Скачать fb2
Бульдог. В начале пути

Бульдог. В начале пути

Аннотация

    Умудренный годами мужчина из двадцать первого века и малоопытный, всеми обманутый юный император Петр Второй. Что может быть между ними общего? Ничего. Если только не эта встреча посреди бескрайней, заснеженной пустоши, где время застыло вечностью. Встреча, спаявшая их в одно целое.
    Теперь у них все общее: и жизнь, и судьба, и долг. И трудов им предстоит ой как немало, потому что проблем в Российской империи более чем достаточно. И пусть они только в начале пути, главное – сделать первый шаг, потому что любая долгая дорога начинается именно с него.


Константин Калбазов Бульдог. В начале пути

    Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Глава 1
Покушение

    – Сергей, тебе не кажется, что ты замахнулся на неподъемное?
    – Почему? Потому что до нас никто ничего подобного даже не пытался сделать?
    – До тебя, Сергей. До тебя.
    – Вот, значит, как. Еще несколько минут назад у меня была команда, а теперь получается – ее нет.
    Буров многозначительно посмотрел на широкую дверь кабинета, за которой недавно скрылся последний участник вечернего совещания. Вопросов, требующих рассмотрения, было предостаточно, так что засиделись допоздна. Сергей Иванович вообще не любил обсуждать все и со всеми, поэтому совещания проводил в несколько этапов.
    Проблем хватало, в особенности касаемо коммунальных служб. Боже, когда он избирался на пост главы города, он даже не представлял, что этой структуре понадобится уделять так много внимания. Ему пришлось изрядно попотеть, пока удалось поменять руководство жилищно-коммунального хозяйства и комбината, ведавшего благоустройством города. Кто бы мог подумать, что даже в этой сфере столько подводных камней. Но ничего, осилил. Теперь там были люди из его окружения, проверенные не одним годом совместной работы.
    Наличие на этих должностях проверенных кадров вовсе не означало, что все тут же наладится. Как бы не так. Сразу же стало только хуже. Как оказалось, работа-то там велась эдак ни шатко ни валко, да и все больше себе в карман. Поэтому обозначилась некая группа особо неуемных граждан, что мешала тихой и беззаботной жизни слуг народа, вот, пожалуй, и все неудобства. Это все было как-то привычно. Для прежнего руководства. Новому же стало доставаться от всех и вся, и, что самое интересное, по нарастающей.
    Дело тут вовсе не в том, что они били баклуши. Наоборот, люди увидели, что новые руководители начали работать. Ну раз уж работаете… Количество жалоб, просьб, ходатайств, предложений и требований превысило все мыслимые и немыслимые пределы. Граждане как с цепи сорвались. Такое впечатление, что вот сменилось руководство, и все сразу же стало плохо, настал конец света, не иначе.
    Целый год ушел на то, чтобы успокоить это разволновавшееся море. Средств, разумеется, не хватало, и если бы взялись за все и сразу, то даже при условии, что никто ни копейки не украдет, все одно ничего не добились бы. В том, что к рукам его ставленников ничего не прилипает, Буров был уверен, тут отдельная история, а вот про их подчиненных этого сказать было нельзя. Ну да, чистку в одночасье не проведешь, да и размеры этого прилипающего уменьшились значительно. А после того как парочка из тех, кто не уловил новых веяний, угодили на скамью подсудимых и получили реальные сроки, остальные стали проворачивать свои дела с большой осмотрительностью.
    Так вот. Чтобы не распыляться, выбрали пару основных направлений и сосредоточили усилия на них. Про остальное тоже не забывали, но там только чтобы не развалилось. Появились первые результаты. Горожане поутихли, немного умерив свои аппетиты и внимательно наблюдая за тем, как будут развиваться события. Буров вовсе не собирался никого обманывать, но всему свое время, согласно утвержденным планам и очереди.
    Перемены затронули и администрацию города. На всех ключевых постах очень быстро обосновались представители команды нового главы. Для населения на первый взгляд ничего не изменилось. В городе все так же продолжалось строительство различных объектов, как то: бутиков, магазинов, торгово-развлекательных центров, зданий под аренду. Вот только участки стали выделяться не там, где хотелось бы будущим владельцам, а там, где это было возможным и не противоречило нормативным актам. Точно так же обстояло дело и с разрешением на строительство, потому как наличие земли в собственности вовсе не означает, что ты можешь построить все, что твоей душе будет угодно.
    Разумеется, и тут среди граждан нашлись недовольные, ну да всем мил не будешь. А вот сами застройщики буквально взвыли. Поначалу решили, что неуступчивость руководства города связана с повышением ставок в неофициальном прейскуранте цен. Но, как выяснилось, ничего подобного. Дураков лезть напрямую с деньгами в конверте не нашлось. Прощупали людей, город не особо большой, знакомых хватает. Не берут, уроды. Так чего хотят-то?!
    И ведь ни одному не пришло в голову, что если строительство не противоречит строительным нормам и плану развития города, то никто даже и не заикнется о том, чтобы что-то поиметь с застройщика. Требования были самыми минимальными – по возможности не трогать зеленые насаждения и в обязательном порядке благоустроить прилегающую территорию. Ничего сверхъестественного.
    Было еще одно очень неприятное для ведущих строительство. Теперь ни о каком вольном производстве работ не могло быть и речи. Мало было представить проект, так еще и работы надо производить под авторским надзором, а тут уж не схалтуришь и на материале не сэкономишь. Проектировщик не дурак подмахивать бумаги не глядя, потому как за это можно и поплатиться, да еще и зона вполне себе сейсмоактивная. Те, кто строил на продажу, смотрели на администрацию волком, ведь теряют в прибыли. Кто строил для себя – кряхтел, но все же понимал, что в результате так будет лучше.
    Все бы ничего, если бы Буров на этом и остановился. Но на третий год пребывания в своей должности, когда его позиции окрепли, а сам он окончательно разобрался с подводными течениями, Сергей Иванович вдруг решил сунуть нос в дела минувшие. В частности, заняться вопросами правомерности уже существующих объектов. Он вполне серьезно намеревался навести порядок в этой сфере.
    Может показаться, что вопрос далеко не первостепенной важности, и потом, в этих зданиях имеются рабочие места. Но это только с одной стороны. А если взглянуть с другой? Здания возведены с прямыми нарушениями строительных норм, без предусмотренных автомобильных стоянок, вплотную к тротуарам и, как следствие, проезжей части. Все это ведет к скученности и уменьшению пропускной способности дорог.
    Иными словами, вместо благоустройства, чему должны способствовать новые, современные постройки, эффект совершенно противоположный. Причем по разработанным проектам все должно было выглядеть совсем иначе, как, впрочем, и архитектура самих зданий. Тут главное получить разрешение под любым благовидным предлогом, а потом уже начинаешь городить огород как твоей душе угодно.
    Естественно, город становится в позу и начинает тыкать в нос проект, но не настойчиво так, несерьезно. Подаешь в суд и вводишь в эксплуатацию, отдав энную сумму. Судья, разумеется, не дурак и понимает, что его решение может быть легко обжаловано в высшей инстанции. Но все прекрасно понимают, что везде смазано и город дальше судиться не пойдет, а это решение нужно только для того, чтобы оно было, в качестве страховки.
    Для воплощения в жизнь задуманного Буров задействовал одного из ведущих столичных юристов, услуги которого стоили ой как недешево, но и выхода иного не было. Нет у них права на ошибку. Только успех. Владельцы первых трех объектов, которые намеревался снести глава города, были людьми при деньгах, но не сказать, что обладали огромными состояниями. По большому счету представители среднего класса. Хотя это с какой колокольни поглядеть.
    Выбраны они были по совету все того же юриста. При решении вопроса с ними руководство города не должно было столкнуться с особо сильным противодействием, а потому и шансы на успех были куда выше. Потом, когда будет создан прецедент, можно браться и за более крупную рыбу.
    Город охватила легкая паника. Ну как легкая. Для всех по-разному. Владельцы зданий и магазинов, знавшие, что у них рыльце в пушку, начали в спешном порядке выставлять недвижимость на продажу. Цены ухнули вниз. Рядовые горожане посматривали на «хозяев жизни» с нескрываемым злорадством, в особенности те, кто всячески противился строительству и потерпел неудачу в этой неравной борьбе. Никто не сомневался, что их Бульдог, как за глаза называли Бурова, никому не попустит.
    Сейчас как раз закончилось очередное совещание, где обсуждался вопрос выхода на финишную прямую дел по трем объектам, подвергшимся первой атаке. Все шло как по маслу. Юрист заверил, что у судей не останется иного выбора, как принять законное решение. Чего скромничать, к своей части он подошел весьма вдумчиво, не оставляя шанса ни на какие увертки. Молодец, настоящий профи.
    – Ты не передергивай, Сергей, – глядя прямо в глаза своему начальнику, осадил его мужчина средних лет, крепкого сложения, с наметившейся полнотой и шрамом на левом виске. Говорил он с нескрываемым беспокойством, хотя весь его облик указывал на то, что встречать опасность грудью ему не впервой. Но тут он вроде как волнуется, и не по-детски так.
    – Команда у тебя была, есть и будет, – продолжил мужчина, – но только пока есть ты сам.
    – Ты это сейчас к чему, Вася?
    – А все к тому же. Пока ты во главе, все тип-топ, а если тебя не станет – и нам всем не удержаться, и начинания твои развеются. И плевать, что я целиком на твоей стороне. Другая метла начнет мести по-новому. Ты решил разворошить муравейник и думаешь, что тебе все сойдет с рук. Ошибочка.
    – Я тебя умоляю. Ну не грохнут же меня. Сейчас не лихие девяностые и даже не начало двухтысячных. Второй десяток пошел на размен.
    – Ты был бы прав, если бы оставил все в прежнем виде. Ну скрипит народ. Ну проявляет недовольство. Ну и черт с ним. Покумекают, прикинут, где и как еще можно заработать, не глупые, разберутся. Но ты вздумал ломать старое и уже устоявшееся. А ведь то, что ты планируешь снести, стоит не один десяток миллионов. Найдется достаточно таких, кто будет только сотрясать воздух своим недовольством, но сыщутся и те, кто решит, что нет человека – нет проблемы, а главное, больших убытков. Ведь если ты добьешься своего, то многих попросту пустишь по миру.
    – Они знали, на что идут, когда затевали незаконное строительство и отваливали солидные взятки. И кстати, все свои вложения они уже успели отбить и даже навариться. И ты, и я также имеем подобную недвижимость, и, как там обстоят дела, нам известно не понаслышке. Только мы, в отличие от многих, строили по закону, хотя нам это вышло дороже, и все равно мы в барыше.
    – Ну и что с того? Ты хочешь отобрать у людей бутерброд с маслом и думаешь, что они так легко на это согласятся?
    – А чего это ты только сейчас забил в набат? Чего не тревожился вначале?
    – Потому что тогда думал так же, как и ты.
    – А теперь иначе?
    – Не надо на меня так смотреть, Сергей. Мы с тобой слишком много пережили, и сомневаться в моей дружбе ты не имеешь никакого права, ни законного, ни морального.
    Что и говорить, пережили они и впрямь много. Началось все в Рязанском высшем воздушно-десантном командном училище, где они вместе учились. Потом Афганистан, куда за год до вывода войск попали служить два молодых лейтенанта. Там оба были ранены, и в память об этом этапе службы у Василия Евдокимова на виске остался шрам, подобную же отметину, но только на бедре, имел и Сергей Буров. Ранило их, кстати, в одном и том же бою. Их спецгруппа попала в засаду и полегла практически сразу, а они вдвоем отбивались чуть ли не от взвода духов. Спасибо командиру полка, среагировал вовремя и сумел вытащить хотя бы их двоих.
    Потом был Таджикистан. Дальше первая чеченская, от первого и до последнего дня. После войны их пути на некоторое время разошлись в связи с увольнением Бурова. Но через несколько лет они снова сошлись и уже больше десяти лет не расставались. За это время их дружба также прошла не одно испытание, в том числе и деньгами. Нет, сомневаться в дружбе Василия он не имел никакого права.
    – Прости, дружище. Я что-то того…
    – То-то и оно, что того. Ладно, проехали, – примирительно произнес Евдокимов. – Ты над другим подумай. Ведь по городу ездишь, видишь, сколько продается недвижимости.
    – Разумеется, вижу. Пытаются вытянуть хоть что-то. Утопающий хватается за соломинку.
    – Ага. А ты в курсе, что у многих зданий уже поменялись хозяева, хотя объявления о продаже все еще и висят?
    – Что? – Новость была просто ошеломляющей.
    Чтобы нашелся идиот, решивший вложить солидную сумму в такое рисковое предприятие? Нет, ну, может быть, один дурак и найдется, ну два. Но Василий говорит чуть ли не о массовом помешательстве. Да еще и сделки проворачиваются втайне. Тут ведь не нужно ставить в известность власти, дела касаются частной собственности. Ни Регистрационная палата, ни налоговая инспекция вовсе не обязаны уведомлять главу города о сделках. Недвижимое имущество переходит из рук в руки, делов-то.
    На подобный шаг может пойти только тот, кто обладает какой-то информацией, позволяющей рассчитывать на удачный исход предприятия. Помнится, Буров тоже рискнул, и весьма серьезно, поставив все на кон, и выиграл. Август тысяча девятьсот девяносто восьмого многих низверг в пучину, но только не тех, кто обладал хотя бы толикой информации. Ему повезло, и год, ставший для многих трагичным, для него оказался стартом.
    Но на что могут рассчитывать в нынешней ситуации те, кто вкладывается в недвижимость, само существование которой под большим вопросом? Компенсация от государства? Бред. Скупить по дешевке, а когда затея главы провалится, навариться? Но у города просто нет шансов проиграть.
    Невозможно все и везде утрясти. Одно дело, когда за дело берется двухкопеечный адвокат, и совсем другое – столичный умник с именем, да еще с легкостью согласившийся на основную оплату после выигрыша дела. Перекупили? А оно ему надо? Он не проиграл ни одного дела, он человек с репутацией. Рисковать именем даже ради солидного барыша – не в его интересах.
    Остается одно. Кто-то уверен в том, что до суда не дойдет. А произойти это может только в том случае, если отступит он, Буров. Но он отступать не намерен ни под каким видом. Причина такого желания могла показаться кому-то наивной, но он так не считал. Он собирался навести порядок вот здесь, в своем городе. Сергей верил в то, что он не одинок и найдутся многие, кто захочет приложить усилия, чтобы увидеть Россию сильной и самодостаточной державой.
    Для этого каждый просто должен делать ровно столько, сколько способен. Рабочий – качественно и в срок свою работу. Чиновник – честно исполнять возложенные на него обязанности, а не думать над тем, как бы попутно остричь очередного просителя. Сам Буров имел возможность обеспечить торжество закона в отдельно взятом городе и был намерен этого добиться. А там, чем черт не шутит, может, появится и более широкое поле деятельности, но сейчас он здесь. Пока здесь. Но, как видно, кто-то решил, что глава города засиделся на своем месте. Однако убивать…
    – Вижу, что теперь и тебя проняло, – медленно качнув головой, произнес Евдокимов.
    – Это не то, что ты подумал. Когда…
    – Когда я узнал? Буквально перед совещанием.
    – Стареешь, Василий.
    – Возможно. Во всяком случае, я этого не ожидал, – вздохнув, повинился тот.
    После увольнения в запас Евдокимов, не найдя себя на гражданке, устроился в милицию, где служил в уголовном розыске. К моменту, когда он снова встретился с Сергеем, выслуга вполне позволяла ему уйти на пенсию, спасибо бурной молодости, прошедшей в горячих точках. Дела его бывшего сослуживца быстро шли в гору, и он как раз искал человека на должность начальника службы безопасности, который по совместительству возглавил бы только что созданное частное охранное предприятие. Вот этим и занялся его друг, с которым пережито было немало и которому Буров мог по-настоящему доверять. Так что укор звучал вполне обоснованно.
    – Ладно. Завтра с утра жди меня в офисе. Собери все руководство, – подразумевая свое строительное управление, в настоящий момент оформленное на супругу, распорядился Буров. – Если меня и есть за что прищучить, то только там.
    – Ты думаешь, они станут заморачиваться с уголовным преследованием? Сергей…
    – Вася, не поднимай бурю в стакане. Убийство главы города никто не спустит. Тут такое начнется, что мама не горюй. А тот, кто стоит за этими приобретениями, хочет заработать, возможно, еще и спасти свои активы. Незачем ему поднимать такой шум.
    – А если…
    – Нет никаких «если» и быть не может. Было бы – давно взяли бы за задницу, просто чтобы поиметь и навариться.
    – Я тебя понял, Сергей. Я тут это…
    – Что-то еще в подобном духе? Нет? Тогда все завтра.
    – Короче, со мной приехали четверо ребят. Они в твоем распоряжении.
    – Телохранителей, выходит, решил приставить.
    – Сергей, самые простые решения зачастую оказываются самыми действенными, – набычился Василий.
    – Не дури. Не хватало еще выглядеть смешным. Отпусти ребят. Говорю тебе, все нормально. Это уже перебор.
    – Ну тогда хоть это.
    Евдокимов достал из своего портфеля кобуру с пистолетом и запасной обоймой и положил перед другом. Затем оттуда же был извлечен обычного конторского вида журнал, который Василий сноровисто раскрыл на нужной странице и присовокупил к оружию. Сергей Иванович без труда опознал книгу выдачи оружия их ЧОПа и многозначительно посмотрел на Евдокимова.
    – Или так, или парни останутся с тобой. Расписывайся, – упрямо буркнул тот, впившись в друга не менее многозначительным взглядом.
    – Лучше перебдеть, чем недобдеть. Так, Вася?
    – Пусть все закончится. Потом вместе смеяться будем.
    – Ладно.
    Буров быстро расписался и отодвинул от себя книгу. Потом, недовольно вздохнув, под пристальным взглядом своего начальника службы безопасности начал укреплять кобуру на поясе. Может, деловая хватка у Василия и послабее, чем у самого Сергея, но характер у него был упертый. Поэтому, никаких сомнений, это самое малое, на что он согласится.
    – Теперь все.
    – Девятый в стволе. – Евдокимов подразумевал, что оружие уже изготовлено к бою. Все как во времена их бурной молодости.
    – Я догадался, – подтверждая свои слова легким кивком, произнес глава города и, похлопав по кобуре, закончил: – Все это ерунда, Вася. Завтра в восемь в управлении. Засада где-то там, и нам нужно понять, в чем именно. Все. До завтра. Мне еще нужно немного повозиться с документами.
    Вопреки последним словам Буров за документы так и не взялся. Не то настроение. Ему никак не удавалось отвлечься от одолевавших его мыслей. Не сказать, что он прожил безгрешную жизнь, хотя ни о чем и не жалел. В том, что по нему ударят, он не сомневался. Но откуда будет нанесен удар? Этот вопрос не давал покоя.
    Мысли как-то сами собой свернули в другую сторону. Отчего-то на ум стали приходить только воспоминания. Безоблачное детство в рядовой советской семье. Осуществившаяся мечта, когда на его плечи легли голубые погоны с желтым курсантским галуном. Он тогда уже был на пути к осуществлению своей мечты стать офицером ВДВ.
    Потом были Афганистан, Таджикистан, Чечня. Ранение, госпиталь, награды, бесконечные командировки, семья, проживающая в отцовском доме с его родителями и с которой он виделся крайне редко. Жена порывалась уехать с ним, но брать ее в горячие точки глупее не придумаешь. Так и жили порознь, видясь раз в год, во время отпусков. Спасибо родителям, если бы не они, то неизвестно, осталась бы у него семья или он ее потерял бы. И жене спасибо, чего уж, хлебнуть ей пришлось.
    Первая чеченская его все же сломала, хотя он имел репутацию стоящего боевого офицера, имел на счету несколько удачных боевых операций. Однажды с десятью бойцами трое суток висел на плечах банды. Тогда он сумел прижать более трех десятков боевиков. В не такую уж и удачную для федералов кампанию гонялся за превосходящим по численности противником, перебил всех, да еще и не потерял ни одного из своих. А ребятки у него были не спецназовцами. Вот тогда-то он и получил свое прозвище – Бульдог, подразумевающее мертвую хватку.
    Сразу после Хасавюртовских соглашений он написал рапорт на увольнение. Понять и принять предательство правительством своих же солдат он не сумел. Он не знал, как будет жить, потому что к этому времени жизнь на гражданке ушла значительно вперед, но и продолжать служить больше не мог. Ему оставалось только получить причитающиеся боевые и распрощаться с армией навсегда.
    В то время у братвы была такая статья дохода – рэкет контрактников и офицеров. Их «стригли» после получения боевых. Механизмы были различные, ставки также от тридцати до пятидесяти процентов от заработанного. Не минула эта чаша и его. Покинув с карманами, полными денег, территорию части, он столкнулся с троими. Ребята явно привыкли иметь дело с куда менее решительно настроенными гражданами. Сергей же не намерен был расставаться с кровно, в прямом смысле этого слова, заработанными деньгами. Результат этой встречи – три трупа.
    Он слишком поздно сообразил, что следовало бы одного оставить, уж больно все смахивало на прямую наводку. Братки знали точно, сколько он получил и сколько должен отслюнявить. Очень хотелось познакомиться поближе с тем, кто занимался сливом информации, но три трупа не располагали к тому, чтобы затевать расследование. Тут важно было унести ноги и постараться не наследить.
    Не наследил. Мало того, на него не вышли и братки. Возможно, он подвергся нападению какой-нибудь отдельной группы из трех качков и наводчика, имеющего доступ к ведомостям. Но та история не нашла никакого продолжения.
    Уволившись, Буров вернулся в родной город к семье. Тут ему повезло встретиться с другом детства, он занимался скупкой чеков на северах, приобретением по ним автомобилей и реализацией оных. Сергей влез в это несколько поздно, но зато вложил в предприятие все свои наличные средства, на чем сумел изрядно заработать.
    Потом грянул август девяносто восьмого. Ему опять повезло. Жена работала в банке и что-то там такое услышала, о чем поведала мужу. Долго размышлять он не стал. К этому моменту у него имелась солидная сумма в долларах – несмотря на то что зеленый американский рубль уже несколько лет держался на одной отметке, Сергей предпочитал доверять ему. Была трехкомнатная квартира, имелось четыре «газели», бегающие по маршруту с наемными водителями и приносящие доход. Имелась машина, новенькая «девяносто девятая».
    Сергей продал все. Продал быстро и по заниженной цене. Никто не удивился подобной поспешности, мало ли где и как мог залететь человек. Не удивились и торговцы валютой, когда он кинулся покупать валюту. Есть долг, и нужно отдать долларами, обычное в общем-то дело. А потом грянул гром.
    На этой афере он сумел увеличить свой капитал чуть ли не в пять раз. Угрызениями совести он не мучился. Ведь те, кто кинулся скупать его имущество по бросовым ценам, тоже не особо терзались, хотя перетерпи они пару-тройку дней, успей перевести рубли в доллары… Время такое, так что приходилось выживать. Он лично никого не обкрадывал и по большому счету ничего противозаконного не делал. Чего не скажешь о правительстве, в очередной раз огревшем своих граждан по голове. Многие так и не смогли оправиться от того страшного удара. Но только не он.
    Потом была подсмотренная в краевом центре идея с радиотакси. Это ноу-хау только-только начало шествие по стране, и он был первым, кто догадался открыть подобную фирму в их городе. Буквально за месяц он с легкостью отбил все свои вложения и получил серьезную прибыль. К этому времени в фирме работало около сотни водителей. И на этот раз ему не нужно было вкладывать деньги в техническое поддержание транспорта, как это было с маршрутками. Водители приходили работать на своих автомобилях и за техническим состоянием следили сами.
    Казалось бы, вот оно, золотое дно. Довольны все. Довольны водители, потому как зарабатывали весьма серьезные по тем временам деньги. Довольны пассажиры, потому что теперь было достаточно позвонить, и в кратчайшие сроки транспорт будет стоять под адресом, а цена в сравнении с теми же частниками просто смешная. Если кто и проиграл, то те же частники, но тут уж никуда не денешься, конкуренция.
    Уже в следующем месяце открылось сразу шесть фирм. Спустя еще один их стало восемнадцать, через год цифра подобралась к тридцати. И это в небольшом городке с населением около ста тысяч человек. Тем не менее работы хватало всем, а фирма Сергея продолжала лидировать, при этом и его доходы не упали, что объяснялось повышенным спросом. Но долго подобное продолжаться не могло, слишком высокая конкуренция. Нужно было искать что-то более стабильное.
    Имея запас денежных средств, он влез в строительство. Проблем с квалифицированными работниками не возникало, и он сумел собрать вокруг себя инженеров и прорабов с большим опытом работы за плечами, которые остались не у дел после развала госпредприятий. Построил одно здание, с успехом его продал, построил еще два и также сумел реализовать. С бутиками и сомнительными участками не связывался. Земли тогда в городе еще хватало с избытком.
    Разумеется, не обошлось без противостояния с горожанами. А и то, кому понравится, что у кого-то денег куры не клюют и они строят такие здания. Но если вокруг других объектов кипели страсти, у него все проходило более или менее спокойно. Во-первых, сдружившись с проектировщиком, он последовал его совету и строил в строгом соответствии со строительными нормами и правилами. Так что даже в суде мог без труда доказать свою правоту. Во-вторых, он никогда не обижал людей. Откровенно разъяснял, как обстоит все на деле, пояснял, что выиграет любое судебное разбирательство, но, как нормальный человек, готов оказать соседям посильную помощь, в разумных пределах. Где-то это были детские площадки. В другом месте – прокладка канализации, которая, собственно, все одно была необходима для его объекта. В третьем – установка в подъездах металлических дверей с кодовыми замками.
    Оно и не особо затратно в сравнении с объемами строительства, и все одно экономия. Судебная тяжба могла обойтись куда дороже. Тут даже не стоило брать в расчет сами затраты на разрешение конфликтов. Одно только приостановление строительства уже грозило изрядными убытками.
    Все бы хорошо, если бы на начавшего преуспевать строителя не обратили внимание авторитеты воровского мира. Но платить им он отказался, послав по известному адресу и заявив, что если те не отвяжутся, то он обратится в правоохранительные органы. Может, кому и западло, но он не погнушается, по понятиям пусть живут те, кто выбрал такую жизнь.
    И тогда ему пригрозили расправой. Вот так походя наехали и поставили в известность: если он не раскошелится, то поплатится не только сам, но и его близкие. Зря они так. Сергей понятия не имел, насколько те серьезно настроены, все же был уже двухтысячный, а не девяностые, но память о них была еще свежа. Рисковать собой он был готов, но семья…
    На правоохранительные органы надеяться не приходилось. Сыграла тут свою роль и их продажность, и их беззубость. А возможно, он ошибался и, если бы обратился, те непременно помогли бы. Но факт остается фактом, в милицию Сергей не пошел. Вместо этого он разыскал одного из своих бывших бойцов. Тот проживал в селе, и дела у него были прямо-таки швах.
    В один из вечеров, еще до истечения срока ультиматума, поставленного Сергею, на одну из саун было совершено вооруженное нападение. Трое в масках и с автоматами устроили там настоящее побоище. Девять трупов. Выжили только две женщины из обслуживающего персонала, которых не тронули, да повезло путанам, которые попросту не успели приехать на место работы.
    В том, что случилось дальше, вины Сергея не было. Парни на радостях и на кураже напились и улетели с трассы. Три трупа. При них обнаружили оружие, крупную сумму в долларах, а также драгоценности, дорогие часы, золотые портсигары и зажигалки. Короче, то, что налетчики посчитали своей добычей и забрали с трупов. Дело списали как вооруженный разбой и прекратили в связи с гибелью фигурантов. Все. Концы обрублены.
    После этого случая Сергей всерьез озаботился безопасностью, благо его строительное управление разрасталось. По этой причине он создал ЧОП, руководить которым пригласил своего старинного товарища, Евдокимова. После этого на него наезжать больше не пытались. А может, братков остановил вовсе и не ЧОП, а поползшие по городу слухи о том, что Бурова лучше не трогать. Как бы то ни было, но с ворами все устаканилось, вроде как и само собой.
    Как известно, жить без проблем трудно. Неинтересно так, когда все гладко и спокойно. Вот и ему не жилось тихо. Вернее, он бы с удовольствием, но вот то обстоятельство, что этот гад жирует, а бедные работники ОБЭП влачат жалкое существование, не давало им покоя. Пришлось столкнуться с милицией. Нет, он честно предоставлял все сведения, благо предпочитал обходиться без левой бухгалтерии и сверхприбылей, потому как придерживался простого принципа – человеку для жизни много не надо.
    В этом его полностью поддерживала жена, наблюдая за тем, как сходят с ума дети во многих обеспеченных семьях. Так что в быту они были достаточно скромными. Хотя пожелай, то могли бы и развернуться. Даже несмотря на жесткую конкуренцию, фирма такси, полностью легшая на плечи жены, приносила стабильную и немаленькую прибыль. Все же удачный и своевременный старт что-то да значит. Капала копейка и с трехэтажного здания, сдаваемого сразу нескольким арендаторам. А тут еще и строительное управление.
    Проверка парализовала деятельность практически всех его активов. Досталось и ЧОПу. Но Буров терпел и честно пытался понять, что тут вообще происходит. Он конечно же не вчера родился. Но одно дело, когда тащат за ушко того, у кого рыльце в пуху. И совсем другое, когда ты работаешь, выполняя все требования закона. Он прямо спросил – что вообще происходит? Объяснили.
    Повезло только двум операм, которые не имели отношения к проверке его управления. Нет, на этот раз Буров не стал преступать закон. С чего бы? Ведь никто не собирался покушаться на его семью. Сработали служба собственной безопасности и прокуратура. Единственное, что он сделал, – это приплатил и тем и другим, но не за фальсификацию дела, боже упаси, а чтобы эти завистливые архаровцы не смогли выскользнуть. Заплатил, кстати, больше, чем с него требовали неудачливые вымогатели, но ничуть об этом не пожалел.
    С тех пор в городе его стали называть Бульдогом. Он здорово веселился, когда об этом услышал. Уже второй раз к нему прилипало это прозвище. Правда, к этому времени Сергей свет-Иванович успел погрузнеть и наесть щеки, так что положа руку на сердце отдаленное сходство присутствовало. Но хотелось думать, что связано это с другим. Ну очень хотелось. Ведь редко какой мужик будет спокойно реагировать на то, что его тыкают в непропорциональную комплекцию. Про женщин помолчим, потому как это вообще отдельная тема. Нет, точно лучше помолчать.
    Наконец ситуация в стране стала меняться. Во всяком случае, настал тот момент, когда он поверил в это и решил, что оставаться в стороне не может. О том, чтобы лезть в Думу, не могло быть и речи. Да и неинтересно это было Бурову. Хотелось навести порядок у себя в городе. Он не вступал ни в какие партии и на выборы главы городской администрации пошел как самовыдвиженец. Ему не было необходимости демонстрировать людям свою заботу. Горожане и так видели, что собой представляет этот кандидат, потому как он жил среди них, и, даже когда не думал о выборах, жил по совести.
    Им была построена церковь. Поддерживалась спортивная школа, где имелись два зала – секции самбо и бокса. Тренировки были бесплатными и только для детей из малоимущих семей. В качестве платы каждый обучаемый должен был предоставлять на проверку дневник. Прямо как в его детские годы. Многие мальчишки и девчонки взялись за ум, во всяком случае, сумели нормально закончить школу. За что родители были ему искренне благодарны.
    Несмотря на то обстоятельство, что в этой школе дети занимались спортом исключительно в свое удовольствие, троим она дала толчок в большой спорт. Буров всячески поддерживал земляков, и уже были кое-какие достижения на международном уровне. Разумеется, они не могли не отблагодарить его парой выступлений в поддержку своего кандидата.
    Он выступал спонсором на различных конкурсах, будь то танцевальные или художественные. Тут вина его дочерей, одна из которых хорошо танцевала, а вторая рисовала. Но все по-честному. Его дети ни разу не взяли первых мест. В родном городе. Их просто засуживали, и Буров в этом искренне каялся перед женой и дочками. Но их таланты были оценены в других городах, и этими победами они гордились вполне заслуженно, высоко неся нос перед радостным отцом.
    Его управление помогало с ремонтом в детских садах, не отличающихся престижностью, но выделяющихся более скромным финансированием. За что также получал толику уважения горожан.
    Оказывал помощь детскому дому. Здесь он бывал минимум раз в неделю, вникая в трудности подшефных и оказывая посильную помощь. Практически все воспитанники называли его «наш дядька Сергей», бывало, и в драку лезли, если кто о нем отзывался негативно. А главное, каждый знал, что если пожелает, то Буров предоставит им рабочие места, разумеется, не наобум, а после получения специальности, чему он также способствовал.
    Все это носило не эпизодический характер, а было частью его жизни. Так что, когда он засобирался на выборы, вряд ли у кого-то возникли сомнения в том, кто именно победит. Его тут же начали одолевать эмиссары различных партий, ни к одной из которых он так и не примкнул.
    Кто знает, может, и не должно было быть никаких подтасовок. А может, все было спланировано и подготовлено. Но даже если и так, то этот номер не прошел. Не ограничиваясь наблюдателями, Буров заручился также лояльностью одного члена учетной комиссии на каждом избирательном участке. Им нужно было только объявить о своей принципиальной позиции в отношении честного подсчета голосов, когда удалят всех наблюдателей и комиссия останется в одиночестве, что они и сделали.
    Семьдесят два процента проголосовавших отдали свои голоса за него. За человека, ведшего не всегда праведную жизнь, но старавшегося жить в ладу со своей совестью. Возможно, она у него имеет извращенную форму и он никоим образом не может спокойно спать и видеть сны. Но он спит. Потому что верит в свою правоту и в то, что живет не напрасно.
    – Что-то ты, дружище, расчувствовался. Всю жизнь по косточкам перебрал. А ведь говорят, перед смертью вспоминаешь… Стоп. Ты что, боишься, Бульдог? Есть малеха. Спокойно. Плевать, что говорят. Сейчас не девяностые. Есть закон. Есть ми… хм… полиция, и она уже набрала свой вес и авторитет. Есть другие службы. Ну не дебилы же они так-то нарываться. Все. Пора домой.
    Мелькнула было мысль оставить пистолет в сейфе, но он ее отмел. Дело даже не в том, что он чего-то там опасался. Нет. Просто оставлять без присмотра оружие… Даже в сейфе… Даже в своем кабинете… Ну его к лешему. Завтра сунет Василию в зубы, пусть уберет подальше. А пока лучше при себе. Но только чтобы ненароком не затерялся.

    – Борис Викторович, разрешите?
    – А-а, Петр. Проходи. Садись. – Высокий мужчина, не отличающийся стройным телосложением, что с успехом компенсировал дорогой костюм, сопроводил свои слова доброжелательным жестом.
    – Спасибо, Борис Викторович. – Вошедший был несколько ниже хозяина кабинета, эдакий крепыш с кривыми ногами, что не могло скрыть никакое искусство портного.
    Пройдя мягкой походкой, выдающей в нем весьма ловкого человека, хорошо владеющего своим телом, гость по имени Петр расположился в удобном кожаном кресле у камина. Сейчас там полыхала искусственным огнем искусственная же поленница дров. Впрочем, если доподлинно не знать, что все это бутафория, то можно было и удивиться тому, что от огня не исходит тепло.
    – Выпьешь?
    – Не хотелось бы, пока дело не сделано. Мало ли как оно все. Трезвая голова куда лучше хмельной.
    – Уважаю. А вот я без подогрева начинаю буксовать, – наполняя коньяком рюмку, посетовал хозяин кабинета.
    Те, кто впервые сталкивался с ним, могли посчитать, что Борис Викторович Воронин находится на крючке у Бахуса. На это указывало то простое обстоятельство, что при любом удобном случае он вооружался рюмкой коньяку. Но это ошибочное мнение. На самом деле внимательный наблюдатель мог заметить, что с одной-единственной рюмкой Воронин способен просидеть весь вечер, при этом будучи оживленным, шумным, общительным и вообще душой компании. Он обладал уникальной способностью заражать окружающих весельем, напоить их, что называется, в хлам, при этом оставаясь абсолютно трезвым. Ну что такое пятьдесят граммов коньяка, растянутые на весь вечер?
    – Как там наши дела, Петр? – откинувшись на высокую спинку и пригубив благородного горячительного, поинтересовался Воронин.
    – Пока все по плану.
    – Петр, мне не очень нравится твоя привычка по поводу и без оного вставлять это «пока». Либо все идет нормально, либо нет.
    – Борис Викторович, я не могу поручиться за различные случайности, из-за которых способна развалиться самая продуманная комбинация.
    – Ты несносен, Петр.
    – Отчего же вы не рассчитаете меня?
    – Пока ты ни разу меня не подвел.
    – Пока… – многозначительно посмотрев на своего работодателя, произнес крепыш.
    – Все, сдаюсь. Уел. – Воронин шутливо поднял кверху левую руку, не имея возможности задействовать правую, в которой находилась рюмка.
    – Борис Викторович, разрешите вопрос?
    – Вот за что я тебя ценю, Петр, так это за то, что ты сначала исполняешь, а потом спрашиваешь. Правда, дело еще не закончено, но я так понимаю, что все уже на позициях. Ну-с, я слушаю.
    – А обязательно было действовать столь радикально?
    – С этим по-другому нельзя. Не понимаешь? Ладно. Ты знаешь, откуда у него это прозвище – Бульдог?
    – Странно было бы, если бы к нему приклеилось другое, при его-то внешности.
    Ничего удивительного в неосведомленности подручного хозяина кабинета не было. Он был организатором мероприятий щекотливого характера и с этим справлялся просто замечательно. Информацию же добывали и обрабатывали специально обученные люди. Петр был талантлив в другом – быстро и четко выполнить команду «фас». А Воронин привык использовать сильные стороны своих подчиненных.
    – Да-а, Буров явно не красавец, и что-то бульдожье в его облике есть, – согласился с гостем Борис Викторович. – Но ты не прав. Погрузнел и заимел свои щеки он гораздо позже, чем к нему приклеилось это прозвище.
    – Подразумевается бульдожья хватка?
    – Именно. Это очень опасный противник. За его спиной не одна горячая точка. Понимаю, что ты хочешь сказать, но я вовсе не о его боевом опыте, хотя он и изрядный. Главное, что он почерпнул в своем военном прошлом, – решительный характер, способность быстро оценивать обстановку и действовать. Подчас жестко и беспринципно. Так вот, Бульдогом его прозвали, еще когда он был стройным, звонким и прозрачным, и именно что за хватку. Попробуй мы ему пригрозить, и он начал бы действовать.
    – Но это могли бы сделать другие. Мало ли народу угодит под раздачу благодаря его затее. Да тот же бывший глава города, которому точно в этом случае не избежать головной боли. Партия партией, но, когда вскроются такие злоупотребления, мало не покажется.
    – Могли бы и другие. Ну и где тогда наш интерес? Не хотят сами, тогда мы поможем, а заодно и наваримся. Сэкономленная парочка-другая миллионов евро нам никак не помешают. Ты ведь в курсе, что у меня в этом городе появились собственные интересы?
    – Теперь да.
    – Ну вот. А этот борец за народные интересы мне там вовсе ни к чему.
    – Ну можно было бы копнуть в его прошлом. У нас нет безгрешных миллионеров. Что-нибудь да накопали бы. Это он сейчас борец за светлое будущее, а что там было в прошлом, еще как посмотреть.
    – Тут два момента. Время и деньги.
    – Процесс затянется, и вы ничего на этом не поимеете.
    – И ты тоже, Петр. Но есть и третий момент. Если он докопается, что за этим стою я… Я тебе говорил, что он может действовать быстро и жестко? Кстати, благодаря этой комбинации я еще и предполагаемого конкурента подставлю. И все будет выглядеть так, словно я пришел на освободившуюся поляну. Чистенький и непорочный. Недвижимость выкуплю у своих же подставных, ненужную продам, но уже по другой цене, когда рынок придет в норму.
    – А вы уверены, что ваш конкурент его сам бы не убрал?
    – Уверен. Он как раз и пошел по тому пути, который предложил ты. Время в запасе у него пока есть. Первыми под раздачу попадут рыбешки помельче. И он, гад такой, может успеть. Вроде у него уже что-то там вытанцовывается. Не безгрешный наш Бульдог, совсем не безгрешный, но грехи умеет прятать очень глубоко.
    – А что именно, если не секрет?
    – Не секрет, но уже не имеет никакого значения. Если сработаешь как по маслу.
    – А если смерть Бурова ничего не остановит?
    – Еще как остановит, Петр. Россия своеобразная страна. Здесь никак не могут обойтись без лидера. Обязательно должен быть кто-то, кто будет толкать, тянуть и тащить.
    – Но если они успеют подать иск…
    – То проще простого убедить юриста отказаться от дела. Это никак не отразится на его репутации. А другой немного перетасует документацию и с успехом проиграет дело. Мы еще и доброе дело сделаем. Спасем трех предпринимателей от неминуемого разорения.
    В этот момент зазвонил телефон Петра, который тот от нечего делать медленно вращал в руках. Он взглянул на экран, потом многозначительно посмотрел на Бориса Викторовича. Отжал кнопку и поднес трубку к уху.
    – Слушаю.

