Скачать fb2
Александр Благословенный

Александр Благословенный

Аннотация

    Литературный сценарий биографического фильма об императоре Александре Павловиче — от воцарения двадцатичетырехлетнего великого князя до исчезновения старца Федора Кузьмича…


Юрий Нагибин Александр Благословенный

Литературный сценарий
    Петербург, 1801 год.
    Царская опочивальня в Михайловском замке. Простая, без балдахина, торцом к стене поставленная кровать, над ней царский герб и корона. Одинокая свеча, блики на иконах в углу.
    На кровати лежит император Павел, широко раскрытые глаза его смотрят в темноту.
    Камера начинает пятиться, выходит за дверь, где стоят два сонных камер-гусара (один с подвывом зевает и крестит рот), широкая пустая лестница, редкие свечи, пустая прихожая. Тихо…
    Ночной, засыпанный снегом сад перед Михайловским замком. Мартовский колючий туман висит в воздухе. Группа «ленточников» — генералов и обер-офицеров прячется в кустах. Главный среди них граф Пален, самый доверенный человек императора, душа заговора.
    — Генерал Беннигсен, вы пойдете в первой группе, — негромко говорит он.
    — И братья Зубовы, — добавляет кто-то.
    — А если император окажет сопротивление? — Красавец Платон Зубов никогда не отличался отвагой.
    — Когда готовят омлет, разбивают яйца, — произнес Пален одними губами.
    Группа офицеров двинулась к замку. Пален задержался, с ним человек пять-шесть.
    — Не надо спешить, — говорит он оставшимся. — В большом деле все решает арьергард.
    Вдруг все галки и вороны с шумом взлетели с мохнатых кулей строящихся гнезд, черная стая их застит луну, ржавые крики надрывают душу…

    В темной спальне у окна стоит полностью одетый Александр и с ужасом смотрит на кричащих птиц. В темноте видна кровать, на которой, опершись лбом о спинку, сидит великая княгиня Елизавета Алексеевна в отороченном мехом капоте.
    Александр настораживается, втягивает голову в плечи — он слышит далекие, понятные только ему звуки — голоса, звяканье шпор, шпаг… Рука его тянется к губам, и он вдруг начинает грызть ногти — бедный, перепуганный двадцатичетырехлетний мальчик с остановившимися глазами…

    …Недавно сонная лестница во дворце ожила от топота ног, заговорщики идут очень бодро. Но это только кажется, при внимательном взгляде легко увидеть «на лицах дерзость, в сердце страх». Все они после ужина с обильными возлияниями, иные откровенно пьяны.
    Первым идет длинновязый Беннигсен, лицо его строго. Следом — красивый Платон Зубов. Он шепчет брату Николаю, отстающему на полшага: «Мы плохого не делаем… Так матушка Екатерина хотела. Чтоб правил внук, а не сын…»
    Николай Зубов, здоровенный, грубый, уверенный в себе бурбон, пьян, весел и не испытывает никаких сомнений: «Павел сумасшедший, его в Шлиссельбург надо или в желтый дом».
    Молодой заговорщик, некто Козловский, начинает цепляться непослушными ногами за ступеньки. Потом припадает к перилам, мы видим только его затылок. Голос прерывается икотой, он слегка картавит: «Бедная Россия… игралище временщиков… жертва безумца…» Плечи Козловского затряслись, его начало рвать — от вина и страха.
    «Отряд не заметил потери бойца», заговорщики следуют дальше. Но еще один выпал, со словами: «Я, право, не могу, господа…» — Офицер схватился за мраморную Клеопатру и сполз на ковер…
    У входа в покои императора вдруг появился начальник караула с решительно поднятой рукой.
    — Куда?
    Николай Зубов ударил его по голове эфесом шпаги. Тот упал, узорчатый паркет окрасился кровью. Караульные в страхе убежали…
    Створки двери рывком распахнулись. Кровать Павла была пуста.
    — Огня! — кричит Беннигсен.
    Он бросается к кровати, трогает простыни.
    — Гнездо теплое, птица недалеко улетела. — Голос его жёсток и спокоен, сам он сух, накрахмален, надменен.
    Зажгли свечи. Видно, что весь передний угол спальни завален шпагами.
    — Оружие арестованных, — шепчет Платон Зубов. — По шпагам жертвы считал.
    Павла обнаружили за ширмой, он в ночной рубашке до пят, вид его донельзя жалок.
    — Государь, вашему царствованию пришел конец, — строго сказал Беннигсен.
    Платон Зубов протянул Павлу бумагу.
    — Подпишите отреченье…
    — Не подпишу! Негодяи! Изменники! — Павел смял бумагу и бросил ее в лицо Платона Зубова. Безвыходность, безысходность сделали его вдруг отчаянно смелым, он каким-то бабьим движением ударил Зубова по щеке.
    В тишине послышался чей-то свистящий, пьяный шепот:
    — Если он уцелеет, нам каюк!
    Николай Зубов ударил императора золотой табакеркой. Удар пришелся в висок, Павел упал.
    Нервы Платона не выдержали. «Какой ужас!» — вскричал он и кинулся вон из спальни. С укоризненными словами: «Куда же вы?» — за ним последовал Беннигсен.
    В коридоре его взгляд привлек пейзаж в классическом стиле.
    — Какой прекрасный Клод Лоррен! — восхитился генерал-эстет. — Поистине только искусство вечно!
    Он, несомненно, был прав. Несчастный император Павел воочию показал всю непрочность и краткость человечьей жизни. Разъяренные заговорщики в дикой, бессмысленной злобе, порожденной страхом, добивали упавшего на пол Павла. В сумятице они наносили раны друг другу. Все было залито кровью. «Душите его!» — послышался чей-то сорванный голос, и над толпой взмыл офицерский шарф…

    …В супружеской спальне наследника престола затрещала дверь под чьими-то мощными ударами. Александр дрожал, забившись в кресло. Защелка замка выскочила из скважины, в спальню ворвался страшный, окровавленный ликующий Николай Зубов со шпагой в одной руке и шарфом в другой.
    — Все!.. угомонили… За щеку, гадина, укусил…
    Александр скорчился еще больше, закрывая лицо руками.
    — Да здравствует император Александр Первый! — заорал Николай Зубов, и тут перед ним выросла высокая фигура Елизаветы Алексеевны.
    — Вон, негодяй!.. — прозвучал нежданно властный голос. — Вон из царской опочивальни, грязный убийца!..
    Ошеломленный, сразу утративший весь кураж и даже несколько протрезвевший, Николай, пятясь, покинул спальню. Александр истерически рыдал. Елизавета подошла и прижала к себе его голову.
    — Я не хотел!.. Не хотел!.. Ты веришь — не хотел!.. — жалко бился голос…
ТИТРЫ
    Полысевшая голова Александра мечется по подушке. Он стонет, плачет, вскрикивает, делает хватательные движения руками, то ли пытаясь поймать кого-то незримого, то ли защититься от призрака.
    Рядом, по соседней подушке, в такт с ним мечется другая, чернокудрая головка. Женщина (это не государыня) постанывает, но не просыпается. С громким криком Александр садится на постели.
    За окном белая петербургская ночь, прозрачный сумрак наполняет спальню, не скрывая ни окраски, ни очертания вещей; сугубая реальность обстановки нарушена лишь странной фигурой, расположившейся в кресле меж диваном и овальным столом с остатками ужина: треуголка явно не подходит к шлафроку, а тот — к туго натянутым лосинам и высоким налакированным сапогам с ботфортами. Нелепость одеяния усугубляется андреевской лентой на тощей груди и звездами высших российских орденов. В руках странный посетитель держит офицерский брючный шарф. Курносый нос, взболтанные глаза, кривящийся рот — император Павел.
    Павел. Ну, здравствуй, сын.
    Александр. Здравствуй, отец (в голосе не испуг, а бесконечная усталость). Я ждал тебя.
    Павел (с усмешкой). Неужели?
    Александр. Я знал, что ты придешь.
    Павел. Я давно тебя не тревожил.
    Александр. С начала наполеоновского нашествия.
    Павел. А знаешь почему?
    Александр. Знаю. Я должен был сделать свое дело. Выиграть войну.
    Павел. Умница! Ты был бы моим любимым сыном, если б не был любимым внуком своей бабушки. Это меня, признаться, раздражало. Ты плохо выглядишь. (Всматривается в него.) Неужели Священный союз так тебя измотал?
    Александр. Нет. Там я знаю, что делать. Меня измотала Россия. Громадная несчастная страна, я беспомощен перед ней.
    Павел. Я хотел освободить крестьян. За это меня и убили.
    Александр. Я слышал другое: союз с Наполеоном, введение католичества.
    Павел. Ты в это веришь или опять лукавишь?
    Александр. Для русских католичество было бы лучше. А еще лучше — лютеранство, религия созидателей жизни. Православие — религия нищих. Из всей Нагорной проповеди оно всерьез восприняло лишь заповедь о бедности.
    Павел. А ты не боишься кончить, как я? В армии пахнет заговором.
    Александр. Им пахнет во дворце. Моя мать во главе заговорщиков. Мне это не раз давали понять.
    Павел. Моя дорогая Марья!.. Далеко же она пошла. Мать в заговоре против собственного сына!.. (Начинает хохотать, хохот переходит в хрип, хрип в удушье. Глаза почти вываливаются из орбит, лицо синеет.)
    Александр. Могу я помочь тебе, отец?
    Павел. Спасибо. Ты уже достаточно для меня сделал. Удушьем меня наградил этот проклятый шарф. (Бросает его на стол.) Я так и не знаю, чей он: Николая Зубова или другого мерзавца. Мясники, а не дворяне. Били, душили. Как будто нельзя было пристрелить.
    Александр закрывает лицо руками.
    Павел (глядя на него с насмешкой и жалостью). Ты не перешагнул через это. Ты нежный, добрый, слабый и лукавый. (Переводит глаза на чернокудрую подругу сына.) И блудливый. Труслив, как заяц, блудлив, как кошка.
    Александр (начиная злиться). Вы тоже не были образцом супружеской верности, отец.
    Павел. Увы! Но убили меня не за это. Ты хорошо все обставил — согласился только на мое отречение. Разве ты знал, что папа окажется дураком и полезет в драку? Один против всех, маленький, немощный, курносый уродец против таких молодцов. Что им оставалось делать? (Смеется.) Ладно, ладно, дело прошлое. Твоя слабость не чета моей. Я борол ее вздорностью, а ты упрямством. Великим, терпеливым упрямством. Этим ты и одолел Наполеона. Хвалю, хвалю!.. Но теперь ты пуст. Пуст, как золоченый и гнилой внутри елочный орех.
    Александр все ниже клонит голову.
    Павел. Десять Наполеонов легче победить, чем вырвать Россию из рабства.
    Александр. Дворяне этого не хотят.
    Павел. Не только.
    Александр. Двор этого не хочет, мое ближайшее окружение, родные братья…
    Павел. Не только.
    Александр. Мать этого не хочет.
    Павел. Ты маменькин сынок. Если б ты так же любил отца… (Потирает шею.)
    Александр (погасшим голосом). Я не убивал…
    Павел. Конечно! И Пален, глава заговора, не убивал. Он заблудился в саду. И Беннигсен не убивал, его отвлекли картины. Никто не хотел убивать, но я почему-то мертв. Ладно, дело прошлое. Главная загвоздка, сынок, не в дворянстве, не в сановниках, не в чиновничестве, не в твоем окружении и даже не в матери-императрице. Рабы этого не хотят.
    Александр (потерянно). Как не хотят?
    Павел. Так вот, не хотят, и все! Загадочная душа России. А когда захотят, они нас не спросят. (Бытовым голосом.) Заболтался я. Пора в ад. Чего ты так смотришь? Неужто думал, что я в раю? Нет, дружок, вертоград не про нашу честь. Геенна огненная — наш удел. (Смеется.) Но и там есть табель о рангах. Я по грехам титулярный советник, а ты действительный тайный. Еще бы — цареубийство и отцеубийство — знатные грехи!.. Прощай. Ты не хочешь поцеловать своего папочку?
    Пересилив себя, Александр повернулся к его лицу, которое мгновенно натекло сизой кровью, глаза выпучились, а из ямы рта вывалился синий язык.
    Александр дико закричал и проснулся.
    — Какой страшный сон! — пробормотал он, вытирая мокрый лоб.
    Ужас остекления его глаза…
    На столе лежал офицерский шарф…
    Его крик разбудил женщину.
    — Что случилось? Муж вернулся? Гони его вон!
    — Ты видишь?.. Ты видишь, Мари? Этот шарф!..
    — В-вижу, — заикнувшись от ужаса, ответила Мария Нарышкина.
    — А ты знаешь, чей этот шарф? Им был задушен мой отец! Эта проклятая тряпка захлестнула горло монарха!..
    — Нет, нет! — закричала сквозь слезы Нарышкина. — Я сама купила его в Гостином дворе.
    — Так я и поверил. Это орудие убийства.
    — Да не убивал он никого. Васеньке тогда и десяти годочков не было.
    — Какому еще Васеньке?
    — Гагарину, кому же еще? — лепетала вконец сбитая с толку женщина. — Ну, забыл он шарф… Не ждали мы тебя. Он, бедный, чуть шею не сломал, когда в окно прыгал.
    Секунду-другую Александр оторопело смотрел на свою возлюбленную, потом зашелся в лающем смехе.
    — Воистину от трагического до смешного один шаг.
    — Прости меня, — заныла Нарышкина, — я больше никогда, никогда не буду!..
    Александр посерьезнел.
    — Потеря части воинской амуниции — тяжкая провинность для офицера.
    — Да какой он офицер? Мальчишка флигель-адъютантишка. Паркетный шаркун.
    — Мы дадим ему отличиться, — играя в серьезность, но про себя злясь, сказал Александр. — Он получит взвод в Царево-кокшайском резервном полку. Можешь первой поздравить его с этой милостью, а заодно вернуть шарф.
    Он швырнул ей шарф и покинул спальню под надсадный плач…

    …Александр вышел из дома Нарышкиных. Ему подали коня. Он ловко, по-молодому послал тело в седло. Оглянулся на знакомые окна.
    — Шлюха! — прошептал брезгливо и будто выплюнул из себя изменницу.
    Дал поводья коню. Разгорался прекрасный день — сине-небесный и солнечный. Освобождение от затянувшейся связи порой дарит мужчину не меньшей радостью, чем первое обладание. Александру стало легко на душе, и сразу возникло самое радостное воспоминание его жизни: русские войска входят в Париж…

