и определял политику. Подобные перемены надо было как-нибудь обосновать, и 12 августа было оглашено завещание Гинденбурга. Иногда его считают подложным, но оно могло быть и подлинным. К концу жизни старик подписывал все, что ему подсунут. А в завещании его надежды на возрождение Германии связывались с Гитлером. Но фюрер отнюдь не хотел выглядеть узурпатором! 19 августа он провел плебисцит, одобряет ли народ концентрацию власти в его руках. А народ был рад без памяти, что Гитлер обуздал штурмовиков! Да и мечты о великой державе будоражили сердца, вызывали ностальгические слезы.
    Гитлер получил поддержку подавляющим большинством голосов, 38,4 миллиона против 4,3 миллиона! Однако поддержали его не только немцы. Британская газета «Дейли Мейл» писала: «Выдающаяся личность нашего времени – Адольф Гитлер… стоит в ряду тех великих вождей человечества, которые редко появляются в истории». Гитлером восхищался Ллойд Джордж, приезжал к нему в гости. Видный американский политик С. Уоллес в книге «Время для решения» провозглашал: «Экономические круги в каждой отдельной западноевропейской стране и Новом свете приветствуют гитлеризм».
    Между прочим, 1 августа 1934 г., в тот же самый день, когда родился Третий рейх и Гитлер превратился в единовластного хозяина Германии, произошло еще одно событие.
    В соседней Швейцарии был принят беспрецедентный закон о тайне банковских вкладов. Отныне информацию о вкладах и банковских операциях в Швейцарии стало нельзя раскрывать никому. Даже по решению суда, даже для следователей и правительственных чиновников! Отныне никто и никогда не мог узнать, какие средства и откуда потекут на вооружение Германии. А потом потекут из Германии…

    Третий Рейх
    Самым неотразимым аргументом для агитации нацистов стали не речи фюрера и не статьи Геббельса. Лучшими доказательствами их правоты становились быстрые и впечатляющие успехи их власти! Прекращение политического разброда благотворно сказалось на экономике. А финансовые группировки, организовавшие мировой кризис, сочли, что цели достигнуты. Великая Депрессия уходила в прошлое. Но эти же самые группировки в ходе кризиса значительно увеличили свои капиталы. Теперь средства вкладывались в самые прибыльные отрасли. А лучшим полем для вложения была Германия!
    Получая крупную денежную подпитку, фюрер оживил экономику. Развернулись масштабные строительные программы. Преображался Берлин, украшался новыми величественными зданиями. По всей стране прокладывались автобаны (высококачественные шоссейные дороги). Организовывались трудовые лагеря для юношей и девушек – они участвовали в стройках, сельскохозяйственных работах, а заодно проходили военную подготовку. Еще одним кардинальным средством поправить дела стала милитаризация промышленности. Она начиналась еще исподволь, скрытно. Но промышленники получали государственные заказы, расширяли производство. Безработица буквально на глазах сходила на нет. Исчезали казнокрадство и коррупция – загреметь в гестапо и познакомиться с концлагерем не хотелось никому. Народ искренне восторгался Гитлером.
    Ранее уже отмечалась, что по условиям Версальского договора Рейнская область, пограничная с Францией, считалась демилитаризованной, немцам запрещалось вводить туда войска. Кроме того, победители удерживали залог —
    Саарская область Германии с угольными копями на 15 лет была передана под управление Лиги Наций. Персонально это управление осуществляли французы. После прихода Гитлера к власти в Саарскую область с ее особым статусом стекались со всей Германии осколки оппозиционных партий: коммунисты, социалисты. Под крылышком французской администрации они чувствовали себя в безопасности. Саар стал перевалочной базой, из-за границы сюда завозили антинацистскую литературу, распространяя потом по Германии.
    Но срок международного контроля истекал. 13 января 1935 г. в Сааре был организован плебисцит. Достижения нацистского правительства были впечатляющими, а французские оккупационные власти, продажные и заносчивые, надоели населению. 90 % жителей Саара высказалось за воссоединение с Германией. Оно произошло 1 марта и вылилось в общенародный праздник. Правда, радоваться довелось не всем. Окопавшихся в Сааре оппозиционеров гестапо и СД заранее взяли на заметку. Тех, кто не успел удрать, накрыли одним махом.