    Ого. Это он конкретно засиделся. Время уже к полуночи. А точнее, двадцать три сорок семь. Хм. Ну и какая, собственно, разница? Зря он так. Завтра, ну да, все еще завтра, дел невпроворот. Да и не забыть бы, чтобы Евдокимов в обязательном порядке выяснил, кто это там так активно занялся недвижимостью. Хоть знать, с кем бодаться. Наверняка Аванесов. Случись Бурову победить, и тот пострадает больше всех.
    На улице моросил теплый летний дождь. Ему удалось разобраться со стоявшей весь день духотой и принести с собой прохладу. Сергей Иванович остановился на крыльце, все еще укрытый козырьком, с которого стекала вода и с легким шумом по водосточным трубам сбегала на решетку ливневки. Перед ним пролегла освещенная фонарями, блестящая от влаги дорожка из желтой тротуарной плитки.
    Промокшие деревья, также поблескивая влажной листвой, тихо шелестели, потревоженные легким ветерком. Они, словно живые, перешептывались, общаясь на только им одним понятном языке. Их городок всегда считался зеленым из-за обилия деревьев, выступающих непреложным обрамлением всех улиц и дворов. Но в последние годы деревьям пришлось изрядно потесниться. Когда-то заботливо взращенные человеком, теперь они уходили из города под все его же давлением. Пока это не приняло катастрофических размеров. Пока. Но в этом направлении усиленно работают очень многие.
    Не отдавая себе отчета, он с наслаждением вдохнул всей грудью ночную прохладу и, непроизвольно раскинув руки, с удовольствием потянулся. Хорошо. Боже, как же хорошо. А может, сейчас взять жену и прогуляться по улицам? Подумаешь, дождик. А для чего существуют зонты? Хм. Это если она еще не спит. Да нет, не должна. Решено. Так и сделает. А дела… Господи, как говорится – если у вас болит, то радуйтесь, что болит, потому как не болит только у мертвых. Ну вот. Опять. Да пошло оно все.
    – Чего это вы домой не торопитесь, Сергей Иванович? – вдруг раздался голос охранника, вышедшего вслед за Буровым.
    – Да вот, Виктор, воздухом дышу. Хорошо.
    – Это да. Хоть прохладно стало, а то уже почти месяц духота стоит. Хорошо все же, что не ливень. Тот пройдет, и после него вообще не продохнуть. А когда вот такой, мелкий да затяжной, тогда и прохлада, и воздух чище.
    – Вот где ты прав, Виктор, там прав.
    В этот момент раздался щелчок зажигалки, и в ноздри ударила вонь табачного дыма. Подышал свежим воздухом, раскудрить твою в качель. Нет, сам Буров тоже курил, вот только когда ты настроился на такой лад… когда вокруг такое блаженство…
    – Умеешь ты все испортить, Виктор.
    – Так, Сергей Иванович, мне же внутри-то нельзя…
    – Ладно, проехали. Спокойного дежурства.
    Буров, несмотря на свою комплекцию, легко сбежал с крыльца и направился к машине, одиноко маячившей на стоянке перед администрацией. Черный «мерседес» встречал его, весело искрясь застывшими и сбегающими по кузову каплями воды. Ему уже давно намекали, да и прямо говорили, что машину нужно поменять. Несолидно главе города ездить на старой машине. Это она-то старая! Прослужила пять лет без проблем и еще столько же прослужит и «мяу» не скажет, только масло меняй. А что до престижности… Да пошло оно все. Не перед кем ему выпендриваться.
    Дважды пискнув и моргнув, сработала сигнализация. Авто глухо отозвалось сработавшим центральным замком. Дверца легко подалась, едва он ее потянул. В салоне вспыхнул свет. Какая-то тень мелькнула за декоративным кустарником, обрамляющим газон.
    Буров уже уходил в перекат. Одновременно бросил руку к кобуре, где покоился изготовленный к бою «макаров», только сними с предохранителя. Мелькнула мысль, что у охранника на крыльце только дубинка, баллончик и электрошокер. Если с рукой все было в порядке и она без труда вспомнила, что и как надлежит делать, то погрузневшее тело не успевало отреагировать на возникшую опасность. А в том, что это опасность, он ничуть не сомневался, об этом вопило все его существо.
    Выстрел! Пуля прошила тут же обрушившееся стекло дверцы и ударила в грудь. От толчка Бурова слегка повело в сторону. Грудь обожгло болью. Он сделал пару мелких шажков назад и в сторону, что уберегло его от второй пули, вжикнувшей рядом и прошившей рукав костюма. Но голова совершенно ясная. Рука с пистолетом вскинута.
    Выстрел! А вот его противник на ногах не устоял. Его словно кувалдой приложило и опрокинуло на траву. Выстрел! Вторая пуля бьет в бок. Сергей буквально чувствует, как она проламывается сквозь не выдержавшее напора ребро. Гадство! Еще один!
    Его разворачивает, и он видит набегающего на него мужчину худощавого телосложения. На голове капюшон, из-за чего лица не разглядеть. Надо же, даже масками не озаботились, совсем страх потеряли! А с другой стороны, ты поди еще рассмотри то лицо, капюшон большой, лицо полностью скрыто тенью. Мужик бежит, вытянув руку с пистолетом в сторону Сергея, и снова нажимает на спуск. Ствол озаряется резкой вспышкой. Пуля с противным свистом пролетает рядом с ухом. Расстояние не более пяти-шести метров. И все же мимо.
    Буров все еще продолжает держать пистолет в вытянутой руке. После попадания в бок его разворачивает в сторону второго нападающего, и оружие само собой наводится на цель. Ему остается только нажать на спусковой крючок. Убийца словно наткнулся на непреодолимую стену и тут же завалился на спину, мелко засучив ногами.
    Вроде все. Господи, как больно-то. Где там охранник? Ага. Понятно. Нет, ну а чего, собственно, ты ждал? Хорошо, если не сбежал, а сейчас названивает в ми… тьфу ты, в полицию и «Скорую». Ну и что делать? Лечь и ждать помощи? Вариант. Вот только не очень правильный. Если Виктор сейчас не долг свой исполняет, а наложил полные штаны… Сдохну. Как есть сдохну. А вот хрена вам всем! Я вам еще покажу, раскудрить вашу в качель.
    На заплетающихся ногах он сделал четыре шага и тяжело повис на все еще распахнутой дверце. Ключи четко выделялись темным пятном на светлом сиденье. А не глупость? К черту! Если останется, то точно сдохнет. Пистолет со стуком упал на влажный асфальт, а освободившаяся рука потянулась к ключам. Потом с большим трудом ему удалось втиснуться за руль.
    Авто тут же отозвалось заурчавшим двигателем, едва он провернул ключ. Хорошо все же, что коробка «автомат». Помнится, он хотел механику, но в наличии была только автоматическая. Можно, конечно, и заказать, но придется подождать, а ждать категорически не хотелось. Взял то, что было. Потом попривык, а вот теперь в тему получается, потому как если бы механика, то ему нипочем не справиться.
    В очередной раз мысль о совершаемой глупости мелькнула, когда он уже тронулся в путь. Но Сергей Иванович опять решительно отмел ее в сторону. Он, конечно, может и недотянуть, все же около километра ехать, но, если останется, один хрен, кранты. А жить хотелось неимоверно. Несмотря на то что он не особо много времени уделял развлечениям, жизнь он любил и наслаждался каждым прожитым днем.
    Пока ехал, припомнил, что в свете фар мелькнуло лицо второго нападавшего, который выскочил из кустов на стоянку и там же завалился на спину. Лицо знакомое. Он видел этого парня в окружении Аванесова, хотя и не помнил, как его зовут. Да что там не помнил, он никогда и не знал его имени. Так, мелкая шестерка, а может, и родня какая. Ираклий Павлович вообще отличался тем, что всячески поддерживал родственников и на руководящие должности ставил их же. Значит, все же посмел. Ладно, дай только Бог доехать, а там еще посмотрим, кто кого.
    В больницу или в «Скорую»? Они расположены на смежных территориях, отделенные друг от друга заборчиком. Нет. Лучше в «Скорую». Конечно, там может не оказаться ни одного экипажа, но в приемном покое хирурга точно на месте не будет, они обычно в своем отделении находятся. Опять же врачи «Скорой помощи» куда привычнее действуют в экстремальных ситуациях и решительнее своих коллег из больницы.
    Дорога совершенно свободная. Когда-никогда мелькнет встречка. Поздно уже. Город практически полностью погрузился в сон. Красный сигнал светофора. Да кто на него смотрит. Машина проскакивает пустой перекресток. Еще немного. Вот и «Станция скорой помощи». Шлагбаум закрыт. Но это не преграда, это рассчитано на законопослушных водителей. Пластик разлетается на мелкие куски, и черный автомобиль влетает на просторный двор.
    Буров еще успел нажать на тормоза. Заметил, что машина замерла. После чего его накрыла темнота, и он завалился на пассажирское сиденье.

    – Что это?!
    – Совсем охренели, борзота!
    – Твою мать! Маша, вызывай ментов!
    – Они сейчас уже полиция.
    – Да один хрен!
    Возмущению собравшихся покурить на холодке работникам «Скорой помощи» не было предела. Подумать только, какой-то нахал, перепив, протаранил шлагбаум и влетел прямиком во двор. Конечно, пьяный, а какой еще-то? Ни один в трезвом уме не станет так делать. Нет, с наглостью все нормально, но портить машину, снося шлагбаум, даже пластиковый?
    – Погоди, Валера.
    Самый старший из присутствующих медленно вынул сигарету изо рта и, близоруко сощурившись, глянул на машину. Водитель уже пропал из виду, завалившись на соседнее сиденье, но что-то бывалому медику не понравилось.
    – Парни, а ведь это машина Бурова, – подал голос молодой водитель по имени Геннадий. Он работал в экипаже того самого врача, осадившего коллегу. Но «молодой» – это, конечно, относительно. Без стажа вождения водителем на «Станцию скорой помощи» не попадешь, требования, они существуют, чтобы их исполнять, какой бы знакомый ни был.
    – Генка, тащи ящик!!! Живо!!! – едва распахнув дверцу авто, закричал врач. Потом сунулся в салон, чтобы извлечь раненого. Благодаря большому стажу и девяностым, с их разборками в криминальном мире, у него был достаточный опыт работы с огнестрельными ранениями. Так что он не растерялся, был собран и внимателен.
    – Ну что там, Всеволод Борисович? – выйдя на крыльцо, поинтересовалась дежурная сестра.
    Говоря это, она не сводила взгляда с пятерых мужчин, бегущих к забору, за которым начиналась территория больницы. Глупо задействовать машину и ехать в объезд, когда до приемного покоя не больше сотни метров по прямой.
    – Бог весть, Машенька, – нервно отбросив в сторону окурок, ответил старший смены. – По всему, он должен был уже умереть, а он… Ты позвонила в реанимацию?
    – Обижаете. Их уже встречают.
    – А в полицию?
    – Ага. Всеволод Борисович, а он выживет?
    – Надежда, она умирает последней. Нет. Не в этом случае. Хорошо, если вообще донесут. Но с другой стороны… Бульдог, он и есть Бульдог, характер у него не подарок, а в мире всегда есть место чуду.
    – Значит, только чудо.
    – Только чудо, Машенька. Так, хватит тут торчать. У тебя телефон трезвонит. Марш на пост.

Глава 2
Странная встреча

    Он медленно открыл глаза и, не поворачивая головы, так как сил на это просто не оставалось, осмотрелся. Наконец-то один. Неужели это сумасшествие закончилось и его все же оставили в покое? Господи, как он устал… Сначала этот чертов Алексей Григорьевич затеял венчание. Сволочь. Ведь знает же, что ему плохо, что болен. Но нет, о своей выгоде печется. А ведь просил, умолял оставить его в покое. А еще этот священник. Знай свое талдычит: «Венчается раба Божья…»
    А Ванька? Иван, друг сердечный, душа родная и верная. То стоял в стороне, не вступившись, а не успели все убраться из комнаты, как тут же подлез с тестаментом[1] – подпиши Христа ради, не то всему нашему семейству конец. Плевать ему, что друг помирает, о своей шкуре имеет беспокойство, да и только.
    Боже, а любил ли кто его по-настоящему? Вот думал, что Лиза любила. Как он о ней мечтал. А как любил! Вопреки православному обычаю был готов жениться. Вот только бы встать покрепче на ноги – и обязательно женился бы. Конечно, есть Катька и батюшка ее, Алексей Григорьевич, ну да не она первая окажется заточенной в монастырь, не она и последняя. Он так и решил: как только войдет в силу, обязательно разведется и женится на Лизе. А что, дед его подобное проделывал, а он разве не император? А то, что тетка она родная… Так и что с того? Дед же хотел, чтобы на Руси все по европейскому обычаю было, вот и будет.
    Нет. Было бы. Лизка, стерва такая, тоже оказалась предательницей. Ведь знала, что он к ней чувствует, а тут… Когда он в последний раз к ней прибежал, вырвавшись из-под плотной опеки, у нее этот Лесток обретался. Медик недоделанный, весь из себя благообразный, любимец дамского общества. Еще дед и прачка его чухонская ему благоволили, а теперь он к Лизке подобрался, да не просто так, а под бочок. Он их, конечно, в постели не застал, но последние минуты под заклад готов отдать, было у них. Было! Он ученый. Ванька его многому научил.
    Ванька! Гад! Ну как ты-то мог?! Нет, не любит его никто. Думал, еще Остерман питает нежные чувства к своему воспитаннику. А то как же. Сколько он ему потворствовал. «Не хотите учиться, ваше величество, да и бог с вами, идите гуляйте, только бы этот деспот, светлейший князь, ничего не прознал, не то мне первому достанется». А Меншиков ничего и не узнал. Пока гром не грянул, так и пребывал в неведении, думал, что Андрей Иванович его верный сподвижник. А Остерман, лиса, сам же против него заговор и возглавил.
    Но он-то точно знал, что наставник его любит. Долгоруков всегда вызывал опасения, хотя и ластился, как котяра. А вот в Остермана он верил до последнего. Пока тот сюда не заявился. Ну и где он? Вместе с Долгоруковыми и Голицыными ушел куда-то. Наверное, трон делят. А вот хрен вам. Ничего не подпишу. И венчаться не стану. Помру – так хоть насмерть перегрызитесь.
    Что это? Ах да. Поп. Отходную читает? А я не хочу! А кто тебя спрашивает? Тебя уж похоронили. Ладаном пахнет. Воском. Послышались приглушенные звуки, как будто кто-то ругается в дальних комнатах. Ну да, так и есть, ругаются. А чего ругаться-то, коли государь еще жив? Припомнилось, что точно такая же обстановка была, когда помирал дед. Его, еще десятилетнего мальчишку, тогда обрядили в нарядный мундир и хотели провозгласить императором. Но Меншиков всех на уши поставил и посадил на трон эту прачку чухонскую. Значит, уже грызутся. Не стали ждать, пока он помрет.
    Дверь легонько скрипнула, и в комнату вошла какая-то женщина. Сразу и не рассмотреть, кто именно. Свечей явно мало для такой большой спальни, да еще и перед глазами все плывет, словно в них слезы стоят.
    Лиза! Боже! Она его все же любит! Она пришла! На дворе ночь, мороз, до ее дома несколько верст, но она приехала, едва прознав о его болезни. Долгоруковы, сволочи, все в тайне держали. Медикус несколько раз требовал собрать консилиум, а они знай талдычат: «Царь здоров. Лечи сам, нехристь немецкая». Но вот только узнала и тут же к нему поспешила. Подошла, присела рядом.
    – Лиза… – с трудом разлепив пересохшие губы, произнес тяжело больной подросток. – Ты пришла…
    – Господи, Петрушенька… Мальчик мой… Что с тобой?.. Как же это?..
    Она протянула руку в белой перчатке, но прикоснуться к покрытому язвами лицу так и не решилась. Он и не думал ее винить за это. Оспа – прилипчивая болезнь. Сейчас даже находиться рядом с ним опасно, можно заразиться. Оспа – это не шутки. Большинство заболевших выживают, да вот только и смерти не так чтобы и редки. И потом, даже если и выживешь, то лицо будет обезображено. А она такая красивая.
    Нет. Не нужно ей болеть. Приехала, пришла к нему и, несмотря на опасность, сейчас у его постели, и за то хвала Господу. Он смотрел на нее не отрываясь, пытаясь запечатлеть образ и унести его с собой, случись все же покинуть этот бренный мир. Как он мог так плохо о ней думать?.. Ну да. Лесток ее любовник, тут никаких сомнений. Но ведь и он хорош. Только слегка приперли к стенке, как тут же согласился жениться на Катьке Долгоруковой. Ну и что делать Лизе? Вот и ударилась от отчаяния во все тяжкие. Можно ли ее в этом винить?
    Но чем дольше он смотрел на нее, тем явственнее понимал, что не все так просто, как ему казалось. Вот она вроде бы рядом с больным. Вроде поначалу в ее глазах было сострадание, но теперь все изменилось. Лицо стало строгим. Между бровей пролегла легкая складка. Взгляд задумчивый, и смотрит мимо него. Голова слегка повернута в сторону двери, из-за которой доносятся отдаленные голоса. Не иначе как она внимательно прислушивается к тому, что там происходит.
    Поня-атно. Не хочется ей находиться здесь. С куда большим удовольствием она сейчас была бы там, где решается судьба престола. Ну и чего же тогда сидит подле него? А кто ее пустит туда? Кто станет ее слушать? Никому не интересно ее мнение. Мало того, не останься она рядом с больным, то ее, скорее всего, попросят покинуть дворец. Только находясь рядом с ним, она может быть поближе к тому месту, где сейчас, возможно, решается именно ее судьба. И она тоже думает только об императорской короне.
    Господи, да любит ли его хоть кто-нибудь на этом свете?! Только Наташенька и любила от чистого сердца, сестрица его родная. Единственная, кто ничего от него не хотел, кроме братской любви. Но ее больше нет. Померла, не вынеся тяжкой болезни. Никому он не нужен был на этом свете, кроме нее. Помрет, так никто и не всплакнет. А раз так, то и жить незачем. Устал он. Хочется тепла душевного и покоя. Будьте вы все прокляты.
    – Кха…
    – Что, Петруша? – все же обратила на него взор дочь Петра Великого, родная тетка нынешнего императора.
    – Закладывайте лошадей. Я поеду к сестре, Наталии.
    Потом он закрыл глаза и отстранился от этого мира, не принесшего ему ничего, кроме разочарований. Еще некоторое время его грудь вздымалась в прерывистом дыхании, но потом это стало происходить все реже и слабее, пока в один момент не прекратилось вовсе.
    Божией милостию, Петр Второй, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новгородский, Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Сибирский, Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Князь Эстляндский, Лифляндский, Корельский, Тверский, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных, Государь и Великий Князь Новагорода Низовския земли, Черниговский, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белоозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский и всея Северныя страны повелитель и Государь Иверския земли, Карталинских и Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Черкасских и Горских Князей и иных наследный Государь и Обладатель – прекратил свой бренный путь на грешной земле, устав от подлости и предательства.

    Холодно-то как. Вокруг белым-бело. Нет, не просто все белое, а снежная равнина. Куда ни кинь взгляд – до горизонта снег. Впрочем, самого горизонта и не видно, небо и заснеженная равнина сливаются в нечто бесконечное.
    Ну и что это значит? Он много раз видел по телевизору людей, переживших клиническую смерть. Вроде говорили о нескольких вариантах, но он помнил только про свет в конце тоннеля. Ага. Тут тоннелем и не пахнет. Зимушка-зима от края до края. Хм. А ведь и не холодно совсем. Нет, поначалу вроде… А может, это просто ассоциация такая – если кругом заснеженная равнина, то обязательно должен быть мороз. Но вот стоит он в своем летнем костюме и ничуть не мерзнет.
    А тишина какая! Ни звука. Он прислушался к своему дыханию, но не услышал даже его. Тишина коконом обволокла его со всех сторон, осязаемо, мягко и нерушимо.
    – Приплыли, раскудрить твою в качель.
    Его голос на этой искрящейся и погруженной в полное безмолвие равнине прозвучал как-то инородно. Разумеется, он тут был впервые, но чувствовал, что человеческим голосам здесь не место. А уж в такой интерпретации и подавно.
    – Прости меня, грешного, Господи! – Отчего-то вдруг захотелось повиниться в содеянном.
    Повинился. От сердца повинился, без дураков. Ну и что дальше? Что делать-то? Куда идти? По всему получается, что, как он ни стремился спасти свою грешную жизнь, ничего у него не получилось. А может, он сейчас в коме и это его бред? Очень может быть. Вон и костюм отглажен, словно только что получил его из заботливых рук жены, никаких прорех, кровавых пятен. А ведь должны быть, это он точно помнит.
    Ну и сколько ему тут торчать? Это же уму непостижимо, вот так вот стоять без дела. Хоть бы ощущения времени не было. Но нет. Время он чувствует, и мало того, от одной только мысли о вынужденном длительном нахождении в этом месте его бросало в дрожь. Не фигурально, а очень даже натурально. Еще и озноб по спине пробежал.
    А может, как в той сказке, пойти куда глаза глядят? Можно, да только бесполезно все это. Никаких сомнений по поводу того, что эта заснеженная равнина бесконечна, у него не было. Ну и что это, рай или ад? Да нет, скорее какое-то междумирье. Это что же тогда получается – его грехи пребывают в равновесии с добродетелями и весы не знают, куда качнуться? Допустим. Ну и где, скажите на милость, судьи? Кто решит, куда ему направиться, вниз или вверх?
    Ну хоть бы кто-нибудь появился и поставил ему условия, как это бывало в фильмах. Ну там – найди того, кто тебя искренне и от всего сердца любит. Или еще что, чтобы в конце концов определиться с тем, куда его направить. Так ведь нет никого. И не появится, в этом он был уверен. Мало того, его не отпускало ощущение, что ему самому придется принимать решение. Вот только бы еще знать какое.
    – Это еще что за хрень?! Бубенцы? Ну да, очень похоже на то, что слышал на Масленицу.
    Это он вовремя. Это он в тему. Словно ниоткуда – не из-под земли, а именно что ниоткуда – возникла несущаяся во весь опор тройка вороных, запряженных в белоснежные сани. Кони просто загляденье. Никогда ничего подобного не видел. А главное, как однояйцовые близнецы – черные как смоль, с белыми ромбовидными звездами во лбу.
    И все как на картинке. По центру коренной, с развевающейся гривой, гордо несущий большую голову, по бокам пристяжные, отвернув головы в стороны. Вот только на облучке не возница в традиционном русском кафтане с мурмолкой на голове, а какой-то юнец, с красивым лицом и правильными чертами, в треуголке и шитом золотом камзоле. И нескончаемый разбитной перелив бубенцов. И все это великолепие несется прямо на него.
    Он уверен, что они не отвернут. Но также не отпускала и уверенность в том, что вот сейчас ему предоставляется тот самый момент выбора – либо оставаться на месте, либо отойти в сторону и ждать дальше. Хуже нет, чем ждать и догонять. Он остался на месте, устремив пристальный и упрямый взор на несущуюся на него во весь опор тройку с бубенцами.
    Лошади его не затоптали. Когда до него оставалось совсем немного, когда казалось, что вот-вот по нему пройдутся подкованные копыта, среди звона и тяжелого дыхания лошадей разнесся задорный молодой голос:
    – Тпр-ру, залетные!
    В лицо ударил вздыбленный снег, обдав прохладой, вслед за ним горячее дыхание лошади, резкий запах конского пота. Странно. А своего дыхания он не ощущал, как не ощущал до этого и никаких запахов. До появления этой странной тройки тут вообще все было каким-то стерильным и неестественным.
    Стоп. А ведь верно. Он не чувствовал ничего. А тут и холодный снег, и жаркое дыхание, и запахи. Что бы все это значило? Что это? Никак руки и лицо начало покалывать от мороза? Это что же получается? Все здесь было нереальным до появления вот этого мальчишки. Все. Даже он. Но стоило ему появиться – и все изменилось. Вроде что-то прояснилось. И в то же время вопросов стало еще больше.
    А интересно так разодет паренек. Если взять во внимание, что он сам сейчас в костюме, в котором был во время покушения, то что с этим мальцом? Какой-нибудь реконструктор в стиле восемнадцатого века, попавший в беду во время очередного фестиваля. Не факт, конечно, но как вариант… Почему бы и нет. Вот только все одно выходит, что мальчишка куда более реальный персонаж, чем он.
    – Ты кто таков? – Голос чистый, звонкий, полный молодости, задора и огня.
    – Буров, Сергей Иванович. А вы кто, молодой человек?
    – Я тебе не молодой человек, а император Всероссийский Петр.
    – Что-то вы не больно похожи на Петра Алексеевича. Ну не могли же художники настолько наврать, – с сомнением произнес Буров.
    – Как это не похож? – вдруг растерялся мальчишка. – Петр Алексеевич и есть.
    – Да видел я Петра Великого на картинах, там у него лицо совсем другое, опять же волосы у него темные, а ты русоволосый.
    – Ну так то дед мой. А моих портретов разве не видел?
    Ого! Что это? Зависть с обидой в одном флаконе?
    – Погоди. Так ты Петр Второй?
    – Ну да, – расправляя плечи, с гордым видом заявил парнишка.
    Чудны дела Твои, Господи. Это что же получается, паренек настолько сросся со своим образом, что сам во все поверил? А с другой стороны, отчего-то не было сомнений, что все именно так и есть.
    – Что ты тут делаешь? – спросил подросток, и сразу стало понятно: он привык к повиновению и к тому, что на его вопросы непременно отвечают.
    – Признаться, и сам не знаю, – развел руками Сергей Иванович.
    – А чего дорогу заступил?
    – Дорогу? – Буров растерянно огляделся.
    Да нет. Ничего не изменилось, как была снежная целина гладкая и девственная, так и есть. Ну прямо как в том анекдоте получается – это когда сидит один на рельсах, подходит к нему другой и говорит: «Подвинься».
    – Да тут вроде и нет никакой дороги.
    – Может, и нет, – буркнул малец, – но мне прямо надо, а ты дорогу заступил.
    – А куда ты едешь?
    – Ты как разговариваешь с императором?!
    – А ты переедь меня, да и езжай с Богом, – самодовольно скалясь, заявил Буров, отчего-то уверившись, что поступить так этот вздорный мальчишка никак не сможет. Нельзя ему, и все тут. – Ну раз уж давить не станешь…
    – К сестре я еду, к Наталии. Она меня ждет, – вдруг перебил его мальчишка, как видно смирившись, что ему не отвязаться от этого странного путника, упорно не желающего уступать дорогу.
    – И где она?
    – Вестимо где. В раю.
    – И что, она звала тебя в гости?
    – Не звала. Только сестрица завсегда мне рада была и сейчас обрадуется. Уйди с дороги, Христа ради, Сергей Иванович. – А вот теперь боль и мольба слышатся.
    – А куда спешить-то? Там у вас вечность впереди, еще наболтаетесь.
    – Устал я. Хочу покоя.
    – А вот я, представь себе, хочу волнений, хочу боли, хочу хоть что-нибудь почувствовать, а не эту пустоту. А ведь мне годков куда больше твоего. Но я хочу, а ты устал.
    Казалось бы, отойди в сторону. Чего мешать мальчишке, раз уж он принял решение. Но Буров точно знал: поступи он так, и ему опять останется пустота. Белая, неприкаянная, без холода, без запаха – пустота. А вот этого не хотелось категорически. Хотелось снова ощутить себя живым, прожить пусть не свою жизнь, а чужую, но жить, а не блуждать по бесконечной снежной пустыне.
    – А ну-ка, подвинься.
    Он быстро взобрался на облучок, так что мальчишка не успел ничего предпринять, и в одно мгновение вырвал у него вожжи. Он никогда не управлял лошадьми и даже не представлял, как это делается. Но не мальца же просить, в самом-то деле. Тот поведет сани только в одном направлении. К сестре. Возможно, его безгрешная душа и Бурова увезет из этой заснеженной пустоши в райские кущи, но Сергею Ивановичу туда пока не надо. Он не собирался упускать свой шанс. Призрачный, надуманный, но шанс.
    Как ни странно, но лошади с легкостью подчинились новому вознице. Стоило только потянуть вожжами вправо, и тройка пошла в плавный разворот. Описала дугу. Ага. А вот и след, оставленный санями. Вот по нему, значится, и поедем.
    – Не хочу-у!!!
    Едва осознав, что происходит, парнишка дернулся и вознамерился выскочить из саней, но Буров вцепился в него, как в последнюю надежду, как утопающий за соломинку. Сергей Иванович знал точно: выскочи молодой Петр, упусти он его, и ничего не будет. Ему дали один-единственный шанс, и он сейчас находится рядом, верещит, пытается вырваться, не желая возвращаться туда, где ему было больно.
    Не смог. Бурову отчего-то стало стыдно и противно. Он хочет жить, он готов терпеть, страдать, бороться, что-то доказывать себе и остальным. Он ко всему этому готов. А вот этот напуганный мальчик – нет. Сергей остановил лошадей. Отпустил Петра, но против ожиданий тот не убежал, а внимательно смотрел на странного мужчину, который, неловко перевалившись, выбрался из саней.
    – Прости меня, мальчик. Правильно молва говорит – на чужих плечах в рай не въедешь. Езжай своей дорогой. С Богом.
    – А ты?
    – Не знаю. Как Господь повелит, так и будет. Хотя особо верующим я никогда не был. Так что, может, и позабудет обо мне, оставив в этих местах.
    – Поехали со мной.
    – Нет.
    – Почему? Ведь там хорошо. Там не может быть плохо.
    – Скорее всего, ты прав. Но если я поеду с тобой к твоей сестре, то обратной дороги мне уже не будет, а здесь… Здесь возможно все. Даже если придется ждать слишком долго, здесь есть надежда.
    – Но там все плохо. Там предательство, интриги, боль. Там все лгут. Что там хорошего?
    – То, чего нет ни в раю, ни в аду. То, что длится не вечность, а краткий миг. Там жизнь, парень. Там боль, там кровь, там грязь и смрад. Но только там мы живем по-настоящему и узнаем себе цену. А рай или ад – это уже итог. Это вечность. Это то, чего ты заслуживаешь за деяния свои. Но свершить их ты можешь, только будучи живым.
    – Меня там все только предавали, лебезили, пресмыкались, а сами за спиной делали то, что им было угодно. А то и вовсе заставляли делать то, чего я не хотел. Все до единого.
    – Разве не было того, кто был бы тебе верен, кто любил бы тебя от чистого сердца?
    – Только Наталия.
    – Сестрица?
    – Она.
    – Сколько тебе лет?
    – Четырнадцать.
    – Эх, молодость. Ты еще ничего не видел, парень. Тебе просто не повезло повстречать тех, кто по-настоящему тебя полюбит и никогда не предаст.
    – А ты? Если бы ты поехал со мной? Ты бы меня не предал?
    – Нет, парень.
    – Мне так многие говорили, но все врали.
    – Может, им ты дал не так много. Как можно предать того, кто подарил тебе второй шанс на жизнь? Может, такие и есть, но это не про меня.
    – И я должен тебе верить?
    – А ты веришь, что если бы я не остановился, то мы непременно вернулись бы к тебе?
    Парнишка задумался. Меж бровей пролегла столь неестественно выглядящая на таком молодом лице морщинка. Губы сжались в тонкую линию. Он словно прислушался к своим ощущениям.
    – Верю.
    – Но я этого не стал делать. Не так ли? Я решил остаться в этой пустоши и пожелал тебе счастливого пути, по твоему выбору. Так что можешь не сомневаться – там у тебя будет хотя бы один, кто никогда и ни за что не предаст. И еще. Только там ты сможешь воздать всем, кто был рядом с тобой, по заслугам, а не беспомощно наблюдать за ними и грызть от отчаяния ногти. Но сейчас ты должен сам решить, по какому пути ты пойдешь. Их у тебя два, и оба открыты. Один несет боль и труды, но позволит все расставить по своим местам. Второй сулит покой и любовь сестры, но не позволит тебе сделать ничего.
    – Садись, – вдруг решительно произнес Петр после продолжительного раздумья.
    – Я не поеду к твоей сестре, парень, – медленно покачал головой Буров.
    – А мы не к сестре. Садись, пока не передумал.
    Буров быстро забрался в сани и устроился рядом с молодым императором. Жаль, не его «мерс», ноги не вытянуть. Ну да ничего, как-нибудь.
    – Держи. – Петр протянул ему вожжи, предлагая править.
    – Нет, парень. Решение твое, тебе и вожжи в руки.
    – Я боюсь, что отверну.
    – Решать тебе.
    – Ты правда не предашь?
    – Ни за что.
    – Господи, спаси и помилуй! – Парнишка истово перекрестился, как могут только верящие искренне, всем сердцем и душой. – Н-но, залетные!!!
    Лошади пошли разом и очень быстро набрали скорость. Студеный ветер обдал тело, с легкостью забираясь под одежду и заставляя ежиться. Буров глянул на Петра. Как видно, и тому сейчас было холодно, но вид решительный. Упрям. Не отвернет.
    Вдруг на смену морозному, чистому воздуху пришла духота. Только что мерзшее тело обдало жаром. Белая пустошь растаяла в непроглядной, пугающей и молчаливой мгле…

    Ну вот. А как было хорошо. Теперь опять эта боль, выворачивающий наизнанку кашель, жар, зуд в язвах, которые нельзя трогать, чтобы не стать полным страшилищем (так медикус сказывал). А еще все эти лицемеры. Даже Лизка, змея подколодная. Не станет открывать глаза. Не хочет он ничего. Пропади все пропадом. Хочет к Наталии. Не нужен он тут никому. Не любит его никто. А ведь он всех старался оделить своей любовью, одаривал ею щедро, без раздумий.
    Что это? Что-то прохладное капнуло на закрытое веко, заставив его слегка вздрогнуть. Вот еще. Только на этот раз на губы. Всхлип? Еще один. Никак рядом кто-то плачет? Лизонька, так ты все же убиваешься по мне! Радость моя ненаглядная!
    Петр резко открыл глаза, но тут же поспешил зажмуриться. Все было по-прежнему, стояла ночь, и свечей в его спальне не прибавилось, в этом он был абсолютно уверен, да только свет все одно стеганул по глазам. Переждав пару мгновений, он снова их открыл. Сначала были разноцветные круги, потом взор прояснился. В нос ударили знакомые запахи, правда, сейчас в основном пахло не очень приятно, ладаном и воском, ну да и бог с ним, еще совсем недавно он вообще ничего не чувствовал.
    А где Лиза? Он повел глазами и даже нашел в себе силы повернуть голову, чтобы иметь возможность большего обзора. Но комната была пуста. Нет, не так. Здесь не было никого из тех, кого бы он хотел видеть. Вжавшись в стены, с выпученными от ужаса глазами и мелко крестясь – замерли холопы. Двое мужиков в смешно сидящих на них ливреях немецкого покроя и две бабенки. Никак привидение какое узрели.
    А глаза-то у всех на мокром месте. Не иначе как слезы лили, пока испуг не пришел. Теперь-то не плачут. Теперь даже как дышать позабыли. Ох и умора. Вот не было бы так хреново, обязательно оборжался бы. А Лизы нет. Да и бог с ней. Горло першит так, что спасу нет.
    – Пить, – произнес больной слабым голосом. Настолько слабым, что и не понять, что там прошелестел голосок юного императора.
    – Ась? – растерянно пролепетал один из холопов. Ну точно, Васька. Он уже переболел оспой, и медикус его определил ухаживать за Петром, потому как хворь ему не страшна. А ничего, повезло паразиту, только две отметинки остались, одна на подбородке, а другая на виске. Вот бы и ему так. Лучше бы вообще гладкий лик остался, но это пустые мечты. Так пить-то ему дадут аль нет?
    – Пить, – чуть громче произнес больной.
    – Пить? Пить! Свет наш солнышко Петр Алексеевич! Радость-то какая!
    Все четверо разом бросились к постели, рухнув на колени и потянув к нему руки. Холопы, рабы, люди бесправные и подневольные, но именно они искренне и от чистого сердца оплакивали его горькую судьбу. Это их слезы, роняемые на его чело, привели в чувство обеспамятевшего. Знать, все же есть те, кто любит его всей душой. Обидно, что это не те, кому он так щедро раздаривал свою любовь, но и радостно, потому как есть такие, кому он дорог по-настоящему. Народ русский, великий, могучий, многострадальный и сердобольный.
    – Васька, шельма. Ты пить-то дашь? – Голос крепчал, хотя все так же оставался слабым и тихим. Но как говорится – смотря с чем сравнивать.
    Пить все же поднесли. Не холодная вода, как он надеялся, а теплый сбитень. Ну да оно и понятно, кто же холодное подаст больному-то. Но вот теплый сбитень… Его пить либо горячим, либо холодным, а вот так… Не то. Впрочем, нечего нос морщить, ведь полегчало же, и голос куда как крепче стал. Вот и ладушки.
    – Вы чего ревете-то?
    – Дык, государь-батюшка ты наш, тя уж соборовали. Думали, помер.
    – А вы чего тут?
    – Дык обряжаем тебя, Петр Алексеевич.
    Василий с готовностью отвечал на все вопросы. Остальные только кивали, продолжали осенять себя крестом и плакали. Вот только слезы эти были слезами неподдельной радости. Он это знал точно, и от этого понимания в груди расплывалось тепло, а тело наливалось силой. Есть зачем жить! Есть ради чего бороться! Пусть все лицемеры, но народ его любит от всего сердца.
    – Что же, раз так, знать, долго жить буду.
    – Век живи на радость нам, Петр Алексеевич.
    – Стой! Кха-кха-кха… – не вынеся резкого окрика, тут же закашлялся Петр.
    Подорвавшаяся с места молодка в просторном сарафане встала как вкопанная, опасливо обернувшись к постели больного. В ней явно происходила внутренняя борьба. С одной стороны, она стремилась как можно быстрее принести радостную весть о том, что царь-батюшка не умер вовсе. С другой – не могла ослушаться приказа. А вид страдающего подростка побуждал еще и к тому, чтобы призвать медикуса, который облегчил бы страдания по сути совсем еще мальчишки.
    – Никто отсюда не выйдет, – наконец отдышавшись, произнес Петр. – Дайте подумать малость.
    Итак. Нужен ли он кому живым? И не захотят ли его придушить, раз уж и соборовать успели? Нет. Это вряд ли. Долгоруковы, те должны вцепиться в него мертвой хваткой. Остерман? Умен, зараза, того веса не имеет, но все же кое-что может. Ему куда лучше, если власть перейдет в другие руки, потому как, подобно Меншикову, Петра он упустил из-под своего влияния. Лиза? Это вообще кукла. Она опасна, только если трон станут прочить ей. Но ведь он не знает, кого там определили в наследники, тестамент он так и не подписал, а чего они там нарешают – бог весть. Может, тетка его сейчас уж примеряется к трону. Тогда она опасна, очень опасна.
    Значит, Долгоруковы. Только они смогут обеспечить его безопасность. Но только и среди них нужно уже сейчас сеять раздор. Больно много силы взяли. А как женится император на Катьке ихней, так им и вовсе равных не станет. Опять будут им помыкать направо и налево. С чего начать?
    – Василий, призови ко мне Ивана Долгорукова. Только тихо призови. Не говори, что я опамятовался. Дай глотнуть. – Пара глотков теплого сбитня смягчили горло, и подступивший было кашель так и не вырвался наружу. – Как сделать, сам сообрази, да только чтобы один он.
    – Все понял, государь. Все исполню. Не изволь сомневаться.
    – Ступай. А вы… смените мне рубаху. Мокрая и противная.
    Его успели переодеть и протереть взопревшее тело, так что зуд в язвах немного унялся. Не исчез окончательно, куда там, но хотя бы не так докучает, и на том спасибо. Пару раз подступал кашель, и остывающий сбитень уже не так помогал, но выпускать кого-либо из комнаты за горячим он и не подумал.
    Он был уверен, что нужно все сделать быстро, а главное неожиданно, чтобы никакая зараза не успела подобраться. Может, и зря все это. Может, и не умыслит против него никто. Но лучше перестраховаться. Появившееся ощущение, что он один посреди вражьего стана, не отпускало.
    Наконец в спальню вошел недовольный и взвинченный Иван. Ванька, фаворит и друг сердечный, собутыльник и соратник в делах увеселительных. Совсем недавно он уже предал царственного друга, отдав на растерзание своим родным, а может, он всегда делал все на благо семьи и личное благо. Ладно. Иных все одно нет.
    При виде осмысленно взирающего на него государя Иван встал как вкопанный, ноги заметно подогнулись, и он едва удержался от падения, оперевшись о стену. Хорошо хоть Василий оказался сообразительным парнем, успел закрыть дверь за Долгоруковым.
    – Тихо, Ваня. Не шуми. Ни к чему это.
    – Государь… Петр Алексеевич… Слава тебе господи. Прямо камень с души, – скорее выдохнул, чем произнес Долгоруков, истово осеняя себя крестным знамением.
    Хм. А ведь, похоже, не лукавит. Неужели и впрямь так сильно переживал, что пошел на поводу у родственников? А может, просто играет, пытаясь вернуть расположение? Очень может быть. Как, впрочем, и то, что дела для его семьи, а значит и для него лично, оборачиваются не самым лучшим образом. Оживший же император выступит гарантом их безопасности и сохранения влияния. Своя рубаха, как известно, ближе к телу. Ладно. Поглядим.
    – Что там за дверями?
    – Так трон твой делят. Все думу думают, кого императорской короной венчать.
    – Не решили еще, стало быть. Ладно. Об этом потом. Сейчас бы на ноги встать. А там, Бог даст, разберемся. Ты со мной, Иван?
    – До гробовой доски, Петр Алексеевич.
    – Тогда слушай. Гвардейцы в усадьбе есть?
    – Две роты преображенцев. Только батюшка велел их уводить. Но я приказ еще не отдал, – поспешно заверил фаворит.
    Ну да, все еще фаворит, но уже не друг. Дружбу ему придется завоевывать по новой. И на этот раз не устройством срамных развлечений, пьянками да охотой, а службой верной и беззаветной. Сумеет переступить через родню алчную, встанет подле императора. Нет. Никогда ему не подняться на большие высоты.
    – Офицеров сюда. Только без шума. И гляди, однажды ты уж пошел против меня, второй раз не прощу. И медикуса тоже тащи.
    – Все исполню.
    Исполнил. Не прошло и пяти минут, как все означенные с ошалелым видом стояли уже перед императором. Нет, не все. Медикус, по-бабьи всплеснув руками и лопоча с характерным акцентом что-то про чудо и невозможность происходящего, кинулся к больному. Петр хотел было отмахнуться, да куда там. Немец все порывался ощупать его с головы до ног, то пальцем живчик на запястье нашарит, то ладонь на лоб возложит. И все приговаривает, приговаривает… негромко так, но неустанно.
    В конце концов Петр махнул на него рукой и сосредоточился на преображенцах. Всех четверых он знал лично, по былым охотничьим забавам. Кто бы сомневался, что Ванька приведет на охрану усадьбы роты именно тех командиров, с кем был ранее близок. Оно и к лучшему.
    – Господа офицеры, готовы ли вы служить верой и правдой государю вашему?
    – Готовы.
    – Приказывай, Петр Алексеевич.
    – Жизнь положим.
    – До последнего вздоха, – наперебой заверили наконец начавшие приходить в себя офицеры. Ничего. Это нормально. Не всякий раз увидишь человека, вернувшегося с того света. Но молодцы, что быстро ориентируются.
    – Тогда слушайте приказ, – вяло отмахиваясь от докучающего ему медикуса, все еще слабым голосом продолжил он. – Усадьбу от посторонних очистить немедленно. Всех за ворота. Оставить только холопов, да в количестве необходимом, не более. Измайлов, то твоя забота.
    – Слушаюсь, государь.
    – Охрана усадьбы на тебе, Волков.
    – Слушаюсь, государь.
    – Вязов, ты возьмешь под охрану сам дворец и мою спальню.
    – Слушаюсь, государь.
    – Немедля обговорить с медикусом, кто потребен для созыва консилиума, и всех доставить без промедления. Банин, займешься ты.
    – Слушаюсь, государь.
    – Иван, передашь господам тайному совету, что до моего выздоровления управление государством возлагаю на них, как оно и было с началом болезни. И еще на тебе общее командование. В усадьбе собрались персоны именитые, в последнее время привыкшие указывать, как быть, даже мне, раскудрить их в качель. Но вы, господа офицеры, просто помните, кому давали присягу на верность и крест в том целовали. Ничего не бойтесь. Я уж был за гранью, но Господь не попустил. Так что я с вами, поживу еще, не сомневайтесь. Пображничали мы, братцы, покуролесили, пора и честь знать. Пришло время послужить матушке-России. Для того мне поначалу нужно на ноги встать. С хворью мы с медикусами справимся, никуда она, клятая, не денется, а остальное от вас зависит. Ступайте.