    …Город охвачен ликованием. Изменчивая толпа, еще недавно влюбленная в «маленького корсиканца», приветствует его победителя.
    Французы очарованы блеском русских полков, бородатыми лицами казаков, узкоглазыми степняками в овечьих шапках, с луками за спиной, «лоскутьями сих знамен победных, сияньем шапок этих медных, насквозь простреленных в бою», но больше всего — самим императором — молодым, голубоглазым, статным красавцем с доброй, чарующей улыбкой.
    Балконы забиты прекрасными дамами, юными девицами, смешливыми гризетками, дерзкими демимонденками и всеми прочими существами женского рода.
    — Да здравствует император! — В этом мощном всенародном крике побеждает звень женских голосов.
    В Александра летят цветы: розы, гортензии, хризантемы, иные дамы бросают букеты, которые рассыпаются в воздухе и падают на императора многоцветным дождем.
    Смуглая рука метнула венок, упавший прямо на каску императора и словно бы увенчавший его лаврами.
    Он поднял голову и увидел обнаженные стройные ноги, уходящие в прозрачную темь короткой юбочки. Александр покраснел, что заметила дарительница венка. Она приветно вскинула руки, отчего юбочка поддернулась еще выше, наградив победителя, как пушкинского пастушка, «лицезрением всей прелести».
    Александр повернулся к генерал-адъютанту князю Волконскому.
    — Ей-богу, князь, ради этого стоило воевать.
    — Легко понять того дракона, который брал с покоренной страны дань женщинами, — с улыбкой отозвался Волконский.
    — Особенно если эта страна — Франция, — отшутился Александр и снова возвел очи горе.
    Его ждало еще много волнующих впечатлений…

    …Александр входит в свой кабинет в сопровождении флигель-адъютанта. Зябко потирает руки.
    — Воистину — Зимний дворец. На улице лето, а здесь собачий холод. Затопите камин.
    И пока флигель-адъютант умело и споро разжигал камин, Александр со вкусом готовил себе работу: достал из бювара гербовую бумагу, придирчиво выбрал и опробовал гусиное перышко, проверил песочницу — полна ли.
    От хорошей тяги зашумело пламя в камине.
    — Вы свободны, — сказал Александр адъютанту.
    Вместо того чтобы повиноваться, тот подошел к государю и подал ему сложенную бумагу, ловко выхватив ее из-под обшлага.
    — Что это? — недовольно спросил Александр.
    — Плод моего усердия, Ваше Императорское Величество.
    — Слухи? — брезгливо сказал Александр, бросив близорукий взгляд на бумагу.
    — Список, Ваше Императорское Величество.
    — Что еще за список?
    — Офицеров, злоумышляющих против Вашего Величества, заговорщиков. Членов тайного общества.
    Александр тщательно скатал список в трубку, подошел к камину и бросил его в пламя.
    — Занимайтесь своим прямым делом, подпоручик.
    — Нет прямее дела, чем радение о благополучии и спокойствии государя! — Верноподданническая тирада прозвучала почти нагло.
    И наглость эта смутила Александра. Мальчишка, щенок, знал, что делает, и чувствовал себя в своем праве. Александр сказал неожиданно для самого себя ласково:
    — Можете идти, голубчик…
    По уходе адъютанта Александр принялся за письмо.
    «Любезный друг Михаил Михайлович! Зная, сколь радетельно привержены Вы пермской земле, цветущей под Вашим попечением, считаю все же сию заботу недостаточной для ума и таланта столь великого государственного мужа. Другой Вам надобен простор, другой размах забот, и потому призываю Вас…» — Перо замерло над листом бумаги.
    Александр взял колокольчик и позвонил.
    В кабинет ступил адъютант.
    — Граф Аракчеев еще не явился?
    — Давно ждет, Ваше Величество!
    — Почему не доложил? Проси!
    Вошел Аракчеев: некрасивый, топорный, но крепко сбитый, большестопый, с неуклюже-надежной поступью.
    — Вот, Алексей Андреевич, нуждаюсь в твоем совете. Хочу вызвать Сперанского. Хватит ему в провинции крохоборничать. Пора вернуться к прерванной войной работе.
    — Это к реформам, что ли? — прищурился Аракчеев — раболепие как-то странно сочеталось в нем с наглостью под покровом простоты.
    — Да, пора отважиться. Рабство позорит Россию. Русский мужик заслужил свободу на полях Бородина и Лейпцига. Россия больше всех отдала победе, а в Париж я привел рабов. Рабы-освободители, — горько усмехнулся Александр.
    — Казаки не рабы, — проворчал Аракчеев.
    — Ты, Алексей Андреевич, вроде парижских девиц, для них все русские — «казакен». Донцы атамана Платова — капля в крепостном море. Так вот, что предложить Сперанскому — Госсовет или особое министерство учредить?
    — Ах, батюшка государь, как повелишь, так и будет, — всхлипнул Аракчеев. — Велишь — все под Сперанского пойдем. Топнешь ножкой, спустим штанцы, пущай нас семинарист березовой кашей потчует.
    — Заговариваешься, Алексей Андреевич!
    — Все от простоты и честности. Не могу лукавить с моим государем. Не приучен. В иезуитских школах не обучался, хохлацкому двоедушию от природы чужд и чернильного семени сроду не грыз. Душа у меня русская — сырая, и русский ум — простак.
    — Хорош простак! — воскликнул Александр. — Как Чарторыйского с Кочубеем аттестовал, да и Сперанского не погладил. Крепко засели в помещичью печень мои «молодые друзья»! О Сперанском и говорить нечего.
    — Напугали вы верных трону, государь. По молодости лет больно смело коней погнали. Война образумила. А ныне, видать, весенний ветерок снова в душу пахнул? Ах, государь, нетто это надобно русскому народу? И слова-то все чужеземные: конституция, институции, реформа, либерте-эгалите. Не поймут такого, государь, все сословия, а пуще всех простые люди.
    — Чего же тут не понять? Хорошо жить будут, свободно, без кнута.
    — Кнут и не надобен, хватит розги, — убежденно сказал Аракчеев, — для цивильных. А для служивых — шпицрутены. Россия, государь, не отрок, не девица, а баба, бабы же любят, чтоб их учили. Чем крепче бьет, тем больше любит. Но и бабу нельзя кнутом, тем паче дрыном — испортить можно. Ремешком или своей дланью — это она обожает.
    — Ладно, хватит народной мудрости. Вернемся к государственному языку. Что делать со Сперанским?
    — Нельзя дважды войти в одну и ту же реку.
    — А ты философ, Алексей Андреевич! Думаешь, что он выдохся?
    — Сколько воды утекло, Ваше Величество. Вы великую войну выиграли, Наполеона скинули. Венский конгресс провальсировали, Священный союз воодушевили, а семинарист наш сиднем сидел в Перми да с пермяками вольтерьяничал.
    — Это неправда, он хороший губернатор.
    — Карамзин сказал: России ничего не надо, кроме пятидесяти хороших губернаторов. Один уже есть…
    — Однако ты остер, Алексей Андреевич!.. Карамзин мыслит по старинке. Он так и не вошел в наш век. Да Бог с ним! Пора обустроить крестьянскую жизнь. Реформа необходима.
    — Да все уже обустроено, государь! По велению Вашего Величества военные поселения растут как грибы после солнечного дождя.
    — Почему же ты молчал? Я думал, что идея повисла в воздухе, как и прочие мои начинания.
    — Хотел все в наилучшем роде отлакировать, тогда и показать.
    — Зачем тянуть? Чай, сейчас косовица, — сказал Александр, гордясь своим знанием деревенской страды.
    — И это Государю ведомо! — всплеснул руками без лести преданный.
    Слышится стук в дверь.
    Входит адъютант с письмом на серебряном подносе.
    — От Их Императорского Величества Марии Федоровны!
    Александр взял маленький продолговатый конверт с таким видом, словно тот мог взорваться в его руках. Пальцы забегали по атласной бумаге, не решаясь вскрыть.
    Аракчеев, ссутулившись, отвешивая поклоны, стал пятиться к двери.
    Оторвавшись от конверта, Александр ласково кивнул верному слуге.
    — Мне не терпится глянуть на воинов-пахарей…
    Записка императрицы-матери была оскорбительно суха и коротка: «Мне необходимо тебя видеть. М…»

    …Александр входит в будуар матери. Две фрейлины, хлопотавшие вокруг сидевшей у зеркала государыни, с реверансами удалились.
    Мария Федоровна, крупная, моложавая, сильно насурьмленная, с маленькими жесткими глазами, подставила сыну щеку для поцелуя.
    — Садись, — сказала она резко, указав на низенькое кресло.
    Высокий Александр неловко уселся и сразу ощутил себя маленьким мальчиком перед высящейся над ним матерью. Наверное, так было рассчитано.
    — Ты опять принялся за старое? — спросила резко Мария Федоровна.
    — Что вы имеете в виду, матушка? — с любезным лицом осведомился Александр.
    — Ты вызвал Сперанского?
    — Как блестяще поставлено во дворце святое дело сыска!
    — Не юли!
    — Ваши осведомители, матушка, идут впереди событий. Я лишь подумал о новом назначении Сперанского.
    — Значит, я вызвала тебя вовремя, — удовлетворенно произнесла императрица. — Сперанского здесь не будет.
    — Возможно, — пожал плечами Александр. — Некоторые считают, что Сперанский опровинциалился.
    — Сперанскому здесь делать нечего! — повторила Мария Федоровна. — Хватит в нашей семье одного задушенного.
    При всем своем самообладании Александр изменился в лице.
    — Это угроза? Мать угрожает сыну?
    — Мать предупреждает сына. Я не хочу тебя потерять. Но ты играешь с огнем.
    — Мне кажется, я ни во что уже давно не играю.
    — О нет! Ты всегда играешь. Всю свою жизнь. Играл в друга Наполеона и в его врага. Играл в либерала, защищал Францию на Венском конгрессе, а кончил Священным союзом. И стал для европейских бунтарей архиреакционером. Признаться, я поверила, что ты образумился. И вдруг ты вернулся к играм молодости: конституцию — Польше, нам — Сперанского с реформами. Ты уже не мальчик, посмотри на себя, у тебя плешь. Пора оставить детские игры.
    — Я пытаюсь. За европейскими делами я забыл о своем долге перед Россией.
    — Нельзя быть охранителем и революционером одновременно. В Европе — страж порядка, в России — разрушитель. Я не верю в твое свободолюбие. Ты вылитый отец. Сегодня он ненавистник Наполеона, завтра пламенный почитатель. Сегодня мальтийский кавалер-аскет, завтра влюбленный пастушок, сегодня апостол мира, завтра Александр Македонский, завоеватель Индии, утром бормочет буколические стихи, днем рвет усы у офицеров. Ты — Романов, а Романовы все с придурью. Кроме моего дорогого Николая. Это кремень.
    Александр пристально смотрит на мать.
    — У меня нет наследника… Как жаль, что между мной и Николаем затесался Константин.
    — Это поправимо, — спокойно сказала императрица. — Константин не хочет царствовать. Для его фокусов ему достаточно Польши. Кстати, и в этом весь ты: дать Польше конституцию, а к ней — Константина в наместники.
    — Я все понял, матушка, — сказал, подымаясь, Александр. — Разрешите откланяться?
    — Если действительно понял, то можешь идти. У меня от тебя головная боль.
    — Вызовите братца Николая, матушка. Он — хорошее болеутоляющее.
    — Я сама знаю, что мне делать. Ступай…

    …Александр возвращается в свой кабинет. Подходит к столу, берет недоконченное письмо к Сперанскому, хочет разорвать, но в последний момент удерживается. Какая-то двусмысленная улыбка появляется на его лице. Он макает перо в чернила и красивым почерком завершает свое послание:
    «А посему Мы решили назначить Вас губернатором Сибири — земли обширной, богатой, но неустроенной. В заключение поздравляю Вас с орденом св. Александра Невского и лентой. Александр…»
    Он старательно запечатывает письмо. Взгляд его голубых глаз проваливается в какую-то далекую пустоту…

    …Толпа приветствует вернувшегося с победой императора. Во главе блестящей свиты он едет на белом коне окраиной Петербурга, но впечатление такое, будто это происходит в самом захудалом городе России допетровских времен. На радостях полиция не отфильтровала встречающих, в чествовании участвует без разбора и городское, и подстоличное, и с отдаленных земель население. Чуйки, армяки, картузы, гречишники, деревенские бабьи платки. Тут и крестьяне, и ремесленники, и мелочные торговцы, и всякая городская протерь, нищие, бесприходные попишки, юродивые, отставные солдаты, инвалиды войны. Толпа кричит, вопит, воет, кликушествует, рыдает, стонет.
    — Благодетель ты наш!..
    — Спаситель!..
    — Солнце ясное!.. Месяц светлый!.. Милостивец!..
    — Многие лета-а!.. — возглашает бродячий дьякон с синим носом.
    Бабы прорываются к коню императора, силятся поцеловать стремя, сапог, хотя бы потный бок коня.
    — А Бонапарта ты привез? — орет косоглазый мужик. — Дай его нам. Мы его с кашей умнем!..
    Юродивый в одной рубахе, под которой что-то телепалось, заплясал перед мордой императорского коня, пронзительно распевая:
Я мудями затрясу, затрясу,
Государя вознесу, вознесу
Выше печки, выше крыши,
На луну и еще выше!..

    Александр оглянулся на своего друга, генерал-адъютанта князя Волконского.
    — Не Париж! — сказал Волконский.
    — Несчастный народ! — произнес с болью Александр. — Несчастный и в горе, и в радости…
    Теперь уже вся толпа вопила:
Выше печки, выше крыши,
На луну и еще выше!..

    Похоже, это стало народным гимном победы…

    …Александр и Аракчеев в сопровождении очень небольшой свиты въезжают в деревню, состоящую из нескольких прямых, как стрела, улиц, обставленных одинаковыми красными домиками с коньком на крыше. Вокруг домиков ни дерева, ни подсолнуха, никакого цветка.
    При виде царского кортежа несколько голопопых ребятенков, возившихся в пыли, и старух, вышедших по хозяйской надобности, поспешно укрылись в домах. Улица как вымерла.
    Кортеж подъехал к одному из красных домиков.
    — Выходи! — гаркнул Аракчеев.
    С невероятной поспешностью из дверей выскочил крестьянин-солдат в полной воинской амуниции, двое мальчиков: один лет десяти, другой пятнадцати, тоже в военной форме, и тому и другому несколько великоватой, и стали во фронт у крыльца. Следом выметнулась баба с очумелым от страха лицом и тоже заняла место в строю.
    — Пошла вон! — рявкнул Аракчеев.
    Баба опрометью кинулась прочь, но не в дом, а за угол, чтобы укрыться в огороде. Остальные члены семьи стояли, не шелохнувшись, выпучив немигающие глаза.
    — Здравствуйте, воины-земледельцы! — ласково произнес Александр.
    — Здравья желаем, Ваше Императорское Величество! — отозвалась троица, причем у детей оказались такие же грубые, махорочные голоса, как у главы семьи.
    — Довольны ли вы своей жизнью?.. — поинтересовался император.
    — Премного довольны, Ваше Императорское Величество!
    — Нет ли каких жалоб? — допытывался император.
    — Никак нет, Ваше Императорское Величество!
    — Хороши ли нынче покосы?
    — Никак… да, Ваше Императорское Величество!
    Неизвестно, сколько бы продолжалась эта оживленная беседа, но послышался треск барабана, из ближайшего проулка возникла воинская колонна: впереди юные барабанщики, за ними ряды косарей в полном военном обмундировании, но вместо ружей на плечах косы.
    — Ваше Величество, можно им присоединиться к строю? — спросил Аракчеев.
    — Ну разумеется, — улыбнулся Александр. — Я не хочу, чтобы мой приезд нарушил заведенный порядок.
    Слабым мановением руки и свирепым взглядом Аракчеев отправил трех оцепенелых ратников в строй.
    Бодро шел в поле, как на бой, отряд пахарей-солдат: от семилетних потешных до бывалых мужей с продубленными лицами. Высокий тенор завел любимую походную:
Солдатушки, бравы ребятушки,
Где же ваши жены?