    Волну патриотического ликования по случаю возвращения Саара нацисты постарались раздуть по всей стране. А фюрер использовал этот всплеск общего энтузиазма. Едва к Германии вернулся залог, он начал отбрасывать условия Версальского договора. Не сразу, а по очереди. 10 марта 1935 г. было провозглашено создание военно-воздушного флота. Пробный шарик. Если западные державы возмутятся, начнут угрожать, не поздно было отменить решение. Но они не возмутились, проглотили. Тогда последовал следующий шаг. 16 марта Гитлер подписал закон о всеобщей воинской обязанности. Вместо 100-тысячного профессионального рейхсвера рождался вермахт. Состав вооруженных сил определялся в 36 дивизий – 500 тысяч человек. Пока 36 дивизий.
    Опять же, цифры называли осторожненько, с оглядкой. Если международное сообщество выступит против, можно было поторговаться, сократить. Однако никакого противодействия не было. Для проформы выражались слабенькие дипломатические протесты. Если же не обращать на них внимания, никто не мешал Германии вооружаться. Предлогом для такого попустительства служила вроде бы «советская опасность». О ней кричали нацистские руководители, кивали с пониманием их британские и французские партнеры. Разве можно оставить Германию беззащитной перед угрозой с востока?
    Хотя в действительности получались сплошные нестыковки. Нацисты раздували перед всем миром жуткий образ русского чудовища, готового пожрать западную цивилизацию. Но сами отнюдь не прервали торговых связей с СССР! По прежним, еще республиканским контрактам немецкие промышленники поставляли России необходимые ей технологии, товары, помогали налаживать выпуск оружия! Да и как было не поставлять, если Москва платила валютой и золотом, которые требовались для вооружения Третьего рейха? В Германию направлялась львиная доля советского экспорта зерна, без него немцам было бы трудно обойтись.
    Словом, парадоксов хватало. Немцы объявляют Советский Союз врагом, но продают ему стратегические товары! А англичанам и французам Москва предлагает систему европейской безопасности, но они увиливают и ублажают немцев! Эти вопросы Сталин попытался поднять, когда в Москву прибыл с визитом британский лорд-хранитель печати Иден. Иосиф Виссарионович напрямую спросил, как он оценивает международное положение, «если сравнить с 1913 г. – как оно сейчас, лучше или хуже?». Иден высказался, что лучше – дескать, он возлагает надежды на Лигу Наций, на пацифистское движение. Сталин отрезал: «Я думаю, что положение сейчас хуже, чем в 1913 г…» Потому что тогда был один очаг военной опасности – Германия, а сейчас два – Германия и Япония.
    Иден повторил привычное объяснение: «Гитлер заявлял, что он очень озабочен могуществом вашей Красной Армии и угрозой нападения на него с востока». Тут-то Иосиф Виссарионович поймал его. Спросил, а знает ли Иден, что германское правительство «согласилось поставлять нам такие продукты, о которых как-то даже неловко открыто говорить, – вооружение, химию и т. д.». Англичанин предпочел сделать вид, будто не знает: «Это поразительно! Такое поведение не свидетельствует об искренности Гитлера, когда он говорит другим о военной угрозе со стороны СССР». После этого гость попытался перевести разговор на отвлеченные темы, начал восхищаться русскими просторами, по сравнению с которыми Англия «совсем маленький остров». Но советский лидер ткнул Идена носом в факты: «Вот если бы этот маленький остров сказал Германии: не дам тебе ни денег, ни сырья, ни металла – мир в Европе был бы обеспечен». Иден счел за лучшее промолчать…
    Неискренне вела себя и Франция. 2 мая 1935 г. она все-таки заключила с СССР договор о взаимопомощи. Но договор был чисто декларативным, не подкреплялся никакими конкретными военными обязательствами. А французские политики продо