Глава 3
Первые шаги

    Утро было звонким и чистым. В окна, даже через плотные шторы, коими они были прикрыты, пробивался солнечный свет, отчего глаза слегка побаливали. Все за то, что на дворе нынче ясный и безоблачный день, а с ярко-голубого неба на укрытую снегом землю взирает ласковое солнышко. Тепла от того никакого нет, но зато сердце переполняет радость.
    А что до звонкого… Так ведь иначе и не скажешь. Все разноголосые певуньи сейчас подались в теплые края, но зато воробьи чирикают без умолку. Парочка даже забралась на подоконник окна его спальни и гомонит непрестанно. Но это не раздражает, а даже наоборот, греет и дарит покой.
    А может, все дело в сне. Какой он видел сон! Просыпаться не хотелось. Ему приснилась Наталия. Она была в цветастом сарафане, просторном и легковесном, с платочком, увязанным по-простому, словно и не царского роду, а крестьянка, веселая и беззаботная. Ох как она его ругала! Называла несносным мальчишкой, удумавшим невесть что, решившим сдаться и искать утешения у нее на груди. А ведь неправильно это, потому как он муж и ему полагается быть сильным, а не прятаться за девичью юбку.
    Благодарила какого-то Сергея Ивановича за то, что тот наставил на путь истинный ее братца, неразумного и непутевого. Мол, воротил глупенького с полдороги. Просила присмотреть за Петрушей, ее душой и отрадой, оборонить от бед и напастей.
    Видел он и этого Сергея Ивановича. Потешный дядька. Толстый и грузный, куда Андрею Ивановичу Остерману. А лицо… Щеки отвисшие, нос пимпочкой, глазки маленькие. Помнится, английский посланник подарил Петру пару щенков выведенной в их стране породы, бульдогами прозываются, так Сергей Иванович, не в обиду ему будь сказано, ну больно уж на него походит. Смех, да и только.
    Но как ни забавно он выглядел, как ни странно был одет – слишком просто, без шитья дорогого, кружева и иных излишеств, отчего-то по-настоящему над ним потешаться не хотелось. Наоборот, возникло желание поговорить с ним, порасспрашивать и даже… обнять, припав к широкой груди, и расплакаться на ней благодарными слезами. С чего бы это, ведь не сделал тот ему ничего доброго. Хотя и не отпускало ощущение, что встречались они. Опять же сестрица сказывала, что тот оказал ему услугу неоценимую. Но отчего так – на ум ничего не приходило, хоть головой об стену бейся.
    Хотел было поговорить. Растормошить. Но дядька лишь улыбнулся и отошел в сторону. Только и сказал, что еще наговорятся, а вот сестрица не всякий раз в гости захаживает. А потом исчез, истаял, оставив его и Наталию наедине. Ох и наговорились они. От души. Ну совсем как в былые времена, когда она по ночам прибегала к нему и они, укрывшись одним одеялом, чтобы никто не застал, болтали до самого утра.
    Вот какое это было радостное и светлое утро. А еще он вдруг ощутил, что жар отступил. И пустулы, язвы оспенные, не так зудят. Не иначе как в ту ночь миновал кризис, и он сейчас пошел на поправку. Хм… Это еще что за словечко такое в голове возникло? И что оно значит? Так то и значит, что излом в болезни случился. Это, наверное, ему учителя сказывали, да он позабыл, а вот теперь вспомнил.
    А ночка та веселая выдалась. Ор такой стоял, что мама не горюй. Какими только карами преображенцев ни стращали. Казнью лютой грозились. Требовали, чтобы немедля допустили до государя. Остерман, лиса, громче всех орал, не верил, думал, Долгоруковы его опять обвести вокруг пальца хотят. Ведь было уж, когда болезнь от него да от других скрыли. А тут всем Иван распоряжается. А кто он есть? Долгоруков и есть, сын Алексея Григорьевича, пуще иных в этом деле измазавшегося и стремящегося стать тестем государя.
    Пришлось внести коррективы (о, еще одно слово мудреное!) в первоначальные распоряжения, так как даже словам медикуса не поверили. Остерман и митрополит прямо кричали о намерении Долгоруковых осуществить подмену. Мол, не вышло с поддельным тестаментом, так они вон что удумали. Ведь императора соборовали и смерть зафиксировали. Про тестамент Петр сразу на ус намотал, что с того, что безусый пока.
    Велел впустить господ из тайного совета, хоть и худо ему было несказанно. Нельзя было иначе. Как видно, в подмену поверили сразу и все. Даже Долгоруковы, считая это делом рук Ивана. Поначалу-то они вопили ничуть не слабее противников. Но как только сориентировались, тут же начали противиться желанию взглянуть на императора. Мол, вьюноша с того света вынулся, а его опять хотят в могилу свести.
    Вот только при виде больного, со страдальчески горькой ухмылкой, но живого императора Долгоруковы опешили ничуть не меньше остальных. Окинул он их тогда внимательным взглядом, а потом глянул на Ивана. Тот все понял и, уже не церемонясь, при поддержке гвардейцев попросту выставил всех вон, не считаясь ни с возрастом, ни с положением, ни с родством. Лихо так выставил, в одночасье.
    Ваня, Ваня, что же ты за человек такой? Разузнал Петр о тестаменте. Все доподлинно выяснил. Да тут и трудов особых не было. Просто поинтересовался у Василия, которого теперь, как талисман, как крест нательный, собирался при себе держать неотступно. Вляпался-таки друг и фаворит. Подпись Петра на документе подделал, да еще и выкрикнуть успел, мол, вот завещание императора, прочащее на российский престол невесту государеву Катерину, сестру самого Ивана, выходит. А теперь любой приказ с полуслова, с полувзгляда выполнить готов.
    Оно вроде и понятно все. Тем более документ Василий сумел раздобыть и передать государю. Да только рубить сплеча Петр не спешил. Тут нужно все обмозговать, остыть, выздороветь, чтобы голова светлая, а не в дурмане, и только потом решать, как быть. Жизнь, она по-разному может диктовать.
    Вот взять хотя бы Меншикова Александра Даниловича. Ведь на что человек преданный деду был, а и то умыслил извести дитя императора от полюбовницы, дочери молдавского господаря. О безопасности своей беспокоился. Заговор учинил. Узнал бы дед, и не сносить шельме головы. Но против самого государя даже в мыслях никогда не держал. Живот был готов в любой момент положить.
    Вот и Ванька, может, все больше из опасений. Хотя плаха по нему плачет. Это же додуматься надо – воспользоваться тем, что почерки их схожи, и подпись императора подделать. И за куда меньшее головы лишались. Было дело, забавы ради Петр и сам поощрял такие проказы. Несколько указов так и прошли за подписью Долгорукова, а не Петра. Теперь-то он понимает, что забава дурная была, но сделанного не воротишь.
    Ванька, паршивец, заигрался. А ну как все же руку правую отрубит? Нет, второпях решать не стоит. Без верных людей не удержаться, а у него таких и нету. Деду оно куда как проще было, с его потешными. Почитай все сподвижники вышли из преображенцев да из семеновцев. А у него такого задела нет. Даже товарищей по детским играм не имеет.
    А может, оставить все как есть? Пусть идет как идет. Женится на Катьке, как и обещал. Ну возьмут Долгоруковы силу. Зато ему покойно будет. Прислушался к себе и понял, что от одной только мысли о том яриться начинает, да так, что чаще задышал. Нет, не смирится он с тем, чтобы им вертели как хотят. Он император! Он! И другому не быть!
    Дверь отворилась, и в спальню вошел Василий с подносом. Медикус сказывал, что больному надлежит хорошо питаться, чтобы иметь силы для борьбы с недугом. Да только аппетита у него все эти дни не было. Понимал, что надо, потому и через силу запихивал в себя. Но тут вдруг почувствовал, что от запаха исходящей паром каши рот наполнился слюной, как будто там родник какой забил. Да резво так, аж руки от нетерпения затряслись.
    Василий с блаженной улыбкой смотрел, как государь уминает кашу, запивая горячим сбитнем. Он стоял в шаге от кровати, на глаза не лез, но Петр все равно заметил, как тот мелко крестится и одними губами шепчет благодарственную молитву. Иное дело, что виду не подал. Пусть их интригуют и притворяются, народ его любит, и любовь эта дорогого стоит. Она стоит того, чтобы жизнь свою положить на службу простому люду.
    Потом была уже привычная и опостылевшая процедура протирания. Несмотря ни на какие старания, рубцы обещали остаться знатные. Так ему и надо. Господь поставил его о народе заботиться, а он предался греху и забавам, про долг свой позабыв. Портреты прикажет писать без прикрас, каждый рубец обозначат, чтобы потомкам наука, не след забывать о тех, кому служить обязан по воле Божьей.
    – Государь Петр Алексеевич, там до вас князь Долгоруков Алексей Григорьевич просится, – когда с медицинскими процедурами было покончено, доложил Василий.
    – Что, медикус, дозволяешь посетителей принимать? – Петр вопросительно взглянул на протиравшего спиртом руки немца. – Ты не волнуйся, коли нельзя, так прямо и сказывай. Воля твоя, как моя, исполнена будет, и никто поперек слова не скажет.
    – Фаше феличестфо, болеснь отступила. Потому беды большой не будет, коли фы станете принимать посетителей, но прошу фас, не утомляйтесь сильно. Фы фсе еще слабы.
    – Не буду. Обещаю. Вот только одного до себя и допущу. Слышь, Василий, коли кто еще захочет, так на завтра назначай.
    – Слушаюсь, государь-батюшка.
    Долгоруков ждать себя не заставил. Явился тотчас, едва ему соизволение передали. Влетел как оглашенный, с выражением такого неземного счастья на лице, что не иначе как благодать Божья снизошла на него. А вид-то слащавый и приторный. Лизоблюд, раскудрить твою в качель. От таких чаще всего удара в спину жди. Если не сами, так к другим перекинутся вмиг, про долг и честь позабыв. Нет им веры, никогда не было и не будет.
    Но этот как раз из тех, что за своей слащавостью звериный оскал прячут. Так что с ним вдвое аккуратнее нужно. Наверняка испугался и пришел страховкой обзавестись, а то опять государь засобирается осиротить своих подданных – и как тогда ему быть? Однажды Господь не попустил, а ну как вдругорядь не повезет? Опять же малец норов изволил показывать, даже сына родного против отца настроил. Всех от себя удалил, да не абы как, а силу применив открыто. Режутся у волчонка зубки, эдак и до беды недалеко.
    – Свет мой государь Петр Алексеевич! Как здоровье твое драгоценное?
    – Благодарствую, Алексей Григорьевич, теперь много лучше. А как впредь стану во всем слушать медикуса, так и вовсе вскорости на ноги поднимусь.
    – То дело хорошее. А то лебедушка наша, невеста твоя, вся сердечком изболелась, на тень бестелесную похожа, вся измаялась, денно и нощно поклоны земные бьет, у Господа нашего здоровья для тебя вымаливает.
    – Передай, что со мной все в порядке. Скоро здоров буду.
    – Так, может, я призову ее, Петр Алексеевич? Она туточки, в карете за воротами. На двор гвардейцы не пустили, – нарочито подпустив в голос обиду, закончил он.
    – Пустое, Алексей Григорьевич, – сделав вид, что не обратил внимания на факт недопущения на двор княжьей кареты, начал отнекиваться Петр. – Хворь из меня вся еще не вышла, не приведи господь, приболеет Катерина, так потом ввек себе не прощу. Вот поправлюсь, тогда и повидаемся. И ты держись подальше от хворого, твоя жизнь для государства Российского еще ой как понадобится.
    – Да я за-ради тебя, Петр Алексеевич, хоть в огонь, хоть в воду.
    – Верю. Оттого и прошу беречься. Мне без моей правой руки несподручно будет, так что даже кашлянуть не моги. То повеление мое. Слышишь ли?
    – Слышу, государь. Как ты велишь, теперь пуще прежнего беречься буду.
    – Спасибо за понимание и поддержку, Алексей Григорьевич. С делами государственными без меня справляетесь ли?
    – С Божьей помощью и с твоего благословения, Петр Алексеевич.
    – Стало быть, все хорошо?
    – Это с какой стороны посмотреть, государь. Как с одной, так вроде все слава богу. А как с другой… Ты выздоравливай, Петр Алексеевич, – словно спохватившись, что сболтнул лишнего, оборвал себя на полуслове князь.
    Вот же шельма. Чувствует, что в ту ночь переусердствовал, затеяв венчание с хворым и страдающим от болезни императором. Долгоруковы тогда на семейном совете постановили обвенчать находящегося при смерти Петра и Екатерину Долгорукову, ссылаясь на то, что церковь такие браки не запрещает. В усадьбе на тот момент посторонних не было, Иван привел две роты преображенцев, которые денно и нощно охраняли дворец. Вот и решили окрутить. Не вышло. Петр из упрямства и обиды согласия своего перед священником не дал, а там и спасительное забытье. А потом Остерман прорвался-таки в усадьбу. Одним словом, завертелось, и ничего у них не срослось.
    После уж вдруг воскресший государь, все еще будучи на смертном одре, волю свою явил, да так, что все диву давались. Словно подменили мальчонку. Словно и не Петр это. Но в том, что тут нет никакой подмены, никто не усомнился. Мудрено такое устроить. Как видно, заглянув за край, государь сильно изменился, а может, благодать Божья на него снизошла. То не смертным ведать.
    Как бы то ни было, а перемена была столь разительна, что Долгоруков, вдохновитель и голова последних событий, не мог не испугаться. Вопрошая себя, он всякий раз приходил к одному выводу – живой Петр Долгоруковым не нужен, ибо опасен. А Ванька, бездарь безмозглая, будто не понимает ничего.
    Разъяснить бы ему, оболтусу, да хоронится он от отца и дядьев, чтобы, не приведи господь, ни на что не сподвигли. Даже на заседания верховного тайного совета не ездит. Дурак! Позабыл в своем порыве о том, что сам же тестамент подделал, да еще и при свидетелях им потрясал. Хорошо хоть дядька его, Василий Владимирович, удержал голову неразумную и не дал настоять на той бумаге. Кстати, судьба ее неведома. Пропал документ. И это страшило пуще всего.
    Но раз уж так-то сложилось, то нужно бы дожать свадебку-то. Только теперь нахрапом не получится. Теперь тоньше нужно. Петр опасен, но его все еще можно обвести. А там, как только Катька понесет, можно и вопрос решать. Все едино кто будет – мальчик ли, девочка. То уж не важно, главное, что кровиночка. Даже если помрет дитя во младенчестве, что с того, законная императрица Екатерина Вторая, просим любить и жаловать. Баба на престоле, эка невидаль, было уж и снова повторится. А Катька его воле подвластна, да и не станет она роду своему вредить.
    – Чего же ты замолчал, Алексей Григорьевич? Сказывай все, раз начал, – решил подбодрить князя Петр.
    Все одно вопроса этого не избежать. Мало того, нужно обозначить свою позицию уже сейчас, чтобы время вынужденного бездействия не обернулось против него.
    – Да стоит ли, Петр Алексеевич?
    – Говори.
    – Послы иностранные опасения высказывают. Опять же торговлишка с иноземцами хиреть начала. Союзники на сторону посматривают, боятся, что не сможет Россия им стать крепкой опорой в делах государственных.
    – И ты говоришь – все слава богу?
    – Так беда еще не приключилась, но настроения смутные.
    – Отчего напасть такая?
    – Все обеспокоены делами на престоле российском.
    – Чего тут беспокоиться? Болезнь на убыль пошла, император на престоле. Иль не доводят до всех, как здоровье мое?
    – Как не доводить. Всенепременно. Но случившееся с тобой сильно всех взволновало. Вон какую силу твое государство взяло, вся Европа затаив дыхание смотрит в нашу строну и волнуется оттого, что тут смутные времена могут наступить. А все из-за болезни твоей тяжкой. А ну как беда случится, а наследника законного нет. Всяк на себя одеяло потянет. Тут такое может начаться…
    – И как всех успокоить? Тестаментом озаботиться да объявить на весь свет, чтобы покой в умы внести?
    При упоминании злосчастного документа князь все же дал слабину и самую малость переменился в лице. Но как ни краток был этот миг, Петр все же заметил перемену.
    – На мой взгляд, это может быть опасным, государь. А вот коли подле тебя появится вторая половинка, да дите народится, тут уж не только Европа, но и народец наш российский в покой придет.
    – Стало быть, опять сватаешь. Вот что ты за человек, Алексей Григорьевич? Ведь обручился я с Катериной, слово императора дал, а ты все торопишься. Иль моему слову веры уж нет? Так ведь кабы не хворь, со мной приключившаяся, то я уж был бы женатым, а там, глядишь, ты бы уж о внуке подумывал.
    О том, что эта невеста была уже второй и однажды Петр от слова своего отступился, лучше не поминать. Хотя об этом никто и не забудет. Но с другой-то стороны, дело и впрямь к свадьбе шло, не без давления тайного совета, в частности Долгоруковых и Голицыных, представлявших там большинство, но шло.
    – Твоя правда. Да ведь не только о кровинушке своей думаю, сердечком о тебе изболевшейся, но и о России-матушке. Потому как, кроме того что отец, я еще и муж государственный, и долг служения для меня превыше всего.
    – За то и ценю тебя, Алексей Григорьевич. Оттого и полагаюсь на тебя, как на батюшку, коего и не помню вовсе. Что же касаемо свадьбы, не беспокойся, все будет по уговору и в назначенный день.
    – Так в какой день-то, Петр Алексеевич? – растерянно проговорил Долгоруков, явно ничего не понимая.
    – Как и условились. Девятнадцатого января. Я, как на ноги встану, перво-наперво хочу поехать по святым местам, поклониться и Господа нашего возблагодарить за чудесное исцеление, потому как только волею Его и жив. А там и делами государственными займусь. До той же поры все мои помыслы только к Господу нашему направлены будут.
    – То ты верно решил, Петр Алексеевич.
    – Прости, Алексей Григорьевич, устал я.
    – Уже ухожу.
    – Да, медикус говорит, что через пару дней хвори во мне не останется. Хоть и слаб я еще, но не передашь ли Катерине Алексеевне, чтобы навестила меня послезавтра?
    – Обязательно передам, Петр Алексеевич.
    Вот и славно. Не сказать, что опасения Долгорукова удалось развеять полностью, но, с другой стороны, он сдуру столько наворотить успел, что тут никак невозможно сыграть так, чтобы он вовсе успокоился. Но уж год Петр отыграет по-любому, а вот как оно дальше будет, то время покажет. Может, и придется жениться на Катьке, а может, все по-иному разрешится. Тут удержаться бы, не скатиться под кручу.
    Хотя состояние его значительно улучшилось, беседа с Долгоруковым измотала сильно. Вероятно, сказалось напряжение. Тут ведь как, Долгоруковым и попускать никак нельзя, но и подозрений вызвать не моги. Крыса, загнанная в угол, вполне может напасть на кота. Род этот старинный и влиятельный, в том числе и его, Петра, стараниями, сегодня большую силу взял. Решат, что Петр им предпочтительнее мертвый, так удавят и не поморщатся.
    Что с того, что на подворье две роты преображенцев, это еще не вся армия и даже не вся гвардия. Бросят клич, мол, царя-батюшку в заточении держат аспиды проклятущие, и пойдут гвардейцы против своих же братьев, уверенные в том, что долг свой исполняют. А там в сумятице… Слабому да хворому и малости хватит…
    Но и слишком много воли Долгоруковым тоже давать нельзя. Хотя… Кто там сейчас против них? Остерман и Головкин. Двое из восьми. Нет. Трое. Ванька вроде как искренне принял сторону Петра. Но и к этим двоим не пристал. Однако против остальных они объединятся. Итак, трое. Да и тут не все однозначно. Помнится, Дмитрий Михайлович Голицын состоял в переписке с опальным светлейшим князем Меншиковым, ныне покойным. Известие о его смерти пришло как раз перед болезнью. Долгоруковы же непритворно ненавидели Александра Даниловича…
    Нет. Не потянуть ему такого дела. Ни опыта, ни возможности. А вот у Остермана и то и другое в наличии имеется. Нужно будет с ним обязательно встретиться. Он, конечно, тоже себе на уме, но, с другой стороны, понимает – он может быть первым лицом при императоре. А вот Долгоруковы, старинный княжеский род, могут повернуть и измыслить все по-иному…
    – Петр Алексеевич, лекарства пора принимать.
    Появившийся в спальне Василий сбил с мысли. Но Петр был даже благодарен за это. Голова шла кругом от той каши, что сейчас в ней закипала. Куда ни кинь – всюду клин, словно и не на престоле он, а во вражеском стане находится. Как же оно раньше-то было? А так и было. Просто за постоянными охотами да забавами ничего не видел, а теперь будто пелена спала. А толку-то?
    Медикус, зар-раза! Да что же у тебя все настойки такие противные на вкус?! Словно дерьма туда намешали. Однако, несмотря на отвращение, Петр выпил все, стоически перенося неприятные ощущения. А потом пришел сон. Медикус говорит, что это для больного сейчас первейшее лекарство. Может, так, а может, и нет, да только сон для юного императора был единственным спасением от тяжких дум.
    Ему опять приснилась сестрица Наталия. Снова они были веселы и беспечны. Говорили много, обо всем и ни о чем. Петру и не нужен был ее совет, только бы слышать ее голос да звонкий смех. Такой звонкий, что вешние ручьи позавидуют.
    Опять видел этого загадочного Сергея Ивановича. Сестрица, глядя на него, потупилась и горько вздохнула. Было видно, что он хотел заговорить, но потом только тепло улыбнулся, махнул рукой и истаял. Наверное, опять решил не мешать встрече двух родных сердец. Виноватым он себя чувствует, что ли? А в чем вина-то, коли Петр его раньше и не знал вовсе?