    И хор грянул:
Наши жены — пушки заряжены,
Вот где наши жены.

    Тенор спросил:
Земледельцы — бравые умельцы,
Где же ваши сестры?

    Хор ответил:
Наши сестры — косы звонки, остры,
Вот где наши сестры…

    Смахнув слезу, Александр обернулся к Аракчееву:
    — Спасибо, Алексей Андреевич, за русских мужиков.
    — Рад старать… — Растроганный всхлип помешал закончить фразу.
    — Да, красит дисциплина русского мужика! — мечтательно сказал Александр. — Каким он становится подтянутым, молодцеватым, красивым. Сейчас он идет с песней на косовицу, а грянет миг воинственный, он с такой же звонкой песней пойдет на врага. Этот мужик не забунтует, ему не до того.
    — Где ж ему бунтовать? — подхватил осчастливленный монаршим расположением и доверием Аракчеев. — С утра в поле, после сытного обеда артикулы на плацу, после опять в поле. Вечером ужин, спуск флага, молитва. Потом на лежанку к бабе для умножения полезного народонаселения России и крепкий сон. Плотный день, без пустот, мысли злокозненной некуда проникнуть.
    — Да, — задумчиво сказал Александр. — У России свой путь. Недаром еще Василий Блаженный говорил, что Россию Господь поцеловал. Устами малых да неразумных вещает сама истина. Путь Европы — не наш путь.
    — Да он и для самой Европы не больно хорош, — вдумчиво сказал Аракчеев. — Иначе — зачем Священный союз? Только он и сдерживает блудные силы и всех этих карбонариев. Россия есть государство по хозяйству сельское, а по духу военное. Дав стране военные поселения, вы, государь, соединили две ее ипостаси в одно целое, а сие есть воплощение исконной российской мечты.
    — Алексей Андреевич, — растроганным голосом начал Александр, — а что бы в свободный час, на отдыхе в Грузино, возле прелестной подруги своей Настасьи Федоровны, взять да и набросать проект российской конституции?
    — Не по разуму мне, государь. Я маленько в военном деле кумекаю, больше в артиллерии, а политическим тонкостям не обучен.
    — Что обучение? Разум холоден и склонен к лукавству. Сердцем надо писать основной закон, золотыми буквами веры и любви.
    — Ну, уйду я в законотворчество, государь, а кто за военными поселениями доглядит? Тут ведь работы непочатый край. Надо ими всю страну обустроить.
    — Правда твоя, — вздохнул Александр. — Конституция может подождать. А ведь ты, Алексей Андреевич, осуществляешь мечты великих утопистов: Томаса Мора, Фомы Кампанеллы.
    — Не знаю таких, — сухо сказал Аракчеев. — Не хотите ли, государь, в дом зайти? Глянуть, как живет боевитый Микула Селянинович?
    Они вошли в чистую просторную избу с белой печью и каким-то неживым порядком во всем обставе.
    — Хозяйка! — крикнул Аракчеев, но ему никто не ответил. — Вот глупая баба, сбежала со двора, даже молочка гостям не предложила.
    — Запужалась, — послышался старческий голос. — В печке глечик с варенцом.
    Аракчеев раздвинул ситцевую тряпицу, закрывающую угол в черной горнице, там сидел на ящике старик и плел хлыстик из тонких сыромятных ремешков.
    — Кто такой? — спросил грубым голосом Аракчеев.
    — Человек, — с едва уловимой насмешкой отозвался старик. — Дедушка.
    — Встать, когда с тобой говорят! — рявкнул Аракчеев.
    — Встал бы, кабы ноги слушались. Какой уж год сидяком сижу.
    — Чем ты занимаешься? — мягко спросил Александр.
    — Шорничаю помаленьку. Даром хлеб не ем.
    — Не обижают тебя?
    — Кто ж убогого обидит? Это над молодыми изгаляются, а со старика немощного какой спрос?
    — Кто же это изгаляется?
    — А всяк, кому не лень, — спокойно ответил старик. — Крепостного разве что курица не обидит, а военного поселенца и курица заклюет.
    — Ах ты, смерд! — вскипел Аракчеев и замахнулся на старика, но Александр отвел его руку.
    — Алексей Андреевич, не роняй себя.
    Аракчеев дрожал от злости, даже царское внушение не подействовало.
    — Ты не видишь, с кем разговариваешь? — прохрипел он.
    Старик поднял глаза, под густыми седыми бровями зияли пустые глазницы.
    — Я с Аустерлица не вижу. А знать знаю, с кем говорю. Не тебя, ты — любой, кто с палкой. А он — царь.
    — Как ты меня узнал? — поразился Александр.
    — По запаху. От тебя царем пахнет, от него — псарем.
    — Алексей Андреевич! — предупреждающе прикрикнул Александр.
    Он вынул золотой и положил его на колени старика.
    — В память об Аустерлице, — сказал Александр и вышел из избы.
    Расстроенный Аракчеев последовал за ним.
    — Хороший старик, — душевно сказал Александр. — Он заслужил отдых. Определите его в богадельню для ветеранов. Там он будет среди своих. А здесь его могут не понять.
    Лицо Аракчеева разгладилось, он с обожанием смотрел на государя…

    Печатают шаг полки. Гудит утрамбованная земля плаца. Хорошо, мощно шагают вышколенные твердой рукой командира — великого князя Николая солдаты с выпученными от усердия глазами, ведомые офицерами с закаменевшими лицами.
    Зачарованно смотрит Александр. Поворачивается к Николаю:
    — Спасибо, брат. Ты доставил мне истинное удовольствие.
    — Рад стараться, Ваше Императорское Величество! — шутливо, но явно польщенный отозвался Николай.
    — Ты, право, молодец. Жаль, что по молодости лет не мог принять участие в кампании двенадцатого года. Ты, несомненно, покрыл бы себя славой.
    — Вы слишком добры ко мне, — пробормотал Николай, залившийся румянцем.
    — Какая великая правда в порядке! — обращаясь не столько к Николаю, сколько к самому себе, произнес Александр. — Дисциплина, дисциплина и еще раз дисциплина — вот что нужно стране, Европе, миру. Вот что нужно каждому человеку. Когда все шагают в ногу, гудит земля, но небо спокойно. Когда все поют в унисон, слова не нужны. Вот истинная мудрость, остальное от лукавого… Вели подать мне лошадь.
    — Вы не откушаете с офицерами? — обиженно спросил Николай.
    — Неужели я обижу таких молодцов? — улыбнулся Александр. — Увиденное взволновало меня, я должен побыть наедине со своими мыслями. Не бойся, я буду вовремя к столу…

    …По лесной просеке скачет на гнедом коне Александр. Его задевают сосновые ветки, но он так ушел в думы, что не замечает этих, порой весьма чувствительных касаний.
    Не сразу заметил он и пристроившегося к нему сбоку всадника на сером, в яблоках коне. А затем, скосив взгляд, он обнаружил странное: всаднику не хватало места на узкой тропе, но он спокойно наезжал на деревья и спокойно пронизал их, словно был бестелесен.
    Александр встряхнулся и сосредоточил взгляд. Что-то очень знакомое было в кургузой, с наклоном вперед фигуре в серой шинели с высоким воротником; небольшая черная треуголка надвинута на лоб.
    Похоже, Александр не очень удивился, узнав Наполеона.
    — Почему ты здесь? — спросил он спокойным, мягким голосом.
    — По вашему вызову, победитель! — Это прозвучало насмешливо, но не зло.
    — Откуда такая ирония? — прищурился Александр. — Ведь я действительно победил.
    — Да. И вас, и Шварценберга, и Блюхера, и Веллингтона будут помнить, потому что вы победили Наполеона. А меня, потому что я Наполеон. Меня никто не принуждал к бессмертию.
    — А нас принудили вы?
    — Конечно! Без меня о вас никто и не вспомнил бы. Теперь вы принадлежите истории, а я — стихии.
    Александр повернулся в седле и пристально посмотрел на бледное лицо и глубоко запавшие темные глаза.
    — Если я говорю с вами, значит, вы призрак?
    — А вы?.. — усмехнулся Наполеон. — Вы тоже призрак того Александра, который вошел в Париж на радость всем гризеткам. Да, я умер, — добавил он деловито. — Мне только этого не хватало для окончательного триумфа.
    — Вы правда умерли? — Это прозвучало по-детски.
    — Ваши друзья-англичане уморили меня слабыми дозами мышьяка. Милейшему Веллингтону не терпелось от меня избавиться. Он все еще боялся изгнанника. Никаких претензий. Я сделал все, что мог, даже продиктовал скучные мемуары.
    — А что вы такого сделали? — с горечью сказал Александр. — Залили кровью всю Европу?
    — Хорошее кровопускание необходимо народам, иначе они перестают ценить мирную жизнь. Но я сделал больше: дал устав «Комеди франсез». Кстати, я работал над ним в горящей Москве.
    — Не велика заслуга!
    — У вас и такой нет. Но еще я дал наполеоновский свод законов и завершил Французскую революцию, сделав ее всемирной.
    — Священный союз уничтожил разбросанные вами плевелы.
    — Священный союз? Этот эфемер! — захохотал Наполеон. — История делается не гусиным пером Меттерниха и не велеречием русского петиметра. История делает себя сама, и каждый раз через одного-единственного человека, который не боится ни людского, ни божеского суда.
    — Я догадывался, что вас не раздавило ни чудовищное поражение, ни позор плена и ссылки, ни потеря трона, семьи, сына, но чтобы ни тени раскаяния!..
    — О чем вы? Разве есть другой способ заразить духом свободы всю Европу?..
    — Во Францию вернулись Бурбоны.
    — Это жалкие флюгеры, их снесет первым же ветром. Французы сейчас самые свободные люди в мире. Вам не надо было входить в Париж. Оставили бы это англичанам и немцам — у них нет рабства. Тщеславие подвело. Ваши офицеры, ваши сержанты и ваши солдаты унесли из Франции страшный дар — желание свободы. Так кто же победил, Ваше Императорское Величество?
    Наполеон с силой послал коня вперед.
    — Куда вы? — почти жалобно крикнул Александр.
    — Я вам все сказал, мой несчастный бывший брат!.. — послышалось издалека…

    Аракчеев в темном плаще с поднятым воротником и надвинутой на глаза треуголке входит в кабинет Александра:
    — Вы готовы, Ваше Величество?
    — Как видите.
    — Накиньте плащ, государь, и прикройте голову. Будет холодно.
    — Вы же сказали, что они собираются во дворце, — подозрительно сказал Александр.
    — Дворец — это целый мир, государь: от тундры до тропиков. Вы сами убедитесь в этом.
    Александр закутывается в плащ, надевает гусарскую шапку.
    — А может, не стоит, Алексей Андреевич? — сказал он неуверенно. — В мире и так довольно злобы.
    — Государь должен знать своих врагов.
    — Зачем? Я не собираюсь мстить.
    — Не мстить, но остановить преступную руку — ваш долг, государь. Злоумышленники готовят переворот.
    «Давно пора», — произнес про себя Александр, а вслух сказал:
    — Горячие сердца и пустые головы, что они могут?
    — Вот это вы сейчас узнаете, государь. Каждому человеку, а тем паче правителю, не мешает знать, что о нем думают. Ваш августейший родитель тоже был чрезмерно доверчив — от гордости.
    Пример подействовал, хотя покойный Павел доверял до конца лишь изменнику Палену…
    — Ведите! — сказал Александр.

    …Это небольшое путешествие в пределах Зимнего дворца навсегда запомнилось Александру, ибо невозможно было представить, что под одной крышей с императорскими апартаментами и службами помещалось огромное и страшное царство хаоса, нежилых, но обитаемых бог весть кем покоев, буйный растительный мир, живущий из себя, без участия человека.
    Сперва они шли сквозь какие-то заросли (заброшенный зимний сад), раздвигая то живые и мягкие, то иссохшие, крошащиеся от прикосновений ветви растений.
    Иглы, сучки цеплялись за одежду, словно не хотели пустить зашельцев дальше. Несколько раз Александр испуганно замирал от шума птичьих крыльев. Увеличенные собственной тенью, меж высаженных в кадки пальм и кипарисов, апельсиновых и лимонных деревьев проносились голуби, похожие на гарпий, стаи воробьев вспархивали с оглушающим стрекотом. И вдруг заухал то ли сыч, то ли филин.
    Они шли сквозь чащу, раздвигая ветки лиственниц, пихт, олеандров, туй, карликовых кленов, с иных ветвей осыпались лепестки белых жирных цветов.
    — Куда ты завел меня, Алексей Андреевич? — почему-то шепотом спросил Александр.
    — Это «Большой каприз» императрицы Екатерины. Она любила тут отдыхать. А батюшка ваш распорядился закрыть сей парадиз.
    — Приют блудницы, — вспомнив, прошептал Александр.
    По узкому, залитому лунным светом и продуваемому ветром в разбитые окна переходу они прошли в огромный, хотя и необозримый из-за темноты зал.
    Сверкали латами и шлемами фигуры рыцарей в полном боевом доспехе от поножей до кирас и оплечий. Озираясь, Александр чуть не наскочил на громадного, закованного в железо боевого коня, на котором восседал рыцарь с копьем и щитом.
    Он посторонился и едва не угодил в объятия собственного отца. Он не сдержал крика. Портрет Павла I в рост стоял на полу, прислоненный к стене, и лунный блик наделял зловещей живостью желтое курносое лицо. Он был в костюме мальтийского кавалера с выставленной вперед тростью и, казалось, шел навстречу сыну.
    Александр вытер мокрый лоб, обошел стороной портрет и вновь шарахнулся: к нему качнулась бабка Екатерина в роскошном, хотя и обветшалом платье с оборванными кружевами, с жеманно улыбающимся ртом и лысым черепом — фарфоровая фигура для какого-то увеселения на пружинах и шарнирах. Она продолжала раскачиваться, когда он ее огибал.
    И тут его ждал последний и самый ужасный сюрприз: пробная восковая фигура Петра I растреллиевой работы: длинное тулово, острые колени и совершенно голая, без усов, бровей и волос, круглая, как шар, голова. Прижимаясь к стене, Александр ополз великого предка и оказался в другом проходе.
    — А вы тут как свой, — обратился он к Аракчееву. — Крепкие у вас нервы, граф.
    — Не жалуюсь, государь, — обычным сиплым голосом отозвался фаворит. — Этих бояться нечего, бояться надо живых.
    — Далеко нам еще?
    — Мы пришли, — сказал Аракчеев, толкнув небольшую и невидную в стене дверь.
    Они ступили в крошечную, пустую, совсем темную комнату, лишь под потолком светлело зарешеченное оконце. Аракчеев достал откуда-то складной стул и поставил его к неприметному отверстию в стене.
    — Садитесь, государь, я обожду в костюмерной.
    — А что я увижу?
    — Ничего, государь. Но все услышите. Здесь выход тайного уха, прослушивается левое крыло дворца, ныне необитаемое.
    — Я не могу поверить такой дерзости заговорщиков.
    — Кто станет их здесь искать? Подземный ход ведет за Фонтанку. О нем никто не знает. Почти никто, — добавил Аракчеев.
    — Я ведь глуховат.
    — Не беда. Когда я притворю дверь, извольте сдвинуть эту заслонку, государь.
    И Аракчеев скрылся.
    Несколько мгновений Александр колебался, затем решительно отодвинул заслонку.
    — Убить! — ударило ему в ушную перепонку, в мозг, в сердце отчетливое, резкое, словно в лицо брошенное слово. — Истребить весь змеиный род!
    — Мы собрались обсудить конституцию, — произнес чей-то холодный голос. — А ты опять за свое.
    — Да, за свое. Англичане и французы указали нам путь. Первый шаг революции — обезглавить монархию.
    — За что ты его так ненавидишь? — спросил юношеский голос.
    — За все! Меланхолия Пьеро и повадки Арлекина. Блудодей и святоша. Душитель Европы и тюремщик России с голубым взором падшего ангела. Сулил конституцию, а дал аракчеевщину.
    — Аракчеевщина! — восхитился молодой голос. — Это великолепно!
    — Чисто русский парадокс: век Александра обернулся веком Аракчеева, — сказал зрелый и звучный мужской голос.
    «И ты, Брут!» — прошептал Александр.
    — С Романовым все ясно, — вновь заговорил тот же ледяной голос. — Но мы не можем ввергнуть Россию в хаос. Нужна конституция, манифест о крестьянах, нужны цивилизованные законы…
    Александр задвинул заглушку. «Боже!.. — шептал он словно в забытьи. — Я говорил с вами… смеялся… пил вино… Я подарил тебе деревянную лошадку, мальчик, на день рождения… А тебя я обнял под Аустерлицем… А ты поцеловал мой портрет, когда я тебе его подарил… Мы играли в волан с твоей сестрой… Я узнал все ваши голоса… голоса друзей, как мне казалось… Что с вами сталось?.. Или со мной?..»
    Он опрометью кинулся вон из комнаты, ударился о дверь и попал прямо в руки Аракчееву…

    …И снова кабинет Александра.
    Александр почти падает в кресло. Аракчеев смотрит на него, вынимает из-за обшлага мундира копию знакомого списка и кладет перед государем. Тот берет список и, не глядя, медленно, старательно разрывает на мелкие клочки. Аракчеев выпрямился, щелкнул каблуками, являя готовность избавить государя от своего присутствия. Что делать — не угодил.
    — Кто ваш духовник? — слабым голосом спросил Александр, то ли не заметивший, то ли пренебрегший маневрами фаворита.
    Даже железный Аракчеев смешался.
    — Наш грузинский батюшка, — пробормотал он каким-то бабьим голосом. — Отец Варсонофий.
    — Я не о том, — поморщился Александр. — Я слышал, к вам ходит какой-то Иван Яковлевич.
    — Он не духовник мой и вообще не духовного звания. Настасья Федоровна его приветила за благость и бесхитростную правдивость.
    — Я хочу его видеть.
    Пепельно-бледное лицо Аракчеева налилось тяжелой кровью.
    — Он гундосый, государь, то бишь гугнивый, вы его не поймете. Имея таких духовных наставников, как архимандрит Фотий, князь Голицын…
    — Сановный пастырь и сановный мистик, — перебил Александр. — А мне дурак нужен. Святой русский дурак, простой и бесстрашный. Чтобы видел во мне не царя, а овцу заблудшую.
    Аракчеев уже все понял и сразу овладел собой. Но тон взял вкрадчивый.
    — Я, государь, по артиллерии маленько кумекаю, за военными поселениями досмотреть могу, но коли надо, то и Кощеев ларец со дна морского добуду. Отыщу я в петербургском вертепе чистейшее сердце, праведного дурака, который всех Голицыных мудрее…

    …Карета с Александром и Аракчеевым останавливается у ветхого деревянного домика возле Крестовского перевоза.
    — Государь, блаженного в народе Фомушкой кличут, но он только на Фому Ипатьича откликается. С большим самолюбием человек. Денег ему не предлагайте, он обидеться может. Вы их незаметно его домоправительнице и духовной сестре суньте. Лучше перстенек или золотую цепочку. Они бессребреники. С Богом, Ваше Величество, а я в карете подожду. Вы запомнили: во дворе налево, за помойкой, одноэтажный деревянный флигелек. Постучаться трижды.
    Александр без труда отыскал скромное жилище блаженного. Он постучал условным стуком, ему сразу открыли. У графа Аракчеева осечек не бывало.
    Присмотревшись к темноте, едва озаряемой лампадкой из горницы, Александр угадал в огромной бабе домоправительницу блаженного и почтительно поклонился ей.
    — Идем, — сказала баба, крепко взяв его за руку. — Он тебя ждет.
    Они вошли в горницу. У киота молился мужик с худыми лопатками, выпирающими из посконной рубахи. Молясь, он раскачивался, как китайский болванчик, что-то бормотал, а порой вскрикивал.
    Александр пригляделся к святому человеку, и перед ним возникла картина победного возвращения в Петербург. Он сам на белом коне, а вокруг чуйки, армяки, картузы, гречишники, яркие платки. Восторженные вопли толпы и ее раболепие с целованием стремян и сапог, и юродивый в одной рубахе, пляшущий перед мордой императорского коня и выкрикивающий поганые вирши, тут же подхватываемые толпой. С легким ужасом Александр узнал в пастыре петербургского высшего света того самого юродивого — безобразного Фомушку.
    Первым движением Александра было бежать, но управительница блаженного загородила дверь своим необъятным туловом, а сам юродивый, будто угадав его намерение, вскочил с колен и заплясал, задергался, затрясся перед глазами ошалевшего посетителя.
    — Признал, признал слово заступника перед Господом? То-то!.. Не робей, воробей, не таких еще у нечистого отмаливали. Ты хоть не белый, а и не черный, не пегий. Мы тебе и восславить могем. Подать мне коня!
    Баба грохнулась на колени и подползла к Фоме Ипатьевичу. Он взобрался на нее, широко раскинув голые волосатые ноги.
    — Скачи вперед, мой славянский конь. На Царьград! Да здравствует император!
Я мудями затрясу, затрясу,
Государя вознесу, вознесу
Выше печки, выше крыши,

    а ну, подхватывай:
На луну и еще выше!..

    Он заскакал кругами по горнице, истошно распевая эту песню. Баба ему вторила. И вдруг Александр с ужасом и каким-то странным облегчением поймал себя на том, что подпевает им:
Выше печки, выше крыши,
На луну и еще выше.

    Так они скакали по жарко натопленной комнате, потея и горланя, блаженный о конь впереди, Александр позади, пока Фома Ипатьевич не крикнул:
    — Тпру! Будя! Хватит его гордыню тешить!
    Он сполз на пол, а баба, держась за поясницу, распрямилась.
    — Пить хочу! — объявил блаженный.
    Баба мощным движением выпростала из-под кофточки огромную грудь с сизым соском. Александр невольно отпрянул и увел глаза.
    — Ты не гребуй! — наблюдательно возопил блаженный. — Не отвращай взгляда от чуда, содеянного Творцом. Девица сия не токмо не рожала, но не принимала мужа в лоно свое. А неиссякаемый млечный ключ бьет из сосцов, подобно святой сладимой афонской струе.
    Он нажал на сосок, и молоко брызнуло из груди, как у Геры, когда ее цапнул ручонкой младенец Геракл, незаконный сын Зевса, отчего и образовался Млечный Путь. Блаженный подставил хлебало и стал жадно глотать молоко.
    — Отведай, раб Божий Александр, сподобься благодати.
    Растерянный, с трудом преодолевая дурноту, Александр зажмурился и втянул в рот чудовищный сосок. Странно, но он не оторвался сразу от жутковатого источника.
    — Не усердствуй чрезмерно, — остановил его блаженный, — чревоугодие тоже смертный грех. Так. Поблагодари Господа и сидай под образа.
    А когда они уселись в уголке друг против друга, Фома Ипатьевич проел Александра глазами и сказал человечьим голосом:
    — А ты ведь всерьез о правде недужишь. Не то что этот шут Голицын и эта коза Курдюкова. «Дева, облаченная в солнце!» — передразнил он кого-то. — Бесплодная смоковница, лицедейка, дырка без баранки. — Он повернулся к чудо-деве. — Марья, пошла вон!
    Поразительная перемена свершилась с Фомой Ипатьевичем, будто какая-то пелена сползла с него, на государя смотрел серьезный и печальный человек.
    — Дай руку, — сказал Фома Ипатьевич. — Дай темя… Дай сердце… — Он ощупал императора с врачебной тщательностью. — Не трать себя на мирскую грязь. Не в этом твое спасение. Будешь болтаться меж страхом и надеждой, своей души не спасешь, а чужие загубишь. Уходи. Слышишь, уходи. Замаливай свой грех перед Богом, а не перед людьми. У них ты не заслужишь, как ни тщись. Ты хочешь хорошо, а выходит гадость, смрад. Не вознес я тебя — дурость это. Податлив ты на темное, которое мнишь светлым. Помни: не на путях земной суеты твое спасение, а в смирении, умалении себя. Марфа печется о мнозем, а единое есть на потребу. Стань наижалчайшим среди жалких мира сего, авось тебе и отпустится. Твой верх внизу, твой низ наверху — смекай! А сейчас уходи, душно мне с тобой. Манька! — заорал он как оглашенный. — Дай благодати испить! Горло саднит.
    Александр не стал дожидаться нового млекопития, быстро поклонился блаженному и — к двери. По пути он успел сунуть в потную Манькину ладонь золотые вещицы…
    Оказавшись во дворе, он прислонился к помойному ящику, его вырвало…
    Александр возвращается во дворец. По его виду никак не скажешь о пережитом потрясении.
    Флигель-адъютант, не скрывая радостной улыбки, ибо знает, что новость доставит радость императору, докладывает:
    — Ваше Величество, вас ждет гость!
    Александр удивленно, распахнул дверь маленькой гостиной. Навстречу ему шагнул высокий, статный господин, с красивым, гордым лицом и чуть тронутыми сединой каштановыми волосами.
    — Боже мой, Адам! Вот сюрприз так сюрприз! Порывисто обнимает князя Чарторыйского, тот отвечает чуть скованно.
    — Надолго к нам?
    — Нет, государь. Я тут ходатаем за одного невинно осужденного.
    — Адам, прошу вас, в память старой дружбы называйте меня Александр. Я почти отвык от своего имени.
    — Это трудно… — тихо сказал Чарторыйский.
    — Вы сердитесь на меня? Конечно, кому же, как не князю Чарторыйскому быть вице-королем Польши. Но, Адам, я не так самовластен, как думают многие, в том числе вы. Дать Польше конституцию, а вице-королем — патриота из патриотов князя Чарторыйского — это вызвать взрыв. Выкуп за конституцию — вот ничтожный, хроменький человечишко, которому я отдал принадлежащее вам по праву место. Все равно вы истинный глава Польского королевства.
    — А ваш брат Константин?
    Александр вздохнул.
    — Он останется в Варшаве. Я знаю о всех его безобразиях, но в управление он не вмешивается.
    — Неужто все так плохо? — участливо спросил Чарторыйский.
    — Как ни плохо, — улыбнулся Александр, — считайте, что ваше ходатайство за невинно осужденного увенчалось успехом. Это я еще могу.
    — Спасибо, Александр, — сердечно сказал Чарторыйский.
    — Вы помните слова мадам де Сталь: государственный строй России — это деспотизм, умиряемый цареубийством. Я вспоминаю их каждый день.
    — Неужели ничего нельзя сделать?
    — Ввести парламентский строй или покрыть всю Россию виселицами? Последнее куда проще. Только не для меня, Адам.
    — Боже мой! А как прекрасно все начиналось! «Молодые друзья», где они?
    — Вы остались верны идеалам, но ваше сердце отдано Польше. Милый и честный Строганов умер. Виктор Кочубей — отменный министр внутренних дел, все тот же ясный ум и малороссийская уклончивость, и никаких иллюзий. Новосильцев, сами знаете, правая рука Константина, умен, жесток и всегда пьян. Забудем о них.
    — А вы сами, Александр?..
    — Что я?.. Просто счастливый случай. Хватит о грустном. Сделайте меня счастливым, Адам, подарите мне день молодости.
    — Увы, я слишком стар для этого.
    — Вы старше меня всего на семь лет. А выглядите куда моложе. Я не предлагаю вам никаких безумств. Мне просто хочется вернуть пережитое.
    — Я не могу вам отказать… Александр.
    — Отлично! Мы ужинаем сегодня у Елизаветы Алексеевны.
    Чарторыйский вспыхнул.
    — Захочет ли Ее Величество видеть меня?
    — Это моя забота. Значит, договорились?..

    …Гостиная Елизаветы Алексеевны. Хозяйка, несколько увядшая, хотя все еще красивая какой-то тонкой, тающей красотой женщина, встречает входящих гостей. Впереди Александр с цветами, за ним Чарторыйский.
    — Добрый вечер, дорогая! — Александр целует жене руку. — Смотри, кого я привел.
    Он делает шаг в сторону. Томительная пауза. Бывшие любовники не смеют взглянуть друг на друга. Словно не замечая их замешательства, Александр ставит цветы в вазу. Как и полагается женщине, Елизавета первой берет себя в руки.
    — Добро пожаловать, князь. Сколько лет, сколько зим.
    Подает ему руку, он почтительно целует. Александр достает из ведерка бутылку «Клико». Хлопает пробка. Пенная струя разлита по бокалам.
    — За встречу через жизнь! — провозглашает Александр. Он залпом осушает бокал, остальные едва притронулись к вину.
    Старенькое фортепиано привлекает взгляд Александра.
    — Боже мой, я подарил его тебе на свадьбу. Где ты отыскала это старье?
    Садится к инструменту, бравурно играет «Марсельезу», напевая:
Алон занфан де ля патри!..

    — Как это бодрит! И до чего жалкий гимн сочинил Руже де Лиль в мою честь в Париже. В искусстве нельзя фальшивить.
    — В жизни тоже, — прошептала Елизавета так тихо, что, похоже, никто не услышал.
    Входит лакей:
    — Кушать подано!
    Александр сделал озабоченное лицо.
    — Ужинайте, мои дорогие. Я вынужден вас покинуть.
    — Я думала, ты подаришь мне этот вечер, — упавшим голосом сказала Елизавета.
    — Увы, бедный русский царь не располагает даже своим временем. — И Александр откланялся со всеми знаками уважения к жене и дружбы — к Чарторыйскому…
    Александр сбегает вниз, садится в кабриолет и бросает груму:
    — К Нарышкиным!..