    В указанный день, как и обещался, Петр допустил к себе Екатерину Долгорукову. Сделал это, только чтобы сдержать свое слово, и тем не менее встретил ее тепло. Тому виной Василий, ставший личным денщиком императора, для чего был занесен в списки Преображенского полка, сверх штата, с положенным жалованьем. По его словам, девушка чуть ли не дни напролет проводила в церкви, вымаливая государю выздоровление. Причем делала это по велению сердца, а не по воле родителя. Этим своим поведением она заслужила любовь и одобрение черни, неизменно провожавшей ее возок крестными знамениями.
    Ну и как не быть к ней ласковым? Ясное дело, она стояла в подвенечном платье перед постелью умирающего Петра и умоляла его жениться на ней, а потом на пару с Ванькой просила подписать тот самый злосчастный тестамент. Да только тогда она под дудку отцовскую да дядьев плясала, а вот в церковь своей волей пошла. Может, и винилась перед Господом за содеянное.
    Проводив девушку, Петр затребовал к себе Остермана. То особого подозрения не вызовет. Всем ведомо, что император души не чает в своем наставнике, хотя и не часто его слушает. Однако на этот раз, без посторонних ушей, все было по-иному.
    – Андрей Иванович, как думаешь, долго ли мне осталось?
    – О чем ты, Петр Алексеевич? Медикус утверждает, что болезнь отступила окончательно. Еще несколько дней, и ты будешь абсолютно здоров.
    – Не о том я. Хворь, волею Господа, покидает мое тело, но, боюсь, теперь приходит пора воздаяния за мою глупость младую. Увлекся я охотой и праздностью, не слушал тебя, а тем временем Долгоруковы все под себя подмяли. Любезничаю с Алексеем Григорьевичем, а ведь чуть не за главного врага его почитаю.
    – Но он сказывает по-иному. Мол, и в чести, и обручение с Екатериной ты подтвердил. Говорит, что свадьба через год.
    – А что мне остается? Как вспомню, сколь много его стараниями глупостей наделал, так боязно становится. Ведь сам же ему влияние немалое в руки дал.
    – В том ничего страшного нет, государь. Ты и сам говоришь, то только по младости лет. А кто молодым не ошибался? Но Господь в мудрости своей тебя не оставит, в то верю всем сердцем.
    – Андрей Иванович, как только встану на ноги, я отправлюсь по святым местам, возблагодарить Господа нашего за чудесное исцеление. Знаю, болен ты, ногами маешься нещадно, но прошу тебя превозмочь болезнь. Всю полноту власти касаемо внутреннего управления и внешних дел, за небольшими исключениями, я оставлю на тайный совет, а кто там во главе, тебе объяснять не надо. Остаетесь только ты и Головкин против своры. Но есть еще и Голицын Дмитрий Михайлович. Он, в отличие от своего брата, еще не полностью к Долгоруковым перекинулся, тому подтверждением и его переписка с покойным Александром Даниловичем. И то, что Долгоруковы мне о том поведали, ему доподлинно известно. Иван Долгоруков, мнится мне, в тайном совете человек лишний и вредный, потому как, хотя и верен мне, делами не хочет заниматься никоим образом. Да и насколько его хватит против родни – непонятно. Его я оставлю при себе, а вот на его место прочу Ягужинского. Птенец гнезда деда моего, ловок и умен, а главное, будет тебе в совете поддержкой и опорой.
    – Я понял, Петр Алексеевич.
    – Вот и ладно. Сколько меня не будет, то мне пока неведомо, но, думаю, долго. Не поддавайся, Андрей Иванович. Гони от себя хворь и хандру. Коли отступишься, один я останусь. Ни Головкина, ни Голицыных мне к себе не перетянуть, малоопытен я в делах этих.
    – Выдюжу, Петр Алексеевич, не сомневайся.
    – Кстати, до меня слушок дошел, что у Катерины Долгоруковой до меня ухажер был. Какой-то иноземец. Поговаривают, она, пока меня не встретила, даже бежать с ним хотела. Ты, часом, ничего о том не слышал?
    – Прости, Петр Алексеевич, но, признаться, я и понятия не имею, о чем идет речь.
    Молодец немец-перец-колбаса. Если и в курсе про Катькины дела, а это, скорее всего, так и есть, то держится вполне пристойно. А если и впрямь ничего не ведает, то, никаких сомнений, он того иноземца найдет и по новой воспалит сердце влюбленного. Можно ли так с девушкой, которая за здравие твое денно и нощно молится? А почему бы и нет? Как еще отблагодарить за такое? Помолиться в ответ? А не лучше ли сделать счастливой в браке с любимым? Да, пожалуй, это будет правильно. По-божески.
    – Ну не знаешь и не знаешь. Ты прости меня, Андрей Иванович, устал я что-то.
    Устал? Да не сказать, что так уж и сильно. Болезнь отступила, здоровый сон, обильное питание, настойки эти, чтоб им вместе с медикусом… Все это вполне благотворно сказывалось на его самочувствии, а потому отдых побоку. Дел невпроворот. Бежать нужно из Москвы. Бежать как можно быстрее, пока опять не взяли в оборот.
    – Василий, а где Иван? Что-то я его уж дня три как не дозовусь, – едва только денщик появился в спальне, поинтересовался Петр.
    – Так известно где. Бражничает да куражится. Сказывают, опять к Никите Юрьевичу Трубецкому наведывался со товарищи. Пока ты плох был, Петр Алексеевич, так вроде попритих Иван-то, а как полегчало тебе, так снова за старое принялся.
    В груди что-то екнуло. Что-то знакомое и радостное. Эх, сейчас бы покуражиться, заздравный кубок поднять, девку какую приласкать, выкурить трубку доброго табаку – на охоту. Вот именно так, все и сразу. Но радостное возбуждение как появилось, так и опало, блеск в глазах сменился задумчивостью.
    Ох, Ванька, Ванька, ума в тебе ни на грош. То ли дурости полна головушка, то ли не знаешь, к какому берегу пристать, и от родни хоронишься, и сюда носу не кажешь. Все же верно решил, нечего тебе делать в тайном совете. Оно, может, императору лично и предан, да только одной преданности мало. Нужно еще и делами заниматься, а ему за увеселениями да бражничаньем некогда голову поднять и осмотреться. Может, гнать его? Нет. Нельзя. Не на кого опереться. И потом, хотя бы одного Долгорукова потребно при себе держать, все родне лишняя надежда, что не все так худо.
    Странно, и откуда мысли-то такие? Петр постарался присмотреться к себе самому и хоть что-нибудь понять. Раньше все было ясно и понятно, люди делились на тех, кто с ним в забавах, и тех, кто хотел его от тех забав оторвать. К последним относились Остерман и Долгоруковы, и веяло от них скукой несусветной. Особняком была только Лиза.
    Сейчас же он отчего-то людей стал перебирать, как плоды, выискивая те, что паршой побиты или с гнильцой. И таких, у кого не было изъяна, он больше не видел. У каждого что-то да было. И потом, смотрит на человека и оценивает его всячески, присматривается, словно понять хочет – а будет ли от того польза?
    – Вот, значит, как, – задумчиво произнес Петр, глядя на своего денщика. – Василий, а сыщи-ка ты мне обоих. И Ивана, и Никиту.
    Не сказать, что распоряжение Петра не удивило Василия. Тот даже как-то подозрительно взглянул на императора. Видать, знает, что и сам Петр бывал в увеселительных наездах в дом генерал-майора и кавалергарда Трубецкого. Ну да пусть думает как хочет. Главное, чтобы дело свое знал и исполнял незамедлительно. Он, конечно, Василию благодарен за то, что тот оказался рядом в ту ночь, но держать при себе за прошлые заслуги никого не станет. Потому как для службы потребны не только преданные и любящие, но еще и расторопные.
    Появилась одна мысль. Оно, конечно, может выйти и так, что Петр ошибся. Ну конечно, ошибся. Баба трусливая и безвольная. Ванька жены его открыто домогается, при товарищах, чуть в окошко хозяина дома не выбрасывает, а тот разве только носом не шмыгает. Ой ли? А все ли так, как мнится? Трубецкой, он не глуп. То, что робел и не мог дать отлуп Ваньке, так тут ясно все. Мало кто может воспротивиться любимцу императора, обласканному и пользующемуся доверием, оттого и своевольничающего безудержно. Эвон Бутурлин, науськанный Лизкой, встал ему в пику, и где он нынче? А в опале. Переведен по службе в украинскую армию…
    Вот же диво дивное. То трое суток сыскать не могли, а тут и заскучать за думами не успел, как Ванька предстал пред ясны очи императора. Ну как предстал, ожидает, шельма, когда призовут. Петр призадумался над этим обстоятельством. Нет, не призывал он Ивана. Так, время от времени поинтересуется, мол, где он, без огонька, без надобности. А как потребовался, так сразу сыскали. Молодец Василий, видать, не ошибся в нем. Не сам ведь бегал, государь в любой момент призвать может, но сумел все толково организовать. Богата на таланты русская земля, ох богата.
    Пока любимец государев в соседней комнате ждет, когда его государь призовет, Петр внимательно смотрит на другого. Никита Юрьевич Трубецкой. Довольно высок и вполне себе статен, тело крупное, не иначе как склонен к полноте. Но крепок. Сразу видно, Ивану ничуть не уступит. Наверное, из той породы, что перед начальством вид всегда имеет растерянный, хотя сам бывает куда умнее. На таких ставку в трудной ситуации делать сложно. Но если Трубецкой будет обласкан императором, то, кто знает, чувствуя поддержку, может, и расправит плечи.
    – Здравия тебе, государь.
    – Спасибо, Никита Юрьевич, и тебе поздорову. Ты уж не обессудь, но я сразу к делу. Так уж Господу нашему было угодно, чтобы я заглянул за край. На многое после того я по-иному взглянул. Все, что казалось правильным и забавным раньше, теперь уж таковым не кажется. Повиниться я перед тобой хочу, Никита Юрьевич, за непотребное свое поведение, за беспутство моих сотоварищей.
    Трубецкой метнул быстрый взгляд на подростка, удобно расположившегося на кровати, и тут же снова потупился. Но Петр заметил и повлажневшие глаза, и искру злости, и какую-то отчаянную решимость, и удивление. Может, ошибка это, вот так с ним наедине беседовать? Ерунда. Не выказав доверие, нельзя рассчитывать на преданность. Что с того, что этот далеко не лучший? Не на кого сейчас опереться. Остается только обездоленных да обиженных вокруг себя собирать, пусть даже сам в тех обидах частью и повинен.
    Нет у него друзей, как и преданных соратников. Дед достойное наследие оставил. Да только те насколько возносили Петра Великого, настолько же ни в грош не ставят его внука, отрока капризного, своевольного, беспутного и ветреного.
    – Удивлен, Никита Юрьевич? Вижу, что удивлен. Да только даже дед мой, Петр Великий, когда видел свою неправоту, в том сознаться не гнушался. Так чего мне-то, пока не достигшему никаких высот, нос выше потолка задирать. Так как, прощаешь ли?
    – Не мне, Петр Алексеевич, в чем-либо винить тебя, а потому и виниться тебе не за что.
    – Ладно. По-иному скажу. Обиды тебе чинил Иван Долгоруков, с моего попустительства. Ты же, как верноподданный, моего царедворца призвать к ответу боялся. Боялся, боялся, не нужно на меня так смотреть. А теперь скажи как на духу: коли мог бы, вызвал бы Ивана на дуэль, дабы за честь свою заступиться? Не молчи, Никита Юрьевич, сказывай.
    – К чему эти речи, государь?
    – А к тому, что знать хочу, готов ли ты за честь свою вступиться или и дальше станешь позволять Ивану глумиться над собой. Если боишься преследований с моей стороны, забудь. Ничего не будет. Ни обиды, ни злости, ни отмщения в будущем, в том я тебе свое императорское слово даю.
    – Да я… хоть сейчас… этого… – Вдруг разволновавшись, Трубецкой даже не находил слов, а может, у него просто перехватило дыхание.
    – Ну а раз так, то быть по сему. Драться будете немедля, в саду, перед моими окнами, дабы я все видел. На будущее скажу так: коли дашь отлуп какому охальнику, решившему влезть в семью твою, я всегда на твоей стороне встану, как и на стороне любого в империи Российской.
    – Благодарю, государь.
    А радости-то, радости. Ох и накипело же у тебя. Ванька, Ванька, а ведь не выпустит он тебя живым. Как есть не выпустит. Вон как злобой исходит, она от него волной мрачной расходится. А Долгоруков еще ой как полезен будет. Про друзей и соратников уж не раз сказано.
    – Только учти, Никита Юрьевич, мне жизни преданных людей дороги, даже если меж ними черная кошка пробежала. А потому дуэль до первой раны, кровоточащие царапины не в счет.
    – Мнится мне, государь, что ты не ведаешь, как и меня на свою сторону перетянуть, и Ивана сберечь. Так то лишнее, я и без того твой, в том и присягу давал.
    – Не в присяге дело. Не по долгу, а по сердцу верные трону потребны. А коли не быть честным, то и сердца не получить.
    – А ну как убью?
    – Знать, воля на то Господа нашего, – сделав для себя зарубочку, что генерал-майор больно уж уверен в своих силах, искренне ответил Петр.
    – А ведь он не только мне обиды чинил. Что же, государь, со всеми драться ему велишь?
    – Не со всеми. Но с тобой велю.
    Вот так, любезнейший, дальше уж сам думай, не дите малое. Никому иному не позволено, а тебе со всем уважением. Поймешь – хорошо. Не поймешь… Жаль. Хотелось еще одним доверенным лицом обзавестись, так как виды имеются, а можно лишиться и того, кто пока единственный.
    – Я все понял, государь.
    – Василий.
    – Тут я, государь! – влетел в комнату денщик.
    – Господ офицеров и Ивана Долгорукова кликни.
    – Слушаюсь, государь.
    Бог весть, может, Васька, шельмец, так сумел все предугадать и заранее озаботился. То ли господа офицеры пришли поинтересоваться, как обстоят дела у их майора. Не шутка ить, против влиятельной родни пошел. И потом, они тут на подворье безвылазно уж который день сидят, света белого не видят. Но как бы то ни было, а не прошло и минуты, как все четверо и Долгоруков предстали перед юным императором.
    Беседа была недолгой. Петр предоставил слово Трубецкому. Тот вызвал на поединок Долгорукова. Император дал свое соизволение на оный. Определились с секундантами, и все дружно направились в засыпанный снегом сад. Петр же с помощью Василия удобно расположился у окна…
    Ох, Трубецкой, а прав ведь был насчет тебя. Как есть прав. Кавалергард хотя войска и не водил, но в боях участвовал, чего не скажешь об Иване. Это чувствовалось сразу. Петр и сам войн не видел. Откуда? Да только, едва поединщики встали в позицию, юный император тут же рассмотрел в Трубецком убийцу. Нет, не татя, а человека, коему не впервой смотреть смерти в глаза и отбирать чужую жизнь. Таким можно стать только в боях, где кровушка рекой льется. Откуда он все это знает? А бог весть. Знает, и все тут.
    И стати вроде одной. И ловкие оба. А Никита Ваньку как щенка шелудивого по снегу валяет. Наблюдая за поединком, Петр все время ловил себя на мысли, что так не должно быть. Не может бой длиться так долго. Но поединок продолжался. У Долгорукова уже несколько неглубоких порезов, и при нанесении каждого из них Трубецкой мог нанизать его на шпагу. Однако, словно играя, делать это не спешил. Наконец Иван ринулся в очередную атаку, да так резво, что Никита был вынужден немедленно отреагировать. Как результат, шпага пронзила правое плечо атаковавшего.
    Петр всмотрелся в лицо Трубецкого, благо происходило все практически под окнами. Недоволен генерал. А чем, собственно? Рана-то нешутейная, да десяток мелких порезов. После дуэлей, бывает, и с куда меньшим результатом расходятся, считая вопросы чести исчерпанными. Нешто и впрямь живота удумал лишить? Не понял просьбы Петра? Да понял он все. Еще как понял. Просто душу не успел отвести, а очень хотелось. Ну да, нельзя получить все и сразу…
    – Вижу, Никита Юрьевич, жалеешь, что Иван в атаку бросился. Что, хотелось еще поиграть, чтобы до печенок пробрало обидчика? – внимательно наблюдая за Трубецким, поинтересовался Петр.
    – Хотел, – не стал таиться осмелевший офицер, – но, как видно, Господь рассудил, что я излишеством занимаюсь, а потому и решилось все так скоро.
    – Понимаю, за обиду хочется взять большую плату. Но случилось так, как случилось. Надеюсь, у тебя теперь нет претензий по вопросам чести к Ивану Долгорукову и камня за пазухой на своего императора не держишь? Не смотри на меня так. Смертельную схватку не разрешу.
    – Вопрос полностью разрешен, государь.
    – Вот и хорошо. Тогда слушай мое повеление. Расстроен я безмерно тем обстоятельством, что мой сподвижник и фаворит был ранен тобой. Поединок был честным, а потому судить тебя я не могу. Однако и спускать подобное тоже не стану. Сегодня же ты будешь отчислен из роты кавалергардов и исключен из списков Преображенского полка. Завтра тебе надлежит убыть для дальнейшей службы в Санкт-Петербург, где вступить в командование Ингерманландским полком. Чего молчишь?
    – Слушаюсь, государь, – тоном ребенка, которого поманили сладким петушком, а потом показали кукиш, произнес Трубецкой.
    – Не понял. Вот и ладно. Значит, и иные не поймут. Ну чего ты на меня так смотришь, Никита Юрьевич? Думаешь, обманул? Нет тут обмана. А вот службу сослужить ты сможешь, и немалую. У меня два гвардейских полка, опора и надежа из пяти тысяч штыков, которые никак сейчас мне не подчиняются. Вот набралось две роты преображенцев, числом в три с половиной сотни, и это все. Да и за то благодарить должен Ивана, так как ближники его там командуют. Оставаться в Москве, быть под пятой тайного совета, где всем заправляют Долгоруковы да Голицыны? Податься в Петербург? Так и там поддержки нет. Я на троне надобен только как китайский болванчик или вовсе никакой. А мне такого не нужно, потому как у Российской империи должен быть император, а не кукла фарфоровая. По выздоровлении я поеду по святым местам и после поездки возвращаться в Москву не намерен. Сразу направлюсь в Санкт-Петербург. Как там себя поведет Миних, я не ведаю. А потому потребны мне в столице войска, на которые я могу опереться. Теперь понял?
    – Понял, государь. Все исполню, будь уверен, – вдруг взбодрившись и вытянувшись во фрунт, произнес довольный сверх всякой меры генерал.
    – Вот и ладно. Думаю, около полугода у тебя есть. Завоюй сердца ингерманландцев, вояки там настоящие, Александра Даниловича птенцы, а он и сам лихим воем был, и солдаты ему под стать.
    – Государь, а может, иной какой полк? Пусть менее славный. Ведь помнят ингерманландцы, как ты Меншикова в ссылку отправил без суда. А они в нем души не чаяли.
    О как осмелел. Ему палец в рот, а он уж к локотку примеривается. Петр задумался, но потом решил, что иного ожидать и нельзя было. Человек долгое время носил в себе обиду, опасаясь выместить ее на представителе золотой молодежи. А тут сразу столько подарков – и Ваньку проучить позволили, и вон какое доверие оказывают, чуть не в спасители императорской короны сватают. И вообще, почувствовал мужик за собой крепкую спину, вот и расправил крылья. Не стоит их подрезать. Ох не стоит. Эдак подломится Трубецкой и озлобится, а он нужен, и не просто преданным, но и инициативным.
    – Во-первых, Никита Юрьевич, ингерманландцев я хочу возвести в ранг гвардии, кем они, по сути, и являлись, разве только светлейшего князя. Во-вторых, они уже доказали свою преданность, когда приняли приказ мальчишки о разжаловании и ссылке их полковника. Взбунтуйся они в тот момент, и все пошло бы по-иному. Я прекрасно помню, как все висело на волоске, как дрожали господа из тайного совета, да и я тоже, ожидая прибытия ингерманландцев под водительством Меншикова. Но этого не случилось. Так неужели они не останутся верными присяге теперь? Не верю.
    – Но такое недоверие гвардии…
    – Гвардия силой своего присутствия и штыками посадила на трон прачку чухонскую. Сегодня гвардейцы обласканы Долгоруковыми и пребывают во мнении, что им по силам вершить, кому восседать на троне российском. Позабыли, что долг их в служении верном и беззаветном. Если укорот не дать, то они еще не один переворот могут учинить. Ничего, вскорости почищу ряды, дабы искоренить болезнь.
    После обстоятельной беседы с Трубецким предстоял не очень приятный разговор с Иваном, которого определили в соседних покоях. Поначалу Петра охватило желание положить его в своей опочивальне и даже помогать ухаживать за ним. А то как же, ведь друг и соратник, сколько времени они провели вместе, ведя бивачную жизнь во время охотничьих забав, делясь последним. И потом, несмотря на свою бестолковость, кое-чему Долгоруков все же его обучил.
    Но желание это было мимолетным. Прострелило, едва только шпага Трубецкого вошла в тело друга, и практически сразу пропало. Петр даже подивился собственному поведению, потому как поспешное решение было им принято с каким-то юношеским задором и восторгом, с готовностью жертвовать ради друга. А вот более позднее как-то уж больно несвойственно ему. Он так никогда не думал. И вообще, наверное, все же что-то стряслось после того, как он заглянул за край. Сам чувствует, иным он стал. Каким-то расчетливым, холодным. А еще словно посмеивается над происходящим, глядя со стороны. Прямо как в кино.
    Ну вот, опять какое-то словечко непонятное. Оно вроде как ему все ясно, но и объяснить значения не может. И таких слов в последнее время столько в голове вертится… Нет, не так. Не вертятся они, а сами собой приходят в тот или иной момент, по ситуации. Нормально объяснил? А и самому ничего не понятно.
    Иван лежал на широкой кровати, застеленной белыми простынями. Уже перевязанный. Как видно, кровь только-только остановили, на бинтах имелось красное пятно, но повязку не меняли. Ну и правильно, чего сейчас рану бередить. Опять кровь польется. Пройдет время, сменят на чистую.
    – А у тебя кровать поболее моей будет, – излишне жизнерадостно произнес Петр, обращаясь к демонстративно отвернувшемуся Долгорукову. – Иван, мне, конечно, обойти с другой стороны не сложно. Ты отвернешься. Я опять обойду. И что, так и будем, как дети малые, в гляделки и прятки играть, раскудрить твою в качель? Ладно я, мне такие забавы вроде как по возрасту не зазорны. А как с тобой быть?
    Долгоруков тяжко и явно с показной обидой вздохнул и обернулся к Петру. Правда, вышло у него это излишне резво. Рана тут же дала о себе знать, вырвав короткий стон, подкрепленный соленым словцом сквозь зубы.
    – Ну вот. Так гораздо лучше. Что медикус говорит?
    – Жить буду, Петр Алексеевич.
    – Это хорошо. Мне твоя жизнь до зарезу нужна. А то останусь как перст один-одинешенек.
    – А ты вон Трубецкого позови или Бутурлина из опалы верни, они тебе компанию составят и верными до гробовой доски будут.
    – Эвон… Обиделся, значит?
    – Я не баба, чтобы обижаться.
    – Оно и видно, – присаживаясь на стул рядом с кроватью, буркнул Петр. – Ну откуда мне было знать, что он так ловок окажется? Заладил, мол, дело чести, чаша терпения переполнена. А я ведь помню, как ты его во фрунт строил. Ну, думаю, сейчас Иван ему покажет. Показал. Я вот все глядел, и мнилось мне, что он с тобой, как кошка с мышкой, забавлялся.
    – Угу. Кабы на кулачках, так я бы ему показал, где раки зимуют. А на шпаге… Силен, гад. Ну ничего-о… Я еще встану.
    – Пустое, Иван. Я его из кавалергардов и преображенцев погнал. Отправил в Санкт-Петербург, пусть ингерманландцами командует.
    – В столицу, получается, сослал?
    – Окстись, Иван. Где та столица-то? А в Москве. Вот порой смотрю я на тебя и думаю, кто из нас старше.
    – Ну да. Это я что-то того. Ничего, все одно я с ним еще посчитаюсь.
    – Вот, значит, как?
    – А нешто я должен ему рану спустить? Так ладно бы сразу проткнул. Не-эт, он поиграть решил, паскуда.
    – А как бы ты поступил на его месте? Эвон, ведь не он к тебе в дом по-хозяйски врывался, а ты со товарищи, но за то же на него злишься и хочешь к ответу призвать. А по совести-то: правда на его стороне. Чего на меня так смотришь? Изменился? А ты загляни за край, погляжу, каким ты будешь. Как пришел в себя, так многое мне по-иному видится.
    – Так, может, и я тебе уж без надобности?
    – И не думай. Одного оставить меня хочешь? Когда Трубецкой ранил тебя, думал, сердце оборвется. Нет у меня никого ближе тебя, Иван.
    – А чего же тогда не сразу пришел? – опять подпустил в голос обиду Долгоруков.
    – Так с Трубецким разбирался. Иван…
    – Да успокойся, Петр Алексеевич. С тобой я. С тобой. До гробовой доски подле тебя буду.
    От этих слов у Петра на мгновение дыхание перехватило, и он с присущей юношам горячностью обнял друга. Правда, получилось слишком уж порывисто, и Долгоруков вновь исторгнул короткий стон.
    – Ты бы, Петр Алексеевич, того… поаккуратнее, что ли… Больно ведь.
    – Ничего. Вот заживет твоя рана, я окрепну, и поедем вместе по святым местам. А по пути еще и поохотимся.
    – А как же жизнь положить служению России? Ить твои слова.
    – А мы и послужим. Потом. Я же зарок дал, после того как Господь сподобил с того света вернуться. Но отчего бы, едучи в такие дали, да не развеяться дорогой. А дела государственные… Есть господа верховный тайный совет, пусть сами разбираются покуда. Я и тебя освободил.
    – Как это?
    – Да так. Остерман тут до меня прорвался, так я ему велел указ подготовить, чтобы освободить тебя от должности. Теперь все время рядом со мной будешь.
    – А кого же вместо меня?
    – Да Ягужинского, – беззаботно бросил Петр.
    – Это Остерман предложил?
    – Нет. Сам я, – растерянно ответил Петр. – Да какая нам разница, Иван. Главное, что вместе будем.
    – Да я как бы…
    – Понятно. Значит, не рад.
    – Петр Алексеевич, да погоди ты. Рад я, рад. Да только ты сам посуди. Вот был я при должности, а тут вдруг раз…
    – И тебе нужны звания, почести и должности большие, – горько вздохнул молодой император.
    – Да пропади они пропадом, Петр Алексеевич. С тобой я, и это главное. А кем, то без разницы. Хочешь, денщиком буду?
    – Денщиком у меня Василий, – засветившись улыбкой, возразил Петр. – Другом сердечным будешь, как и допрежь был. Дела великие станем творить, как дед мой. Мы такое тут завертим, куда ему и его наперснику Меншикову.
    – А как скажешь, государь! Я на все согласный.
    – Вот и ладно. Ты отдыхай. Сил набирайся. Да и я прилягу. Что-то устал я больно.
    Ложь слетала с языка легко, словно он и сам верил в то, что говорил. Прислушавшись к себе, Петр вдруг понял, что так оно, по сути, и было. Во многое, что говорил, он искренне верил и даже стремился к тому. Вот, например, касаемо дружбы с Иваном, так сердце буквально пело оттого, что друг теперь будет с ним.
    Иное было с обманом по поводу Трубецкого, Остермана и Ягужинского. Тут что-то внутри слегка противилось, но Петр без особого труда задавил это чувство. Нельзя ему рисковать. Один он. Один как перст.
    Иван вроде и друг, и тянет к нему юношу, и в то же время доверия полного нет. Взять историю с венчанием, тестамент тот клятый. Вот вроде образумился, усадьбу очистил вмиг, гвардейцев подбил. А веры ему все одно нет. Вместо того чтобы всегда подле быть, в готовности прийти на подмогу, он ударился в загул, не зная, куда пристать, то ли к родне, то ли к Петру.
    И потом, друг – он всегда помочь норовит. А какая помощь от Ивана? Уверовав в свою избранность, будучи фаворитом императора, творит разные непотребства и беззаконие. А ведь это в первую очередь бьет не по Ивану, а по самому Петру. Потому как с его попустительства все происходит. Путает Иван привилегии с вседозволенностью, а от того только вред один.
    Отдалить бы его. Нельзя. Отринуть его – значит, лишиться поддержки офицеров-преображенцев. Они ведь тоже у него в товарищах. Да и в доме того же Трубецкого бывали и в других домах. Нужно бы их к себе притянуть. Да будет ли прок? Эти малые – копии самого Ивана, которые, глядючи на него, и сами о подобной вольнице мечтают.
    Нет. Не выйдет из Ивана сподвижника, коим был у деда Александр Данилович. Вор, казнокрад, пройдоха, беспутник, но деду был верен беззаветно. А этот? Похоже, Иван и сам не знает, куда пристроиться. Голову готов прозакладывать, что Долгоруков желает лишь одного – чтобы все стало как прежде. Дурак. Не понимает, что прежнего не воротишь.
    Вот Трубецкой все сразу понял. Может, оттого что постарше, а может, потому что не знал он подобной вольницы. Вряд ли. Иной он. Окажись Никита подле Петра вместо Ивана, глядишь, все по-иному было бы. Ведь Ивану не составило бы особого труда удержать воспитанника и друга от разгульной и праздной жизни. Петр ему в рот заглядывал, и из него можно было лепить все что угодно. Но Иван ума недалекого, только сегодняшним днем живет.
    А Никита, он иной. И пусть вел он себя со стороны трусливо, на деле это был только трезвый расчет. Ждал мужик случая, чтобы поквитаться за обиду. Скрипел зубами, затаился и ждал. Потому как по-иному нельзя. Случись эта дуэль раньше или поколоти он Долгорукова – тут бы ссылкой в Ингерманландский полк никак не обошлось бы. Может, его приблизить? Мужик выдержанный, рассудительный и далеко не глупый. Пожалуй, спешить не стоит. Сначала пусть со своим делом справится, а там видно будет.

    Эх, Василий, Василий. И что бы без тебя делал? Может, ниспослал его Господь в помощь заблудшей овце своей. Как бы то ни было, парень оказался самой настоящей находкой. Предусмотрительный, вездесущий, пронырливый, а главное – подмечающий все, оставаясь незримым для других. И когда только все успевает?
    Едва вернувшись из комнаты Долгорукова, Петр вызвал к себе денщика и начал ставить ему задачи, не свойственные его должности. Василий, с большим вниманием глядя на государя, поначалу кивал, мол, каждое слово услышано и принято как руководство к действию. А вид у него при этом был… Простодыр, да и только. Как там в указе деда сказывается – «лицу подчиненному перед лицом начальствующим надлежит иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство». Петр был уверен, что Василий указа этого никогда не читал, да и умеет ли читать, еще вопрос, но выглядел он именно так, как и предписывалось.
    Вот только после того, как Петр закончил, Василий не умчался выполнять повеление государя, как это бывало не раз, а остался на месте. Некоторое время он пребывал в раздумьях, потом начал выказывать явные признаки нерешительности.
    – Что, Василий, боязно заниматься подобным? – по-своему истолковав поведение денщика, усмехнулся юноша.
    Оно и понятно. Государю служишь или кому, а в чернь с детства почтение к благородным вколачивается. Порой просто кулаками да батогами, а нередко и каленым железом. Что с того, что поручение самого Петра Алексеевича? Как мудрость народная гласит – бояре ссорятся, а у холопов чубы трещат. Потому, случись что, шкуру с него, Василия, сдирать будут, причем очень даже может быть, что самым натуральным образом.
    – Боязно-то оно боязно, государь батюшка. Да только долг сполнить – то за честь почитается.
    – Тогда чего замер?
    – Так я понять хочу, все ли потребное тебе уж знаю или чего еще чего разузнать надобно.
    – Нормально. И многое ты уже знаешь?
    – Так по всему выходит, что прямо сейчас на все твои вопросы ответить могу.
    – А ну-ка, докладывай.
    – Перво-наперво по ротам, что сейчас на подворье. Третьей ротой командует капитан Волков. Он во всем Ивана Долгорукова поддерживает, частенько вместе кутили. Волков Ивану в рот глядит и всячески с охотой под его рукой ходит, как и иные его офицеры. Пятой ротой командует Измайлов. Тот не так близок с Иваном, больше с Волковым. Как дуэль случилась, так Волков Трубецкого всяко-разно ругает. Сейчас у Долгорукова, с бутылью вина пошел. Измайлов все больше службой занимается.
    Ага. Это и Петр заметил. К Трубецкому в секунданты пошли именно Измайлов и его поручик Вязов. А не обратил он на это внимание сразу, так как первыми вызвались секундантами к Долгорукову капитан Волков и поручик Банин. Остальным вроде ничего иного не оставалось, кроме как встать за Трубецким.
    – Значит, думаешь, можно довериться роте Измайлова?
    – Не поручусь, государь. Но коли из этих двоих выбирать, то измайловских.
    – С одной ротой гвардейцев меня не отпустят. Ладно, ты сказывал, что и по остальному готов доложить.
    – Так и есть, государь. Седьмой ротой Семеновского полка командует капитан Глотов. Никому приверженности не выказывает, себе на уме. Сказывают, что ничьего покровительства не ищет, так как служит по присяге, а присягал он на веру царю… ну императору, тебе, значит.
    – Погоди. Семеновцами командует зять Долгоруких. И как он на то смотрит?
    – Так ведь и служить кому-то потребно, а Глотов служака справный. Да в гвардии считай более половины ни в какие дела не лезут, мол, наше дело солдатское, прикажут – исполним.
    Получается, не до конца сгнила гвардия. Но гнильца, один черт, есть, и с этим нужно будет решать, не то головной болью отзовется. Глотов. Ничего о нем не слышал. Ни дурного, ни хорошего. Но то, что служака, – это даже неплохо, значит, повеление государя исполнит не раздумывая. Опять же две роты эскорта, одна преображенская, другая семеновская, обе гвардии в наличии. Вроде все нормально. И отговориться можно легко, не дело окружать себя только преображенцами. И подозрений никаких не будет, так как капитан никакой из сторон приверженности не выказывает. И не должен, раскудрить твою в качель! Гвардия только одну сторону имеет – императора российского. Точка!
    – Как стемнеет, нужно будет провести его ко мне. Сейчас давай сюда Измайлова, буду задачу ставить, чтобы через его посты провели, тишком от всех.
    Господи, император, самодержец, а приходится вести себя как подсылу тайному. Один неверный шаг – и прямая дорога на дыбу. Это, конечно, вряд ли, но руки свяжут. А как оно дальше все будет – и не понять. Он сейчас окружен заговорщиками. Долгоруковы уже проявили себя в заговоре настолько, что по ним плаха плачет. Кстати, Иван не исключение.
    Остерман и Головкин. Бог весть, как оно у них. Не исключено, тоже в чем-то замешаны. Хотя Андрей Иванович умен и таких прямолинейных притязаний, как у Долгоруковых, у него наверняка нет. Но свои интересы, все едино, имеют оба. По-иному и быть не может, при малолетнем-то императоре. Однако прямой измены не замышляют, в этом Петр был уверен.
    Глотов был высок и статен, как и все гвардейцы, недомерков среди них не водилось. Взгляд прямой, открытый и уверенный. Петр без труда узнал в нем ветерана, не раз смотревшего в лицо смерти на поле боя. Прямо как с Трубецким. Юноша знал это, видел, вот и все.
    – Ну здравствуй, Петр Иванович.
    – Здравия желаю, государь, – вытянувшись во фрунт, произнес Глотов.
    Голос густой, басовитый, под стать обладателю. Капитан не налегает на горло, блюдет тайну встречи. Петру это понравилось. Далеко не всегда рвение в службе означает обладание умом, как раз обратное и не редкость. Жить по определенному регламенту, когда за тебя уж все определено и на год, и на два вперед, не представляет никакой сложности, тут ума большого не нужно.
    Живи согласно своду воинских законов, когда один день похож на другой как близнец. Разве только оказия какая случится, ну там пожар или война, но то дело привычное, на то и служба воинская. Дед прилагал большие усилия к тому, чтобы в гвардии офицеры имели хорошее образование и продолжали обучение даже во время службы. Но, как ни странно, по-настоящему образованных и разбирающихся далеко не только в военных вопросах среди них было немного.
    – А что, Петр Иванович, поди, поешь-то знатно?
    Капитан даже растерялся. Тайно вызвать к себе и тайно же провести через посты, чтобы поинтересоваться, поет ли он? Ничего не скажешь, важный вопрос. Потом вспомнилось, как рассказывали о том, что Петру Алексеевичу по нраву бивачная жизнь, посиделки у костра с вином и горячей, истекающей соком дичью, под песни соратников по забавам охотничьим.
    По Москве прошел слух, мол, государь после болезни изменился сильно, повзрослел в одночасье и возмужал. Брехня. Худощав, хотя и высок для своих лет, двигается порывисто, словно боится куда опоздать, как и любой юнец в его возрасте. Разве только на лице заметны четыре язвы, обещающие оставить знатные рубцы. Ну да, могло быть и куда хуже, повезло все же парнишке.
    – Не мне судить, государь, знатно ли я пою. О том нужно товарищей моих спрашивать, с коими в кабаках сиживаю.
    – Только там и поешь?
    – То так, государь. Только когда хмель в голову ударит, а такое лишь в кабаках, вне службы, и бывает.
    – То, что вне службы, – это хорошо. Вино до добра еще никого не доводило.
    Ой ли? Даже если забыть о том, что юнец поучает взрослого мужа, всем известно о пристрастии молодого императора к вину, и не то чтобы к легкому, а к крепкому голландскому. Подумать-то об этом капитан подумал, но виду не подал. Стоит как литой из бронзы, лишний раз не пошевелится. Юн император, зрел, умен или глуп, он, Глотов Петр Иванович, капитан лейб-гвардии Семеновского полка, России и этому мальчишке на верность присягал. А потому все просто – выполняй воинский долг и не задумывайся о лишнем.
    – Чего молчишь, капитан?
    – Так не спрашиваешь ни о чем, государь, вот и молчу.
    – Ладно, не стану ходить вокруг да около. Через две недели я собираюсь отправиться по святым местам, дабы возблагодарить Господа за чудесное исцеление. Двор здесь останется. Сопровождать будут две роты гвардейцев. Тебе надлежит тайно держать свою роту в готовности, так чтобы в течение часа быть готовым к выступлению. Вместе с тем ни у кого не должно возникнуть подозрений по поводу специальной подготовки к походу.
    – Государь, я известен как служака-педант. Так оно, по сути, и есть. Но я всегда знаю доподлинно, что предстоит моим парням. Прости, но вслепую я ничего предпринимать не стану, потому как от дел политических, а здесь, похоже, именно ими и пахнет, стараюсь держаться подальше. Я солдат, и мое дело простое – разить врага государства Российского нещадно и умеючи.
    – Вот, значит, каков.
    – Уж каков есть, государь.
    – Добро. Тогда ответь мне, ведомо ли тебе, что происходит при дворе?
    – Ведомо, государь. Не доподлинно, но ведомо.
    – И?
    – Долгоруковы всячески хотят тебя подчинить своей воле, окрутить с Екатериной и через нее подобраться к трону, дабы править Россией. Остерман пытается воспротивиться тому, имея свой интерес – рост собственного влияния. Ты, государь, не обращаешь на это внимания, пребывая в забавах. Но то меня не касаемо, потому как я человек не придворный, а воинский.
    Коротко и четко, по-военному прямолинейно. А ведь не производит впечатления глупца. Получается, противна ему вся эта мышиная возня, потому как обида в голосе звучит неприкрытая. Не простой он служака, а с головой светлой. И от политики подальше держится не потому, что глуп, а как раз от ума немалого. Понимает: случись что, его, как разменную монету, первым бросят на съедение противникам.
    – Что же, в общих чертах верно. А главное, честно и без прикрас. Но как бы тебе ни хотелось от дел политических в стороне держаться, оное не получится. Я понимаю, что юн и в этих играх мало что смыслю. Но знаю одно: волей Господа нашего я оказался на престоле, Его же волей гибели избежал, так как меня уж и соборовать успели. А посему просто стоять в стороне и смотреть, чья возьмет, не могу. Потому как тогда дела моего деда, на кои он жизнь положил и во имя чего не пощадил даже сына родного, батюшку моего, прахом пойдут. Долгоруковы верх возьмут – и откатится Россия назад или замрет на месте. Остерман окажется в победителях – иноземцы государство заполонят, и тогда все победы, доставшиеся большой кровью и беспримерным мужеством, будут напрасны, потому как Россию возьмут без боя. А потому, хочешь ты того или нет, остаться в стороне у тебя не получится. Говоришь, политика и интриги не твоего ума дело? Так тому и быть. Но присягу выполнить тебе придется. А присягал ты мне, юнцу безусому и пока разумность свою никак не проявившему. Так что скажешь, Петр Иванович?
    – Долг свой исполнять моя прямая обязанность. Приказывай, государь.
    – Сначала ответь на мой вопрос. Возможно ли изготовить твою роту, чтобы она была готова к походу в течение часа, и при том не вызвать подозрений?
    – Можешь отдать приказ хоть сейчас, государь. Уже через час рота выступит в поход.
    – Даже так?
    – Точно так, государь. Все содержится в полной готовности, остается только собрать солдат, погрузить обоз и выступить. Часа более чем достаточно.
    – В иных ротах так же?
    – Нет, государь. Не в похвалу себе скажу, иные капитаны не так охочи до службы.
    – А вот это радует особо. Тогда неси службу, как и прежде, о разговоре нашем никому ни слова. И будь готов выступить по первому требованию.
    – Слушаюсь, государь.

Глава 4
На богомолье

    Господи, и смех и грех. Дед, он, конечно, Великий, много сделал такого, о чем иным правителям и мечтать не приходится. Иноземцев призвал, и не просто на службу, а чтобы они своими знаниями делились и учили наукам подданных Российской империи. То деяние действительно великое, и толчок России был дан огромный. Но порой и этого великого человека заносило на такие перегибы, что без улыбки и не взглянешь.
    То, что дед вывел русских женщин из заточения в светлицах, – это конечно же правильно. Как верно и то, что ломал устои и закоснелость. Но специальным указом заставлять людей обряжаться только в иноземное платье – это перебор. Женщины, да еще и поддержанные его государевой волей, и сами взяли бы свое. Причем не огульно перенимая все иностранное, а с оглядкой на традиционное и подходящее под местные условия.
    Зимы российские не в пример более суровы, чем в Европе. Отсюда и подход к одежде несколько отличается. Будь Петр на Крещение одет не в иноземное платье, а в шубу, глядишь, и не случилось бы этой злосчастной болезни. Ну да бог с ним, с морозом. Тут ведь какое дело, иные они, русские, и по нраву, и по укладу.
    Взглянешь на иноземца, причем не на вельможу, а на прислугу, они даже двигаются как-то иначе, оттого и платье на них смотрится естественно. Представить такого в русском одеянии сложно, а вот русского в иноземном… А чего представлять? Взгляни вокруг и отдыхай душой, годы себе продлевая, ведь сказывают – хорошее настроение продлевает жизнь. А смотреть на русских, обряженных в иноземное платье, без смеха трудно, потому как в большинстве своем оно на них смотрится как на корове седло.
    На эти размышления Петра натолкнул Василий, денщик его, который как заполошный бегал по усадьбе и дому, подгоняя иных слуг. Все они были обряжены на иноземный манер, коий им ну никак не подходил и смотрелся инородно. Конечно, можно это отнести только к черни, но не получается, потому как и родовитые дворяне выглядели ничуть не менее забавно.
    Сам Петр, облачаясь, отметил некоторое неудобство подобного покроя. Камзол приталенный, до колен. Оно, может, и красиво со стороны-то смотрится, да ноги несколько стесняет. Кафтан тяжел, крой неудобен, рукава с большими обшлагами, за которыми можно хранить целую канцелярию.
    Кстати, многие именно там и носят бумаги, говорят, такую привычку имел и дед. Бывало, придет мысль прямо в седле, так он, не сходя на землю, тут же принадлежности истребует и на любом клочке бумаги проект указа набросает, а потом ту записку за обшлаг. Эдак вернется с прогулки, а по обшлагам уж несколько документов распихано.
    Короткие штаны с застежками под коленом. Чулки шерстяные, по случаю зимы. Башмаки неудобные, с пряжками большими. Правда, сейчас на нем ботфорты, в них куда сподручнее в седле сидеть. Похоже, это самое удобное из всего гардероба. А ведь Петр иного одеяния никогда и не носил, только на иноземный манер. Даже во время многомесячной охоты. Хм. И раньше он находил одеяние вполне удобным. С чего бы это?
    – Петр Алексеевич, преображенцы готовы. Вещи почитай упакованы. Еще самая малость, и можно выдвигаться, – радостно доложил Иван Долгоруков.
    На дворе ясный солнечный день пятнадцатого февраля одна тысяча семьсот тридцатого года. После ранения Ивана и болезни Петра прошел почти месяц, потому оба они сейчас чувствуют себя полностью здоровыми. Значит, можно и в путь выдвигаться. Холода простоят еще долго, а потом наступит самая настоящая распутица, но это не могло отвратить молодого императора от намеченного.
    Не сказать, что месяц выдался легким. За это время Петру пришлось приложить изрядные усилия, чтобы окружающие не заметили произошедших в нем значимых изменений. Он все так же мало интересовался делами государственными и не посещал заседания верховного тайного совета. Правда, пару раз верховники устраивали заседания прямо в усадьбе. Но на тех заседаниях присутствие Петра было необходимо, так как предстояло подписать ряд указов.
    Кстати, некоторые из них он так и не подписал, поскольку у противоборствующих сторон остались разногласия. Удалось отговориться тем, что коли нет согласия, то стоит лучше обдумать вопрос, дабы решение оного устроило всех. Ох и тяжко идти по лезвию ножа. Оно ведь как, и Долгоруковым излишне потакать нельзя, и насторожить их не хочется.
    Иван, кстати, как это уже бывало раньше, с родителем своим помирился, тот не раз навещал раненого. Ну не препятствовать же в этом отцу. В эти часы посещений Петр хоронился либо за спинами преподавателей, вдруг воспылав жаждой знаний, либо вызывал духовника, проявляя завидную набожность. Последнее легко объяснялось чудесным его исцелением.
    Навещали его и невеста, и Лизавета. Для них он выкраивал время в своем плотном расписании. А оно и впрямь было плотным. Учился и молился он весьма усердно. Правда, при этих посещениях Петр чувствовал себя человеком, ступившим на тонкий лед. Катерина, его официальная невеста, удостаивалась особого обхождения, хотя ничего подобного не требовала, будучи тихой, скромной и печальной. Казалось бы, жених – император, к тому же чудом избегнувший смерти, тут радостью следует светиться. А нет ничего этого. Ведет себя так, словно покорилась своей судьбе, которая ее и не радует вовсе.
    С Лизаветой все иначе. Она, как всегда, жизнерадостна, ведет себя шумно. А главное, постоянно кокетничает и заигрывает. То позу примет соблазнительную, то глазками стрельнет эдак игриво, то ластится как кошка. Чего греха таить, красавица она, и стати все при ней, Катерина на ее фоне явно проигрывает. Вот только Петр никак на это не реагировал, да еще частенько, как бы в шутку, то Лизой назовет, то тетушкой любимой. Цесаревна вряд ли была в восторге, но оставалась все так же решительно настроенной. Не останавливало ее и то, что порой Петр не находил окна в занятиях для встречи с любимой тетушкой. Не принятая раз, она возвращалась в другой.
    Петр даже подумывал о том, чтобы отозвать из украинской армии Бутурлина, бывшего ее полюбовника. Но вовремя сообразил, что не недостаток мужского внимания виной настойчивости Елизаветы. В конце концов, у нее был Лесток, не юноша, а вполне крепкий мужчина. А вот того, чего добивалась тетка, Петр дать ей не мог. Да попросту и не хотел. Поставить бы ее на место, но был еще и Остерман, явно принимавший ее сторону и ратовавший за их брак. Морда немецкая, так и не стал православным.
    Разумеется, бывал Петр и за пределами усадьбы. Чай, не в заточении и не в осаде. Вот только выезды эти были связаны исключительно с посещением церквей и под эскортом преображенцев. Впрочем, к чему та охрана, было непонятно. Не иначе как от сановников и придворных, которые никак не могли пробиться к императору.
    А вот простому люду везло куда больше. Юный Петр не раз и не два покидал образованный гвардейцами коридор, чтобы пообщаться с чернью. Под всеобщий восторг принимал на руки младенцев и детей постарше, которых с готовностью протягивали матери. Как знать, глядишь, и им перепадет толика от благословения Господня, снизошедшего на помазанника Божьего.
    Но все это было позади. Впереди же было многомесячное путешествие по святым местам. Скрашиваемое охотничьими забавами. Стоило ему об этом подумать, сердце радостно затрепетало, а плечи невольно расправились, наполняя легкие воздухом, кружащим голову. Надо же, все еще в помещении, а уже мнится свежесть заснеженных просторов.
    – Иван, а как же собаки? Лая не слышу. Неужто позабыл?
    – Как можно, Петр Алексеевич. Обижа-аешь. Свора к нам присоединится на загородном тракте. А то как-то несолидно, император отправляется на молебен по святым местам и свору собак с собой тащит.
    – И впрямь ерунда получается.
    При этих словах он стрельнул взглядом в сторону владыки Феофана, который в настоящий момент являлся духовником императора. Иных до себя он не допускал. Архиепископ Новгородский, известный широтой своих взглядов, только слегка покачал головой, мол, осуждаю, но не препятствую, и вернулся к чтению книги, которую держал на коленях.
    После смерти Петра Великого верный сподвижник в делах духовных и сторонник всех начинаний первого императора подвергся серьезным нападкам со стороны своих противников. Но ныне его позиции вновь начали укрепляться благодаря приближению к молодому Петру. Правда, не сказать, что владыка имел на него влияние, но само нахождение подле государя уже была защитой немалой. Дайте срок, и всем еще аукнется.
    – А что это я только одних преображенцев вижу? – выглянув в окно, поинтересовался Петр.
    – Так ведь сам сказал, две роты гвардейцев. Вот они две роты и есть.
    – Иван, я сказал – гвардейцев. А нешто у меня только один гвардейский полк?
    – Прости, Петр Алексеевич, не понял я тебя. Но теперь уж переиначивать поздно. Не успеют быстро собрать семеновцев. Оно, конечно, можно, да только день потеряем.
    – Иван, а вызови-ка мне командира полка и ротных капитанов.
    – Да не поспеют они.
    – Немедля.
    – Слушаюсь.
    Как и ожидалось, прибыли не все. Был командир и два майора из его штаба, а также шесть командиров рот, а их в Семеновском шестнадцать. Петр вызвал спешно, а потому Шепелев предпочел прибыть неполным составом, чем раздражать юного императора. Он, конечно, зять Долгоруких, хотя тесть ничем особым и не выделяется, но, поговаривают, император после болезни сильно переменился, а потому, от греха подальше, не помешает и перестраховаться.
    – Прости, государь, спешил очень, не в полном составе собрались.
    – Ничего страшного, – видя, что интересующий его капитан на месте, успокоил майора император. – Через час мы выступаем, однако случилась некая коллизия. Меня неправильно поняли и изготовили к походу две роты преображенцев, а между тем у меня два гвардейских полка.
    – Но, государь, за столь малый срок не поспеть надлежащим образом собрать и укомплектовать роту, – растерянно произнес Шепелев.
    – Кто еще так думает?
    Офицеры заговорили сначала нерешительно, а потом все более уверенно. По всему выходило, роту можно изготовить к походу самое быстрое через три часа.
    – А ты чего молчишь, капитан? – окликнул Глотова Петр.
    – Государь, ты спросил, кто думает, что невозможно снарядить роту в течение часа. Вот я и молчу.
    – То есть ты можешь изготовиться к походу за это время?
    – Точно так, государь.
    – Шепелев, оказывается, у тебя есть достойные офицеры, а ты о том и не ведаешь. Ладно тебе краснеть, как красна девица. Нешто, думаешь, не знаю, что за такой срок изготовиться к походу невозможно? Но на капитана внимание обрати.
    – Слушаюсь, государь.
    – Как звать, господин капитан?
    – Капитан Глотов Петр Иванович, государь.
    – Готовь роту, Петр Иванович. Жди нас за городской заставой.
    – Слушаюсь, государь.
    – Петр Алексеевич, а какую роту с собой-то возьмем? Обе ведь готовились, – растерянно поинтересовался Иван, когда офицеры вышли.
    – А капитана Измайлова.
    – Может, Волкова?
    – Если хотел Волкова, почто тогда спрашивал?
    – Так… – Иван лишь пожал плечами, не найдясь с ответом.
    – А коли спросил, то услышал мой ответ, – упрямо заявил Петр, радуясь тому, что все так удачно вышло.

    Поездка царствующих особ на богомолье с посещением от одного до нескольких монастырей не была чем-то из ряда вон. Наоборот, порядок данных выездов был давно определен. Дело это нешуточное, требовавшее изрядной подготовки. В такое путешествие цари отправлялись в окружении свиты, и поезд растягивался порой на несколько верст, сопровождаемый весьма серьезной охраной.
    При Петре Первом процесс этот во многом упростился. Но и он никогда не отправлялся в подобные путешествия в одиночестве. Уж по меньшей мере с десяток ближников сопровождали его всегда. Но чтобы император отправился в подобный поход, имея при себе только две роты гвардейцев, а из придворных лишь одного фаворита… Когда речь шла об охоте, тут понятно. Ну захотел бы он посетить какой монастырь неподалеку. Так нет же, убывал на неопределенный срок, до полугода…
    Тут ведь еще какое дело. Обычно монастыри заранее извещались о посещении их царствующей особой. К этому событию готовились очень серьезно. А тут… Мало того что такое непотребство, так еще молодой император заявил, что монастыри будет выбирать по своему разумению и по наитию. Мол, спасение пришло самым чудесным образом, а потому он не сомневается, что Господь направит его стопы сам, подачей какого знака или вещим сном.
    Верховники буквально на дыбы поднялись. Как же так-то, ведь, случись что, им и неведомо, в какой стороне искать императора. Вполне объяснимые и обоснованные опасения. Но правда заключалась в том, что Петр и не хотел, чтобы его нашли, пока он сам того не пожелает. Подобный опыт у него уж был, когда он почти три месяца охотился в подмосковных лесах, умудряясь ускользать от разыскивавших его повсюду гонцов. Кстати, это была главная из причин, отчего он с большим опозданием получил весть о серьезной болезни сестрицы Наталии.
    Затеряться с двумя мобильными ротами ему по силам. С большим поездом – и думать нечего. А у него были опасения, что его захотят извести. И не без оснований, надо заметить.
    У Долгоруковых вроде присутствовала надежда на то, что все еще обойдется. Ведь вон он, Ванька, все так же в фаворитах ходит и уж примирился с батюшкой. Опять же Катерина обласкана. А то, что не допускает до себя Петр… Так он никого не допускает. Но надежда, она надежда и есть, это не полная уверенность. А вот последней-то и не было.
    Как ни силен был напор верховников и церкви, Петр стоически выдержал все, не выказав слабины. Все, что оставалось недовольным, – это смириться с непреклонным решением юноши. Ну а еще в его отсутствие постараться всячески упрочить свое влияние. Тут у Долгоруковых имелось неоспоримое преимущество в виде немалого состояния. Оно позволяло перекупать не только союзников, но и заигрывать с гвардией, коей командовали их родственники.
    Словом, не самое лучшее время для правителя покидать столицу. Даже в данном конкретном случае, когда он юн и неразумен, когда казна пуста, одно только его присутствие могло вселять в тех же гвардейцев уверенность в завтрашнем дне. Все же патриотов в их среде было предостаточно, причем не из той когорты, что голословно кричат о патриотизме. Подавляющее большинство солдат и офицеров проливали кровь на полях сражений, подставляя свою грудь под пули и штыки.
    Но Петр предпочел покинуть столицу. Бросить все на произвол судьбы и удалиться в неизвестность. Глупо? Еще как глупо. Вот только Петр так не считал. Все его существо кричало, что нужно покинуть столицу, и чем скорее, тем лучше. Он буквально чувствовал на своей шее руку убийцы.

    – Ну чего там? – Алексей Григорьевич, будучи явно не в духе, вышел из спальни в одном исподнем.
    А чем, собственно, быть довольным, коли среди ночи будят? Словно ему и без того мало проблем. Удружил Петр Алексеевич напоследок, нечего сказать. Мало было неудобств от Остермана да Головкина, так он еще и Ягужинского в верховный тайный совет ввел. Уж лучше бы Ванька оставался, со всей своей бестолковостью и непостоянством. Вот и потерял покой Долгоруков.
    – Прости, батюшка, Алексей Григорьевич, да только ты сам велел в любое время гонца к тебе представлять, – рухнув на колени перед разгневанным князем, боязливо начал оправдываться дворецкий.
    – Гонец?
    – Точно так, батюшка.
    – Так чего ты мямлишь да полы подметаешь? Не поломойка, чай. Давай его сюда.
    Вести были тревожными. А главное – непонятными. В том смысле, что было абсолютно неясно, чего, собственно, от них ждать. С одной стороны, вполне в духе юного Петра. Но с другой… В свете произошедших с мальчишкой изменений это могло таить опасность. Наворочено столько всего, что и на плаху прогуляться можно.
    Едва только Алексей Григорьевич переговорил с гонцом, как тут же решил вызвать братьев. Ситуация требовала немедленного совета с ними. Однако по здравом рассуждении решил не призывать Василия Владимировича. Конечно, у него под рукой вся гвардия, но, с другой стороны, когда Долгоруковы вознамерились посадить на престол Катерину, он тому воспротивился. Именно благодаря его решительному настрою тогда и отказались от этого плана.
    Не имел он отношения и к подложному тестаменту. Это была целиком инициатива Василия Лукича, науськавшего и Ваньку, и его, Алексея. Поэтому фельдмаршал Долгоруков вполне мог остаться в стороне. Так что делать шаг к решительным действиям ему вовсе не с руки. А все могло обернуться так, что иного выхода-то и не будет.
    Алексей Григорьевич был вроде как лидером в роду Долгоруковых. Тем не менее прекрасно понимал, что стал таковым только благодаря случаю. Что тут поделаешь, если только у него нашлась дочь, которую можно было окрутить с Петром. Пусть он и был высокого о себе мнения, но прекрасно понимал, что и умом и решительностью Василий Лукич его превосходит.
    Нет. Так дело не пойдет. Пока посланник доберется до брата, пока тот соберется да приедет сюда… Время. Алексей Григорьевич буквально чувствовал, как оно утекает сквозь пальцы. Поэтому не мешкая он сам поспешил обрядиться в платье и велел закладывать сани.
    Как и следовало ожидать, Василий Лукич по первости воспринял поздний визит с явным недовольством. Однако уже первых слов оказалось достаточно для того, чтобы злость от недосыпа сменилась у него крайней степенью задумчивости.
    – Значит, царский эскорт съехал с тракта и углубился в лес? – переспросил Василий Лукич, усаживаясь за стол и наливая себе холодного квасу.
    – Может, опять ребячество? Решил вновь затеряться от всех в лесах да предаться охоте, – не без надежды высказал свое предположение Алексей Григорьевич.
    – Кабы сам в то верил, не примчался бы ко мне посреди ночи. Говорил же тебе, зубки у волчонка режутся, – сделав пару изрядных глотков квасу и покачав головой, возразил Василий Лукич.
    – Так ведь Иван при нем, к Катерине опять же…
    – Алеша, ты как дитя малое, ей-богу. Не тот нынче Петр. Нешто не видишь? Кончать с ним нужно, вот что я скажу.
    – Как это? – опасливо оглянувшись, нет ли в горнице кого лишнего, растерянно произнес Алексей Григорьевич и присел на стул.
    – А вот так. Господь его уберег, так нам самим нужно расстараться. Погибель он нам. Нам и всему нашему роду.
    – Это да. А тут еще и тестамент этот.
    – Здесь-то как раз опасаться нечего, – успокоил брата Василий Лукич. – Мало ли чем там тряс Ванька. Никто документ тот не читал и поддельной подписи не видел. А бумагу я сам в камин бросил. Тут опасность от Ивана исходит. Ну сам посуди. Император с тракта свернул, следы путает. Стало быть, хочет затеряться.
    – Так если хочет вволю поохотиться… – снова завел свое Алексей Григорьевич.
    Василий Лукич лишь покачал головой. Брат старается ухватиться за соломинку. Удивительно, что он сообразил забить тревогу, не откладывая до утра. Скорее всего, поначалу испугавшись, сейчас он напуган еще больше, потому и старается найти свет в окошке. А его нет. Во всяком случае, Василию Лукичу все виделось весьма мрачным.
    Затеряться в лесной глуши, окружив себя преданными людьми, да взять Ваньку в оборот. А что, он бы именно так и сделал. Конечно, ожидать подобного от мальца труднее всего. Но ведь чей внук-то. Петр Великий чуть старше его был, когда устроил стрельцам изрядное кровопускание.
    – Если поохотиться, то было бы неплохо. Но ведь он не просто так ушел из Москвы. Он еще и роту Глотова из Семеновского полка с собой увел. Я тут про него разузнал. Службист, для которого существуют только уложения воинские да присяга. И офицеров таких же подобрал. Знаю, о чем Петр вещал. Мол, у него два гвардейских полка, и все такое. Но отчего Измайлова рота, а не Волкова, ближника Иванова?
    – Ванюшка… – обреченно прошептал Алексей Григорьевич, сразу поверив брату.
    – Алеша, ты не кручинься. Может, я и ошибаюсь. Правда, нам от того все одно толку мало. Как не станет Петра, глядишь, и опасности поубавится.
    – И что ты предлагаешь?
    – А чего тут предлагать? Ни на споры, ни на разговоры времени у нас не осталось. Пока окончательно не потерялся след, отправлю вдогонку людишек. Есть кое-кто на примете, за плату лишат живота любого, хоть крестьянина, хоть императора.
    – Господи, спаси и сохрани! – истово перекрестился Алексей Григорьевич.
    – Ты еще заблажи, – одернул брата Василий Лукич. – Не помощник он нам в этом деле, сами должны о себе позаботиться. Оно конечно, на том свете за помазанника Божьего, может, и плата особой будет, так хотя бы своих родных убережем. А это дело святое. Ты езжай домой, я сам обо всем позабочусь. Да, завтра бы с Сарычевым переговорить и Волкова к себе призвать. Только братцу нашему Василию о том ведать совсем не обязательно.
    – Ага. Ну да. Понял.
    – Вот и ладушки.

    Несколько суток пути прошли без происшествий, если не считать того, что после короткого совета с Глотовым Петр приказал свернуть с тракта. Ивану не понравилось, что замыкающие, имевшие навыки настоящих охотников, занялись заметанием следов, оставленных на снегу, которому еще минимум месяц хозяйничать на земле. Но потом он успокоился. Чудит Петр, хочет, как и в былые времена, потеряться и выпасть из поля зрения опекунов. Ну да и бог с ним, батюшка сказывал, что это только на руку.
    Встревожился Долгоруков, только когда они оказались в неприметном селе Иваново, расположившемся в лесной глуши близ Твери. Оно бы и ничего, очередное село, в котором предстоит встать на короткий постой, а может, и не такой уж и короткий, тут все от юного императора зависит. Но от мужчины, вышедшего их встречать на главную улицу сельца, фаворит предпочел бы держаться подальше.
    А и могла ли порадовать встреча в этакой глуши с главой Тайной канцелярии? Пусть оная нынче и распущена, но слава Ушакова Андрея Ивановича разве самую малость уступит таковой князя Ромодановского. Верного сподвижника Петра Великого, пользовавшегося неограниченным его доверием. Пути Долгорукова и Ушакова не пересекались, но знакомы они были.
    По-настоящему Иван испугался, только когда трое бородатых подручных Ушакова сноровисто скрутили фаворита, спешившегося по примеру Петра, который тепло здоровался с Андреем Ивановичем. А ты как думал, друг сердечный? Нешто мнилось, что все ладком обойдется, когда против престола умышляешь? Коли на такое пошел, то будь готов ко всему, и к конфузу великому в частности. Гвардейцы было заволновались, но император погасил недовольство, подняв руку и громко произнеся:
    – Спокойно, братцы! То делается по моему повелению. Обо всем поведаю чуть позже.
    Трудно дались эти слова. В горле сам собой возник твердый ком, который никак не хотел сглатываться. Долгое время Петр почитал Ивана за друга, каковым, как ни странно, считал и сейчас. А тут сам же, своими руками… А ведь без дыбы не обойдется. Но юноша все же взял себя в руки. Нельзя подобного спускать. Покажешь слабость, даже по отношению к дорогому человеку, – сожрут без соли.
    – Измайлов, расставь караулы вокруг села, чтобы никто не мог его покинуть.
    – Слушаюсь, государь.
    – Господам офицерам после организации службы и размещения людей прибыть в эту избу.
    Приказы Петр отдавал уже окрепшим голосом, сам себе поражаясь. Словно два человека сидят в нем: один – восторженный юноша, другой – зрелый, умудренный годами муж. Удивляет это окружающих. А чего дивиться, коли он и сам не понимает, что с ним происходит.
    В избе старосты было тепло и чисто. Пахнет обжитым жильем. Оно не то что во дворцах или дворянских домах, но, с другой стороны, Петр привычен к походной жизни и особым привередой не был. Довольно потерев руки, он тут же направился к побеленной печи, отогреваясь с мороза.
    – Ну рассказывай, Андрей Иванович.
    – А чего, собственно, рассказывать, – выпроводив на улицу собиравшую на стол хозяйку дома, произнес Ушаков. – То вам следует рассказывать, чем вызвано ваше послание. Все, что поручалось, я исполнил, более мне пока ничего не известно.
    Именно так дела и обстояли. Петр написал Ушакову письмо, в котором поведал о том, что, пока тот пребывал в отставке, дела государственные никуда не делись и нынче требуют его вмешательства. Петру было прекрасно известно, что Ушаков в свое время противился воцарению юного императора, за что по большому счету, собственно, и был отправлен в отставку. Но Петр Второй на престоле – это свершившийся факт, с которым Ушакову придется смириться и принять, как верноподданному. А для таких людей присяга не пустой звук, они ее не каждый день дают.
    Поэтому Петр не считал ошибкой сделанную ставку на бывшего начальника Тайной канцелярии. Ему попросту ничего не оставалось, как довериться человеку, собаку съевшему на распутывании различных дел, и заговорах в частности. Если кто и сможет помочь распутать этот клубок гремучих змей, то только он. Использовать в этом деле одну только силу не получится, так как на силу всегда найдется иная сила. А вот осуществить все, опираясь на закон, с правильно проведенным следствием, – тут уж другое.
    Не оборачиваясь к Ушакову, Петр откинул клапан кожаной полевой сумки, носимой через плечо, извлек из нее лист бумаги, поврежденный огнем, и протянул для ознакомления Ушакову. Тот с явным интересом принял странный документ и углубился в чтение.
    Эту сумку у скорняка заказал денщик Василий, по желанию Петра, который сам нарисовал, что именно хочет получить. Имея сравнительно небольшие габариты, она могла раскладываться и, вместив в себя большие листы, вновь сложиться вдвое, при этом бумага не мялась, предохраняемая на сгибах кожей. Под клапаном кармашек для походной чернильницы и несколько кожаных петель для хранения укороченных перьев, лишенных оперения, а также перочинный нож. Очень удобно, не то что дедовы обшлага. Мысль о том, что он превзошел Петра Великого даже в такой малости, с одной стороны, грела, с другой – воспринималась как-то спокойно, мол, главное, что удобно.
    – Интересный документ, государь. Очень интересный. Как и дата, поставленная под ним. Если не ошибаюсь, именно в этот день случился перелом в болезни и чудесное твое исцеление?
    – Да, это так.
    – Ну и что в нем необычного? Документ, конечно, обгорел, но смысл его легко прослеживается. Согласно указу о престолонаследии деда твоего ты можешь оставить престол даже конюху, если сочтешь его достойным.
    – Я – да. Но не Долгоруковы.
    – Как это? – Ушаков, как гончая, тут же сделал стойку.
    – Рука у нас с Иваном схожая. Я по дурости и младости ему даже позволял некоторые указы подписывать вместо себя. Когда же я был при смерти и обвенчать меня с Катериной не вышло, семейство их пошло на этот подлог.
    – А после хотели документ этот сжечь. Но отчего не сожгли?
    – Торопились, опять же в смятении были. Словом, уцелела бумага.
    – И ты, государь, хочешь, чтобы я этим занялся?
    – Больше некому. Чтобы не вызвать подозрений, я вырвался на богомолье, а Ваньку при себе держал, как друга разлюбезного. Теперь и он, и бумага в твоих руках.
    – Складно. Да ведь только я теперь лицо частное.
    – Намекаешь на то, что Тайная канцелярия больше не существует? Не беда. Сейчас действовать будешь именным указом, как управимся со всем, подумаем над тем, как дальше быть. Но мнится мне, что Тайную канцелярию поспешили упразднить. Без нее государству Российскому не быть. Но и в том виде, что была ранее, ей быть уже нельзя. Есть у меня кое-какие мысли по этому поводу, но о том разговор состоится позже.
    – Не дело издавать указы об одном и том же. Сначала упразднить, потом вернуть все на круги своя. Эдак получится, что всякий новый правитель все переиначить может, а от того порядку убыток.
    – Потому и говорю, что канцелярия будет иметь иной от прежнего вид. Просто недодумал я еще. И потом, нужно будет вместе дело обговорить, обдумать неспешно, а тогда уж и решение принимать.
    – Тогда хотя бы название иное.
    – Да хоть КГБ.
    – Прости, государь?
    – Ну название такое – КГБ.
    – Чудное какое-то. Это на каком языке-то?
    Ушаков имел в виду то, что при Петре Великом было принято брать названия из разных языков. Однако Петра данный вопрос застал врасплох. Было явственное ощущение, что название более чем соответствует сути, а вот откуда оно взялось в его голове – непонятно. Опять, выходит, по наитию. Помолчав немного, он как-то неуверенно произнес:
    – Так Канцелярия государственной безопасности.
    – Ишь ты. Канцелярия государственной безопасности. А ничего так звучит. Правда, Тайная канцелярия одним своим названием жути наводила.
    – От тебя зависеть будет. А то глядишь, как услышат это самое КГБ, так и обделываться станут.
    – Может, и станут. Но то дела будущие. Давай-ка, государь, к нынешним. Ты почто из Москвы подался-то и здесь, в глуши, мне встречу назначил?
    – Опасаюсь я, Андрей Иванович, что Долгорукие как поймут, что на них охота началась, так сразу действовать начнут. Мнится мне, что им проще, если кто иной на престоле окажется, пусть и неугодный, чем я останусь.
    – От младости лет твоих те думки, государь.
    – Так гвардия вся под ними.
    – Нет у них ничего. В твоих руках такая бумага, что умысел на престол явный в ней виден. Да любой государь, воцарившись на престоле российском и прознав об этом документе, сразу же казнил бы всех причастных. Это же умысел не против императора, а против самих устоев. Такому нельзя давать спуску. Гвардейцы хоть трижды перекуплены будут, но никогда не поддержат подобного. А ты думаешь, отчего, имея такой тестамент, Долгоруковы да Голицыны не кинулись сразу Катерину на престол сажать? Наоборот, стали рядить с тем же Остерманом, Головкиным да владыкой Феофаном, кого на царствование призывать? Да потому, что не весь разум еще растеряли и поняли, что ничего-то у них не выйдет. Удивляюсь, отчего они уничтожали этот документ столь небрежно. Ну да, то их забота. И как ты, государь, собирался действовать?
    – Я Трубецкого в Санкт-Петербург услал, на командование Ингерманландским полком, дабы по прибытии иметь поддержку. Пока я полгода по богомольям буду ездить, он полк под себя полностью возьмет. А там и я в Северную столицу приеду.
    – Хитро. А ведь все думают, что в опале он у тебя. Да только лишнее все это. Ты уж не серчай, государь, но опять от младости лет это. Тебе следовало сразу к Миниху податься. Христофор Антонович далеко не дурак и понимает, что деваться ему, считай, и некуда, а жизнь его отныне с Россией связана. Если верх возьмут Долгоруковы, то иноземцам несладко тут придется. Так что не сомневайся, жизнь за тебя положит.
    – И как теперь быть?
    – А так и быть. Тебе прямая дорога в Санкт-Петербург, а мне в Москву. Нужно хорошенько разворошить осиное гнездо. Только допрежь я Ваньку поспрошаю да листы опросные составлю. Этот тестамент подложный при себе оставь и Ивана с собой уведешь. Я с моими людишками в столицу отправлюсь. Бог даст, найдем там и опору, и поддержку. Те же Остерман и Головкин помогут, да и среди офицеров в гвардии знакомцы сыщутся. Сейчас же садись, государь, поудобнее, будешь писать именной указ и не скупясь осыпать меня полномочиями. Да Остерману отпишешь письмецо отдельное. А еще обращение к гвардии. Ты не переживай, государь, я все тебе надиктую, чтобы ты опять чего не напутал.
    – Андрей Иванович, я ведь император российский, а ты меня все норовишь мальцом неразумным обозвать.
    – Так ведь мудрость, она с годами приходит, государь.
    – Сам писать стану, – упрямо заявил Петр. – Коли надобность в том возникнет – посоветуюсь.
    – Слушаюсь, государь.
    По окончании составления бумаг состоялся разговор с офицерами. Петр представил подложный документ, с которым позволил ознакомиться всем, от капитанов до прапорщиков. Владыка Феофан, разумеется, также был приглашен, и он воспринял известие с искренним и праведным гневом. Присутствующим даже показалось, что еще малость, и из уст, коим положено изливать только благочестивые речи, хлынет площадная брань. Однако этого так и не произошло, а вот Петр едва не отправил за медикусом, поскольку лицо Феофана налилось кровью, того и гляди удар хватит. Но обошлось.
    Реакция владыки была объяснима. Сравнительно недавно он был ярым сторонником самодержавной власти в России, всесторонне поддерживая в этом начинании Петра Великого. Много сил и трудов было положено на то, чтобы добиться существующего сегодня положения дел. Ну и как должен был реагировать такой человек?
    Глядя на реакцию владыки, Петр только обрадовался тому, что взял его с собой. Причем его и уговаривать-то особо не пришлось. И потом, ну какое богомолье без сопровождения священнослужителя. Сейчас же в его распоряжении был человек не просто образованный и эрудированный, но способный грамотно читать проповеди и в нужной мере донести смысл происходящего до солдат.
    Сам Петр не хотел обращаться к гвардейцам. С одной стороны, он молод и может не найти нужных слов, имея риск поддаться бушевавшим в нем эмоциям. С другой – куда правильнее, когда объяснят все приближенные, а не сам император, которого, по сути, касался этот заговор.
    Еще один положительный момент этой беседы состоял в том, что Измайлов и Глотов изъявили желание написать своим товарищам, которым можно было всецело довериться в предстоящих событиях. Эдакие рекомендательные письма. Ушаков решил не отказываться от дополнительной страховки. Четыре роты преображенцев и семеновцев, готовых действовать решительно, без промедлений и сомнений, дорогого стоят.

Глава 5
Экспедитор Тайной канцелярии

    Снегопад закончился. Мороза практически нет. Безветрие. Деревья, лишенные листьев, в пушистом белом убранстве стоят не шелохнутся. Вот так взглянешь – и душа замирает. Красота неописуемая и всепоглощающая. Вспорхнет с ветвей какая птица, и тут же дерево окутывается белой взвесью осыпавшегося снега. Со стороны на такое смотреть – залюбуешься. А вот оказаться под этим самым деревом…
    Двое солдат затрясли головами, что псы, отряхивающиеся после купания. Потом переломились в поясе, стараясь избавиться от холодного снега, попавшего за шиворот и тут же начавшего таять, растекаясь холодными струйками по спине. Пусть нательные рубахи уже успели взмокнуть от пота, так как передвигаться по глубокому снегу та еще морока, эта свежая струя приносит особые ощущения, которые ну никак не назовешь приятными.
    Петр стрельнул в них строгим взглядом. Как бы не шумнули сдуру-то. Но гвардейцам не впервой пребывать на охоте, а потому дело свое знают. Бранятся, конечно, не без того, но делают это лишь одними губами, да жестами красноречивыми провожают вспорхнувшую сойку. Хотя, с другой стороны, вряд ли у них получится вспугнуть дичь. Она сегодня особенная.
    Прошло уж двое суток, как они остановились в Иванове. Если в первый день забот хватало с избытком, то на второй Петр явно заскучал. Нет, отправляясь в путешествие, он взял с собой учебники, ибо необходимость образования давно уже осознал. Также в коробе с книгами и иными учебными принадлежностями лежали списки, составленные преподавателями, где было указано, в какой последовательности должно проходить самостоятельное обучение. Брать с собой учителей юноша не стал. Возись потом с ними.
    Но настроения засесть за учебу не было никакого. А откуда ему взяться, если из дальнего сарая порой доносятся крики Ивана Долгорукова? Ведь не сторонний человек. Пока добирались до села, подспудно в голове сидела мысль о нереальности происходящего, что все еще образуется. И только вот эти крики допрашиваемого с пристрастием возвестили Петру – все это реальность и он окончательно потерял того, кого искренне считал другом.
    Вечером ему принесли радостную весть. Ну как радостную. Оказывается, в окрестностях есть медвежья берлога. Этот ворюга уже застращал всех сельчан. То посевы потравит, то на пасеку заберется, то огородам достанется. Собаки разок было накинулись на него, но матерый зараза так дал им на орехи, что теперь, лишь почуяв его дух, поджимают хвосты и тихонечко скулят. Гоняли этого охальника и дрекольем, и горящими головнями, да все без толку. Раз за разом возвращается и продолжает чинить обиды.
    Уж и берлогу его выследили, в которой он не первый год обретается, а трогать его не моги. Подпалили слегка морду, прогнали, и будет с вас. Барин местный падкий до охоты, в особенности на медведей. И не абы как, а чтобы один на один. Сам здоровый, что тот медведь. Уж несколько шкур на стенах в усадьбе висят, да из одного дивное чучело сделано. Прямо как живой, если не зная взглянешь, так и обомлеешь.
    Однако этого мишку не трогает. Ему, вишь ли, неинтересно с недомерком связываться. Вот пусть взойдет в полную силу, отожрется на крестьянских пажитях, вот тогда он со всем уважением и удовольствием. А им-то, горемычным, что делать. В этом году паршивец до того обнаглел, что двух телят задрал и утащил. Ну чистый аспид.
    И тут такое везение. Сам государь припожаловал. Уж ему-то местный барин не указ. Вот и поклонились капитану Глотову, мол, поспособствуй. Оно и потеха царю-батюшке, и заступничество за рабов его, сирых и убогих. А в качестве приза добыча в виде великолепной шкуры и свежая медвежатинка. Опять же в нем того мяса столько, что всех воев накормить хватит.
    Дошли наконец. Крестьяне-то сказывали, что берлога недалече, но, по всему выходит, не меньше пяти верст протопали. Да по глубокому снегу, да среди деревьев с подлеском богатым и завалами из сушняка. Словом, буреломы сплошные и непролазные. Близ села-то весь сушняк растащили для печей, а вот подалее начинается самое настоящее веселье.
    Вот он, сугроб над берлогой. Незнающий человек эдак со стороны взглянет и ничего не поймет. Но опытный заметит и легкий парок над снегом, и дыру в два кулака взрослого мужа, с уже образовавшимся настом. Вот это и есть берлога медвежья, в которой он зиму коротает, посасывая свою лапу.
    Охотники переглянулись. Петр с собой взял только четверых. Остальные не столько для охоты, сколько для охраны. Разбрелись окрест да блюдут, чтобы никто не умыслил чего против юного императора. Да и интереса никакого, коли полсотни стволов уставится на одного мишку. Эдак перестараются, оберегая его персону, и пальнут чуть не разом, а тогда и шкуру издырявят, что сито, и удовольствия лишат.
    Два дюжих гвардейца с пониманием кивнули Петру. Поудобнее ухватили толстую жердь из загодя срубленного молодого деревца, сунули заостренный конец прямо в дыру на снегу. Жердь ушла на добрую сажень[3], низко стелясь над снежным покрывалом. Поначалу-то шла легко, но потом стало немного труднее, отверстие для дыхания, оно ведь не прямое, как жердь. Вот и приходится пробивать пробку из мха и сухой травы, которой медведь заделывает вход в свое жилище. Сама берлога расположена не глубоко, не более аршина[4] от поверхности, а вот вход как раз в ту сажень длиной и есть, потому и жердь входит под таким малым углом.
    Наконец жердь прошла лаз и добралась до самого мишки. Парни это сразу определили. Пробка пробивалась не без труда, но все же она не живая, а тут явно плоть почувствовалась, она и мягкая и упругая, опять же зверь зашевелился, потревоженный незваными гостями.
    – Есть, государь. Достали! – радостно оскалившись, доложил один из гвардейцев.
    – Готовься, государь. Робяты, не оплошайте, – не разделил радостного возбуждения напарника более зрелый служивый.
    Оно и понятно. Это молодости все нипочем и всюду сплошное баловство. Даже служба ратная и опасная не учит уму-разуму. Последнее, как и степенность, приходит с годами, сменяя молодую горячность.
    Петр нервно сглотнул, перехватил поудобнее карабин, который был как раз по его руке. Армейская фузея, оружие куда более серьезное, тяжелое и неуклюжее в юношеских руках, длиной чуть ли не в его рост. Карабин Петра специально для него и подобран. Он гораздо короче и в два раза легче, хотя имеет ту же пулю, что и фузея. Оно конечно, прицельно вдаль из такого не стрельнешь, но до пятидесяти шагов очень даже ничего, а тут не больше дюжины.
    А еще за поясом есть пара пистолей из тех, что поменьше. Знающие и многоопытные поговаривают, что пуля в них больно уж мала, всего-то полдюйма[5]. В сравнении с другими смех, да и только[6]. Но опять же иные пистоли не по руке хотя и довольно высокому, но все же худощавому императору. Эти куда сподручнее и по размерам, и по тяжести, и из руки не вырвет, случись стрельнуть. А то, что пуля невелика, так это как сказать, эдакая, если с близи в голову попадет, разнесет что твой арбуз.
    Курок взведен. Ствол направлен к входу в берлогу, откуда должен появиться растревоженный зверь. Кровь разгорячилась, сердце так и ухает в груди. Ишь как его. Руки-то немного подрагивают. Не первый медведь для Петра, было дело, уже брал такой трофей. Ванька тогда рядом стоял, готовый в любой момент стрельнуть из фузеи. Теперь на его месте дюжий гвардеец. Другой чуть в сторонке, случись, сбоку стрельнет.
    Ну вот. Отвлекся, называется. Опять Ивана помянул, и на душе снова погано стало. С одной стороны, тот против престола умыслил, с другой… Ну не против же него лично. И что? Сегодня против престола, завтра решит, что и тебе на нем не место. Пусть и заставили его подписать тот тестамент. Но ведь руки ему никто не выкручивал и на дыбу не тащил. Всего-то уговорам родни поддался. Не-эт, такое на корню пресекать нужно. Чтобы и помыслить никто не мог, раскудрить твою в качель…
    Из-под земли донеслось недовольное утробное рычание потревоженного зверя. Понятное дело, кому понравится, когда ты спишь сладко, никого не трогая, а тут тебя тормошит кто-то. Да не просто за плечо, а острым колом в бочину тычет. (А может, и в морду, кто его разберет, не видно ведь мишку, так что кол куда угодно прийтись мог.) Тут и без того встанешь не в духе, а после такого подхода еще и взъяришься не на шутку…
    Сугроб зашевелился. Гневное рычание послышалось более явственно. Солдаты раздались в стороны. Один, отступив на пару шагов, сдернул фузею. Второй, быстро нагнувшись, подхватил рогатину и, сноровисто уперев, направил широкое жало на берлогу. Но рычание тут же сменилось ворчанием. Сугроб малость пошевелился, но вскоре возня затихла. Не иначе как сон уж больно глубок и мишка решил послать всех к лешему, снова умостившись спать. Ну так не затем сюда столько народу сошлось. Солдаты снова убрали оружие и налегли на жердь…
    Снег вздыбился так, словно в глубине сугроба рванула мортирная бомба. Мишка так двинул лесину, что обоих солдат опрокинуло на спину. Петр сделал шаг назад, пытаясь хоть что-то рассмотреть в снежной взвеси. Бесполезно. Только и увидел огромную стремительную тень, выметнувшуюся на поверхность. Уши заложило от оглушительного рева разъяренного зверя.
    На раздумья времени нет. На памяти Петра мишки столь резво из берлоги не выбегали, а потому он малость замешкался. Гвардейцы тоже не стреляют. Нервы на пределе, но помнят, чей первый выстрел. Мишка стрелой бросается на поваленных солдат, безошибочно определив в них возмутителей спокойствия.
    Выстрел! Солдат все же стреляет раньше государя, опасаясь, что зверь вот-вот доберется до копошащихся в снегу товарищей. Но медведь движется слишком стремительно, и, хотя он достаточно крупный, пуля попадает неточно, угодив в лапу. Зверь бросается в сторону обидчика, но тут звучит еще один выстрел.
    Зверь очень подвижен. Пуля, пущенная Петром, проходит по касательной, прочертив борозду на холке зверя. Мишка, тут же позабыв про всех, оборачивается к новому обидчику. Рядом слышится удар курка, высекающего искру. Резкое и какое-то нереально громкое шипение сгоревшего на полке пороха. И… ничего. Осечка!
    Юноша выпускает из рук карабин и как завороженный смотрит на ярящегося хищника. Утопая в снегу, он несется вперед в снежном облаке. Еще немного и…
    – В сторону, малец!
    Сильная рука дюжего гвардейца опускается на плечо юноши и одним махом выносит его себе за спину. Предпринять что-либо ветеран уже не успевает. У него есть шпага, есть кинжал, пистоли, в конце концов, но последняя фора по времени истрачена на то, чтобы отбросить в безопасность императора. Два великана сошлись грудь в грудь, имея только то, чем наградил их при рождении Господь. Голые руки против когтей и клыков, сила человека против дикой, первозданной мощи.
    Петр наблюдает за этим, изрядно приложившись спиной о ствол дерева. Но боли не чувствует. Страх? Не-эт, это не страх. Это леденящий ужас! Иначе и не скажешь. И вместе с тем восторг. Откуда-то из далекого далека доносятся еле различимые крики, на грани паники.
    Гвардеец сумел избежать удара лапой, поднырнув под нее и перехватив медведя под мышкой и за шею. Зверь огромен. Но и руки у мужика оказались достаточно длинными, чтобы сцепить кисти. Теперь главное удержать мишку в вертикальном положении, так он менее ловок, чем на четырех лапах. Но зверь и не думает уступать, посылая свое тело вперед и вниз, перебрасывая человека через себя. Руки скользят по лоснящейся шерсти. Мгновение, и вот наглец, осмелившийся бросить ему вызов, уже на снегу, перед его скалящейся пастью.
    Гвардеец успевает вновь сделать хват, крепко обняв животное за шею и вжавшись так, что медведь не может пустить в ход свои клыки. Ему остается только реветь и терзать человека своими нешуточными когтями. Сукно не способно предохранить тело и оказать какое-нибудь сопротивление, оно разом поддается под их напором.
    Человек еще сопротивляется, но уже ясно – с этим чудовищем ему не справиться. Все, на что еще хватит его сил, – это отыграть немного времени. Самую малость. Но кто придет на помощь? Оставшийся на ногах гвардеец спешно перезаряжает фузею. Из двоих опрокинутых в самом начале один в беспамятстве. Другой уж поднялся и спешно роется в сугробах, пытаясь найти рогатину. Но все тщетно, как видно, мишка наступил на нее, вдавив глубоко в снег. Сам Петр замер в двух шагах от борющихся, не в силах не то что помочь, но даже бежать.
    Страшно, брат? Стра-ашно. Солдат, свой долг исполняючи, смерть лютую принимает, а ты и бежать не можешь. Ну а раз бежать нет сил, тогда иди вперед! Ну же, раскудрить твою в качель! Никто, кроме нас!
    Словно пребывая в каком-то бреду, Петр опустил руки на рукояти пистолей, что находились в кобурах на поясе. Сухо щелкнули курки. Надо же. Вокруг ор стоит, зверь ревет, блажит гвардеец, терзаемый когтями, но все это слышится так, словно уши плотно зажаты ладонями. А вот как курки взвелись – услышал четко и ясно.
    Рывок. Руки замерли с вскинутыми и изготовленными к бою пистолями. Но куда стрелять? Зверь и человек слились в клубок и, окутанные снежной взвесью, катаются по уже изрядно вытоптанной площадке. Никакой гарантии, что пуля попадет в зверя. Если и попадет, то причинит ли ему серьезную рану, а не оцарапает, как это было в прошлый раз?
    Петр делает два стремительных шага и, вытянув левую руку, упирает ствол в правый бок медведя. Выстрел! Зверь взревел на одной протяжной ноте. И в реве том поровну боли, отчаяния и ярости. Бросив терзать свою жертву, он вновь поднимается на задние лапы во весь свой немалый рост, сразу став выше юноши на целую голову. Лапы расставлены в стороны, готовые нанести смертельный удар.
    Только бы не осечка! Господи, только не осечка! Правая рука, вооруженная вторым и пока еще заряженным пистолем, вытянута навстречу зверю. От обреза ствола до бурой шерсти на груди медведя расстояние едва ли с ладонь. Удар курка! Искра! Вспышка на затравочной полке! И через бесконечность – резкий хлопок выстрела!
    Зверь, исторгнув очередной рев, на этот раз полный лишь боли и отчаяния, устало опустился на четыре лапы. Петр едва успел отступить на пару шагов, дабы не быть подмятым огромной тушей. Раненая лапа наконец все же подвела мишку, и тот завалился на снег, часто и высоко вздымая бока. Тут же прозвучало сразу несколько выстрелов, пули, с тупым чавканьем входя в тело зверя, каждый раз заставляли его вздрагивать. Но умирающий лесной гигант, словно и не замечая этого, смотрел своим угасающим взором в глаза Петра, в которых уже не было страха. Не было в них ни торжества, ни злости, а только безграничная усталость.

    Ушаков обернулся к двери, сразу узнав вошедшего. Одет просто – легкий полушубок, треух, свободные порты, заправленные в сапоги. Такая одежда лучше подходит для российской зимы, не то что иноземное платье. Но главное – это все же удобство, что, учитывая род деятельности вошедшего, было важнее.
    – В государя стреляли, – окинув быстрым взглядом помещение и убедившись, что посторонних здесь нет, коротко доложил вошедший.
    – Говори, твою налево! – встревоженно выпалил Ушаков.
    – Промазали. Но никто ничего не заметил. Немудрено в той кутерьме.
    – Ты уверен, Алексей? – уже взяв себя в руки, деловито поинтересовался Ушаков.
    – Точнее и быть не может.
    – Давай по порядку.
    – Подняли мишку из берлоги. Матерый оказался. С ходу двоих в снег повалил, тех, что с рогатиной были. И чего они вдвоем той лесиной зверя тормошили? Ну да чего теперь-то… Стрельнули в зверя пару раз, ранили и лишь разозлили. Один из гвардейцев бросился с голыми руками против зверя и стал с ним бороться. Остальные поодаль были, чтобы императору не мешать. Словом, пока приблизились, Петр Алексеевич из пистолей того зверюгу завалил. А тут и остальные подоспели и ну палить по мишке. С дюжину дырок понаделали.
    – И?
    – Один из преображенцев стрелял в Петра Алексеевича. Я след от пули нашел в стволе дерева, которое аккурат позади и чуть сбоку от государя было. С той стороны, откуда пуля прилетела, больше дюжины гвардейцев находилось. Но, думаю, если взять в оборот…
    – Экий ты быстрый, – усмехнулся Ушаков. – Оно и случайно могло… Если пуля рикошетом пошла или прицел плохо взят был. Сам знаешь, какие стрелки в армии. Всех по себе-то не меряй.
    Савина Алексея, двадцатипятилетнего парня, Ушаков знал уже семь лет. Тот еще в восемнадцатилетнем возрасте попал в его поле зрения. Развитой, далеко не глупый, владеющий тремя языками, обладающий бойцовским характером, а главное – особым складом ума, как нельзя лучше подходил на должность экспедитора Тайной канцелярии.
    За три года, пока еще существовала Тайная канцелярия, Савин успел распутать несколько весьма заковыристых дел. Сойтись в схватке с масонами и выйти победителем. Не со всей организацией, разумеется, а только с одним из ее шпионов. Но тот был весьма ловкой шельмой. На счету Савина был и шведский шпион, которого он не просто выявил, но еще и доставил в пыточный подвал канцелярии.
    Во всем этом немалым подспорьем ему было разудалое детство в родительском имении. С младых лет он ходил на охоту, в совершенстве познав охотничьи премудрости. Во всяком случае, мог дать фору завзятым охотникам. Поэтому не прислушаться к его словам Ушаков не мог. Но и вот так сразу принять на веру его предположения – тоже не имел права.
    – Все одно, сдается мне, такое без внимания оставлять нельзя, – упрямо произнес Савин, почесав окладистую бороду, скрывающую чуть ли не пол-лица.
    – Нельзя. Да только тут дело такое, что и гвардейцев злить не след. Всего-то две роты нашлось, которым государь смог довериться. Так просто никто не сознается, а потащи всех на дыбу, всяко может случиться.
    – И как быть?
    – Ты давай за государем как на веревочке походи. Лучше тебя в этом деле никого нет. А теми гвардейцами Савелий займется, обскажешь ему, кто там был.
    – Ясно. Андрей Иванович, долго мне еще с этой бородой-то ходить? Ладно бы своя, а то ведь накладная. Зудит – спасу нет, – в очередной раз почесав бороду, недовольно произнес Алексей.
    – Сколько надо, столько и будешь ходить, – строго отрезал Ушаков. – Нечего своими рожами светить окрест. Вы мне еще сгодитесь. Чего стоишь? Твое место теперь подле государя.
    – А погонит?
    – Тогда тишком да бочком води его. Все. Иди.