    …Елизавета и Чарторыйский за столом. Они не притронулись к еде.
    — Зачем ему это надо? — хмуро и печально спросил Чарторыйский.
    — Он, видимо, решил вернуться к своей пассии, — задумчиво сказала Елизавета. — И для куража создал знакомую ситуацию.
    Чарторыйский внимательно посмотрел на нее.
    — Вы очень умны, мадам.
    — Я всегда одна. Мне ничего другого не остается, как думать и… умнеть. — Это прозвучало очень женственно. Елизавета на миг словно вся высветилась изнутри.
    — Вы все так же безбожно очаровательны, — вздохнул Чарторыйский. — Но могу я говорить с вами вполне откровенно?
    — Вы, конечно, можете, но отвечу ли я вам тем же — не знаю.
    — Что ж, попробуем. Зачем он нас сводил? Тогда, в молодости?
    — Как ни странно, это было доброе в нем. Мы начали с любви. Ах, как мы любили друг друга! Затем у нас родились дочери. И одна за другой умерли. Мне кажется, он не простил мне этого, хотя никакой вины моей не было. Я стала ему в тягость. И тут появилась красавица Нарышкина. Он влюбился страстно. Но меня жалел. Он никого так не ценил, никем так не восторгался, как вами, и сделал мне воистину царский подарок.
    — Но вы же любили его?
    — Да… И вас… немножко. Не сердитесь на откровенность. Вы правда мне очень, очень помогли.
    — Чем же все это кончилось?
    — Вашим отъездом. Его разрывом с Нарышкиной. Она обманывала его со смазливым мальчишкой, флигель-адъютантом Гагариным. Александр сослал его в какой-то захудалый полк.
    — Как не похоже это на Александра.
    — Его оскорбили. И он далеко не так отходчив, как кажется. Ко мне он так и не вернулся.
    — Но, кажется, вернулся к той?
    — Не знаю… Время лечит и не такие раны.
    — Вы не находите, что он стал странен? Говорлив. Рассеян. Возбужден. И как будто все время озирается.
    — Он несчастлив. Я это знаю, но ничего не могу поделать.
    — И все-таки берегите его… мадам… — Чарторыйский поклонился и встал.
    Елизавета Алексеевна тоже поднялась. Внезапно Чарторыйский в страстном порыве прижал ее к груди.
    — Князь, опомнитесь! Вы же рыцарь!..
    Чарторыйский тут же отпустил ее.
    — Я польский рыцарь, мадам. А если есть хоть тень шанса, поляк обязан им воспользоваться. Не ради себя — ради дамы.
    — Я ценю вашу любезность, князь. Прощайте, Адам, чует мое сердце, мы больше не увидимся.
    — Вы лучшая женщина на свете. И это говорит не поляк, а человек, навсегда околдованный проклятым очарованием вашей страны…

    …Александр подкатил к дому Нарышкиных. Сквозь зашторенное окно будуара пробивался свет, остальные окна были темны. Александр спрыгнул на землю и отпустил грума.
    — Завтра в шесть!
    Зацокали копыта.
    Александр поднялся на крыльцо, дернул ручку колокольчика. Дверь отворилась не так быстро, как надо бы, и почему-то вместо чопорного швейцара предстала перепуганная горничная Нарышкиной.
    — Ах! — только и сказала она, сделав попытку захлопнуть дверь.
    — Ты что — не узнала меня? — спросил Александр, потеснив горничную.
    — Г-господина Нарышкина нет дома, — залепетала горничная. — И сегодня не будет.
    — Вот и хорошо! — засмеялся Александр. — Но госпожа дома, я видел свет в будуаре.
    — Ах, туда нельзя! — вконец растерялась горничная. — Госпожа нездорова.
    — А я ее вылечу, — все еще пребывая в отменном расположении духа, сказал Александр и шагнул к лестнице.
    — Нет! — вскричала горничная, раскинув руки. — Я вас не пущу!
    — Ты повредилась в уме, бедняжка? Забыла, с кем говоришь?
    Горничная опустилась на колени.
    — Умоляю вас, Ваше Величество! Туда нельзя!.. Не надо!.. О, Господи, что ж это будет?
    Наконец-то до Александра дошла горькая правда. К чести его, он сразу овладел собой.
    — Так кто же у госпожи? Скажи, не бойся. Тебе ничего не будет.
    — Государь, увольте! Меня прогонят!
    — Говори. — Этот негромкий голос, случалось, перекрывал шум битвы.
    — Князь Гагарин из Опочки прискакал. — Девушка заплакала.
    А государь неожиданно расхохотался.
    — Такая верность заслуживает награды.
    Александр достал блокнотик с золоченым карандашом и быстро набросал: «Поздравляю полком, князь, Четвертый егерский стоит в Красном Селе. А.»
    — Передай князю. Госпожа тебя щедро наградит.

    Хлопнула парадная дверь. Александр пошел пустынной улицей. Месяц челноком нырял в бегущие тучи. То ли от гордости своим великодушным поступком, то ли от жестокого разочарования он опять увидел себя в свой лучший миг вхождения в Париж во главе победоносных войск. Гремела музыка, звучала величальная Руже де Лиля, ревела толпа, влюбленно стонали женщины, забрасывая цветами красавца императора…
    Он не заметил, как пошел дождь, сперва вуалькой мелкого петербургского сеянца, затем вхлест. Зашумело в ветвях, запузырились лужи.
    Александр прибавил шагу, потом побежал. Он увидел с края парка беседку. Каменными буквами значилось: «Павильон Армиды». Он вбежал туда. Павильон был сквозным, продуваемым ветром, несущим ливневую влагу. Александр скрючился у колонны…

    …Спальня Александра. Он лежит в постели, обложенный подушками, с красным, воспаленным лицом, пересохшим ртом и лихорадочно горящими глазами. На ночном столике баночки и бутылочки лекарств с бумажными шлейфами.
    Елизавета Алексеевна, поддерживая его голову, дает ему освежающее питье.
    — Спасибо, родная, — шепчет Александр потрескавшимися губами. — Ваш муж — старая развалина, одна ночь под дождем — и неделя в постели. А когда-то на бивуаке я спал на промерзлой земле с охапкой листьев под головой. — Кашляет, хватаясь за грудь.
    — Вам надо на теплое солнышко.
    — Нам обоим это надо. Дорогая, вам кажется, что я сплю, а я лежу с закрытыми глазами и слушаю ваше затрудненное дыхание, какой-то тихий стон в вашей нежной груди. — Голос его пресекся, он взял ее руку и стал целовать. — Любимая, я так боюсь за вас.
    — Я согласна умереть, чтоб только услышать такие слова, — с невыразимой нежностью сказала Елизавета.
    — Надо было все потерять, чтобы вернуть вас. Я лишился всех и вся: друзей, доверия армии и дворянства, любви матери, поклонения братьев, даже уважения врагов. У меня остался один Аракчеев, этот монстр…
    — И старая больная женщина.
    — И лучшая из женщин. Я опять богат. Богаче всех на свете. Я не хочу возвращать отвернувшихся, не хочу карать изменивших. Я хочу лишь одного: быть с вами. Уехать из этого проклятого города. Туда, где тихо, пустынно и тепло. Чтоб были только мы, солнце и море.
    — Вы всегда любили Крым.
    — Крым — это наместник Воронцов, его дворец, куча прихлебателей, приемы, балы, бесконечные парады и смотры, тот же Петербург, только провинциальный и потный. Вы знаете такой город Таганрог?
    — Нет, где это?
    — На Азовском море. Даже не город — селение. Мы будем совсем одни. Возьмем только верного Волконского, лейб-медика Вилие, двух-трех лакеев и вашу горничную.
    — Вы все продумали?
    — Намечтал. Чтобы всерьез продумать, нужно ваше согласие.
    — Неужели вы в нем сомневались?..

    …Покои вдовствующей императрицы. Мария Федоровна, Александр и Николай за чайным столиком.
    — Как я буду радоваться, — с доброй улыбкой обращается Александр к Николаю, — когда увижу тебя с женой, проезжающими мимо меня, и я, затерянный в толпе, буду кричать вам.
    Раздувшийся от гордости Николай тщетно делает вид, что его ничуть не привлекает, даже отвращает подобная перспектива.
    Императрица Мария Федоровна куда трезвее относится к происходящему.
    — Отречение чревато немалыми опасностями. Тем более двойное отречение: сперва ты, потом Константин. А ты уверен в Константине?
    — Он дал мне слово.
    — Письменное свидетельство надежнее.
    — Есть и письмо, — улыбнулся Александр материнской предусмотрительности.
    — И все-таки ты не Диоклетиан и не Карл V, а Россия не Древний Рим и не Испания XVI века. Наш народ непредсказуем.
    — Вы хотите сказать, маман, что моя смерть была бы предпочтительнее? — наилюбезнейше спросил Александр.
    Николай вздрогнул, с ужасом переводя взгляд с брата на мать.
    — Я хочу сказать, — ледяным голосом отозвалась императрица, — что момент отречения должен быть выбран умно и точно. Я бы не спешила с этим. Мне не нравятся умонастроения офицерства.
    — Что-о? — вытаращил и без того выпуклые глаза Николай. — Да я их в бараний рог согну.
    — Вы молоды и горячи, Николя, — мягко пожурила сына Мария Федоровна. — Никогда не рубите сплеча. Учитесь выдержке у вашего брата.
    — Это семейный заговор, — сказал Александр. — Для всех мы едем на курорт. Сперва я, чтобы все подготовить, следом моя жена. Ее здоровье внушает серьезные опасения.
    — Таганрог — не лучшее место для отдыха, — заметил Николай. — Начнутся пересуды.
    — Вот ты их и прекратишь. Настолько тебя хватит?
    — Можете не сомневаться, — каким-то новым голосом ответил Николай…

    …Александро-Невская лавра. Лаврские ворота. Золото одежд митрополита, архимандритов. Здесь же монахи и прочая церковная братия. Все собрались для встречи государя.
    — Одного ладана вчера ведро принесли, — шепчет юный монашек своему пожилому собрату. — А свечей!..
    — Восковых, — уточняет второй. — Бо-о-лыная служба…
    — Государь хочет обычное молебствие… как чин для благословения в путешествие… А где он — Таганрог?
    Вопрос остался без ответа, потому что к воротам подкатила легкая, запряженная тройкой коляска. Из нее вышел Александр — в сером плаще, в фуражке, без шпаги и без всякого сопровождения.
    Александр быстро подошел к митрополиту, поцеловал ему руку.
    — Я несколько опоздал приездом, владыко…

    …Служба в соборе. Александр преклонил колено, его окропили святой водой. Митрополит благословил царя иконой Спасителя. Александр приложился к иконе, потом оглянулся на перводиакона:
    — Доставьте эту икону ко мне в коляску.
    Протоиерей взял икону и пошел вперед, икона старинная, много золота, лик Спасителя прекрасен.
    В толпе монахов старец-схимник. Александр вдруг встретился с ним взглядом. Схимник поднял иссушенную руку, словно благословил государя.
    — Могу я заглянуть в келью к этому старцу? — спросил Александр митрополита…

    …Келья схимника поражает мрачностью, пол и стены обиты черным сукном до половины стены, большое распятие с предстоящей Богоматерью и евангелистом Иоанном. Длинная узкая скамейка, лампада светит тускло.
    Схимник упал на колени, шепча молитву.
    — Где же ты спишь? — спросил пораженный Александр.
    — Здесь же и спит, где молится, — негромко сказал митрополит, — указывая на пол.
    Схимник встал с колен и поманил пальцем Александра, приглашая пройти за перегородку. Государь последовал приглашению.
    — Вот моя постель, — указал схимник на открытый гроб. — Все здесь будем, и надо помнить об этом. — Голос его обрел какие-то особенно глубокие, проникновенные ноты. — Государь, ты покинул дворец и отправился в глубь России. Не смею заглядывать в будущее, в твои намерения, не знаю, куда приведет тебя путь. Хочу лишь одно заложить в твою память. В Саровской пустыни обитает смиренный инок Серафим. Он не спит в гробу, не иссушает плоть. Он спит на сухих душистых травах, пьет молочко, ест медок и рыбку, но праведнее его и глубже вещей душой нет никого в православии. Осмеливаюсь говорить такое при самом владыке, не опасаясь его укоризны. Вспомни о Серафиме Саровском, государь, если не сможешь сам нести свою ношу.
    — Благословите меня, святой отче… — склонился перед схимником Александр…

    …Катится, покачиваясь, карета сквозь чухонскую ночь.
    В какое-то мгновение Александр почувствовал, что он не один. И похоже, не слишком удивился, когда услышал знакомый сиплый голос.
    — Я решил попрощаться с тобой, мой мальчик.
    — Ваш дух так и не успокоился, отец?
    Теперь ныряющая в облаках луна позволяет видеть новоявленного седока. Павел сильно изменился с последней встречи: это скелет в истлевшей одежде, а под низко надвинутой треуголкой скалится череп.
    — Сам виноват. Зачем вызываешь меня? Да еще так внезапно. Я даже не успел подготовиться. Явился во всем могильном неглиже.
    — Наверное, я тоже хотел попрощаться с вами, отец. Ведь я не вернусь в Петербург и не приду больше к вашему гробу.
    — Это может стать прощанием навсегда, — грустно сказал Павел. — Если ты выдержишь искус.
    — Что это значит, отец?
    — Как будто сам не знаешь, хитрюга! — почти игриво сказал скелет. — Искупление… — И с тем исчез…

    …Панорама Таганрога в разгар лета.
    Таганрогский «дворец» — провинциальный ампирный дом с белыми колоннами.
    Подъехала коляска, из которой вышел Александр I в сопровождении генерал-адъютанта Волконского. Вошел в дом…

    …Скромный будуар Елизаветы Алексеевны. Заглядывает горничная.
    — Его Величество спрашивает разрешения зайти.
    Елизавета — она вышивала — отложила работу и кинулась навстречу Александру.
    Всякая чопорность, церемонность исчезли между супругами. Они встретились нежно и сердечно, как два простых любящих человека. Той же сердечностью отмечено все их поведение: они пользуются каждой возможностью, чтобы поцеловаться, обняться, погладить, просто коснуться друг друга.
    — Я нарвал тебе по дороге прекрасных цветов, — говорит Александр, — но они завяли.
    — А полевые цветы вообще быстро вянут. Разве ты не знал?
    — Что я вообще знаю о природе? Я никогда не был в лесу, только в парках. Я никогда не был на лугу, в поле, в роще, лишь в царскосельских садах. Но, хоть я без цветов, все же привез тебе маленький подарок.
    Он достает старинную, выложенную полудрагоценными крымскими камнями: сердоликами, топазами, черными агатами — коробочку.
    — Какая прелесть! Это что-то очень, очень старинное.
    — Вилие — он же завзятый коллекционер — утверждает, что эта коробочка с корабля Одиссея.
    — Почему Одиссея?
    — Считается, что Одиссей, странствуя, побывал в Крыму. У Воронцова хранится лопасть древнегреческого весла… Мне надо привести себя в порядок с дороги. Ты приглашаешь меня к ужину?..
    — А можно к перловой каше добавить что-нибудь вкусное?..