    Дверь глухо стукнула за спиной, отсекая помещение от стылой улицы. Холодный воздух все же успел ворваться в избу облаком пара. Впрочем, оно тут же истаяло. Ух, хорошо тут. Тепло и уютно. А главное, тихо и покойно. Вот так взял бы и остался в этом селе, и чтобы никаких треволнений. Леса вокруг дремучие, дичи видимо-невидимо. Ну если уж того зверюгу местный барин за недомерка держит, то выводы сами собой напрашиваются.
    Нельзя. Оно ведь как, с одной стороны, Господь сподобил из-за края вернуться, и причина тому быть должна. А в чем она, как не в заботе о народе, на царствование которым помазан? Но и долг правителя – это только одна из главных причин, потому как вторая была в том, что юный Петр начинал всякий раз яриться, когда его сравнивали с дедом. Внук великого человека. Сын предавшего свою Родину, готового двинуть на Россию иноземные полки. Кто же он сам-то? С кем его можно сравнить? А ни с кем! Он сам по себе и делами своими славными еще всем докажет, каков он!
    Мысли стрелой пролетели в голове. У Петра аж дыхание сперло от охватившей ярости. Что-то в последнее время частенько вот так вот случается. Остановившись посреди комнаты, молодой император глубоко вдохнул и шумно выдохнул. Порой это помогало унять не ко времени разгорячившуюся кровь. Но зато после этого голова становилась ясной и светлой.
    Медикус смотрит на него откровенно испуганно. Оно и понятно, хуже нет, чем находиться при коронованных особах, склонных к перемене настроения. Причем так часто поминаемая его земляками дикая Московия тут вовсе ни при чем. Это относится к абсолютно любому монарху, разумеется, если он в силе, а не безвольная марионетка. Юный Петр долгое время как раз марионеткой и являлся. Но в последнее время…
    – Здравия тебе, Иван Лаврентьевич, – быстро успокоившись, произнес Петр, чем вверг Блюментроста в шок.
    Немец, пятидесяти четырех лет от роду, лейб-медик, оказавшийся в данной должности еще в бытность Петра Великого, Иван Лаврентьевич Блюментрост имел полное право выражать свое удивление. Он уже и забыл, когда в последний раз слышал свое имя от окружающих. Холопы, те все больше барином или благородием величают. Высокопоставленные чины и офицеры, а с иными, как Петр заболел, он и не общался, только медикусом и поминали. Он вообще сомневался, что среди эскорта его величества есть хоть один человек, знающий его имя. И тут услышать такое от императора!
    – Сдрафстфуйте, фаше феличестфо, – все же нашелся Блюментрост с ответом.
    – Что, удивлен, что я твое имечко ведаю? – не без довольства поинтересовался Петр.
    – Приснаться, да, фаше феличестфо.
    – Ну и зря. Помнится, полгода назад, когда я простыл, тебя так величал другой медикус, Франц, вот только отчество его никто не называл.
    – Фы хотите скасать, что сапомнили мое имя с тех пор? У фас просто феноменальная память.
    – Это еще что, я так могу удивлять, что только держись. Ладно о том. Как Михаил?
    Удивились этому все, но исполосованный когтями медведя гвардеец не только не отдал Богу душу, но даже сумел выдержать обратную дорогу до села. Здесь его передали в многоопытные руки медика, тут же начавшего над ним колдовать. По счастью, больше пострадавших не было, остальные отделались только ушибами, синяками и испугом.
    – Состояние тяжелое, фаше феличестфо.
    – В беспамятстве?
    – Не-эт, он сейчас спит. Сон, покой и регулярные смены пофясок – это для него перфейшее лечение. Более сделать ничего нефосможно. Но он имеет сильный тело, будем надеяться, что фсе обойдется.
    – Ты лечи его, Иван Лаврентьевич. Лечи крепко. Он мне жизнь спас.
    – Я слышал несколько иное. Это фы ему жиснь спасать.
    – Ага, спаситель. Да я так испугался, что позабыл, как дышать. А то… Так это с испугу. Бежать не могу, вот и попер вперед, – возбужденно затараторил юноша.
    А и то, кому не понравится, когда искренне восхищаются твоим героическим поведением? А уж юноше-то и подавно. Тут такое начинает твориться, что грудь буквально распирает от переполняющей гордости за себя любимого. И ведь уж сутки, как все вокруг только и поминают его храбрость, заздравные кубки поднимают. Но каждый раз как услышит, так голова сразу кругом.
    Однако Петр старается всячески выказать свою скромность, не выпячиваться. С умыслом, надо сказать, старается. Потому как видит, что это еще больше раззадоривает окружающих. Не раз и не два слышал за спиной восхищенный шепот. И ведь точно знал, что не напоказ шепчут, а чтобы и впрямь остаться неуслышанными.
    – Фы напрасно так скромны, фаше феличестфо.
    – Да ладно тебе, Иван Лаврентьевич… Погоди-ка. А это кто тут у тебя?
    Петр и раньше видел забившуюся в дальний угол девчушку. Ну и что с того, сидит себе и сидит на лавке, никого не трогает. А то, что не подскочила и не отвесила земной поклон, так мала еще, лет двенадцати, не больше. Оно, конечно, непорядок, но она, скорее всего, так испугалась, что и как дышать позабыла. Крестьяне вообще по селу ходят будто пришибленные, все время озираясь, а ну как царь-батюшка, оплошаешь, как бы беды не вышло.
    Оно вроде и по-людски себя ведет, и к старосте с вопросами подходит, и с иными разговоры вел, вопросы разные задавал. С Савватеичем вообще чуть не час говорил. Вернее, говорил все больше старик, летам которого уж и счет потеряли, а царь молодой внимательно слушал. Но с другой-то стороны. Эвон, когда барин наезжает, так только держись, а если в худом настроении… А тут царь. Понимать надо.
    Так вот. На девчушку Петр обратил внимание вовсе не потому, что та проявила непочтительность. Ну испугалась, да и бог с ней. А вот очень даже знакомый волдырь на ее руке встревожил его не на шутку. Уж как выглядит оспенная пустула, он по гроб жизни не забудет, а забудет, так отметины на лице враз напомнят. И вот нахождение больной оспой в одном помещении с Михаилом его как раз и встревожило. Кстати, не разъясни ему Блюментрост, что самому императору оспы теперь бояться нечего, то и за себя, грешного, испугался бы.
    – О-о, это больная дефочка, – с готовностью ответил доктор, словно и не заметив тревоги в голосе императора.
    – Оспа?
    – Да.
    – Больная оспой в одной комнате с раненым, да еще спасшим мою жизнь? – Петр уже явственно начал злиться.
    – О-о, фаше феличестфо, она не предстафляет опасности. Это так насыфаемая корофья оспа. Она часто фстречается у крестьян, ухажифающих за корофами. Челофек может сараситься, только если гной из пустулы попадет хотя бы ф маленькую царапину. Иначе никак. А еще люди крайне редко умирают от такой оспы. Очень редко.
    – Так ты, Иван Лаврентьевич, взялся ее излечить?
    – Не софсем так, фаше феличестфо. Лечить тоже, но глафное, я подумал, что если делать фариоляцию[7] из пустул корофьей оспы, то можно предотфратить саболефание оспой ф дальнейшем.
    – То есть как это?
    Пришлось выслушать короткую лекцию. Из нее стало ясно, что если преднамеренно заражать оспой здоровых людей, то болезнь будет протекать более мягко и с куда меньшим риском смерти. И что не менее важно, количество пустул исчислялось буквально единицами. К слову заметить, Петру несказанно повезло отделаться только четырьмя отметинами на лице, так как можно было заполучить такое уродство, что впору скрываться под маской.
    Данный метод использовался уже не первую сотню лет на Востоке и лишь сравнительно недавно был перенят европейцами. Правда, пока применялся только для того, чтобы обезопасить группу риска, то есть ближайшее окружение заболевшего оспой. Но все было за то, что метод будет распространяться[8].
    Как видно, Иван Лаврентьевич решил воспользоваться случаем и поэкспериментировать. Тому имелось и дополнительное обстоятельство в виде бабки-травницы, жившей на отшибе, за околицей села. Случайно столкнувшись с лекаркой и больной, доктор явно заинтересовался методами этой дикарки-знахарки. Он вдруг уловил зерно истины в ее словах. Будь на его месте другой, скорее всего, он даже не взглянул бы в ее сторону.
    Но Блюментрост был не обычным врачом, а новатором. Да еще и несколько лет провел подле такой деятельной натуры, как Петр Великий. Общаясь долгое время с человеком, который не чурался обучиться чему-нибудь новому у простого сельского кузнеца, немец просто не мог оставаться ханжой, чем грешили многие мастера своего дела, отличавшиеся ослиным упрямством.
    Так вот. Доктор обратил внимание на то, что на сегодняшний день медики имели дело только с человеческой оспой. Про коровью знали, но соотнести одно с другим им в голову не приходило. Светила с мировыми именами не додумались, а неграмотная бабка, знахарка не в одном поколении, из затерявшегося в лесной глуши села, сообразила. Вернее, переняла это знание от своей матери.
    – Фы понимаете, фаше феличестфо, это может быть феликий открытие. Если фсе удастся, то получится спрафиться с одним ис феличайших бичей челофечества.
    – Это ты мне объясняешь, Иван Лаврентьевич? Да я первый поддержу тебя во всех твоих начинаниях.
    Странно было бы, если Петр, сам едва избежавший смерти от этой самой болезни, отказался посодействовать тому, кто решил дать бой подобной заразе. Уж что-что, а это начинание он был готов поддержать целиком и полностью. В конце концов, гуляя по бескрайним просторам России, эта болезнь выкашивала тысячами именно его подданных, сдерживая рост численности населения, в чем кровно заинтересован любой правитель. Разумеется, оспа не была первопричиной высокой смертности, но она была одним из факторов, и если появилась возможность дать ей укорот, то это стоило и усилий, и денежных затрат.
    – Если так, фаше феличестфо, то я прошу посфолить мне остаться сдесь. Тем более Михаил требуется моя помощь, а перефосить его нелься, так как это его убьет.
    – Михаилу я обязан жизнью, а потому не стану возражать, чтобы ты тут задержался. Но только до той поры, когда его можно будет перевезти.
    – Но…
    – Иван Лаврентьевич, ну сам посуди. Что тебе потребно для работы?
    – Помещение, литература, инструменты, испытуемые, фозможность консультации с другими медиками…
    – Ну и как я все это тебе предоставлю именно здесь? – не дослушав, перебил доктора юный император. – Молчишь? Ты, многоопытный медикус, молчишь, а я, не имеющий в этом никакого опыта, должен знать. Не смешно ли?
    – Простите, фаше феличестфо.
    – Но мне очень понравилось то, что ты говорил. Прости, Иван Лаврентьевич, но времена нынче такие, что только держись. Опять же молодость моя и горячность. Я тебя прошу, по возвращении сразу же ко мне, и обязательно напомни. Казна пуста, но я сделаю все, дабы тебя обеспечить всем потребным. Ну чего ты так вздыхаешь?
    – Понимаете, фаше феличестфо, ф медицине не раз и не дфа быфало так, что фсе решал случай. Порой нужно потратить сотни лет, чтобы побороть какую-нибудь болеснь, а порой фсе происходит по фоле слепого случая[9].
    – Думаешь, это именно он, тот самый счастливый случай?
    – Не знаю. Но отчего-то не хочется его упускать.
    – Ну так думай, на то тебе и голова дана. А сейчас прости, пойду я.

    Солнце светит уже совсем по-весеннему. Кажется, что мороза нет и вовсе. Хотя это конечно же не так, иначе уже началась бы капель. Но ветра нет, мороз несильный, вот и повеяло весной. Впрочем, скоро уже. Алексей с наслаждением вдохнул полной грудью, но… все удовольствие опять испортила клятая борода, под которой вновь начала зудеть кожа. Носить эту маскировку целыми днями то еще удовольствие.
    Ага, а вот и государь вышел из избы медикуса. Недовольно стрельнул взглядом на свою тень, что второй день следует за ним неотступно. Это ничего. Главное, что не гонит прочь. Будь иначе – намучился бы. А так, держись в паре шагов позади да верти головой во все стороны, чтобы никто не подобрался.
    Вот и сейчас Петр смерил взглядом подручного Ушакова и, слегка тряхнув головой, пошел по улице. Не иначе как Андрею Ивановичу устроит нагоняй и потребует убрать от себя охранника. Оно и понятно – при наличии двух рот гвардейцев иметь при себе постороннего? Обидно это элитным воинам. Они ведь такие, гоношистые и много о себе думающие.
    Все произошло практически одновременно. Споткнувшийся о снежный ком Петр. Звук выстрела. Удар пули, выбивающей из плетня щепки. Алексей рванулся к ничего не понимающему императору, прикрывая его своим телом. Одновременно закрутил головой. Облачко сизого дыма на фоне темного леса безошибочно указало, где именно расположился стрелок. Далековато. Да что там, очень далеко. Шагов четыреста, никак не меньше.
    Нечего сказать, искусный стрелок. Вернее, искусные. Не засеки Алексей позицию стрелка, и кто знает, как бы оно все обернулось. А так… Облако от второго выстрела Савин заметил раньше, чем долетели звук и пуля. Счет шел на мгновения. Не вдаваясь в объяснения и проявляя явное неуважение к императорской особе, телохранитель попросту подсек его ногу своей, опрокидывая на снег и завалившись рядом. Вторая пуля, коротко вжикнув, вновь ударила в плетень.
    – Да что тут происходит?! – возмущенно закричал Петр.
    – Лежи, государь! Не вставай!
    Сам Алексей лежать на снегу не собирался. Голова у него работала ясно как никогда. Сомнений в том, что это некрупное нападение, никаких. В деле были задействованы только штуцерники, из другого оружия на такую дистанцию стрелять просто глупо. Правда, вполне возможно, что их не двое, а больше. Но теперь это не имеет значения. Пусть их там хоть десяток – не сразив цель первыми выстрелами, сейчас они должны уходить. В селе поднялся шум, из домов выбегают гвардейцы и крестьяне.
    Не глупо ли оставлять без прикрытия государя? Ерунда. Если и есть среди преображенцев убийца, он не сумасшедший. На улице полно народу, так что посягать на государя – самоубийство. А достать стрелков очень даже не помешает. Вот только бы добежать вон до той избы. Да еще немного удачи. Есть!
    Вбежав на двор, Алексей сграбастал торчащие из снега широкие лыжи. Хозяин дома по приказу барина присматривал за лесными угодьями, а потому лыжи у него добрые, подбитые лосиной шкурой. Тут главное уметь на них бегать, иначе – что с ними, что без них – глубокий снег станет непреодолимой преградой. Алексей был знатным охотником, а потому лыжи пользовать умел.
    Выбежать со двора. Вбросить ноги в петли. Все. Теперь бегом. Того, что в него станут стрелять, он не опасался. Нет там уже стрелков. Все за то, что они уже улепетывают во все лопатки. И если пошли на такое, они также на лыжах. Вряд ли на лошадях, но если так, то это будет самым настоящим подарком. Лошадь по глубокому снегу бежать не сможет.
    Бах! Вжью-у! Бах! Вжью-у! Бах! Хлоп! Спереди и справа вздыбливается фонтанчик снега. Да чтоб вам трижды опрокинуться! Вперехлест, в гробину! Выстрелы звучат из-за спины. Не иначе как гвардейцы бьют по нему, приняв за покушавшегося на жизнь государя.
    – Не стрелять! Прекратить огонь!
    Кричавший явно дальше стрелков, но зычный голос капитана Глотова звучит насколько властно, настолько и громко. Экий голосище у капитана. Если таким песни петь – одна радость и услада для души. Ага. Подумать же больше не о чем. Выстрелов уже не слышно, и на том спасибо. Вперед. Быстрее. Быстрее. Эх, еще бы палки. Но не пользуется ими мужик. А зря. Они подспорье великое.
    Лежку он нашел, едва только достиг кромки леса, в примеченном месте. Так и есть, двое. Лежали один подле другого, шагах в десяти, устроившись под лапами елей. Нагло. Стрелять на такую дистанцию… Впрочем, в своих силах они были уверены. Мало того, от первой пули Петра спасла всего лишь случайность. От второй уже Алексей. Но обе должны были найти свою цель. А это значит, что стрелки они просто великолепные.
    Как они смогли сюда подобраться-то? Опять гвардейцы? Спокойно. Не след повсюду видеть ворога. Вон они, те гвардейцы. Разве только не в рядок лежат. Все шестеро. Это что же за волки здесь были?! На миг у Алексея екнуло сердце. Выходить одному даже против троих ему не впервой. Но вот с такими бойцами, что вдвоем смогли взять в ножи шестерых, сталкиваться еще не доводилось.
    Однако нерешительность владела им недолго. В груди заклокотала злость на свой испуг. От переполняющего азарта по жилам заструилась горячая кровь. За свою не такую уж и длительную карьеру экспедитора Тайной канцелярии он побывал во многих переплетах. Было дело, он в одиночку охотился за шайкой из шести разбойников. Мужичье, лапотники, не без того, но все же. Случилось ему пару раз и шпионов ловить. Один ловок оказался, паразит. Ушаков едва голову Алексею не оторвал, когда тот приволок вместо пленника труп. А что было делать? Или самому Богу душу отдавать, или его кончать. И без того с дырявой шкурой вернулся.
    Пока в голове стремительно пролетали мысли, руки действовали самостоятельно. Деловито и вполне привычно Алексей сдернул с одного из тел патронную сумку и перебросил ремень через плечо. Потом выдернул из-за пояса капрала пару пистолей, обновил на полках порох и заткнул оружие за кушак. У него была и своя пара, под полушубком, но против этих волков никакой ствол лишним не будет. Сходиться с ними накоротке не было никакого желания. Потом пришел черед фузеи. Лучше бы карабин, да откуда ему взяться у пехоты.
    Все, времени больше нет. Вот и следы. Не ошибся он. Убийцы были на лыжах. Скорее всего, у них и лошади имеются. Но это уже на тракте, в лесу на лошадях делать нечего. Вперед. Нельзя их упускать, никак нельзя. Не достали сейчас, смогут сделать это позже.
    От таких стрелков императора уберечь в пути сложно. Если только не прятать все время Петра за телами гвардейцев или в возке. Нет, это не поможет. Все одно можно подгадать момент. Самая надежная гарантия – устранить опасность.
    Глубоко вздохнув, Алексей направился по следу. Бежать и все время всматриваться в округу, чтобы не попасть в ловко подготовленную засаду, та еще задачка. Тут бы, по-хорошему, нужно двигаться осмотрительно да не в одиночку. Но выбор у него невелик. Поэтому, наплевав на все, он бежал вперед, стремясь только к одному – как можно быстрее настигнуть убийц. Если бросятся без оглядки, счастье на его стороне. Захотят иначе – подстрелят из-за куста, как глупого оленя, и вся недолга.
    Однако, как видно, счастье сегодня на его стороне. Во всяком случае, до этого момента ему несказанно везло. Сначала случай уберег Петра от первой пули. Потом Алексею удалось увести его из-под второй. Далее – лыжи оказались именно там, где он их успел заприметить. Без труда удалось встать на след убийц, которые, проявив столько талантов, вдруг решили бежать без оглядки. А вот наконец показались и они сами…
    Двое мужиков со штуцерами, заброшенными за спину, резво взбирались на довольно крутой склон. Алексей как раз на противоположном, и до них никак не меньше полутора сотен шагов. Нечего и мечтать попасть из армейской фузеи. Если бы здесь был его карабин, то никаких проблем, а так только на чудо и рассчитывать.
    Им куда легче, чем ему. У обоих имеются палки, которыми они активно себе помогают. Впрочем, окажись они ходоками получше, ему бы их нипочем не догнать. Если они и могли бегать на лыжах, то только по открытому месту. Бег же в лесу – это целое искусство. Он несколько раз наблюдал места падения преследуемых, это их сильно задержало.
    И вот они почти на расстоянии вытянутой руки. Но в то же время все еще недосягаемы. Беглецы вымотались, идут не так резво, назад не оглядываются. Еще немного, и они преодолеют подъем. Если засядут наверху, ему их не достать. А вот они его сверху очень даже смогут подстрелить.
    Обо всем этом Алексей успел подумать, ничуть не замедляя бега. Вот он заметил беглецов. А вот уже катится вниз, только ветер в ушах свистит. Несколько удачных виражей, и, не снижая скорости, ему удалось объехать встретившиеся на пути пару деревьев, корягу, угадывающуюся под слоем снега, вздыбившийся корень могучего вяза, поднырнуть под оказавшуюся поперек пути упавшую лесину…
    Разгона оказалось достаточно, чтобы не просто быстро спуститься вниз, но и на десяток шагов подняться по противоположному склону. Вот теперь порядок. Расстояние не больше семидесяти шагов. Для фузеи вполне приемлемая прицельная дальность.
    Приклад уперся в плечо. Сухо щелкнул взводимый курок. Звук негромкий, но своеобразный. Беглецы его услышали, а может, все же услышали погоню. Как бы то ни было, они практически одновременно обернулись, хватаясь за пистоли, заткнутые за пояса. Если не они, то Ушаков убьет точно. Палец уверенно жмет на спуск. Есть! Все же не подвела армейская фузея. Один из беглецов, взмахнув руками, завалился в снег и немного проехался по склону. А вот второй успел взвести курок и выстрелить.
    Алексей мысленно усмехнулся подобной глупости. С такого-то расстояния, да из пистоля. Это в убийце отчаяние говорит, не иначе. Прожужжавшая рядом пуля дала понять, что дурак не беглец, а Алексей. Можно ли ожидать, что подобный стрелок не подойдет столь же вдумчиво и к снаряжению пистоля? Дурак такого ожидать и будет. Хорошо хоть тело среагировало привычно, уходя в сторону и ища прикрытие за стволом дерева.
    Незнакомец также поспешил найти укрытие, присев у дерева. Сколько у него может быть пистолей? И гадать нечего – два, никак не больше. Один он разрядил. Штуцер ему перезарядить было некогда. Выходит, у него сейчас остался единственный выстрел. Пока единственный.
    Если Алексей станет тянуть, то противник успеет перезарядить свое оружие. Значит, времени ему давать нельзя. Как нельзя сходиться и врукопашную. Шестеро перебитых гвардейцев до сих пор перед глазами. Он, конечно, тоже не подарок, но и излишней самоуверенностью не страдает.
    Не желая давать противнику передышку, Алексей быстро выпростал ноги из лыж и, изготовив пистоли, рванулся вперед. Хм. Рванулся – это, пожалуй, преувеличение, скорее побрел, по колено утопая в снегу и стараясь держать оружие повыше. Да еще и вверх по склону. Словом, тут не до резвости, движешься – и ладно.
    Ага. Заметил. Высунулся. Алексей выстрелил из пистоля. Н-да-а… Нет, он хороший стрелок и из своего оружия стрельнул бы куда более знатно. Но пистоль, взятый у гвардейца, явно заряжен без особого старания. Хоть бы пулю обернул в тряпицу, чтобы не болталась, как кое-что в проруби. Оружие-то снаряжал в спокойной обстановке, а не на поле боя. Впрочем, грешно жаловаться. Звук выстрела все же заставил засевшего беглеца дернуться обратно за дерево, а Алексею это позволило сделать лишнюю пару шагов.
    Разряженный пистоль в снег. Второй в правую руку. Еще шаг. Вот опять появился убийца. Пистоль направлен на Алексея. Спокойно. Только не спешить. Сейчас! Савин выстрелил практически не целясь, на мгновение опередив противника. А еще бросил тело в сторону, падая на снег и хватаясь за торчащее из него деревце. То ли стрелок все же дернулся при выстреле Алексея, то ли сам Савин вовремя ушел с линии прицеливания, но факт остается фактом: он остался целым и невредимым.
    Теперь только вперед. Главное – не дать ему перезарядиться. Гад! А он и не собирается перезаряжаться. У него на ногах лыжи, Алексей же остался без них и вынужден двигаться утопая в снегу. Да еще и оружие разрядил. Вот и решил паразит воспользоваться имеющимся преимуществом. Вообще-то глупо, если вспомнить о том, что беглецам не помог куда больший отрыв.
    Пятьдесят шагов. Плевать. Уж он-то не ленился, когда снаряжал свое оружие. Все сделано тщательно, а потому… Дернув ворот полушубка, Алексей выхватил из-под него свой пистоль, взвел курок. Ушаков прибьет… Прицел чуть ниже. Плевать, в ногу или задницу, только бы до дыбы дожил, да там чуток протянул. Есть!
    – Итить твою! – Нога у беглеца подломилась, и он повалился в снег.
    Все, теперь не терять времени. Сказать, что эти пятьдесят шагов вверх по склону дались ему трудно, это ничего не сказать. Хорошо хоть слежавшийся снег не осыпался под ногами, обеспечивая хоть какой-то упор. Но все же каждый шаг давался с невероятным усилием.
    А подстреленный убийца и не думал сдаваться. Алексей прекрасно видел, как тот, лежа на боку, заряжает пистоль. Двадцать шагов… Раненый вогнал в ствол пулю и дослал ее шомполом. Восемнадцать шагов… Шомпол отброшен в строну, он уже взводит курок.
    – Су-ука-а!!! – Отчаянный крик Савина слился с выстрелом.
    Ну вот что он теперь скажет Ушакову? На кой ляд ему нужен труп? Может, второй?.. Алексей спустился немного вниз. Как же, второй, размечтался. Еще малость, и коченеть начнет.
    Одолеваемый любопытством Савин поднялся-таки на склон. Ему было интересно, на что рассчитывал беглец, так рьяно бросившийся наутек. Что же, ничего сверхъестественного и удивительного. Неподалеку от этого оврага к дереву были привязаны два мерина, глодавшие молодые ветви кустов. Да и до дороги оставалась самая малость. Получается, он нагнал их в последний момент. Еще немного, и они ушли бы.

    Иван Долгоруков поначалу держался достойно. Он стойко переносил пытки. Но всему есть предел, и человеческим силам тоже. Его истязатели менялись, отдыхали, разминались, взбадривались вином. Ивана же все время держали в горячем состоянии. Лишь изредка он получал короткий перерыв. Ему давали роздых, однажды даже вывели на свежий воздух из пропитавшегося тошнотворными запахами крови, паленого мяса и испражнений сарая. А потом все возвращалось на круги своя.
    На третьи сутки он, что называется, потек. Пребывая в полуобморочном состоянии, едва ли отдавая себе отчет в происходящем, заговорил. Иван отвечал на любые вопросы, и отвечал правдиво, как человек, дошедший до последней стадии отчаяния, когда уже все равно.
    Петр, чувствуя угрызения совести, кусая губы до крови, выслушивал все эти откровения, пристроившись в полутемном углу так, чтобы его не видел Иван. Юный император и сам не мог смотреть на своего бывшего друга. Тут и разочарование, и чувство вины, и обида, да чего только он не испытывал…
    Здесь же присутствовали и два поручика из обеих рот. По здравом размышлении Ушаков решил провести последний и решительный допрос в их присутствии. Этих офицеров он собирался увезти с собой, дабы иметь дополнительных свидетелей. Все же Долгоруковы весьма влиятельный род, и никакая страховка лишней не будет.
    Имелся у них и значительный козырь в виде Василия Владимировича Долгорукова, генерал-фельдмаршала, сподвижника Петра Великого. Василий Владимирович пользовался большим авторитетом в армии. Но здесь имелась возможность вбить клин между родственниками. Как следовало из показаний Ивана, его дядя резко воспротивился восшествию на престол племянницы и не поддержал заговорщиков, что, собственно говоря, и охладило в значительной мере их пыл. Нет, оставить его без наказания не получится при всем желании, а человек он далеко не глупый, обладающий деятельной натурой. Но ведь между ссылкой и плахой большая разница. Во всяком случае, Ушаков советовал поступить именно подобным образом.
    – Государь, от Василия Владимировича еще может быть немалая польза. Посидит в ссылке, остынет после разгрома братьев, а там, глядишь, еще и послужит России.
    – Что так-то, Андрей Иванович? Я чего-то не знаю? Мне казалось, меж вами любви никогда не было, – удивился Петр.
    Они опять сидели за столом, в чистой избе. Вот только запах сарая словно преследовал юношу. Император даже потянулся к кубку с водкой, но вовремя вспомнил свой зарок насчет бражничанья.
    – Так ведь и твоему воцарению на престоле я тоже был противником, видя там твою тетку Елизавету Петровну. Но сегодня служу тебе верой и правдой, потому как в первую голову служу России, на алтарь которой положил жизнь твой дед. Если уж он, то нам и сам Бог велел.
    Петр непроизвольно сжал кулаки. Опять дед! Да сколько можно-то?! Нет его! Есть император Петр Второй! Бесспорно, дед был велик, но к чему каждый раз тыкать его внука в это, как щенка неразумного в собственные какашки, дабы не гадил где ни попадя. ОН ИМПЕРАТОР! ОН! А дед уж который год покоится под могильной плитой! Нет его!
    Спокойно, император. Спокойно. А ты как хотел, сердечный? Дед твой когда-то тоже был неразумным, молодым да горячим. Мало того, его тогда чуть не каждый второй на Руси называл Петькой. Это уж потом, после смерти, нарекли Великим. Но по заслугам, за дело. Злит тебя, что кто-то славный был в роду? Так сделай так, чтобы тебя назвали Великим еще до твоей кончины, вот и утрешь нос деду. Держи хвост пистолетом. Это только начало.
    – Пусть свое слово поначалу скажет следствие и суд, а там уж и я свою волю явлю.
    – А вот это мудрое решение, государь. Ты уж прости, но детство из тебя бурным потоком исходит. Неправильно это. Все должно приходить в свое время. Но верно говорят, у государей иная стать. Господа молю, дабы ты не надломился.
    – Не пойму я тебя, Андрей Иванович. Ты никогда в лизоблюдстве замечен не был, а тут…
    – Не был лизоблюдом и не буду. – Иной бы плечи расправил, подбородок вскинул, а этот только руки сцепил в замок, держа на столешнице, и говорит как-то устало, без напыщенности. – На Востоке есть страшное проклятие, и звучит оно так: чтобы тебе жить во времена перемен. Чехарда на престоле никоим образом не может пойти на пользу государству. При воцарении деда твоего сколько бед было, а потом, когда он начал ломать старые устои и насаждать новые? Вот казалось бы, все начало успокаиваться, со шведом замирились. Но пришел срок ему умереть, так и не завершив многих начинаний. Императрицей стала Екатерина, но и она быстро угасла. На престол взошел ты. Воспользовавшись твоей неразумностью, полезла наверх всякая грязь. Мне вообще удивительно, что в империи хоть что-то делается. Но вот ты наконец прозрел и, я искренне надеюсь, решил взять бразды в свои руки. Долгих тебе лет, Петр Алексеевич. Чтобы Россия подольше была под твоей рукой. Даже если ты не достигнешь великих высот, долгим правлением ты можешь дать стабильность. Это дорогого стоит, поверь. А Долгоруков еще послужит. Перекипит, как я перекипел, и снова в ярмо впряжется. Нам без дела никак нельзя. Закиснем. А тогда только один путь – в сырую землю.
    – Спасибо, Андрей Иванович. За то, что долгу своему верен, спасибо. Как поболее таких, как ты, будет, глядишь, и управимся. Хотя… Не могу сказать, что ничего не стану делать. Ломать, конечно, поостерегусь, но и на месте топтаться не позволю.
    – И правильно. Вперед нужно двигаться, так чтобы у всех этих Европ глаза повылазили. Дед твой начал, страху на них понагнал, так продолжи доброе дело, чтобы с руки у России ели.
    – Значит, великой державой предлагаешь стать?
    – Так начинание каково.
    – А в том ли величие державы, чтобы всех в страхе держать? Может, все же в том, как народ в той державе живет?
    – Хм. Эка ты, государь… Я в бытность свою начальником Тайной канцелярии в основном только делами по выступлениям против закрепощения занимался. А знаешь отчего? Да оттого, что ленив русский мужик, ему нужен хозяйский догляд и крепкий кнут. Без того никак он трудиться не хочет. Ему волю дай, так хорошо как на прокорм семье наработает, а то и того не сделает, будет только репу чесать.
    – А если землю им раздать? Если свой надел появится, так ведь и интерес выйдет. Опять же, куда со своей землицы бежать, она крепче любых цепей привяжет.
    Странный какой-то государь. Ох странный. А с другой стороны – молодо-зелено. Эвон, дед его наяву кораблями бредил, тоже за странного держали. А ныне? Флот на Балтике стоит, все ему уважение выказывают. Может, и этот чего учудит, что плечи от причастности к содеянному будут сами расправляться. Учить его надо, а ему трон в столь непростое время под седалище придвинули. А глазки-то как блестят. Не иначе как верит в каждое свое слово. И когда только о крестьянской судьбинушке призадуматься успел? Ах да, который день в селе мается, вот и навеяло, видать.
    Ничего, подрастет – окрепнет, а мы в том поможем. Глядишь, и не остановится Россия-матушка, вперед пойдет под всеми парусами, как красавец фрегат по балтийской волне.

    Рота преображенцев уходила из Иванова в Москву. Нет, никто не подозревал их в неблагонадежности. Тот злополучный выстрел на охоте Андрей Иванович отнес на счет неудачливых убийц. И, надо сказать, не без оснований. Савин излазил окрестности вокруг той берлоги и обнаружил следы лыж, очень похожие на оставленные наемниками, убитыми им. Преображенцы же должны были усилить позиции Ушакова в старой столице. Все же рота гвардейцев, на которых можно положиться целиком и полностью, дорогого стоит. А дела предстояли нешуточные.
    Не сказать, что солдаты и их командир были довольны подобным оборотом, но им ничего не оставалось, кроме как выполнять приказ. Впрочем, среди них все же был один, который оставлял неприметное село, затерявшееся в глухих лесах, с тяжелым сердцем и чувством неудовлетворенности. Он, как никто иной, желал оказаться поблизости от императора, так как у него еще оставалось незаконченное дело.
    Все началось четыре года назад, когда он впервые увидел Марию Александровну Меншикову, тогда еще помолвленную с Яном Сапегой. Влюбился он сразу же и бесповоротно, хотя и понимал всю безнадежность своей любви. Пусть он и дворянин, разница положения с семейством светлейшего была подобна пропасти. Но, как говорится, сердцу не прикажешь. Оно живет своей жизнью, и зачастую его пути не сходятся с разумом.
    Потом была помолвка с Петром и, как гром среди ясного неба, падение всемогущего Меншикова, а как следствие, и всего его семейства. Однако влюбленного это не только не расстроило, но даже обрадовало. Если раньше у него не было никаких шансов обратить на себя внимание молодой красавицы и уж тем более заполучить ее в жены, то теперь все виделось не так мрачно. Да, Меншиковых сослали в Сибирь, но ведь ссылка не вечна и уж тем более там Марии Александровне ни с кем не составить партию.
    Разумеется, шанс оставался призрачным, но все же он был. Главное – выждать и за это время добиться хоть каких-то успехов в карьере. Когда же опальным будет разрешено вернуться, то их положение уже будет не тем, что прежде. Никто из родовитых дворян не станет спешить в дом к Меншиковым, да и от былого богатства мало что останется. Ну не станет же Александр Данилович держать дочерей подле себя всю жизнь.
    Но злая судьба распорядилась иначе. Пребывая в ссылке в Березове, 26 декабря 1729 года Мария Александровна умерла от оспы. Он узнал об этом только перед самым отбытием в этот поход. Словно в наказание за содеянное, Петр и сам заболел оспой, и его даже соборовали, но ему все же удалось избегнуть суда небесного.
    Что же, раз так, то найдется тот, кто будет судить его здесь, на грешной земле. В пути он подбирал подходящий момент, чтобы нанести смертельный удар. И такая возможность представилась, когда неуемный Петр, предав искренне ему верного Ивана Долгорукова, отправился на охоту. В роте он считался хорошим стрелком, и до Петра было не больше пятидесяти шагов. И тем не менее он промахнулся.
    От него не укрылось, что подручные Ушакова что-то заподозрили. Один из них начал проявлять интерес к двум плутонгам, сопровождавшим Петра на охоте. Никакого следствия не было, никого не вызывали на допросы. Вот только он не сомневался, что интерес бородача к гвардейцам не случаен. И вот когда он уже был близок к отчаянию и чувствовал на своем горле хватку Ушакова, когда, наплевав на осторожность, был готов сразить Петра уже не таясь, появились наемники.
    Буквально на следующий день он почувствовал, что рука, уже вплотную приблизившаяся к его горлу, вдруг исчезла. Он не мог объяснить доподлинно, как именно он это понял, но был в этом абсолютно уверен. У него появилось дополнительное время, чтобы обставить все наилучшим образом и нанести удар неспешно, наверняка. Так, чтобы уже никакой дьявол не смог спасти императора.