    …Елизавета и Александр ужинают в уютной столовой.
    — Тебя что-то тяготит? — спрашивает Елизавета. — Поездка в Крым была неудачной?
    — Она была такой, какой только и могла быть. Парады, разводы, маневры, стрельбища, ужины, офицерское фанфаронство и двуличность. Воронцов — провинциальный Октавиан Август. У него даже был свой Овидий для травли — неугомонный Пушкин. Балы, пиры, приемы, интриги, романы, наушничество, кляузы, воробьиные страсти. Как хорошо, что мы не поехали в Крым.
    — Здесь чудно!.. Самые счастливые дни в моей жизни. Когда ты здесь. Но ты уехал, и стало ужасно пусто.
    Александр встал и поцеловал жене руку, поцеловал ее губы и глаза.
    — Будем благодарны судьбе за то, что она нам дала.
    Слышится осторожный стук в дверь.
    Вошел князь Волконский, явно чем-то взволнованный. Просит почтительным поклоном извинения у императрицы и что-то шепчет на ухо Александру. И тот — при всем своем хваленом самообладании — меняется в лице.
    — Прости меня, родная, неожиданное и срочное дело…
    Оба мужчины спешат к двери и не видят, какой мукой исказилось безмерно счастливое еще минуту назад лицо женщины…
    Александр и Волконский уселись в карету. Покатили.
    — Когда это случилось? — спросил Александр.
    — Сегодня. Около четырех пополудни.
    — Каким образом?
    — Наиглупейшим. Фельдъегерь Мамонов гнал, как оглашенный, бричку, наехал на камень, опрокинулся, ему размозжило голову.
    — Он давно служит?
    — С полгода. Его прислали из Оренбурга. Сорвиголова, пьяница и бабник. Доездился.
    — Надо обеспечить его семью.
    — Они еще в Оренбурге. К похоронам не успеют. Но все будет сделано как надо.
    — Его сумку осмотрели?
    — Да. Ничего важного. Обычная рутина…
    Карета подъехала к госпиталю. Александр и Волконский спустились в морг.
    На оцинкованном столе лежало большое тело, прикрытое простыней. Помощник прозектора отдернул простыню, открыв искалеченную голову и верхнюю половину туловища.
    Александр несколько секунд вглядывался в покойника.
    — Бедный человек!.. Хирургам придется потрудиться, чтобы привести его в порядок.
    — Лейб-медик Вилие уже собрал опытную команду…

    …Площадь в Таганроге. Кучки людей окружают афишные тумбы и фонарные столбы, на которых вывешены листки бюллетеней о состоянии здоровья государя-императора. Какой-то грамотей читает по складам: «За ми-нув-шую ночь в здо-ро-вье государя-императора насту-пи-ло рез-кое у-худ-ше-ние…»

    …Дворец. Покои Елизаветы Алексеевны. Заходит Волконский.
    — Ваше Величество, государь соборовался. Он в полном сознании, но конец может наступить в любую минуту. Государь желает видеть вас.
    Елизавета Алексеевна молча встает, прямая и стройная, она твердой походкой идет за Волконским в спальню мужа.
    На мгновение приоткрывается дверь спальни; мелькнула подушка и бледное лицо государя.
    Люди в комнате: Волконский, лейб-медик Вилие, его помощник, адъютант и двое слуг замерли, как неживые, боясь малейшим движением, шумом нарушить таинство происходящего за дверью, где лежал умирающий.
    Где-то вдалеке напольные часы отбили четверть.
    Дверь отворилась. Елизавета Алексеевна с сухими, будто незрячими глазами вышла из спальни. Сделала несколько шагов и, словно вспомнив, произнесла:
    — Император преставился…

    …Траурный звон стоит над Таганрогом. Черным крепом увиты колонны дворца.
    В церквах идет заупокойная служба. Толпы прихожан молились об успокоении души новопреставленного раба Божьего Александра…

    …Городская застава. Смена стражи. Тот, который отдежурил, спрашивает сменщика:
    — Ну, как там, отправили тело?
    — Какое тело? — не понял тот.
    — Ты что — местный или просто дурак? Тело почившего в Бозе императора Александра.
    — Так бы и говорил! Тело! Это у тебя и у меня — тело. А тут августейшие останки, балда! Траурный кортеж, — явно гордясь нахватанными словами, разливался стражник, — покинул город сразу после поминальной службы.
    — А государыня? Вот небось убивалась, бедная!
    — Государыни в соборе не было. Занемогла, — важно сказал стражник. — Она посля выедет.
    — Ну дела! Жил, жил человек и вдруг помер. Давай тяпнем на помин души. У меня вроде чегой-то во фляжке плескалось.
    Они глотнули поочередно из горлышка и закусили рукавом. После чего сменный стражник отправился восвояси.
    Когда он ушел, сменщик достал свою фляжку и основательно приложился. Потопав ногами и похлопав в ладони, чтобы разогнать обогащенную сивухой кровь по организму, стражник хотел что-то спеть, но спохватился, что день траурный.
    Месяц скрылся в облаках, тьма сгустилась, и все пространство странно затихло, словно обеззвучилось. И в мертвой этой тишине очень гулки показались приближающиеся шаги.
    — Стой! — крикнул стражник. — Кто идет?
    Ответа не последовало, но в темноте долгим сгустком, уплотнением непрогляди вырисовалась высокая фигура человека.
    — Ты что — глухой? Стой, тебе говорят!
    Человек продолжал идти. На нем было надето что-то длинное, узкое, бесформенное, что можно было принять за монашескую рясу и за саван.
    — Стой! — завизжал стражник. — Стрелять буду! — и щелкнул затвором.
    Человек подошел вплотную, вскинул голову, приложил палец к губам, погрозил кулаком и миновал шлагбаум. Звякнуло ружье, стражник потерял сознание…

    …Сенатская площадь.
    Море человеческих голов. И сливающиеся в единый могучий крик вопли тысячи глоток:
    — Хотим Константина и жену его Конституцию!..
    — Константина!..
    — Конституцию!..
    — Констан!..
    Крик оборвался разрывом пушечного ядра. Новый царь Николай I достойно отметил вступление на престол — начиненными шрапнелью ядрами по столичным свои подданным…

    …Посреди церкви на невысоком помосте стоял закрытый гроб. Кругом расположились члены августейшей семьи во главе с Николаем и его женой, а также ближние к покойному государю люди: Волконский, Аракчеев, несколько свитских генералов, два-три сановника, сзади держались придворные медики.
    — А где же Елизавета Алексеевна? — обратился почт-директор Булгаков к стоящему рядом министру внутренних дел Кочубею.
    — Она выехала позже и, как говорят, занедужила в дороге, — обстоятельно ответил Кочубей.
    Гроб открыли. Первым подошел Николай. Он поглядел на почти черное лицо покойного с провалившимися глазницами, деревянно наклонился и поцеловал его руку.
    Одни за другими подходили родственники усопшего, совершали положенный ритуал, потом высшие чины; Аракчеев, глянув на покойника, разрыдался, ему стало плохо.
    Торжественно появилась императрица-мать. Отстранив помощь сына и статс-дамы, она твердой походкой подошла к гробу.
    — Я его хорошо узнаю: это сын мой, — произнесла она звучным, отчетливым голосом. — Мой дорогой Александр. О, как он похудел!
    — Звучит, будто свидетельское показание, — шепнул самый болтливый человек в Москве Булгаков Виктору Кочубею. — А не голос скорби.
    — Императрица слишком потрясена, — с присущей ему осмотрительностью отозвался министр.
    Гроб закрыли, гулко стучали молотки. Опознание было закончено. Все потянулись к выходу.
    — Он черен, как Ганнибал, — тихо сказал свитский генерал Волконскому.
    — Гроб открывали по дороге. Это действие воздуха.
    — А знаете, коллега, — шепнул один прозектор другому, — у покойного оказался сифилис.
    — Император вроде бы не злоупотреблял?..
    — А сращение черепных тканей?
    — В самом деле?.. Тогда это Венский конгресс…
    Церковь опустела…

    …Та же дворцовая церковь. Только теперь тут присутствуют лишь немногие члены августейшей семьи, посторонних нет никого, кроме гробовщиков. Все окружают гроб плотным кольцом.
    Застучали молотки, выколачивая гвозди. Крышка освобождена. Все невольно подались вперед.
    Крышка снята. Гроб пуст, если не считать засохших цветов и вылетевшей из них моли. Тягостное молчание.
    — Я так и знала, — звучит жесткий голос императрицы-матери. — Елизавета Алексеевна всегда была пустым местом.
    — Но куда девалось тело? — пробормотал Николай.
    — Туда же, куда и душа. Гуляет на свободе.
    — Она бежала?
    — Все было рассчитано заранее. Она нарочно задержалась в Таганроге и ехала почти без свиты.
    — Надо допросить горничных. Гробовщиков, всех сопровождающих.
    — Допрашивай, — отрезала императрица-мать. — Это по твоей части. Может, тебе повезет так же, как с Трубецким и Пестелем.
    И быстрым четким шагом Мария Федоровна покинула церковь.
    — Заколачивайте, — не глядя на гробовщиков, сказал Николай…

    …Александр в облачении странника: нечто среднее между рясой и халатом мастерового человека — и высоком картузе бредёт по пустынной летней земле. Раннее утро, стелется туман, серебря травы и листья кустов. Он не лежит ровным, плотным слоем, а будто дышит: то расцеживается, приоткрывая ближние окрестности, то взлетает клубами ввысь, распахивая простор и вновь сгущаясь в молочную непроглядь.
    Причудливы и странны в этом перемещении клубов, тяжей и нитей кусты орешника и можжевельника, купы берез и ольх; кажется, что они тоже находятся в движении, тихо и тревожно переговариваясь между собой.
    Александр вдруг заметил, что потерял тропку и ступает то прямо по мураве — тогда сухо, а то по лезвистой болотной траве — тогда хлюпко.
    Останавливается, оглядывая местность, пытаясь понять, куда его занесло.
    — Похоже, заплутался… — бормочет про себя. — Эк же меня занесло!.. А раз не знаешь, куда идти, ступай прямо. Земля круглая, самое худое — назад придешь.
    Он идет дальше и оказывается на поляне, которую распахнул перед ним разом рассеявшийся туман.
    Посреди поляны торчит виселица, высокая, черная, с длинной перекладиной, на которой висят в мешках пять повешенных.
    Александр остановился, осенил себя крестным знамением. Испуга в нем нет, только глубокая печаль.
    — Мир вашему праху.
    Опустился на колени и стал молиться.
    Послышался мерный скрип. Было тихо в природе, замерла трава, не шелохнутся листья кустов и деревьев, даже слабого ветерка не ощущалось, но раскачивались на веревках мешки с телами казненных.
    — Кто вы? — спросил Александр. — Ты, Якушкин, который хотел извести весь наш несчастный род? Ты, Трубецкой? Нет, ты слабый, скользкий, тебя не захлестнет удавка… А вот тебя я и в мешке узнаю, кургузый, непреклонный Пестель. А это кто такой узенький и маленький, неужто Миша Бестужев? Бедный мальчик!.. Рылеев, ты допел до конца оду к вольности?.. Новая рана России, новый ее стыд. Я не прошу вас о прощении, но пусть возмездие падет лишь на мою лысую голову…
    Он упал плашмя, раскинув руки, упал крестом, а когда распрямился, виселица исчезла. Даже следов от ее опор не осталось на зеленой траве во влажном выпоте.
    А рядом пощипывала траву рослая, белая, как кипень, лошадь.
    — Конь блед… — прошептал Александр.
    Он встал с земли, подошел к коню и коснулся рукой влажной шерсти. Конь отозвался на прикосновение коротким передергом шкуры. Он был из живой плоти, но очень стар и худ: костлявая спина, седые ресницы, западины над глазами, завалы под челюстями. Упав животом ему на спину, Александр перекинул ногу через круп и сел. Похлопав коня по шее, послал вперед.
    Конь медленно побрел, потом перешел на валкую рысь.
    Фигура Александра все уменьшалась, пока ее не поглотила даль…

    …Белый скелетно-тощий конь несется по России — а может, над Россией? — на нем прочно сидит без седла, стремян и поводьев худой рослый всадник.
    Всадник видит все, что творится на бедной земле, но ни его, ни коня никто не замечает.
    Путь всадника пересекся с бредущими в сибирскую ссылку и на рудники декабристами. Он смотрел на бледные тени тех, кого знал героями наполеоновских войн, блестящими офицерами, украшением салонов и балов. Они брели, опустив головы, глядя себе под ноги, отягощенные кандалами, ни один из них не приметил всадника на белом коне…

    …Он видел становища переселенцев, их кибитки, покрытые не защищающим ни от дождя, ни от ветра драньем, их тощих, залысых от бескормицы, со сбитыми в кровь холками и ногами лошадей, изнемогающих женщин, истончившихся в свечечку детей, мужиков с босыми растрескавшимися пятками, и даже слышал разговор отчаяния:
    — Откуда вы?
    — С-под Самары.
    — А куда путь держите?
    — На кудыкину гору.
    — Зачем вам туда?
    — Не помирать же на месте…
    Он видел и слышал, а его не видели и не слышали…
    …Он видел —
    …нищие деревни и копошащихся в пыли рахитных детей…
    …неродящие поля, заросшие бурьяном и сурепой…
    …обнаженных по пояс мужиков, которых секли на конюшне…
    А было и такое —
    …конь стоял, понурив голову, и слепни выедали ему глаза, а он, полуголый, рубал кайлом породу, содержащую медь…
    И тут его видел надсмотрщик и матюгал за нерасторопность…

    …Кузница на краю сибирского городка. Кузнец кует лошадь. Кругом собралось порядочно разнообразного люда, явившегося сюда и по делу, и просто почесать языки, ведь кузня своего рода клуб, где можно встретить людей из дальних мест и обменяться новостями.
    — Говорят, в Усть-Катуйске змей объявился, — сообщил какой-то мужичок тем неубедительным тоном, каким в наши дни извещают о новом летающем объекте.
    — Да их ноне хоть завались, — пренебрежительно бросил мещанин во фризовой шинели, — в любой дыре свой Змей Горыныч.
    — Ясное дело, — поддержал опрятного вида богомолец с иконкой на груди, — коль последние времена пришли.
    — Я шестой десяток разменял, — заметил, оторвавшись от лошадиного копыта, чернобородый кузнец, — и завсегда в Расеи последние времена.
    — А так и есть, — подтвердил богомолец. — В Священном Писании сказано…
    Но узнать, что сказано в Священном Писании о подступающем исходе бытия, не успели: общее внимание было отвлечено рослым старцем на белом коне. Старец, впрочем, был далеко не стар, велик и крепок телом, солиднела его седая длинная борода. Он вежливо поздоровался с честной компанией, сняв черный картуз с плешивой головы, и попросил кузнеца закрепить подкову на заднем копыте коня — гвоздь вывалился.
    — Сделаем, — сказал кузнец, — в наилучшем виде.
    Старец по-кавалерийски ловко спешился; было в этом и во всей его повадке, речи, манерах нечто необычное, заинтриговавшее толпу.
    — Откуда будете? — спросил его богомолец.
    Тот махнул рукой не поймешь куда.
    — Издалеча.
    — Знатный конь у тебя, — заметил мещанин. — Такой целую область денег стоит.
    — Стоил, — улыбнулся владелец коня, — покуда молод был. А сейчас сажень проскачет, две проползет. Да я его не тороплю, нам спешить некуда.
    — Странствуешь о конь? — спросил мещанин.
    — Странствую.
    — Сам-то из каких? — допытывался мещанин. — По виду мужик, а повадка не мужицкая. Войсковик, что ли, бывший?
    — И это было, — уклончиво подтвердил странник. — Довелось послужить.
    — Загинаешь, — высунулся мужик-змеевед, — рука у тебя не солдатская.
    — А я и не был солдатом, — чуть смешался странник. — Ротный писарь.
    — У ротного писаря такой выправки сроду быть не может, — озлился мещанин. — Ты нам уши грязью не забивай. Думаешь, на дураков напал?
    — Вяжи его, робя! — заорал кудлатый малый с ошалелыми глазами.
    — Это за что же? — спокойно удивился странник. — Что я вам плохого сделал?
    — Там разберемся!..
    — Может, он капитан Копейкин? — высказал предположение мещанин.
    — Кто таков?
    — Первейший душегуб…
    — Готово, — сказал кузнец, не принимавший участия в дебатах, но и не сказавший слова в защиту приезжего.
    Странник вынул из-за пазухи кошель и вложил в закожаневшую ладонь кузнеца золотую монетку.
    — Глянь, робя, он золотом платит! — взвизгнул ошалелый.
    — Он змей пере… обдетый! — заорал успевший где-то надраться змеевед. — У него хвост в портках!
    Все разом навалились на странника и стали заламывать ему руки.
    — Побойтесь Бога, братцы! — увещевал он холуев власти. — За что?..
    Неизвестно, справились бы с ним эти бдительные, боевитые, но неумелые люди, да тут подоспел пристав.
    — Пожалуйте в участок, — предложил он страннику.
    — Извольте, — ответил тот.
    Всем гуртом, двинулись в полицию. Странника держали за руки доброхоты, пристав вел в поводу коня…