Глава 6
Рано повзрослевший

    Смена резиденции и переезд. В общем-то ничего особенного. Просто, поутру выехав из Зимнего дворца, после дневных дел вернуться в Летний. Дворец. Сильно сказано. Скорее уж – большой дом богатого бюргера. Разве только изукрашен лепкой, скульптурами, иными какими изысками, но если не знать, что это обиталище российского императора, то сразу и не догадаешься. Нет, здание вполне себе даже представительное. Да только в Санкт-Петербурге уже в достатке и таких, что превзойдут его и по пышности, и по вычурности, а главное по размерам.
    Впрочем, это скорее от простоты в обиходе Петра Великого. У него в обоих дворцах не было даже зала большого для устройства пышного приема или ассамблеи. В этом случае он не стесняясь использовал дворец своего фаворита и первого губернатора столицы светлейшего князя Меншикова. Император так и называл дворец – Посольский.
    Будучи сам более чем скромным, первый император российский от подданных требовал обратного. Усадьбы и дворцы велено было возводить из камня, с неизменной пышностью и привлечением иноземных архитекторов. Можно было и своих, русских, но непременно прошедших обучение за границей, и в установленном стиле, никак не иначе. Столица вообще строилась по определенному стандарту и высочайше утвержденному генеральному плану.
    Зимний дворец располагался напротив стрелки Васильевского острова. Оттуда открывается прекрасный вид как на сам остров с меншиковским дворцом, так и на Малую Неву, убегающую вдаль к морю, на правый берег и Заячий остров с крепостью, где ведутся строительные работы, и закончатся они еще ой как не скоро. Все же, несмотря на скромность дворца, место выбрано исключительное радующее глаз. А когда вокруг исчезнут следы непрерывно ведущегося строительства…
    Летний дворец расположился восточнее, у слияния Мойки и Фонтанки. От первой к Неве протянулся Лебяжий канал. Таким образом, появился рукотворный остров в форме вытянутого четырехугольника. Сам дворец опять же больше похож на обычный двухэтажный дом, сравнительно скромных размеров, но с великолепно отделанным фасадом. Непритязателен был дед, ничего не скажешь.
    А вот разбитому перед дворцом превосходному парку можно было позавидовать. Красота, одним словом. Правда, смотря с чем сравнивать. Если, к примеру, с петергофским, так этот уступит. В Петергофе одна только система фонтанов чего стоит. И дворец там куда как представительнее. Но то лишь загородная резиденция. Можно, конечно, и там поселиться, да только лучше бы с этим погодить.
    Сначала нужно крепко на ноги встать. Хватит, повеселился. Петергоф, он все больше к праздности и веселью располагает. А ему нынче работать нужно много, и в первую голову над собой. Как оказалось, праздного да глупого государя очень даже легко можно под себя подмять, сколько ни пыжься и ни бей себя в грудь, утверждая, что ты самый настоящий император. Вот и подмяли малолетнего да глупого. Так подмяли, что и вспоминать не хочется…
    Кто высоко возносится, тому и падать больно, а бывает и так, что насмерть расшибешься. Не минула чаша сия и Долгоруковых. Ушаков проделал все просто виртуозно. Как и ожидалось, едва прознав о подложном тестаменте, Голицыны тут же откололись от Долгоруковых. Несмотря на приверженность Дмитрия Михайловича идее установления в России дворянской республики, он все же всячески поддержал борьбу с заговорщиками. Что, впрочем, не спасло его лично от последующей опалы. Молодой Петр посчитал, что подобные взгляды не могут пойти на пользу государству, так как исходили от лица, облеченного властью, и грозили империи ненужными потрясениями.
    С Долгоруковыми обошлись жестко. Семьи были сосланы в принадлежащие им дальние уделы. Василий Лукич, вдохновитель заговора, Алексей Григорьевич и Иван были казнены. Василий Владимирович был отправлен в опалу в свое имение, без права покидать оное до особого распоряжения. Родственники, выдвинутые на различные должности, пока делами заправлял верховный тайный совет, были уволены от службы. В итоге их также выслали в принадлежащие им имения.
    Верховный тайный совет был распущен, и при вернувшемся на прежнюю должность Ягужинском вновь силу взял Правительствующий сенат. Петр не забыл и об Остермане, ставшем при нем тайным советником. С одной стороны, умен и изворотлив, с другой – нужен был противовес генерал-прокурору. В том, что этот немец будет верно служить императору, являясь опорой, Петр не сомневался, как не сомневался и в том, что, если даст слабину и пойдет на поводу у Андрея Ивановича, тот не упустит своего шанса.
    Немало времени было потрачено, чтобы хоть как-то разобрать то, что успели наворотить верховники, а по сути Долгоруковы, пока император был фактически под их контролем. Отменили указы, на которых стояла подпись Ивана Долгорукова, это ему также ставилось в вину.
    Правда, Петру было совестно, так как те указы Иван подписывал с его попустительства и даже дозволения. Но с другой стороны, думай, что творишь, тем более уговорить Петра подмахнуть указы Ивану не составляло труда. А потом, навредить Ивану это уже никак не могло, его судьбу предопределила одна-единственная подпись. Все остальное было сделано только для того, чтобы иметь основание для признания указов недействительными. Кстати, таковыми были признаны и часть тех, что подписал сам Петр, хотя об этом и знали лишь трое – Остерман, Ягужинский и Ушаков.
    Покончив с заговором, Петр совершил поездку по мануфактурам и заводам. Странное и небывалое доселе дело. Остерман не мог нарадоваться на своего воспитанника. Да и другие, кому судьба России не безразлична, с надеждой взирали на императора. Впрочем, нашлись и те, кто взирал на пока еще неказистые шаги молодого императора с опаской. И что самое примечательное – также пребывая в тревоге за судьбу отечества.
    Петр не чинясь обходил цеха, старался вникнуть в процесс производства. Ввергая в ступор окружающих и поражаясь сам себе, дотошно задавал вопросы. Он и сам не знал, отчего в нем вдруг проснулось желание узнать все досконально. А главное, данное занятие ему показалось столь же интересным и волнительным, как и… охота.
    Иным и не объяснить то, что он объехал все предприятия, расположенные вокруг Санкт-Петербурга. И это несмотря на сырую погоду и распутицу, когда передвигаться можно было только верхом, да и то не без труда. Впрочем, о привычности юноши к бивачной жизни уже говорилось, и не раз.
    Наведался Петр и в Мануфактур-коллегию. Он ничуть не стеснялся задавать вопросы и не поленился ознакомиться с целым ворохом документов, стараясь охватить целостность картины промышленного производства империи. Не надеясь на память, выписывал фамилии наиболее выделившихся промышленников. Расспрашивал о перспективах развития тех или иных отраслей, о наличии сырья, потребного для роста производства, и только ли в нем дело. Словом, вникал во все, до чего только мог дотянуться, к своему собственному удивлению находя это увлекательным.
    Так, в делах и заботах, перемежаемых учебой, и пролетело время. Оглянуться не успел, а на дворе уже конец мая. Столица мало-помалу строилась, количество жителей увеличивалось. Все больше народу прогуливается по набережной у Зимнего дворца, постепенно становится более шумно. В этой ситуации все же летняя резиденция куда более предпочтительна, так как дает некое уединение. Опять же просторный парк с прохладой его аллей.
    Как оказалось, дед занимал шесть комнат первого этажа. Здесь располагалась спальня с большим камином, к ней примыкала приемная, она же рабочий кабинет, и… карцер! Тут содержались арестованные, судьбами которых занимался сам император. Ну-у дед, силен. Петр конечно же слышал о том, что покойный император часто присутствовал на допросах, но такого не ожидал.
    Одна из комнат сильно озадачила Петра. Он помнил о том, что деда отличала тяга к овладению различными ремеслами, тот был и плотником, и кораблестроителем, несколько кораблей спроектировал сам, от киля до клотика. Знал кузнечное дело и очень даже мог поработать за наковальней. Обладал знаниями архитектора, землемера, фортификатора… Да чего он только не умел!
    И вот еще одна сторона его натуры. Вдоль стен стоят какие-то махины[10], предназначение которых Петру не ясно. Во всяком случае, они значительно отличаются от тех, что он видел на мануфактурах и заводах. Массивные деревянные станины, но изукрашенные изящной резьбой и покрытые темным лаком. Стена напротив сплошь в стеллажах, на которых лежат и стоят какие-то изделия, в специальных гнездах разместился разнообразный инструмент. В углу аккуратно сложен всевозможный материал – тут и деревянные чурбаки, и кость, есть и медь.
    Такое впечатление, что дед вышел отсюда только что, аккуратно расставив все по своим местам. Хотя… Все прибрано, вычищено, нет и намека на пыль. Но не покидает ощущение, что мастерская, а ничем иным это и не могло быть, пребывает в запустении, и уже давно. Разумеется, прислуга прибирается здесь и содержит все в порядке, но от этого ощущение запустения и заброшенности никуда не девается. Будто душу вынули из мастерской.
    На мгновение Петру даже показалось, что махины взирают на него словно осиротевшие детки. Он моргнул несколько раз и тряхнул головой, чтобы избавиться от наваждения. Поначалу растерявшись, он все же сумел понять, откуда появилось это ощущение. Да, машины тщательно протирали от пыли, но вон там видна смазка, и явно уже давно пересохшая, нуждающаяся в замене. Вон в шестеренчатом механизме зубья потускнели, а они, по всему, должны быть светлыми, от постоянной работы. Вот эта рукоять явно не должна торчать вверх. Почему? А бог его знает, не должна, и все тут. Вот этот инструмент должен быть развешан в иной очередности, а не так, как он висит. А вот этот вообще должен лежать на стеллаже вместо вон того, чье место, похоже, и занимает.
    Но самое главное – не может быть в мастерской так чисто. Тут впору в белых чулках разгуливать, в праздничной одежде свободно расхаживать. Даже обтираясь об махины, ничуть не запачкаешься. Если бы ею регулярно пользовались, непременно нашлось бы множество мест и для пыли, и для иной какой грязи. Да вон хоть та дверь, явно ведущая на улицу. Ею бы обязательно пользовались, не носить же материалы и иное потребное через все комнаты. Но ее явно уже давно не открывали.
    – Василий.
    – Здесь я, Петр Алексеевич, – тут же отозвался из-за спины денщик.
    – Что это, знаешь?
    – Как не знать, государь. Все прознал. Это то-кар-ная мастерская, вот. Тут, стало быть, дед твой покойный разную справу делал, для души. Сказывают, бывало, рассердится нешуточно, да так, что кого и в кровь побьет. А потом становится к этим самым махинам, поработает – и оттаивает. Очень любил с этими махинами возиться. Даже куда в дальнюю дорогу отправится, обязательно хоть одну с собой брал. Под это отдельную повозку снаряжали.
    – И что, он сам всем этим занимался? Ухаживал за станками, смазывал, ремонтировал, коли что сломается?
    – Не. Были у него помощники, несколько человек. А за главного помощника и любимца у него был главный токарь Нартов.
    – И где он теперь? Отчего тут такое запустение?
    – Так невзлюбил его светлейший. Как только царь-батюшка преставился, так и услал его куда-то. Вот с тех пор тут и тихо.
    – А куда услал?
    – Не ведаю, государь, – вздохнул Василий.
    Все же есть предел его пронырливости. Впрочем… Петр посмотрел на сокрушающегося денщика и сделал вывод – узнает. Если бы он сразу сообразил, что Петра заинтересует судьба главного токаря, то уже сейчас имел бы сведения. А Петр заинтересовался. Очень уж захотелось эти станки опробовать. Вот только как к ним подступиться? Сдуру-то много чего можно наворотить. Что же, остается только обождать. Василий, он такой, долго томиться не заставит.
    Так и прошел первый вечер в Летнем дворце, теперь уже по праву принадлежащем ему. Признаться, Петр нашел, что удобством и уютом новое жилище ничуть не уступает прежнему. Подтверждением тому нынешнее утро. Несмотря на раннюю пору, юный император проснулся отдохнувшим и даже чувствовал небывалый подъем.
    Когда Василий вошел в спальню с кувшином и тазом для умывания, то сильно удивился, обнаружив государя за каким-то странным занятием. Покрывшись испариной, тот изводил себя чудными упражнениями: то руками машет, как мельница, то туловищем крутит, то поклоны земные бьет, а в конце вообще ногами размахался.
    Наконец с упражнениями было закончено, и Петр поспешил скинуть с себя порты, чтобы обтереться мокрым полотенцем. Покончив с этим и решив, что данная мера недостаточна, он пришел к выводу – гимнастику нужно делать в парке. Да еще не помешает устроить пробежку, эдак версты три. Прислушался к себе – выдюжит ли? Хм. Вполне. Это ему по силам. А в конце занятий нужно будет обязательно устроить купание в чистой и прохладной воде. Ну или хотя бы вылить на себя пару-тройку ушатов, для бодрости духа.
    При мысли об этом им овладело желание непременно это проделать, и немедленно. Однако, припомнив, что сразу после завтрака придет учитель, решил отложить на завтра. Василий получил распоряжение подготовить все необходимое для намечающегося действа.
    – А чего это было, Петр Алексеевич?
    – Физические упражнения, Василий. Для поднятия духа и укрепления тела.
    – Так ты вроде никогда такого и не делал, государь.
    – Так я раньше и императором не был, – задорно улыбнулся Петр.
    Распорядок императора был прост. Подъем, умывание, потом до обеда занятия с учителями. Это если не возникало срочных государственных дел, требующих его вмешательства. Впрочем, подобное случалось крайне редко. Сенаторы с пониманием относились к возникшей у императора тяге к наукам. Даже Остерман, который в прошлом потворствовал его лени и склонности к забавам.
    Как ни странно, но Петр по-иному взглянул на Меншикова, настаивавшего на качественном обучении императора разным наукам. Конечно, у Александра Даниловича ничего не вышло ввиду произошедших событий. Но правда заключается в том, что при всех своих честолюбивых устремлениях светлейший уделял особое внимание образованию императора. Иное дело, что он в этом вопросе полностью доверился Остерману, лишь эпизодически интересуясь успехами подопечного.
    Теперь же Петр, словно прозрев, жадно набросился на учебу. Все только диву давались, насколько ему все просто и легко дается. Касаемо точных наук ему даже не требовалось закреплять пройденный материал. Чего не скажешь об остальных предметах, но и здесь успехи просто поражали.
    Времени на досуг практически не оставалось. Причем это не было изуверством со стороны Остермана, который, как и прежде, составил программу обучения. Все пункты с развлечениями и играми были вычеркнуты самим Петром.
    До часа пополудни интенсивные занятия с перерывом не более десяти минут. Именно столько времени было потребно Петру, чтобы подготовиться к изучению иного предмета и встретить нового учителя.
    Потом обед, который всегда проходил в компании Остермана, Ягужинского и Головкина. Первый все еще считался воспитателем Петра и, кстати, чаще остальных посещал императорский дворец. Юноша предпочитал иметь его подле себя. Амбициозный и в то же время отличающийся умом Остерман казался наиболее подходящей фигурой для ближнего круга, его амбиции не простирались далее достигнутого, ну разве только занять должность канцлера.
    Однако канцлером по-прежнему был Головкин, а потому он тоже был в числе приближенных. Петр вовсе не забыл того, что тот, будучи поддержан в тайном совете только Остерманом, продолжал противостоять Долгоруковым. И потом, в делах сношения с иноземными державами ему до сих пор не было равных, у самого же Петра не было никакого опыта.
    Ягужинский, вернувшись на пост генерал-прокурора, был той самой связующей нитью с Сенатом. В нем нынче было одиннадцать человек, отобранных по протекции троих перечисленных. Имелась и пара рекомендованных самим Петром Алексеевичем – командир лейб-гвардии Ингерманландского полка генерал Трубецкой и начальник недавно созданной КГБ Ушаков.
    Несмотря на то что все трое в свое время выступили единым фронтом против Долгоруковых и столь же дружно поучаствовали в судьбе Голицына, между ними было достаточно противоречий, мешавших им сговориться в отсутствие общего врага или соперника. Ну не считать же таковым самого Петра. Он как раз был целью их устремлений, каждый из них хотел стать первым лицом подле императора.
    За обедом Ягужинский всякий раз докладывал о происходящем в Сенате, озвучивал поднимавшиеся там вопросы. Делал, так сказать, краткую выжимку. Страсти в Сенате порой просто зашкаливали, и обсуждение одного-единственного вопроса могло затянуться на часы. Генерал-прокурор представлял императору проекты указов, требовавшие высочайшего утверждения. Нет, Петр вовсе не собирался отбирать у Сената право принимать решения в случае его отсутствия, как это и было при деде. Но он все же находился на месте, а не пребывал в длительном отъезде, а потому Сенат в настоящий момент играл роль совещательную.
    Собственно, именно по этой причине вот эти трое и обедали с ним за одним столом. Не обладая достаточным опытом и опасаясь совершить ошибку (где теперь взять Ивана Долгорукова, на которого можно спихнуть все свои грехи?), Петр использовал эту троицу соперников как противовесы, выслушивая их мнение. Решения же принимал сам, что, разумеется, не исключало ошибок, зато в значительной мере уменьшало их вероятность.
    – Я вот что измыслил, – когда с обедом было покончено и они втроем перешли в рабочий кабинет, заговорил Петр. – Надобно подготовить указ, согласно которому всяк пойманный на мздоимстве да казнокрадстве в первый раз будет обязан за каждый незаконный рубль уплатить штраф в пять. При этом он может остаться на прежней должности, если на то будет решение суда. Суду же опираться не на свое суждение, а на мнение начальства осужденного и лиц, работающих рядом с ним. В случае неуплаты штрафа в месячный срок следует наказание по уложению о наказаниях. При повторной поимке на подобном преступлении следует такой же штраф, но уже вкупе с наказанием по уложению. В случае неуплаты штрафа наказание увеличивается вдвое.
    – Петр Алексеевич, иные казнокрады и мздоимцы с легкостью смогут откупиться от наказания. А оставшись на прежней должности, восстановить все утраченное сторицей. Разве только станут осторожнее, – возразил Ягужинский.
    – Я думаю так же, – поддержал его Головкин.
    – А ты что скажешь, Андрей Иванович? – Петр посмотрел на Остермана.
    – Государь, мне мнится, что ты прав. Господа, я объясню свою позицию, – подняв руку и слегка склонив голову вправо, поспешил перебить готовые сорваться возражения Остерман. – Судите сами. В империи на сегодняшний день не хватает образованных и подготовленных кадров, должности зачастую занимают люди сторонние, которые в иное время там не оказались бы. Далее, нельзя отбрасывать в сторону то, что большинство поддается соблазну, пребывая в уверенности, что не будут в том уличены. Сомнительно, что после суда они будут пребывать в том же заблуждении, а значит, если даже не перестанут заниматься прежним, станут куда более скромными и осторожными. Впрочем, уверен, большинство воздержится от дальнейшего небрежения законом, страшась наказания. Обжегшись на молоке, дуют на воду.
    – А по мне, так вы не правы, Андрей Иванович, – возразил Головкин. – Сегодня наказания куда суровее, но племя воровское меньше не становится. А ведь и живота лишают, шутка ли. Здесь же можно отделаться штрафом. Всех его прегрешений никто не прознает, хорошо как малую часть, потому и штраф он уплатить сможет без труда.
    – Как прознать про все их грехи, о том у других головы болеть будут, как и у генерал-прокурора. А вот с Андреем Ивановичем я полностью согласен, – подвел итог Петр. – Далее. Всяк, кто дает мзду, также на первый раз может отделаться штрафом – десять рублей против каждого рубля, подносимого лицу должностному. А повторится подобное, также кроме штрафа понесет наказание по уложению.
    – Но бывает нередко так, что тем же купцам или мануфактурщикам и выхода иного нет, кроме как уплатить мзду, потому как их вынуждают к тому, – высказал свое мнение Ягужинский. – Может, все же иметь исключения?
    – Никаких исключений. Коли домогаются начальные люди, так о том доносить нужно, а не мзду в зубах таскать. Но твоя правда, в таком разе десять рублей против одного много. Коли будет доказано, что мзду вынудили дать угрозами кары, то штраф пять рублей против одного. Но наказание должно последовать непременно. И еще. Коли лицо, с коего вымогают мзду, обратится с доносительством по тому факту, то ему платить премию вдвое против вымогаемого.
    – И все же я не думаю, что данная мера будет действенной, – продолжал упорствовать Головкин. – К тому же и сегодня у преступивших закон отбирают имущество.
    – Ты сам сказывал, Гавриил Иванович, что при всей суровости наказания племя сие изжить не получается. Значит, нужно пробовать иные подходы. А касаемо отобранного имущества, так у меня нет сомнений в том, что припрятано у них и поболее того, что всем ведомо. Штрафы могут превзойти стоимость известного добра, вот тут и порастрясем их кубышки. Потому как не сомневаюсь, захотят откупиться и впредь будут аккуратнее, а то и вовсе удовлетворятся жалованьем, чай, оно в России не такое уж и малое. Попробуем так, а там посмотрим… – Петр обвел всех внимательным взглядом и, убедившись, что все вопросы обсуждены, откинулся на спинку кресла. – А теперь о не менее важном. Я молод, а потому, приняв императорскую корону, веду корабль под именем Российская империя, имея ту команду, что досталась мне от деда. Иной у меня сейчас нет и появится еще не скоро. А потому каждый из вас мне просто необходим. Павел Иванович, – обратился он к Ягужинскому, – мне доносят, что, несмотря на свой невеликий возраст, ты маешься разными болячками и сильной подагрой. Но против наставлений медикусов, которые говорят о том, что тебе необходим более размеренный образ жизни, ты частенько предаешься Бахусу и весельям чрезмерным. Чем ведешь себя к могиле.
    – Государь, да какая вера тем медикусам, – все же польщенный вниманием, попытался отнекиваться генерал-прокурор.
    – Ты свое дело хорошо ведаешь, они свое, – твердо произнес Петр. – Уймись, Павел Иванович. Поумерь свой пыл и подумай о здоровье. На погосте ты мне без надобности. Вон Андрей Иванович, – кивок в сторону Остермана, – куда бережнее к здоровью своему относится, и за то я ему благодарен. Дед мой жизнь свою положил на служение России, а вы все его птенцы, и вам по-иному поступать не к лицу. Помереть много ума не надо. А кто о России заботу иметь будет? Иль бросить меня удумали?
    – Да что ты, государь! Как можно?! – чуть ли не в один голос заговорили все трое, и, как отметил Петр, не без довольства.
    – Велю всем личным лекарям, при всех важных персонах пребывающим, завтра же явиться к Блюментросту и учинить ему подробный доклад. Прознаю, что дан был какой наказ, дабы о болячках умолчали, пусть тот умник пеняет на себя. Консилиумом каждому будет определено лечение, если таковое потребно. Волю консилиума исполнять неукоснительно. На сегодня все.
    Покончив с делами государственными, Петр вновь возвращался к учебе. Занятия заканчивались только к семи часам вечера. Лишь с этого момента он имел возможность заниматься чем-либо, чтобы отвлечься и расслабиться. Порой он отправлялся на приемы или просто в гости. Вообще-то он и это время охотно посвятил бы обучению, но понимание того, что ограничивать свой круг общения неверно, толкало его к расширению оного.
    Раз в неделю он непосредственно участвовал в заседаниях Сената. И в этот же день удостаивал своим вниманием коллегии, общаясь не только с возглавлявшими их лицами, но и с их подчиненными, знакомился с делопроизводством.
    Окружающие поражались той увлеченности, с которой Петр занимался всем этим. Впрочем, это была одна из черт его характера. Было время, когда он предавался разгульному образу жизни, забывая обо всем остальном. Но самой захватывающей из страстей была охота, которой он посвятил чуть не половину своего пребывания на престоле. Что же, на этот раз у него появилось иное увлечение, и он предавался ему со всем юношеским пылом.
    Едва только Петр проводил троих гостей, как во дворце появился Ушаков. Петр принял его без промедления. Бросив взгляд на массивные часы, стоящие в углу кабинета, император прикинул время аудиенции. До занятий оставалось полчаса. Должен поспеть.
    – Чем порадуешь, Андрей Иванович?
    – В производстве КГБ находится несколько дел о преступлениях, но сведения о каких-либо заговорах отсутствуют.
    – Что же, по мне, так это хорошие новости. Но если ничего срочного, тогда с чем пожаловал?
    – Государь, ты обещался просмотреть положение о канцелярии, поданное мною на твое рассмотрение. Прости, но, не дождавшись ответа, я сам решил к тебе пожаловать.
    – Как же, помню и даже просмотрел. Но это все не то.
    – То есть как «все»? – Было видно, что Ушаков задет за живое.
    Он уже далеко не первый год занимался своим делом, и ему казалось, что он вполне стройно изложил задачи канцелярии, как и пути их решения. И тут малец, который мало что в жизни видел, вдруг решил указать ему на то, что его труд ничего не стоит.
    – Минуточку, Андрей Иванович. Василий!
    – Да, государь. – Денщик тут же появился в дверях.
    – Передай Арнольду Павловичу, что занятия переносятся на семь часов вечера. У меня возникли кое-какие дела.
    – Государь, так ведь к вечеру тебя ждут на приеме у Шереметевых.
    – Порезвятся без меня.
    – Петр Алексеевич, совсем ты себя загонял с этими науками.
    – Васи-илий.
    – Прости, государь. Все исполню.
    – Вот и исполняй. Итак, Андрей Иванович, вот взгляни на то, что у меня получилось за эти дни.
    Петр протянул Ушакову исписанный аккуратным убористым почерком лист бумаги. Тот углубился в чтение. И чем дольше он читал, тем большее удивление отражалось на его лице. Еще бы. Тайная канцелярия, которой он ведал, имела в штате всего лишь двенадцать человек, у которых в производстве было просто запредельное количество дел. А здесь…
    – Государь, но это более двух сотен человек.
    – Если отделить особую роту КГБ, то получится значительно меньше.
    – А для чего нужна особая рота?
    – Особые знания и умения, которые потребны для выполнения особых поручений. Заметь, я там указал и особое вооружение, ничего громоздкого и мешающего – так, чтобы и через забор перемахнуть, и на стену без труда забраться, и настичь убегающего. Вот только и форму им нужно создать особую и удобную, ни на парадах, ни в штыковую им не ходить. Более того, муштра строго ограничена, а вот обучить их кое-каким приемам борьбы будет совсем не лишним. Ну, к примеру, чтобы один без оружия мог скрутить троих.
    – Один скрутить троих? Эдак мне солдат туда из гренадеров нужно будет набирать.
    – Вот уж в чем нет никакой необходимости. Когда я по лесам на охоте пропадал, так при мне был один казак, с виду невысок, без особой стати, но, помнится, для разогреву начали как-то парни бороться, так он один четверых валял по земле очень даже занятно. Я тогда ему еще пять рублей пожаловал, больно уж порадовал он меня. Так он сказывал, что у них почитай каждый бороться горазд. Вот такого молодца отыщи, и пусть он твоих парней и обучает. А еще лучше нескольких, пусть разные ухватки будут. А еще записать бы те ухватки, да с рисунками подробными – как хватать, как бросать, куда бить, – и составить учебник.
    Петр говорил это, имея весьма задумчивый вид, а потом взял перо, макнул в чернильницу, склонился над книжкой средних размеров в кожаном переплете и стал спешно что-то записывать. Появилась у него с некоторых пор привычка все время держать при себе вот эту книжицу, в которую он записывал те или иные мысли, вдруг возникающие в голове. Уподобляться деду и вести записи на любом подвернувшемся клочке бумаги ему не хотелось, вот и заказал себе такую.
    Память, оно хорошо, но лучше бы записать, потому как многое забывается. Держал он ее под рукой всегда, даже на занятиях. В какой момент настигнет очередное озарение, он понятия не имел, но уже знал, что вовремя ухваченную за кончик мысль всегда можно развить. Не все задумки были полезными, и об ошибочности суждения либо он додумывался позднее сам, либо ему разъясняли знающие люди. Однако были и верные, правда, зачастую требующие дополнительного обдумывания.
    – Больно дорога затея при пустой-то казне, государь, – когда Петр отложил книжицу, продолжил делиться сомнениями Ушаков. – Ты указываешь, чтобы смотрящие да резиденты имели офицерские звания, соответствующие по табелю гвардейским, да с положенным жалованьем.
    – И это верно. Вот взять смотрящих. Ты ведь сразу о фискалах подумал, упраздненных нынче?
    – О них, государь.
    – И любой бы подумал. Но разница ведь ощутима. Фискалов все знали, они могли вмешиваться в дела, доносить о нарушениях, и при этом им не было положено жалованье. При наличии же денежного содержания лихоимцев, думающих о собственной выгоде, будет куда меньше. И потом, действовать они должны тайно и никуда не влезая. Их задача – добывать и переправлять сведения в твой следственный отдел. А для получения оных они будут пользоваться опять же тайными способами – кого запугают, кого на чем-то мелком прихватят, кому просто заплатят. И под это тоже деньги предусмотрены. Отдельной статьей.
    – Да, государь, я вижу. Триста рублей в год, а по потребности так и больше. Неужели думаешь, что вернется сторицей?
    – Рассчитываю на это. Не верится мне, что все такими уж честными пребывают. Уверен, большинство, кто при казенных деньгах обретается да при должностях, руки свои греют. Кто меньше, кто больше, а кто и вовсе всякий стыд и страх потеряв. Но главное даже не это. Коли поймут лихоимцы, что око государево за ними денно и нощно следит, глядишь, и присмиреют. Окончательно ту заразу не изжить, в том я с тобой согласен. Мало того, уверен, кто-то из смотрящих начнет запугивать всех окрест и тянуть в свой карман. Но даже если треть окажется честными, то удастся заставить всех чиновников действовать с куда большей опаской и вредить в меньших размерах. А от того казне и государству только польза.
    – А мне, выходит, за тех, кто долг свой позабудет, ответ держать, – вздохнул Ушаков.
    – Вот и подбирай людей с толком.
    – А резиденты эти, они, получается, те же смотрящие, только за границей?
    – Верно. Методы те же, только задачи иные. Они должны будут добывать сведения, которые потребно знать о стране. Список ты потом еще дополнишь по своему усмотрению, и мы его обсудим. Кроме того, будут выполнять специальные поручения. И не менее важно обязать их вызнавать, какие у иноземцев появились новинки, которые и нам на пользу пойдут.
    – А как же Коллегия иностранных дел, что сейчас теми делами ведает?
    – Послы и дальше будут тем заниматься, но далеко не все им по плечу. А тут живет себе человек, которого все за доброго англичанина почитают, смотрит по сторонам и подмечает все. Да еще и помощников имеет, которые по разным щелям как тараканы. При посольствах велю специального человека для сношения с резидентами выделять. Да знак какой тайный измыслить нужно будет, чтобы узнать друг друга могли без ошибок. Да для каждого свой, особый. А сведения, ими добытые, посольской почтой доставлять.
    – Поймают – несдобровать.
    – Как и смотрящим, – согласился Петр. – Оттого и звания, и жалованье им гвардейское, да еще премии за старание особые.
    Ушаков ушел задумчивым и озадаченным. С таким подходом ему сталкиваться еще не приходилось. Правда, нельзя сказать, что о подобном он ничего не слышал. Опять же те же послы и задабривали, и запугивали. Встречались одаренные шпионы-одиночки. Бывало, он сам или его подчиненные не гнушались делами деликатного свойства. Но чтобы вот так, с созданием отдельной структуры?.. Разве только орден иезуитов такое практикует. Но как там у них все устроено, никто доподлинно не ведает. Может, как раз и так, а может, чего более мудреное измыслили. Иезуиты же.
    Петр отправился на очередное занятие, пребывая в задумчивости. Прав Ушаков. Тысячу раз прав. Нет в казне денег для подобных трат. Если учесть, что губерний нынче в Российской империи десять да резидентов он собирается отправлять пока только в пять стран, так лишь на это потребно четыре с половиной тысячи. А ведь еще и жалованье немалое положено, и выплатить его нужно наперед, дабы это способствовало большему рвению в исполнении долга. Да тут еще и урок математики… Прямо к месту, ничего не скажешь…

Глава 7
Механики его величества

    До чего же все в этом доме знакомо! Вот кабинет Петра Алексеевича. Вот стол, за которым император сиживал многие часы без продыху и на котором всегда хватало самых различных бумаг. Бывало, взглянешь на него и диву даешься, как только государь не путается и не теряет документы. Тут ведь с чертежом какой-нибудь незатейливой вещицы могли соседствовать и вирши, и расчеты, и указы, и прошения. Да только хозяин кабинета легко во всем том разбирался и точно знал, где и что лежит, даже если несколько дней отсутствовал. На этом столе, кроме него, никому прибираться дозволено не было.
    Хм… а это что? Рабочий стол завален, ну прямо как в прежние времена. Не удержавшись, посетитель приблизился и взглянул на этот беспорядок внимательнее. При всей схожести картины содержание сильно разнится. Есть листы с какими-то текстами и таблицами. Лежит несколько тетрадок, учебники, чернильницы, в стаканчике угнездились перья. Понятно. Это не рабочее место императора. Это стол ученика. Но, надо заметить, прилежного ученика. Оно вроде все раскидано как бог на душу положит и о прилежности говорить мудрено, но опытный взгляд без труда вычленит некоторые особенности, свидетельствующие именно о рабочем беспорядке.
    – Где же его величество? – обратился гость к сопровождавшему его гвардейцу. Хотя какой он гвардеец. Только и того, что мундир Преображенского полка, а вот сидит он как на корове седло. Такому бы порты обычные да рубаху-косоворотку, вот эта одежонка по нему будет.
    – Так тут должен быть. Я ему как о вас обсказал, так он и велел: как прибудет, мол, сразу без промедления к нему.
    – А он что же, именно сегодня ожидал меня?
    – Нет. Но сказал, как только появитесь, то сразу, значит. Государь сейчас должен заниматься науками.
    – Видать, решил чем иным, более важным заняться, – памятуя о том, что ему было известно об императоре, с тончайшим намеком на иронию произнес гость.
    Да и можно ли было ожидать иной реакции на лень и небрежение к учению от того, кто всю свою жизнь только и делал, что учился или учил других. Если бы не его тяга к наукам и упорство, то он не освоил бы даже грамматику и цифирь, при такой-то нерадивости его первого учителя. Можно сказать, сам и выучился. И дальше приходилось ой как нелегко, и не оттого, что наука тяжко давалась, а оттого, что в начале пути ему не везло с учителями. Но зато потом его упорство окупилось сторицей.
    – Государь к учению со всем усердием и прилежанием, – не заметив насмешки, твердо ответил Василий. – Он, пока все не сделает, да еще и сверх того, из-за стола не встает. Эвон, сегодня должен был на охоту ехать, так отменил.
    – Вот так взял и отменил?
    – Ну-у не так чтобы легко. По глазам-то видать, что страсть как хотелось поехать. Но сказал, что у него чего-то там не заладилось с этой… фя… фи…
    – Философией?
    – Ага, с ней, проклятущей. Вы погодите, а я сейчас быстренько гляну.
    – Постой. А что, у его величества есть токари?
    – Не, нету. Сказывал, что хочет сперва с вами встретиться.
    – Тогда я знаю, где его искать, – прислушиваясь к чему-то, произнес гость. – Дорога-то мне известна, да только я уж здесь давно не могу чувствовать себя вольно, веди меня в токарную мастерскую.
    Слух его не обманул. Действительно, работали механизмы одного из токарных станков с ножным приводом. У самой махины стоял молодой император, вооружившись резцом. Уверенно так стоял. Не токарь, но на подмастерья вполне тянет. Тут ведь особая сноровка нужна, чтобы, не отвлекаясь, работать ногой на педали, а руками с резцом – по деревянной заготовке, зажатой в станке. Сам гость в свое время изрядно помучился, пока добился первых результатов.
    Впрочем, тот станок с этим и сравнивать нечего. Тогда начинающему подмастерью приходилось держать резец на весу, что требовало не только определенной ловкости, но еще и твердости руки. Этот же станок, самый простой из находящихся здесь, был куда удобнее, с подставкой, на которую опирался резец, и для получения удобоваримых изделий умений нужно гораздо меньше. И все же кое-какие навыки должны были наличествовать.
    – Государь Петр Алексеевич!
    – А, Василий… Ты чего под руку орешь?
    – Прости, государь. Тут к тебе…
    – Ага, – не дослушав денщика и оставляя в покое станок, тут же догадался император. – Если не ошибаюсь, Нартов Андрей Константинович?
    – Здравствуйте, ваше величество. Монетного двора вашего императорского величества служащий Нартов по вашему повелению прибыл.
    – Ну здравствуй. Ты уж извини, если от дел оторвал. То Василий, как узнал, что ты в Сестрорецке, сразу за тобой и отправил. Странно, отчего я тебя там не видел, когда посещал заводы. Вроде все обошел.
    – Я в то время в отъезде был, в Санкт-Петербурге, по делам службы, ваше величество.
    – Ясно. А что, Андрей Константинович, выучиться работать на этих махинах, оказывается, не такое уж и трудное дело? – явно довольный своим первым успехом, произнес император.
    Закончив разбираться с философией и поняв, что урок он все же усвоил, Петр отправился в токарную мастерскую. Охота пошла прахом. Время все еще раннее. Заняться решительно нечем. Сначала растерялся, не зная, с какого боку подступиться. Потом по своему усмотрению выбрал самую простую из махин и попытался с ней разобраться. Как ни странно, получилось.
    – Вы уже имели опыт обращения с подобными махинами, ваше величество? – поинтересовался Нартов, высокий, крепкий мужчина лет сорока, с открытым лицом и чуть вздернутыми бровями. Впрочем, сейчас они, выказывая удивление их обладателя, вздернулись еще выше, приняв форму домика.
    – Ни малейшего, – задорно улыбнулся император.
    – Хм. Похоже, вам передался талант вашего деда. Вот эти изделия все сделаны его рукой, – указав на стеллажи, произнес Нартов.
    – Так-то уж и талант?
    – Вы впервые увидели махину и, не зная, как к ней подступиться, смогли не просто запустить ее, но и разобраться с тем, как необходимо установить заготовку, как правильно держать резец. Поверьте, далеко не всем это дано, я говорю как человек, обучивший мастерству очень многих и сам создавший все эти станки.
    – Все эти? – удивился Петр, поведя рукой вокруг.
    – И много иных, ваше величество. Простых и сложных, для самых разных работ.
    Говоря это, Андрей Константинович уже улыбался, так как увидел в глазах Петра тот самый блеск, который не раз наблюдал у своих учеников. Молодые парни, видя творение рук его, взирали на мастера с таким восхищением, что едва ли не боготворили. И вот точно такой же взгляд обнаружился у Петра Алексеевича, императора всероссийского, внука своего знаменитого деда, несомненно оставившего величайший след в истории отечества своего.
    Петр засыпал Нартова вопросами, получая на них обстоятельные ответы. Не все и не всегда он понимал доподлинно, отчего ярился и просил разъяснить подробнее. С удивлением узнал, что, оказывается, бывший главный токарь Петра Великого горазд в изобретении махин не только токарных, но для иных потребностей. К примеру, находясь при сестрорецких заводах, он создал несколько механизмов, облегчивших работу, но при этом не имеющих отношения к токарному искусству.
    Узнал Петр и о том, что некоторые из станков Нартова Петр Великий преподнес в качестве подарка правителям иных стран. За границей подобных махин попросту не было. И вообще, как следовало из слов Нартова, все эти махины имеются чуть не в единственном экземпляре. Ну максимум в двух, ибо взамен подаренных император повелел сделать другие. Впрочем, они все равно отличались, так как просто повторять работу было не в правилах Нартова, а потому вносились иные новшества и возможности.
    Петр слушал Нартова с нескрываемым интересом. Глядя на этого мужчину, юноша поймал себя на мысли, что перед ним человек, просто одержимый своим делом. Талант! Гений! И такого запереть на Монетном дворе! Да что же, трудно найти кого иного, чтобы навести порядок в деле изготовления монет?! Хм. А вот пожалуй что и трудно. Мало мастеров в России, очень мало.
    Конечно, дед приложил множество усилий, чтобы изменить ситуацию, поставил множество школ. Русские обучались за границей, перенимали мастерство и у отечественных умельцев. Но проблему дефицита подготовленных кадров это пока не решало и перелома совершить не могло. Большинство специалистов все так же были иноземцами. А между тем потребность в них росла день ото дня.
    Была создана и бурно развивалась Академия наук и художеств, которая, кстати говоря, за короткий период успела снискать себе уважение в мировой научной среде. Возможно, причина была в том, что практически весь преподавательский состав был представлен иноземцами. Слишком малое время она существовала, чтобы думать об ином. Да и выпускников у академии пока как таковых не было.
    Кстати, Нартов должен был войти в преподавательский состав академии. Однако после смерти Петра Великого был удален из Санкт-Петербурга и направлен в Москву на Монетный двор. Он не обманывал себя и знал точно, что оказался практически не у дел благодаря козням светлейшего князя Меншикова, с которым у него был серьезный конфликт.
    – Да, умел дед подбирать сподвижников себе под стать, – вздохнул Петр.
    – Так какие ваши годы, ваше величество, будут еще и соратники, и сподвижники. Все приходит со временем и зависит от того, чем ты жаждешь заниматься. Если решит человек предаваться праздности и пороку – потянутся к нему бездельники и дармоеды, возжелает трудиться на пользу отечеству – начнут вокруг собираться те, кто готов жизнь свою положить в трудах. После смерти его величества все перессорились в дым и всяк на себя одеяло потянул, но при нем, как бы ни ругались, в одном тягле были.
    – А ты дерзок, Андрей Константинович. Но мне нравится, что не страшишься говорить прямо в лицо. Кстати, а как ты к деду моему обращался?
    – Петр Алексеевич или государь, на то личное позволение имел.
    – Вот и ко мне так же обращайся.
    – Как прикажешь, государь.
    – А вот так и прикажу. Андрей Константинович, сегодня уже поздно, но я думаю заняться этими махинами вплотную. Но чтобы и тебя не отвлекать слишком часто от работы, и мне не сводить все к одной только токарне, будем заниматься с тобой один раз в неделю по два часа. Скажем, по вторникам, с семи до девяти вечера. Для начала, полагаю, достаточно, а далее будет зависеть от того, насколько в охотку войду. Но только не одно лишь токарное дело будем постигать, а механику вообще.
    – Государь, у тебя и без того все дни расписаны. До семи вечера в учебе пребываешь, а тут еще два часа дополнительно. Может, порядок обучения пересмотреть, коли уж механика не была учтена сразу?
    – Нет. Ничего пересматривать не стану. Ты не переживай, Андрей Константинович, мое усердие от того не пострадает. Академиком мне не быть, да, признаться, к тому и не стремлюсь, а образованным быть надлежит. Чтобы представление иметь. Для более глубоких познаний в науках есть академия, ученые мужи и их ученики, по их стопам идти вознамерившиеся.
    – Как прикажешь, государь.
    – Андрей Константинович, я о чем с тобой поговорить хотел. Объезжая мануфактуры и заводы, я отметил для себя, что те производства, где во множестве используются махины, способны выделать куда больше, чем те, где преобладает ручной труд. Взять сестрорецкие заводы, там всяких махин в избытке, которые позволяют, к примеру, разом обрабатывать по две дюжины ружейных стволов. Как мне объяснили, при таком же количестве мастеров, но вручную оружейники способны выделать куда как меньше, раз в десять.
    – То общеизвестно, Петр Алексеевич. Кстати, я знаю того, кто те махины придумал. Это сержант понтонной роты Яков Батищев. Талант, светлая голова.
    Петр, отерев руки тряпицей, вооружился своей книжицей и сделал какую-то запись. Нартов сразу приметил это обыкновение молодого императора. Как отметил для себя и то, что записи велись не скопом. Чтобы сделать ту или иную пометку, Петр каждый раз открывал нужную страницу при помощи закладок из тесьмы. Получается, свои мысли молодой человек фиксировал не беспорядочно, а четко разделял, дабы не иметь путаницы.
    – Так вот, Андрей Константинович, – вновь откладывая записную книжку, продолжил Петр, – побывал я и на ткацких мануфактурах. Так там дело сильно отличается от заводов. Вот, к примеру, обтирание стволов на оружейном заводе. Мне пояснили, что обрабатывать их на махинах получается лучше и быстрее, так как работа однообразная, требующая одних и тех же движений. Только человек может ошибиться, ну там слишком сильно надавит на деталь, и камень сточит лишнее, или устанет. А махина ошибок не делает, так как работает одинаково и не устает. Единственно только требует должного догляда и умелого обращения.
    – Все именно так и обстоит, Петр Алексеевич.
    А ничего так, привычный к подобному обращению, еще при покойном императоре приноровился. Ни разу не стушевался и не сбился. Раз позволили обращаться по-простому, так тому и быть.
    – Вот я и подумал – ведь ткацкий стан, он тоже работает однообразно. Значит, можно сделать так, чтобы махина сама ткала полотно, а ткач только догляд за ней имел. Тогда полотна во много раз больше выткано будет. А потом и ткачей потребно будет меньше, один вполне сможет приглядеть и за двумя махинами, а то и за тремя или четырьмя. Да даже если только за одной, такая махина куда больше наткет полотна, чем нынешние станы. Да еще на тех станах, где широкое полотно ткут, сразу по два ткача работают, так как одному никак не управиться.
    – Хочешь, Петр Алексеевич, чтобы я такую махину измыслил?
    – Понимаю, что ты токарь и тебе другие махины ближе, но вдруг. Это же какая прибавка казне выйдет.
    – Я токарь, то ты верно сказал. Да только в первую голову все же механикус. Я обязательно тем делом займусь, коли ты велишь.
    – Велю, Андрей Константинович. Престол российский мне в тяжкие времена достался. Да и сам в начале царствования набедокурил столько, что стыдно вспоминать. Сила же государства не только в армии, но и когда в казне достаток. Сегодня текстильное производство серьезные выгоды сулит, и первенство в нем у Англии. Вот и думаю я, что хорошо будет то первенство у них отобрать.
    – А не ошибка ли делать ставку только на ткачество?
    – А кто сказал, что мои помыслы только об этом? Но с чего-то ведь начинать нужно. Чтобы тебе сподручнее было и от тебя польза была большей, я думаю, тебе нужно предоставить то, чего ты кознями Меншикова был лишен. Как тебе звание академика и кафедра в академии? Вижу, что по сердцу. На том и порешим. А чтобы удобство тебе в работе твоей было полное, станешь заодно заведовать и мастерскими академии. Что потребно для работы, проси не стесняясь, все получишь полной мерой.
    – Мастерские при академии недурные, как и мастера. Но то потом видно будет. Тут ведь какое дело, Петр Алексеевич… Махину-то я измыслю. В лепешку расшибусь, а измыслю, мне любая работа, подобная этой, лишь в радость. Да только ведь мало измыслить. Сам посуди. От одной махины толку никакого. Нужны сотни махин, чтобы все ткацкие станы заменили. Значит, нужно будет налаживать их изготовление. А где? Получается, еще один завод придется ставить, чтобы те махины делать. А на тех заводах ставить другие махины, чтобы делать детали для ткацких.
    – Надо – значит, поставим.
    – Так и те махины нужно придумать и изготовить.
    – Ну так это для тебя и вовсе плевое дело, тем более не думаю, что что-то особое измыслить придется. Ведь не художества выписывать, они будут куда проще этих, что здесь стоят.
    – Все так. Я только к тому, что не все так просто будет, как кажется на первый взгляд.
    – Это-то я понимаю, Андрей Константинович. Как понимаю и то, что на том заводе можно и иные какие махины строить для производства различного. Поэтому, думаю, польза от него всегда будет. Этакий махиностроительный завод получится.
    – Но трудность ведь не только в этом. Потребуются мастера, чтобы на тех махинах работать, а значит, нужно либо их выписывать из-за границы, либо своих обучать, причем в немалом количестве. Ткачей нужно будет по новой обучать, потому как махина, она, конечно, на стан будет чем-то походить и иметь общее, иначе и не выйдет, но то будет уже махина, и обычному ткачу с ней не совладать.
    – Так пока построим махиностроительный завод, – как видно, Петр уже утвердился в названии нового производства, – пока наладим постройку махин, ты с помощниками изготовишь несколько ткацких станов, пусть даже штуки четыре. Поставим училище ткачей и станем обучать народ. Там даже не ты можешь заниматься, а кто-то из твоих помощников.
    – Но и это не самое главное, Петр Алексеевич. Все это стоит затевать ради того, чтобы продавать ткань, а от того прибыток иметь. Но какой прибыток может быть, коли наши горе-мастера должного качества добиться не могут. Вот взять ткани иноземные, отчего они так дороги? А потому что качеством выделки лучше. Чтобы нашим мануфактурам убытку не было, в России таможенные пошлины на ввоз иноземных тканей в половину от их стоимости подняли. Не будь этого, тогда они и стоили бы дешевле, и народ их покупал бы, потому как за те же деньги лучше купить хорошее, чем то, что поплоше. То покойный Петр Алексеевич еще умыслил, чтобы наших мануфактурщиков не задавили иноземные. А наши и рады стараться, ничего не делают, чтобы качество повысить. Оттого их товары только в России и продаются, дорога за границу им заказана, так как в убыток та торговля будет. Или на казенные заказы расчет имеется. Та же парусина, сукно, кожаные изделия закупаются казной для армии и флота и только для них и производятся. Железо делать и изделия из него мы научились не хуже иноземцев, а вот в мануфактурном деле изрядно отстаем.
    – И в чем ты видишь причину?
    – Доподлинно мне неведомо, так как я тем вопросом специально не занимался. Но мнится мне, что причин тут несколько, и все они важные. Одна из них в том, что хозяева мануфактур не следят за качеством, мол, и так сойдет. И сходит. Принимают чиновники товар недоброго качества. Другая – в недостатке мастеров своего дела. Вчера крестьянин у сохи стоял, сегодня приписали к мануфактуре или заводу, и он работным стал. А ведь толком-то и не обучили, потому как за один день тому не обучишь. Да и к учению у людей особой тяги нет. Зачем, коли и так сойдет. И интерес у них отсутствует. Есть, конечно, такие, кому работа в радость, да только мало их, очень мало. Крепостному-то разница невелика, дадут на прокорм, чтобы с голодухи ноги не протянул, и будет. А наемных работных людишек, дело свое знающих, совсем мало. Далее, стан тот уж расшатан, едва не разваливается и ремонта изрядного требует или вообще замены, но хозяин делать того не спешит, потому как траты лишние. А так стан работает, товар хоть и плохонький выдает, но копеечку приносит. Сырье доброе дорого стоит. А так закупил плохонькое, а продал казне как сделанное из доброго. Вот и выходит, что, даже если у тебя все выйдет, ничего толкового не получится, если не изменить отношения людского к делу своему. Разве что завалишь всю Россию тканями да склады парусами. Единственно только подешевле товар станет. Но того прибытка казне, когда бы ткани за границу поехали, не будет.
    – Угу, – быстро делая записи в книжке, угрюмо пробурчал Петр. Закончив же, вновь поднял взор на Нартова. – Я понял. Но то не твоя забота, Андрей Константинович. Ты, главное, сделай махину, чтобы она доброе полотно могла выдавать, остальное мое дело. А за слова твои спасибо. Признаться, по первости мнилось, что все куда как проще, а как копнешь малость, так впору за голову хвататься. Но и отступаться не буду, в том перед Господом нашим и людьми обет давал.
    – Уверен, государь, что ты добьешься успеха.
    – Как ты сказывал? В лепешку расшибешься, а махину измыслишь?
    – Так, государь.
    – Вот и я расшибусь, а своего добьюсь. Да, раз уж у нас речь о том зашла… Я тут подумал, а ведь и шьют одежду тоже одинаковыми стежками, и тоже работа состоит из одних и тех же движений. Как, осилишь швейную махину?
    – Давай сначала с ткацкой разберусь, а там и за швейную возьмусь. А может, студенты подберутся толковые, тогда вместе над обеими махинами работать начнем. Я, помнится, первую свою махину в двенадцать лет смастерил. Глядишь, родственная душа найдется.
    – Вот и договорились.