    …Канцелярия полицейского участка. Странник стоит перед следственным чином. Это толстобрюхий, хитроглазый хапужник, но не Торквемада.
    — Стало быть, вас зовут Федор Кузьмич? — говорит полицейский. — Документ можете предъявить?
    Странник отрицательно качает головой.
    — Нехорошо, голубчик! Как ваша фамилия?
    — Не помнящий родства, — отзывается странник.
    — И вам не совестно? Вы же человек с понятием, сразу чувствуется. Зачем мешать себя со всякой протерью?
    Странник улыбнулся и развел руками.
    — Неужто вы, сударь, законов не знаете? Хуже нету — имя свое скрывать. А может, вы ужасный преступник, может, против государя злоумышляли? Всякий человек должен быть при своем имени, звании и бумажке.
    — Бог создал человека свободным. Он нашим прародителям вида на жительство не давал.
    — Не умничайте, сударь. Лучше откройтесь.
    — Уже открылся. Федор Кузьмич, Божий человек. Хожу по монастырям, тружусь, никого не трогаю.
    — Ну, так вот, Божий человек, — пристав перестал играть с незнакомцем, — сейчас тебе влепят пятнадцать горячих и — на соляные копи. Понятно?
    — Да как вы смеете? — вскричал странник, он распрямился, будто ростом выше стал. В блеклых голубых глазах зажегся огонь. — Да я вас всех!..
    Полицейский со спокойным, выжидающим любопытством наблюдал за этой вспышкой. Он ждал, что загадочный пришелец откроет сейчас свою истинную суть. И странник, как ни разгневан был, понял, что почти выдал себя. Огромным усилием воли он овладел собой. Взгляд погас, голова потупилась.
    — Простите меня, добрый человек. Сам не знаю, чего несу. Как закон велит, так и будет.
    — Лошадь мы конфискуем, потому краденая. — Полицейский несколько озлился. — По этапу пойдешь пешкодралом.
    Странник никак не отозвался…

    …Гуляет плеть по голой, гладкой спине, оставляя красные рубцы.
    Потное лицо со стиснутыми зубами. При каждом ударе бывший самодержец великой державы, один из властелинов мира, закрывает глаза, затем вновь открывает их; при очередном вскиде ресниц он видит себя на белом коне, въезжающим в Петербург после победы. Видит не ликующую, а кликушествующую толпу, женщин, целующих ему сапоги, стремя, слышит истошные вопли: «Благодетель ты наш!», «Спаситель!», «Милостивец!», «Солнце ясное!», «Отец родной!»…
    А затем он слышит громкое: «Пятнадцать!», и самый сильный удар хлыста обозленного его молчанием экзекутора перепоясывает ему корпус.
    — Спасибо, добрый человек! — поклонился Александр экзекутору.
    — За что ты меня благодаришь? — удивился тот.
    — Господь усилил твою руку в воздаяние за грехи мои. И ты не противился Господу из ложного человеколюбия. Спасибо, брат…

    …Дорога. Бредут осужденные по этапу. В серой понурой толпе выделяется ростом бывший самодержец российский Александр, прозванный Благословенным…

    …Привал. У костров греются этапники. Какой-то рваненький человечек, похожий на трактирного полового, выхватывает из костра прутиком печеную обуглившуюся картошку и протягивает Александру. Тот берет горячую картофелину и перекидывает из ладони в ладонь. Трактирный половой достает для себя другую картофелину. Извлекает из кармана сольцу в грязной тряпице. Они едят, пачкаясь в саже и обжигаясь.
    — Болит спина-то? — спрашивает доброхот.
    — Чепуха.
    — А что сумрачный такой?
    — Другое болит… За что на меня народ кинулся? Нешто я кому зло причинил?
    — А на белом коне подъехал? Как император.
    Александр пристально смотрит на товарища по несчастью.
    — Одно прозвание — конь.
    — Нельзя народ дражнить. Он и без того сволочь.
    — Зачем так говорить? Сколько я за свои странствия хороших людей видел.
    — Люди — попадаются. А народ — охальник, завистник и ножебой. Да и люди тоже — с виду тихонький, а колупни поглубже… Вот я, к примеру, купца зарезал.
    — За что?
    — Известно за что — за мошну.
    — Ты беглый, что ли?
    — Ага. Вроде тебя. Не помнящий родства.
    — Мы с тобой одного поля ягоды, — сказал Александр. — Только меня каторга миновала.
    — Значит, ты ловчее меня. Кому как повезет…

    …Соляные копи. Трудятся люди с изъеденными солью руками, гноящимися глазами, в жестком просоленном тряпье. Среди них выделяется рослый бородатый старик, сохранивший опрятность одежды и телесную чистоту. Сейчас он отложил кайло, которым выбивал куски породы, ухватисто взялся за ручки груженой тачки и покатил по неровной земле.
    Он катит тачку мимо работающих людей — худых, истомленных, с чахоточным кашлем, рвущим впалую грудь.
    Опростав тачку, старик перелопатил сваленное и хотел идти назад, когда его окликнул надсмотрщик:
    — Эй, Не помнящий родства!
    Старик неторопливо обернулся на голос.
    — Пойди-ка сюда!
    Старик, так же неспешно, сохраняя достоинство, подошел. Он был выше надсмотрщика на голову и куда шире в плечах. И видимо, ощутив свою плюгавость рядом с этим великаном, надсмотрщик, сам мужичок не слабый, кряжистый, сказал чуть ли не заискивающим голосом:
    — Вот что, Федор Кузьмич, ступай в контору. Получишь бумагу и вались на все четыре стороны.
    — Спасибо за добрые вести. — Федор Кузьмич чуть наклонил голову и пошел к приисковой конторе, высокий, статный, какой-то отдельный от всех человек…

    …Контора.
    — Куда тебя приписать? — спросил приисковый конторщик.
    — Засиделся я. Целых пять лет на одном месте. Хотелось бы по земле побродить.
    — Опять за старое? Хочешь еще пятак огрести?.. Припишись к месту, тогда и шастай.
    — Смолокур Нефедов предложил келейку мне поставить в своем заказе.
    — Это какой Нефедов? С Большой Ржанки?
    — Он самый. Артемий Тихонович.
    — Справный мужик. Вот к нему и топай. Ты теперь при бумажке. Но в города не суйся — заметут.
    — А чего я в городах не видел? — улыбнулся Федор Кузьмич и отбыл…

    …Лесопильня под деревней Большие Ржанки. Федор Кузьмич с напарником разделывают бревно. Появляется молодая женщина в деревенской юбке и баскетее и городских прюнелевых ботинках на пуговицах — местная учительница.
    — Федор Кузьмич, дети собрались!
    — Сейчас иду! — отозвался тот. — Руки сполосну и зараз буду.
    Под деревьями у небольшой чистой избы, служащей школой, на скамейках перед вбитым в земле одноногим столиком сидели деревенские ребятишки. Они были как бы разбиты на четверки, поскольку хрестоматий было в четыре раза меньше, чем учеников.
    Подошел Федор Кузьмич. Ребята встали и нестройным хором поздоровались.
    — Здравствуйте, дети. Садитесь. Стихотворение выучили? Ну, кто начнет?
    Но, видимо, не любили выставляться скромные сельские ребятишки, никто не откликнулся на призыв учителя.
    — Давай, Варенька, ты, — указал учитель на белобрысую девчушку, почти съевшую указательный палец.
    Варенька вынула палец изо рта и сказала, что она «выучила стишок еще вчера, но сегодня забыла».
    Ребята засмеялись.
    — Давай ты, Петя.
    — «Зима, — сообщил Петя и надолго замолк. — Крестьянин тор… торженствует на дровнях обновляет путь». Федор Кузьмич, а чего он торженствует?
    — Рад, что снег выпал. Лошадке легко тащить сани…
    Ни учитель, ни ученики не заметили возок, подъехавший к школьному зданию и ставший у крыльца. Возница спрыгнул с облучка и помог выйти из возка ветхому пассажиру в монашеской рясе и клобуке. Маленький и сухонький, как осенний лист, он опирался о длинный суковатый посох, но казалось, висел на нем.
    Монах сделал несколько шатких шагов и остановился, прислушиваясь.
Малыш уж отморозил пальчик,
ему и больно и смешно,
а мать грозит ему в окно… —

    читал учитель звучным голосом, а дети смеялись над непослушным малышом.
    — Ну, а помните, дети, кто написал эти стихи?
    — Пушкин!
    — Правильно, великий русский поэт Александр Сергеевич Пушкин. Он написал много стихов, а также сказок для детей. В следующий раз мы будем читать «Сказку о царе Салтане».
    Приезжий монах внимательно и неотрывно наблюдал за учителем, а когда тот отпустил детей, медленно направился к нему.
    И Федор Кузьмич увидел старика. Он быстро пошел к нему навстречу и опустился на колени.
    — Благословите, святой отец.
    Он принял благословение старца и поцеловал его маленькую, усеянную гречкой руку.
    — Ты узнал меня. А ведь мы никогда не встречались.
    — Каждый верующий сердцем узнает святителя Серафима Саровского, — благоговейно глядя на старца, сказал Александр.
    — И я знаю, кто ты, Не помнящий родства. Я давно уже слежу за тобой. Вначале думал, ты сам придешь. Но ты погряз в малых делах, по копейке собираешь на выкуп.
    — На выкуп?..
    — Назови «искуплением», если тебе больше по нутру. Знаю, знаю, что ты можешь сказать, да не скажешь из скромности паче гордости. Знаю, что и кнута попробовал, и на медном руднике травился, и в холерном бараке горшки носил, и на соляных копях пять лет тянул, и лес валил, и за сохой ходил, распотешил, как мог, свою душеньку. А ничего этого не надо.
    — Что же надо? — робко спросил Александр.
    — Подвиг. Самый трудный подвиг напрасного унижения. Ради других, чужих, которых ты и знать не знаешь. Дать растоптать себя без всякой надежды.
    — Тогда зачем это?
    — Один праведник сказал: верую, ибо нелепо. Истинно, ибо нелепо. Это настоящая вера. Так и в поступках. Делаю, ибо нелепо. Вот настоящее делание. Больше я тебе ничего сказать не могу. Но буду тебя ждать, ибо знаю, что услышишь ты зов… Храни тебя Господь!.. — Серафим Саровский перекрестил Александра и повлекся к возку…

    …Была золотая осень, нежный шелест наполнял воздух; шныряли полевки в палой листве, мышковали огненно-рыжие лисицы, когда к воротам Саровской обители подошел высокий старик. Он снял шапку и перекрестил лоб. И вдруг, будто в ответ ему, гулкнул сам по себе на колокольне малый колокол…

    …Монастырь. Келья Серафима Саровского. Маленький, сухонький Серафим молится у киота; худой, суровый Александр читает старинную книгу в тронутом плесенью кожаном переплете.
    Легкий стук в дверь. Преподобный Серафим поднялся с колен и тихо, внятно сказал:
    — Попрошу войти.
    Дверь бесшумно отворилась, и темный проем заполнился огромной роскошной фигурой Николая I. То ли по отсутствию вкуса, то ли сознательно не желая подчиняться чужому уставу, он явился во всем великолепии Преображенского парадного мундира, с жирными эполетами, регалиями и андреевской лентой через плечо.
    Александр медленно поднялся. Николай принял благословение старца, после чего с подчеркнутой сердечностью обнял брата. Он прямо-таки светился сознанием своего величия.
    — Ты великолепен! — сказал Александр, любуясь мощной статью младшего брата.
    — Ты тоже прекрасно выглядишь, — неискренне сказал Николай. — Загорел, посвежел, окреп и если б не седина…
    — …и плешь, — с улыбкой закончил Александр, — то был бы хоть куда. Я много бываю на воздухе, да и физическая работа укрепляет. Знаю, что у тебя в семье мир и благоденствие, что двор от тебя без ума, что европейские монархи перед тобой трепещут, что Михаил помешался на фрунте, а Константин, словно Зевс-громовержец, являет себя Варшаве в голом виде.
    — Ты прекрасно осведомлен, — усмехнулся Николай. — Где только ты почерпнул все эти сведения?
    — На дорогах. Люди много знают, особенно о том, что их не касается.
    — А разве ведомо, что кого касается? — послышался слабый, но удивительно отчетливый голос Серафима. — Люди куда как приметливы друг к другу. Особенно к сильным мира сего.
    — Это надо будет иметь в виду! — хохотнул Николай. — Я рад, что ты захотел меня видеть, брат. Но, зная тебя и твой нынешний образ жизни, не тешу себя мыслью, что тобой двигали лишь родственные чувства.
    Александр наклонил голову.
    — Я никогда бы не позволил себе отрывать тебя от государственных дел ради сентиментальной прихоти. Я пришел сюда к благочестивому и мудрому отцу Серафиму в большой тоске и смятении. Я думал, он даст мир душе, но святой отец сказал: это не только твоя боль, и я не могу и не хочу ее утишить. Я так говорю, отец Серафим?
    — Всё свое, сугубо земное, мы пытаемся свалить на Господа Бога, — сказал монах. — А что бы пожалеть его и справиться самим? На то и поставил он царей земных, чтобы в Духе его творили устроение дольней жизни.
    — А разве я плохо распорядился данной мне властью? — с ноткой надменности спросил Николай.
    — На дорогах говорят, — мягко сказал Александр, — что никогда еще не был так силен русский царь, никогда так крепко не стояла Россия.
    — На дорогах правильно говорят. Россия — жандарм Европы.
    — Россия — жандарм Европы. Прекрасная армия, процветающие финансы, растет и ширится торговля, можно и дальше перечислять успехи. Но почему так много плачут на дорогах? Плачут в избах, плачут в городских жилищах, по берегам рек. Плачут и клянут, а в глазах — пугачевский огонь.
    — У меня хватит силы на всех Пугачевых, — презрительно бросил Николай.
    — У тебя хватит, а у наследника может не хватить. Ты об этом подумал? Или до дворца вовсе не доходят шумы дорог?
    — А ты спроси себя. Ты их слышал, когда жил во дворце?
    — Слышал, — тихо ответил Александр. — Отсюда «молодые друзья», Сперанский, польская конституция. Но ничего не вышло. Мне не дали. Я никого не виню, кроме самого себя. Возможно, человека хватает лишь на одно деяние. Мне была послана война. И я выполнил предначертанное. Нельзя так долго и так близко быть лицом к лицу с войной, я устал. И изменил себе, своей молодости, стал душить то, что прежде насаждал. Я поверил в военно-поселенческий рай Аракчеева, считая это реформой с другого конца.
    — Аракчеев тоже так думал? — насмешливо спросил Николай. — Неисправимый гуманист!
    — Из него сделали чудище, — мягко улыбнулся Александр. — А он правда считал, что творит добро: и солдатам, и крестьянам. Казне он и впрямь помог: без военных поселений нельзя было содержать такую армию. Но Бог с ним, с Аракчеевым. Сейчас не помогут ни реформаторы-аристократы, ни реформаторы-солдафоны, ни реформаторы-семинаристы. Царской рукой должен быть издан манифест.
    — Какой еще манифест?
    — О прекращении рабства, — прошелестел голос Серафима Саровского.
    Николай гневно повернулся к нему.
    — Как вы сказали, святой отец?
    — Рабства! — звучно повторил Александр.
    — Сотрите, государь, позорное клеймо с чела России, — произнес отец Серафим.
    — Ты хочешь для меня участи нашего отца? — злобно бросил брату Николай. — Вот почему ты сбежал! Чтобы подставить меня.
    — Ты тяжело бьешь, брат, — кротко сказал Александр. — Мне нечего тебе возразить. Да, я оставил престол, чтобы в остаток жизни искупить мой непомерный грех. Господь дал мне отстоять Россию. Неисповедимы пути Господни: допустив незаслуженное мое возвышение, Вседержитель отказал мне в силах для другого подвига. Я должен был уйти, чтобы очистить место более молодому, сильному и не отягощенному моей ношей, брат. На тебя никто не посягнет.
    — Но не заблуждайся о своей чистоте, государь, — произнес Серафим Саровский. — На тебе кровь, требующая искупления в подвиге.
    Николай дико глянул на старца.
    — Я покарал бунтовщиков! Как можно равнять?..
    — Перед Богом все равны, государь.
    — Брат, спаси Россию. Спаси династию Романовых! — Александр опустился на колени. — Сейчас еще не поздно.
    — Встань! Не унижайся, — отстранился от его рук Николай. — До чего ты дошел! И вы, святой отец, покровительствуете этому безумию. Дом Романовых силен, как никогда. Я знаю свой долг перед троном, Россией и нашей династией. У России свой устав, свой путь, своя честь. Нам Европа не указ. Русскому народу их свобода хуже хомута. Барин и мужик от века были двумя руками России при одном сердце — помазаннике Божьем. На том стояли и стоять будем. И не мне расшатывать трон великого Петра, который ныне, как никогда, крепок. Вещей своей душой я вижу торжество тысячелетия дома Романовых, и в этом величественном строении есть и мой камешек.
    — Слепец!.. Несчастный слепец!.. — Александр упал на пол и бил кулаками по земляному полу кельи. — Русская государственность преступна. Она давно уже не от Бога, а от нечистого!..
    — Благословите, святой отец, — склонился Николай перед Серафимом, давая понять, что разговор окончен.
    — На твой путь я тебя не благословлю, — прошелестело в ответ.
    Николай резко повернулся и вышел из кельи. На полу глухо рыдал Александр.
    Отец Серафим подошел и с силой, неожиданной в таком ветхом теле, поднял его, помог сесть на лавку. Дверь кельи отворилась, вернулся Николай.
    — Я не хотел уйти, не попрощавшись, — обратился он к брату. — Кто знает, свидимся ли еще. — Он вдруг засмеялся каким-то мелким смешком. — Забыл рассказать тебе занятную историю.
    Александр с удивлением смотрел на жесткое лицо брата, не соответствующее ни веселому тону, ни странному смешку.
    — В Сибири объявился один склонный к рассказам мужичок. Он называет себя Александром Павловичем, ушедшим сперва в Таганрог, а потом из Таганрога.
    — Это правда? — вяло полюбопытствовал Александр.
    — В русском народе всегда была тяга к самозванству. К нему стали прислушиваться. Пришлось этого склонного к рассказам мужика доставить в Петербург. В Третье отделение.
    — И что с ним сделали?
    — Расспросили. И посоветовали держать язык за зубами. После чего отправили домой.
    — Какая-то не русская история… — пожал плечами Александр.
    — Это еще не все. Мужичок оказался слишком привержен к рассказам, он не угомонился.
    — Его прикончили, этого склонного к рассказам мужичка?
    — Зачем так грубо? Просто позаботились, чтобы его рассказы не смущали малых сих.
    — Спасибо за предупреждение, брат, — ровным голосом сказал Александр. — Но я-то не склонен к рассказам.
    — Ты всегда был скрытным, — усмехнулся Николай и вышел…

    …Николай забрался в карету. Кучер пустил лошадей. Карета выехала за ворота и быстро покатилась к лесу. На опушке кучер осадил лошадей. Из кустов вышел невысокий, закутанный в плащ молодой человек и забрался в карету.
    — А ну, залетные! — Кучер хлестнул по всем по трем.
    — Как я соскучилась! — сказала фрейлина, сбросив плащ и приникнув к широкой груди императора.
    — Поверь, мне было прескучнее, — усмехнулся Николай…

    …Его веселое, самодовольное лицо замещается на экране уродливой желтой маской старика с голым черепом, чуть припушенным над ушами неопрятной сединой. Если б не рост и не остатки былой выправки, не узнать было бы императора в этой жалкой фигуре.
    Он суматошливо пересекает дворцовую залу, сопровождаемый молодым фатоватым адъютантом.
    — Последнее мо князя Меншикова, государь! — с улыбкой обращается к императору адъютант.
    — Да?.. Какое мо?.. — нервно дернулся Николай.
    — Военный министр имеет тройное отношение к пороху: он его не выдумал, не держит в пороховницах и не шлет в Севастополь. — И адъютант со вкусом расхохотался.
    Николай сдержал шаг и сказал с истинной болью:
    — Неужели вам совсем не жалко Россию? Неужели никому не жалко Россию?
    — Севастополь — крепость, но не Россия, — небрежно сказал адъютант.
    — Севастополь — больше, чем крепость и военный порт. Это ключ к Черноморью, символ нашего морского могущества! — Николая всего трясло.
    — Я, что ли, его сдал? — обиженно пробурчал адъютант.
    — Как?.. Что я слышу?.. Разве Севастополь сдали? — задушенным голосом проговорил Николай. — Почему мне не доложили? Где реляция Горчакова, этой рохли?..
    — Реляции еще не было… Вот мы и решили, что он сдал город.
    — Решили?.. Севастополь никогда не будет сдан! — И словно для самого себя тихо добавил: — Такого позора не пережить.
    Николай прошел в свой кабинет. Из-под его ног метнулась громадная крыса.
    — Тьфу, гадость!.. Опять не насыпали яду в щели. Как распустились, негодяи! — Он взял колокольчик и с раздражением затряс им.
    Никто не явился. Николай подошел к резному шкапчику, висящему на стене, и достал пакетик с крысиным ядом. В дверь постучали.
    Знакомый адъютант протянул ему конверт.
    — От генерала Горчакова!
    — Хорошо. Ступайте!
    Адъютант вышел. Николай вертел в руках такой большой, такой надежный и такой страшный конверт.
    — Он держится, мой верный Горчаков, уговаривал себя Николай. — Надо выстоять, перетерпеть эти дни, и неприятели дрогнут. Они наглы, дерзки и нестойки, им нужен быстрый успех, иначе они скиснут… — Он разорвал конверт, откуда выпал сложенный вдвое лист дорогой глянцевой бумаги. — «Ваше Величество, — вслух читал Николай, — наконец-то я имею счастье послать Вам солдатский гимн, который Ваше Величество соизволило заказать мне в начале кампании. Будучи постоянно отвлекаем тяготами войны, я не мог выбрать свободного времени, потребного для поэтической сосредоточенности. Смею надеяться, что Ваше Величество простит невольное нерадение старого солдата и снисходительно отнесется к его скромному труду…» Он что — спятил? С остатков своего дряблого умишка съехал? Или я жертва недостойной шутки?
Вперед без страха и обмана
Солдатик русский в бой идет,
Разит и рубит басурмана
И песню громкую поет.
Вперед, вперед, друзья, на бой,
Мы смерть врагу несем с собой…

    Господи, помилуй Россию!.. И это главнокомандующие!.. Один острит, другой виршеплетствует, третий гнусит акафисты… Несчастная страна… О Боже!.. — Читает: «Всевышний отвернулся от нас, Севастополь пришлось оставить…»
    Он роняет письмо.
    — Ну, вот и все. Точка. — Подходит к настенному зеркалу и всматривается в свое измазанное горем, жалкое лицо. — Что скажете, Непобедим Палыч?.. Жандарм Европы!.. Разбили тебя в пух и прах лягушатники с макаронниками и с этими… криводушными пивохлебами. С чем ты уходишь? С опозоренной, втоптанной в грязь страной. Хорошо порадел ты династии…
    Перед ним возникает на светлой стене как бы фреска, групповой портрет семьи: мужчина, женщина, четыре девушки, красивый мальчик. Они все смотрят на Николая с тихой сосредоточенной печалью.
    — Кто это?.. Какие прекрасные лица!.. И какие бледные… На кого они так мучительно похожи?.. Я не знаю их, но я их знаю…
    Звучат пистолетные выстрелы — сухо и часто. На лицах проступает кровь. Капли собираются в ручейки, и вот уже вся стена окрасилась в кроваво-красный цвет. Затем кровь сливается, оставляя гладкую чистую стену.
    — Господи!.. — Николай вытирает мокрый лоб. — Я понимаю твое знамение…
    Он разрывает пакетик с крысиным ядом, ссыпает его в ковшиком подставленную ладонь.
    — Как это говорил Пушкин?.. В Москве, когда вернулся из ссылки. Он стоял задом к камину, грел ноги и почему-то сказал эти странные слова: не надо травиться ядом, разбросанным для крыс. Надо, мой поэт, когда нет другого выхода…
    Медленно, с гадливым удовольствием слизывает яд с ладони, делает мучительный, звучный глоток, несколько мгновений стоит недвижимо, затем валится, как подрубленное дерево, верхушкой-головой вперед…

    Переправа через широко разлившуюся по весне могучую сибирскую реку. На переправе сгрудилось много разного люда: крестьяне-переселенцы и мыканцы, прасолы и офени, монахи, странники, богомольцы, отставные солдаты, бродяги и всякий темный ножевой люд.
    Река бурлит. Волны с шумом обрушиваются на берег, другого берега не видать, и кажется, что это не река, а бурливое озеро. Люди истомились в ожидании парома, с тоской вглядываясь в волглую муть.
    Орет ребенок на руках у молодой женщины, она тщетно пытается заткнуть иссохшим сосцом маленькую орущую пасть.
    Монах молится, стоя на коленях в жидкой грязи.
    Темная компания дуется в буру засаленными картами.
    Два крестьянина с истомленными иконописными лицами ведут меж собой тихий разговор.
    — Звонки бубны за горами! — вздыхает один.
    — Худо было дома, а все дом родной…
    Из глубины берега появились три крепких мужика с веслами: два брата и моложавый отец.
    — А ну, голытьба, кто грошами богат? — говорит отец с сильным украинским акцентом. — Мы стружок на тот берег погоним. Вымай полтину с загашника и айда!
    — Полтину! — горько вздыхает один из крестьян. — С семьи — три целковых. Это же телушку можно купить.
    — Онисим! — звучит чей-то голос. — Айда в струг!
    — Не можу, Петро, капитал не дозволяет!
    — Вот аспиды! — говорит какая-то баба. — Полтину за перевоз! Да я и вся-то столько не стою.
    Офеня, прасол и два богомольца просунулись к перевозчикам.
    — Держи! — зло сказал богомолец и сунул деньги старшому. — От храма крадешь.
    — Господь с полтины не обедняет, — равнодушно отозвался тот.
    Волнуется береговой люд, и все же желающих переправиться на струге не больно много: отпугивает цена.
    Высокая худая старуха подошла к перевозчику и сунула ему целковый.
    — За меня и вон за ту кормящую, — ткнула костлявым пальцем в сторону матери с орущим младенцем на руках.
    Кудлатый мужик с рваными ноздрями, дувшийся в буру, перемигнулся с сообщниками и не спеша поднялся. Двое оглоедов последовали его примеру. Они подошли к высокой старухе: атаман спереди, два других сбоку — и отрезали ее от толпы. Наступая, они оттеснили ее к краю урывистого берега, о который колотились волны.
    — Гони мошну! — сказал атаман, и в руке его блеснул нож.
    — Побойтесь Бога, добрые люди! — сказала старуха. — Откуда у богомолки мошна?
    Острые глаза атамана ощупали лицо женщины, полускрытое платком.
    — Ты ряженая! — проговорил он.
    Рука его рванулась к горлу старухи и вырвала из-за пазухи золотой крестик.
    — Только с жизнью, — сказала та. — Символ веры.
    — Устала жить? — Щербатый рот насмешливо оскалился. Он затянул золотую цепочку вокруг дряблого горла. Старуха захрипела. И вдруг атаман выпустил крестик. Два вскрика слились в один, и два тела рухнули на землю. Их сокрушил пришедший на помощь богомолке громадного роста бородатый старец.
    Рука атамана поудобнее перехватила нож. Старец отстранил богомолку и шагнул навстречу ножу. Склещились ножевые глазки каторжника с линяло-синими, будто исплаканными очами безоружного старика.
    Чудесное превращение совершалось на глазах каторжника: исчезал седобородый старец с изможденным лицом и возникал… блистательный шлемоносный император Александр Благословенный на дымном поле только что завершившейся победно брани.
    Император делает шаг вперед и прикрепляет Георгиевский крест к груди израненного, с перевязанной головой молодого солдата.
    Нож выпал из руки, атаман опустился на колени, по грязным щекам катились слезы.
    Грустно и понимающе глядел на него старик. Как бы прощая и прося об ответном прощении, склонилась перед беглым каторжником — некогда бесстрашным русским солдатом — гордая голова.
    Каторжник отполз на коленях, вобрал в свой темный взор высящуюся над ним фигуру, свистнул в три пальца и прянул во тьму.
    Александр обернулся: рослая старуха, которую он защитил, стояла рядом. Она опустила платок.
    — Елизавета, — сказал Александр и поцеловал увядшее, до слез любимое лицо.
    — Вот я и нашла тебя, — сказала женщина. — И ты опять спаситель.
    — Бедные люди! — задумчиво произнес Александр.
    — Бедные и страшные…
    — Это Россия… Сегодня они еще на коленях. Завтра на коленях будем мы.
    — И они, — вещим голосом произнесла императрица. Все их царство будет на коленях…

    …По дороге шли два высоких старика. Вокруг простиралась весенняя земля в нежном первоцвете.
    — Как хорошо! — сказала Елизавета, сдержав шаг и озирая простор.
    — Ты опять со мной, — тихим, глубоким голосом произнес Александр. — Может, Господь простил меня?..
Конец
Top.Mail.Ru