    Высок, крепок, широк в кости, обветренное волевое лицо, уже испещренное морщинами, цепкий взгляд, в котором легко угадывается недюжинный ум, помноженный на богатый жизненный опыт. Иначе и быть не может, потому как сидящему перед ним человеку никак не меньше пятидесяти. К этому возрасту мужчина уже вполне состоялся как личность и сумел чего-то достигнуть, если есть к тому способность. Бывает, конечно, и иначе, но очень редко и зачастую благодаря какому-нибудь счастливому случаю.
    Яков Тимофеевич Батищев[11], вот он каков, сержант понтонной роты, самоучка и механик-самородок. А кто разбрасывается самородками? Правильно, либо не знающий ценности подобного приобретения, либо человек слишком богатый. Петр не считал себя ни тем ни другим. Ценить таланты людей, как он надеялся, он умел. Касаемо же богатства…
    Да чего уж, богата земля русская талантами, да только ты поди еще найди тот талант, затерявшийся где-то среди миллионов подданных. Он, может, от Бога мастер, но уродился в каком-нибудь сельце Привольном, и все его помыслы направлены лишь на то, чтобы отработать барщину, вспахать свой надел, да на молитву, чтобы ниспослал Господь урожай, иначе семья с голоду ноги протянет. Иные даже в такой ситуации творят что-нибудь, облегчая свой труд или принося пользу барину. Но кто отпустит его из крепости? Уж не барин, это точно. Да завтра издай указ о том, чтобы людей с талантами направляли в столицу, так барин лучше разнесет в клочья придумку крепостного, всучит ему в руки древнюю соху и загонит на пашню.
    Так что, как ни богата земля русская самородками, скрыты они, что золото, под толщей пустой породы. И проявить себя оттого могут очень и очень немногие. Но бывает и вот так, как с Яковом Тимофеевичем. Попал на службу по рекрутской повинности, да был примечен кем-то из сподвижников государя. Повезло ему, как повезло и России, так как явился свету еще один талант.
    Петр, усадив Батищева на стул перед своим столом, слушал его с нескрываемым вниманием. Он хотел убедиться, что этот человек действительно настолько талантлив, как о нем говорил Нартов. Василий тоже расстарался и собрал все доступные сведения. Что и говорить, выясненное им внушало уважение. Правда, от Миниха поступила иная, противоречащая вызнанному информация. К примеру, он не так давно отстранил Батищева от работ по реконструкции Охтинского завода ввиду того, что тот не справлялся с возложенной на него обязанностью. Сержант Батищев вернулся в Ораниенбургский батальон, в свою понтонную роту, для дальнейшего прохождения службы[12]. Вот теперь Петр и старался составить свое личное мнение об этом талантливом человеке.
    Нет, не так. Последние полчаса он просто слушал, что Батищев увлеченно рассказывал о своем любимом деле. В том, что он не ошибся, юный император убедился очень скоро. Но… Таких людей можно слушать бесконечно долго, даже если ничего не смыслишь в предмете. Невозможно оторваться от рассказа по-настоящему разбирающегося и знающего свое дело человека. А Петр с некоторых пор обнаружил в себе некую… нет, не страсть, но сильную тягу к всякого рода механизмам. Он даже влез в дедовскую библиотеку, надо заметить, довольно обширную по направленности и богатую по насыщенности. Господи, чем только не увлекался покойный император!
    – Ты уж прости, Яков Тимофеевич, но, чувствую, если тебя не остановить, ты можешь вещать и до утра. А у меня есть еще дела, да и завтра поутру на занятия. Ты-то вон уж мастер своего дела, а мне еще очень многому нужно учиться. – Петр все же решил остановить, казалось бы, нескончаемый рассказ.
    – Хм. Простите, ваше императорское величество. Увлекся я что-то. – Батищев поднялся и четко, по-военному встал во фрунт. – Разрешите идти, ваше императорское величество?
    – Ты куда собрался, Яков Тимофеевич? – Петр даже брови вскинул в удивлении. – Нешто решил, что мне захотелось сказочку на сон грядущий послушать? А ну садись. Ишь хитрец выискался. Весь вечер заливался соловьем, слова вставить не дал, а теперь – разрешите идти.
    – Так… хм… ваше…
    – С этой минуты – Петр Алексеевич или государь. Понял ли?
    – Так точно!
    – Да не ори ты, не на плацу. Оглушил. Садись, кому говорю.
    А вот этот с дедом накоротке не был. Вон как робеет, хотя и сидит перед ним совсем еще юнец. Правда, тот вьюноша – император, самодержец, а потому старый солдат со всем политесом. Ничего, старина, привыкай. И лучше побыстрее. Господи, ну чего вы все такие старые-то, того и гляди Богу душу отдадите, а иных-то и нет. Даже если и есть, кто их искать будет? Не император же. Так что смену себе подготовьте. А где ее готовить? Правильно. Либо в академии, либо на ратном труде. Ну в академии Нартов пусть старается, а вот Батищев…
    – Знаешь ли, Яков Тимофеевич, что такое пенька?
    – Знаю, конечно, – с некоторым удивлением ответил Батищев.
    – А вот и не знаешь, – уверенно возразил Петр. – Пенька – это основной товар, который идет на экспорт от нас за границу. Полтора миллиона пудов, пятая часть доходов казны от торговли, не шутка. И в основном в Англию, которой сколько ни пошли, а все мало будет, потому как пенька – это в первую очередь разные канаты, тросы да паруса. На оснастку только одного не самого большого корабля тратится до двух с половиной тысяч пудов пеньки. Но кроме этого у нас с удовольствием покупают и сами канаты. Надеюсь, не нужно объяснять, насколько разнится цена пеньки и канатов? Но сейчас мы продаем лишь малую часть продукции канатных мануфактур. Причина в том, что переработать всю пеньку мы просто не в состоянии, но и терять доходы тоже не хочется, казна прямо-таки в плачевном состоянии. Как начну думать о том, так и сон не идет. – Последнее Петр сказал с такой кислой миной, будто у него зуб разболелся.
    – Прости, государь, но я-то тут как помочь смогу? Разве только поставишь меня на строительство новой канатной мануфактуры, – растерянно произнес Батищев. – Дело мне, конечно, незнакомое, но съезжу, посмотрю, примерюсь, глядишь, и сумею построить. Если я правильно тебя понял.
    – Правильно, да не совсем, – хитро улыбнулся Петр. – Вот тебя на Тульский оружейный завод отправили, так ты там не стал по старинке строить, а свое измыслил. На Охтинском заводе тоже углядел, как можно все переделать к лучшему. Во-от, теперь вижу, что понимаешь. Все именно так, да опять не так. На мануфактуру ты поедешь, а нужно, так и не на одну. И торопить я тебя не стану. Но только ты должен будешь измыслить мне не канатную мануфактуру, а завод. Такой завод, чтобы при том же количестве народу, что и на обычной мануфактуре, он мог выдавать в пять раз большее количество канатов. Словом, все, что только возможно, должны будут делать машины. Года тебе хватит?
    – Не знаю, государь. Оно ведь как-то само находит. Вот гляжу на работу и вдруг вижу, как оно должно быть, если механизм какой применить, а потом уж додумываю мелочи. Коли озарит, то… А как нет, так…
    – То-о… Та-ак… – передразнил сержанта Петр. – Не того человека я перед собой видел, когда ты здесь соловьем заливался. А вот Нартов, когда я ему свою просьбу о другом высказал, ответил, что расшибется в лепешку, а сделает. Еще и тебя нахваливал.
    – Хм. Год, государь, самое большее, и я все сделаю. Вот только получится ли запустить за то время и завод, сомневаюсь.
    – Вот это уже другое дело. Ты, главное, махины измысли, а там уж мы разберемся.
    «Тем более денег на строительство этого завода пока и нет», – мысленно добавил Петр.
    – Кстати, пока будешь думать, вот тебе еще одна идея. Ты же по вододейственным махинам мастер признанный. Глянь на это.
    Петр положил перед Батищевым раскрытую книгу с яркой картинкой, на которой была изображена какая-то странная иноземная ладья. Видно, что древняя, а чья – не понять. А еще у нее по борту три водяных колеса, да вроде как быки или коровы на палубе теснятся.
    – Не понимаешь? – откинувшись на спинку стула и внимательно глядя на Батищева, произнес Петр. – Это либурна, древнеримский военный корабль. Как следует из этой книги, он ходил по морю не с помощью весел, а с помощью вот этих водяных колес, которые получаются уже гребными. Колеса те в движение приводятся быками. Все новое – это хорошо забытое старое, Яков Тимофеевич. Я усомнился в правдивости этого, но мой учитель истории Древнего мира, англичанин, к слову сказать, поведал мне, что не так давно, лет сорок назад, брат покойного короля Карла Второго построил подобное судно, в движение его приводили восемь лошадей, вращающие ворот, от которого вращались два вот таких колеса по бортам. Он утверждает, что это судно было способно буксировать большие военные корабли и долгое время использовалось в порту.
    – Хочешь построить такой военный корабль, государь?
    – Да зачем мне военный корабль? Хотя подумать-то, конечно, можно. Но я о другом. Как у нас купцы основные товары возят?
    – По рекам.
    – Верно. Ну как вниз по течению, так ничего получается. А как вверх, так просто беда. Я узнавал, так мне сказали, хорошо, если бурлаки пятнадцать верст за день одолевают, а то бывает и не больше десяти. А что, если вот такие суда пустить да к ним еще и причалы[13] подцепить? Оно и быстрее получится, и больше зараз увезти выйдет. Торговлишка оживится – это раз. Казне прибыток, коли те суда казенными будут или даже на казенных верфях делаться станут, – это два. Да еще и сколько народу высвободится, которые силы свои кладут на бурлачестве, – это три.
    Н-да-а. Кто бы мог подумать. То к делам государственным ни на шаг приближаться не хотел, а теперь… Ну прямо Иван Калита, да и только. Но мысль до чего интересная. У Батищева даже дух захватило, едва только представил, сколько времени ему предстоит провести не на службе скучной, а при деле интересном.

    – Андрей Константинович, свет очей наших. Наконец-то вы осчастливили нас своим появлением…
    Господи, как ему уже надоел обладатель этого голоса с характерным немецким акцентом!
    Иван Данилович Шумахер[14] в академии заведовал библиотекой, кунсткамерой, типографией и всеми мастерскими. Человек ничем примечательным себя не зарекомендовавший, но сумевший заручиться доверием президента Академии наук и получивший от него бразды правления первым российским научным заведением.
    От этого деятеля, отличающегося напыщенностью и непомерным самолюбием, страдала большая часть академического состава. Многие, устав от его нападок и формализма, уже утвердились в своем решении по окончании контракта покинуть Россию. Это будет серьезный удар по детищу Петра Великого.
    Нартов был поражен сложившимся положением дел в академии. Подумать только, какой-то библиотекарь-недоучка безнаказанно третировал признанные во всем мире умы, наслаждаясь своей властью, и при этом был во всем поддерживаем президентом. Наличия у него научного склада ума Андрей Константинович не обнаружил, но зато сразу определил склонность к всевозможным интригам.
    Шумахер оказался достаточно ловким и осторожным чиновником. Именно что чиновником, хотя он гордо именовал себя ученым. С персоной, назначенной на академическую должность лично императором, следовало вести себя крайне осмотрительно. Поэтому Шумахер благоразумно предпочел не задевать Нартова и даже попытался свести с ним дружеские отношения. Однако у последнего его потуги вызвали лишь стойкое отторжение.
    Талантливый от Бога механик, достаточно преуспевший в других науках, хотя и не получивший ученых степеней, Нартов не смог найти ни одной точки соприкосновения с Шумахером. Мало того, будучи человеком самолюбивым, прямолинейным, не стесняющимся в высказываниях, не менее властным и в то же время питавшим стойкое отвращение к интригам, Нартов очень быстро настроил Ивана Даниловича против себя.
    Шумахер не смог не отреагировать на подобное обращение. В конце концов, с его мнением в Академии наук считались все, пусть он и не пользовался всеобщей любовью. И противление какого-то механика, не имеющего никаких сколь-нибудь значимых достижений, наносило его авторитету весьма существенный урон.
    Осада началась по всем правилам военной науки. Иными словами, Шумахер стал подбираться к Нартову издалека. Незначительное, практически безобидное замечание. Требование внести исправления в предоставленный отчет. И так далее и тому подобное. Но с каждым разом придирки становились более существенными, а нажим все более жестким. Шумахер ждал хоть какого-нибудь противодействия, кроме проявляемого его оппонентом завидного упрямства и упорства.
    Наконец он уверился в том, что император не выказывает никакого интереса к судьбе своего протеже. Что же, вполне объяснимо. По неизвестной Шумахеру причине государь решил помочь Нартову в устройстве его судьбы и составил протекцию при определении в Академию наук. В дальнейшем тот сам должен был позаботиться о себе. Будь иначе, и Нартов обязательно пожаловался бы Петру на притеснения. Ведь он обучал императора основам механики и виделся с ним еженедельно. Но ничего подобного не произошло. Поэтому Иван Данилович счел, что руки у него полностью развязаны.
    По-настоящему он ударил по Нартову через месяц, когда потребовал, чтобы из механической мастерской убрали ткацкий станок. По его мнению, Андрей Константинович слишком уж много уделял ему внимания. К тому же задействовал в его совершенствовании некоторых студентов, что было крайне неприемлемо. В неравном противостоянии Нартов был вынужден подчиниться, так как президент академии Лаврентий Лаврентьевич Блюментрост безоговорочно принял сторону Шумахера.
    Как результат – Андрей Константинович перевез стан к себе домой и продолжил работу над ним в свободное от службы время. Невозможно передать словами чувства, которые он испытывал. Вместо того чтобы сосредоточиться на исполнении воли государя, он вынужден был заниматься различными поручениями по Академии наук.
    Нет, он конечно же ведает механическими мастерскими, и это накладывает определенные обязанности. Мастерские должны производить точные инструменты, необходимые для научных изысканий, строить приборы по предоставляемым чертежам, изготавливать принадлежности для флота. Но ведь всему есть предел, и для всего этого вовсе не обязательно постоянное пребывание Андрея Константиновича в самой мастерской. Он видел свою основную задачу в проведении занятий и обеспечении бесперебойной работы мастерских и должного контроля. В конце концов, у него тоже были свои изыскания.
    Однако Шумахер не позволял ему работать даже над своими чертежами, пока Нартов находился в стенах академии. А там он проводил весь день, с раннего утра и до позднего вечера. Он стремился как можно быстрее выполнить волю государя, но в то же время не мог оставить и своих учеников, тянувшихся к знаниям.
    Имея в свое время негативный опыт, когда в начале пути у него были бездарные учителя, он понимал, насколько трудно пробиться таланту. Ведь каждый ученик индивидуален. Есть такие, что с легкостью схватывают все на лету. А есть иные. Они начинают тяжело, с натугой, но постепенно, как сани с горы, начинают катиться все быстрее и быстрее. Тут главное не упустить момент, поддержать, поправить, помочь объехать препятствие, а потом с удовлетворением наблюдать за проявляемыми успехами.
    – И я рад вас видеть, Иван Данилович, – обернувшись к Шумахеру, как можно спокойнее произнес Нартов.
    – А не скажете ли, отчего вы задержались на два часа? – с показной любезностью поинтересовался Шумахер.
    – А отчего вас так интересует это? Разве я опоздал на лекцию или какой непорядок в мастерской?
    – Откуда вам знать, как обстоят дела в мастерской, если вы только сейчас соизволили переступить порог академии? Видите ли, Андрей Константинович, возможно, это для вас явится откровением, но дело в том, что наше заведение работает по определенному регламенту. Ах нет, для вас это не может быть новостью, ведь вы уже неоднократно его нарушаете. – Шумахер, говоря это, даже всплеснул руками.
    – Браво, господин Шумахер. В кои-то веки я с вами согласен, – легонько похлопав в ладоши, вмешался в разговор появившийся в большом коридоре Якоб Герман.
    – Господин Герман. – Шумахер отвесил легкий поклон, приветствуя известного на всю Европу математика.
    Вообще-то, несмотря на то что Герман появился в стенах академии благодаря стараниям Шумахера, они вели себя как кошка с собакой. Поэтому то, что один из них поддержал другого, было в высшей степени странно. Впрочем, Нартов невольно выступал сплачивающим элементом. Выскочка, появившийся здесь по прямому указанию его величества.
    И бог бы с ним, если бы его поставили руководить мастерскими, механиком он был признанным. Но ведь высочайшим указом он стал академиком. Человек, не имеющий научных трудов, по большому счету ремесленник, вставший в один ряд с ними. Нет, это было слишком. Поэтому нападки со стороны академиков для Нартова были не в новинку. В отличие от Шумахера, господа ученые с самого начала выказывали ему свое пренебрежение.
    – Господин Нартов, люди с куда большими заслугами перед наукой не позволяют себе опаздывать. Понимаю, вы ищете себе оправдание в том, что в мастерской полный порядок. Но, во-первых, вы не можете знать этого наверняка, а во-вторых, порядок в мастерских вовсе не ваша заслуга, так как он существовал еще до вашего появления. Но как легко все может быть разрушено в результате проявления небрежения.
    – Господин Герман, с каких это пор вы считаете себя вправе делать мне какие-либо замечания? – наливаясь кровью, с нескрываемой угрозой поинтересовался Нартов.
    – С тех пор, как вы, прикрываясь именем государя, стали ставить свои личные интересы выше интересов академии и науки в целом. Впрочем, стремление улучшить ткацкий станок и обогатиться на этом мне вполне понятно. Однако, будучи удостоенным высокого звания академика, вам следовало бы все же в первую очередь думать об интересах науки.
    – В первую очередь я думаю об интересах России. И исполняю повеление государя.
    – Значит, по-вашему выходит, что мы здесь занимаемся самодеятельностью? А между тем все академики в стенах этого заведения оказались по личному приглашению еще Петра Великого. Не надо считать себя кем-то исключительным. За вашим высокопарным заявлением нет никакого основания, кроме банального желания набить свой кошель. При этом для производства работ над созданием станка вы требуете выделения вам финансов из казны академии и настаиваете на использовании возможностей здешней мастерской. При всех моих противоречиях с господином Шумахером в данном случае я должен с ним согласиться, ибо amicus Plato, sed magis amica est veritas. Ах да. Вы же не сильны в латыни, но мне нетрудно перевести: Платон мне друг, но истина дороже. Так-то, любезный господин Нартов.
    – Вы просто лжец, господин Герман.
    – Вы назвали меня лжецом? – Математик даже прищурился, метнув в Нартова гневный взгляд.
    – Господа, господа! – Понимая, что ситуация становится пиковой, Шумахер попытался встать между ссорящимися.
    Одно дело – третировать неугодного, лишать его финансирования, ограничивать свободу действий, прикрываясь различными положениями и регламентами и оставаясь в рамках закона. И совсем иное – когда переходят на личности. Как ни крути, но господа академики все без исключения дворяне. В России же сейчас вовсе не времена покойного кардинала Ришелье, когда за дуэль на территории Франции можно было поплатиться головой.
    – Разумеется, вы лжец, так как ничто из сказанного вами не является правдой.
    – Превосходно. Надеюсь, вы находитесь в дворянском достоинстве, господин Нартов.
    – Можете не сомневаться.
    – В таком случае, я требую удовлетворения.
    – Господа…
    – Господин Шумахер, это уже не входит в вашу компетенцию, так как здесь вступает в силу кодекс чести, – сухо оборвал фактического главу академии Герман. – Или господин Нартов желает принести мне свои извинения?
    – Отчего же. Я принимаю вызов.
    Нартов смотрел на Якоба Германа с нескрываемой злостью. В этот момент он готов был вбить этого швейцарца в землю, по самую маковку. И надо заметить, вполне мог это сделать, значительно превосходя его физически. Но коль скоро на тебя не бросаются с кулаками, а вызывают на поединок, будь добр действовать согласно кодексу чести…

    Петр был несказанно зол. Нет, он был взбешен! Подумать только, Академия наук – и вдруг дуэль, едва не окончившаяся смертоубийством. Впрочем, насчет «едва» пока ничего не ясно. Нартов все еще пребывал в тяжелом состоянии, и Иван Лаврентьевич Блюментрост не мог поручиться за его жизнь.
    Андрей Константинович обладал довольно крупным телосложением, и сойдись он с Германом в кулачном бою, то непременно поколотил бы его. Но согласно кодексу чести драться на дуэли надлежало не на кулаках, а на шпагах. Всем представлялось, что это будет довольно забавное зрелище. Еще бы, два книжных червя, взявшиеся за оружие. Но на деле все оказалось не так. Герман при всей своей деятельности все же уделял время обучению владением клинком, чего нельзя было сказать о Нартове.
    Схватка закончилась, едва начавшись. Швейцарец, не мудрствуя лукаво, дождался атаки, легко отбил неловкий выпад и вогнал узкое лезвие шпаги в грудь русского медведя. Потом отвесил церемонный поклон и направился к своей карете, предоставив заботу о раненом его секундантам.
    Господи, это каким же надо было быть глупцом, чтобы не понять таких простых вещей! Человек, не имеющий ученых степеней, в этом клубке змей, именуемых светочами современной науки, получив высокое назначение, неизменно подвергнется нападкам. Впрочем, Петр был готов оказать всестороннюю поддержку своему протеже. Но это при условии, что ему было бы известно о происходящем.
    Нартов же оказался достаточно гордым, чтобы не просить о помощи. Петр не ожидал от него подобного. В былые времена Нартов не стеснялся обращаться к Петру Великому с просьбами оградить от нападок того же светлейшего, вмешивавшегося в дела, в которых тот не смыслил.
    Когда Петру доложили о подоплеке дуэли, он просто рвал и метал. Как такое могло произойти?! Как такое вообще возможно в стенах академии?! И вообще, отчего он узнает об этом, когда все уже свершилось?!
    Разумеется, Лаврентий Лаврентьевич Блюментрост тут же был вызван на ковер. Петр внимательно слушал президента академии, неосознанно отмечая, что тот прекрасно владеет русским языком. Вроде два родных брата, от одних родителей, а поди ж ты. Иван Лаврентьевич говорит с ярко выраженным акцентом, как истинный немец, словно и не родился в Москве. Наверное, все дело в возрасте. Иван Лаврентьевич рос в то время, когда Немецкая слобода в Москве была более замкнутым мирком. А Лаврентий Лаврентьевич родился не просто на пятнадцать лет позже, а уже в другую эпоху. Акцент у него конечно же присутствует, все же Немецкая слобода оставила свой отпечаток и на нем, но уже более мягкий, и уж буквы-то он все выговаривает правильно.
    – Итак, суть проблемы в том, что все решили, будто Нартов злоупотребляет моим расположением и использует ресурсы академии в личных целях.
    – Но ведь все именно так и выглядит, ваше величество.
    – Только выглядит, Лаврентий Лаврентьевич, – скрипнув зубами, возразил Петр, откидываясь на спинку стула. – Андрей Константинович действительно исполнял мою волю. Я поручил ему изготовить ткацкую махину и заверил, что он может полностью рассчитывать на мою поддержку и ресурсы академии.
    – Но откуда нам было это знать доподлинно, ваше величество?
    – Поинтересовавшись у меня, а не затевая глупую ссору на ровном месте. Тот же Герман проводит достаточно много времени со мной и вполне свободен в общении.
    – Андрей Константинович мог обратиться ко мне. Но он этого не сделал. Поэтому я считаю, что особой вины господина Германа в произошедшем нет. Он просто посчитал господина Нартова за выскочку, а остальное явилось результатом возникших противоречий.
    Петр метнул в Блюментроста гневный взгляд, отчего тот побледнел. По вине президента академии и одного из академиков император едва не лишился одного из талантливейших людей современности. Да даже если все обернулось бы иначе, Герман тоже весьма ценный ученый.
    Главное успокоиться. На горячую голову правильное решение не принять. Вдохнуть и на счет «десять» выдохнуть. Вот так куда лучше. Во всяком случае, получается себя контролировать. А это ох как важно, чтобы не наломать дров.
    – Я тут с учителями своими беседы имел да тишком разузнал, что к чему, – когда ему удалось совладать с собой, угрюмо начал Петр. – Что же это творится, Лаврентий Лаврентьевич? Бегут академики и иные ученые из академии. Вон Якоб Герман сказывает, что контракт продлевать не хочет, иные думают так же. Кафедра химии и практической медицины без академика пребывает, потому как желающих ехать к нам нет и из местных никто на то место не зарится. И это при таком-то жалованье! Академикам платят от тысячи до полутора тысяч рублей в год, нигде такого нет, а желающих не находится. Не объяснишь?
    – Право, ваше величество…
    – Ты словоблудие-то для других прибереги. Хорошо было, когда я, про свой долг позабыв, предавался охотничьим забавам? Молчи. Все одно правду не скажешь. А я отвечу. Плохо. По сей день не пойму, как все не порушилось. А все оттого, что тело без головы жить не может. Отруби руку – выживет, а вот без головы никак. Ну я-то по глупости и по малолетству, но ты-то взрослый муж. Как можно было отстраниться от всего и дела академии полностью передать в руки Шумахера, кой прямо-таки измывается над преподавателями и академиками? И в случае с этой дуэлью его поведение и интриги не последнюю роль сыграли.
    – Но, ваше величество, его поведение объясняется нападками со стороны академиков. Они далеко не так святы, как хотят казаться.
    – Если из-за одного пока никак себя особо не проявившего российская наука теряет нескольких, коих имена знают по всей Европе, то, по-моему, выбор очевиден. Да я за одного только Нартова его прибить готов. Значит, так. Шумахера в академии я видеть не желаю. Все бразды правления взять в свои руки. Навести в академии должный порядок, дабы работа проистекала на должной высоте. Шумахер должен убраться из академии тихо и без претензий. Если хотя бы рот раскроет, я велю учинить полное следствие, и не силами академии, а с привлечением КГБ, ибо наука дело государственное.
    – Слушаюсь, государь, – понимая, что здесь говорить уже не о чем, смиренно согласился с решением Блюментрост.
    – Далее. Лаврентий Лаврентьевич, ты либо наведешь в академии порядок, либо ответишь по всей строгости. Не надо набираться храбрости и просить об отставке. Не получишь. Сумел все разладить, сумей и собрать в кучу, вначале у тебя прекрасно получалось, пока ты не обленился и не свалил свои обязанности на Шумахера. Дед мой мечтал, чтобы эта академия заняла достойное место в ряду иных европейских. Поверь, так оно и будет, даже если мне придется с тебя семь потов согнать и все соки выжать. А теперь иди. Напрямую в дела академии я больше вмешиваться не желаю, а потому давай-ка управляйся со всем прилежанием, дабы умы научные могли трудиться без помех. И еще. Место академика на кафедре механики можешь считать свободным.
    – Но Андрей Константинович может поправиться.
    – Поправится он или нет, вам на растерзание я его больше не отдам. Прояви ты и иные ученые к его работе хотя бы толику интереса и окажи хоть малейшую помощь, то финансирование академии могло бы значительно возрасти. Не пожелали, вот и варитесь в своем соку. Нартову же я предоставлю возможность работать, а не грызться с вами. Дай только Господь, чтобы поправился.

    – Андрей Константинович, как же так-то?
    – Да вот, Яков Тимофеевич, достали до печенки, ну и… А вообще, как-то все глупо получилось, – с бесстрастным выражением лица и с видимым трудом произнес лежащий на кровати Нартов.
    – Еще бы не глупо. Куда ты на поединок, коли только и того, что шпагу носить научился, – сокрушенно качая головой, осудил раненого Батищев.
    – А что было делать? – не согласился Нартов. – Труса праздновать?
    – Ладно, хватит о том. Блюментрост поговаривает, что кризис миновал, теперь прямиком на поправку пойдешь. Но на будущее пусть тебе наукой будет.
    – Конечно, будет. Теперь буду фехтованию учиться.
    – Вообще-то я не о том.
    – А я о том, – упрямо заявил раненый.
    – Ну и зря. Тем более государь указ издал, запрещающий лицам, имеющим отношение к науке, защищать свою честь с оружием в руках. Теперь подобные ситуации должны рассматривать суды чести при Академии наук, и по их приговору виновный должен будет принести извинения. Правильный в общем-то закон. Умы недюжинные в науках, а сцепились как наемники последние.
    – Может, и правильный, да только я все одно клинок осваивать буду.
    – Ну то дело твое. Время девать некуда – осваивай фехтование. Я одного понять не могу. Коли тебе житья в той академии не давали, отчего к государю не обратился?
    – Да понимаешь ли, Яков Тимофеевич, когда дело при Петре Великом было, то оно не зазорно, потому как успел я в его глазах цену обрести. А тут что же, только месяц в академии, еще ничегошеньки не измыслил, никак себя не проявил, а уж требую к себе особого отношения? Неправильно это. Думал, как только первых успехов добьюсь, так и устрою этим академикам русскую баню. Но сразу не заладилось. Все на свои деньги дома делал, ни копейки из этого Шумахера вытрясти не сумел.
    – И сколь еще тебе нужно было времени?
    – Так первая задумка уж готова. Я челнок-самолет измыслил. Теперь прокинуть уток без труда можно, и не то что на малом стане, но и на большом. Хоть в четыре сажени шириной. Думал, доложу государю, а тут уж и вывалю, так чтобы места всем мало было. Вижу ведь, как ему интересны не простые научные изыскания, а те, что к практике с пользой приложить можно.
    – Выходит, тебя на взлете сбили, как добрый охотник птицу, – покачал головой Батищев.
    – Эка сказал. Яков Тимофеевич, ты не поэт ли, часом?
    – Нет, Андрей Константинович, мы все больше по грешной земле хаживаем. Вот, теперь по морю пройтись собрался.
    – К чему это?
    – Наши мануфактуры уж объехал. Есть кое-какие задумки. Но сначала хочу в Англию съездить, глянуть, как у них с канатным делом обстоит. А там уж и волю государя можно будет исполнять. Я, по сути, не просто тебя навестить заглянул, но еще и проститься. Рад, что ты на поправку пошел, теперь в покое поеду.
    – Что же, счастливого тебе пути, – не без горечи напутствовал товарища Нартов.
    А чего не горевать. Батищев при деле любимом, а Нартов из-за своего нрава крутого, несдержанности да гордыни лежит прикованный к постели. Ну да ничего. Дай только Господь встать на ноги. Он еще всем покажет.

Глава 8
Дела уральские и алтайские

    Обстановка, мягко говоря, угнетала. Впрочем, как и во всех остальных коллегиях. Петр поочередно побывал в каждой из них. Как так случилось, что Берг-коллегия оказалась в конце списка, он объяснить не мог. Само как-то вышло. Посещение того или иного присутственного места не было связано с каким-то плановым обходом. По мере возникновения того или иного вопроса или интереса Петр направлялся в соответствующую коллегию. А так как на личное участие в государственных делах он выделял только один день, все остальные посвящая учебе, то и добраться сюда вышло только теперь.
    Впрочем, наверное, все зависело от интересов. Если в иные места он ходил только для того, чтобы ознакомиться и иметь определенное представление, то были места, которые он посещал целенаправленно. Так, например, медицинская канцелярия удостоилась трех его визитов. Хотя императору удалось застать на месте ее начальника Блюментроста только один раз. Вопреки ожиданиям общественности это не вызвало неудовольствия императорской особы. А чего его выказывать, коли глава канцелярии делом занят, да еще и результаты положительные имеет, с коими Петра ознакомили помощники.
    Дважды он был в Мануфактур-коллегии. Причем во второй свой визит Петр был явно раздражен. Еще больше его расстроили правдивые ответы на поставленные вопросы. Если у президента и было желание укрыть или завуалировать хоть что-то, делать этого он не стал, больно уж внушительно в этот момент выглядел юный Петр.
    После его отбытия чиновники облегченно отерли выступившую испарину, уж больно молодой император напоминал своего деда. Вот только в отличие от него он не кричал, не гонял чиновников дубиной, не грозил карами. Но его ледяное спокойствие и твердый взгляд нагоняли не меньшее почтение и трепет, а ведь мальчишке только пятнадцатый год. Что же будет дальше?
    Едва придя в себя после грозного посещения, служащие коллегии чуть ли не всем скопом с перьями наперевес набросились на листы бумаги. Времени было слишком мало, сроки император ужал до предела. Вызвать всех владельцев мануфактур и заводов в столицу, притом что имелись и весьма удаленные предприятия, а самих хозяев вполне могло и не оказаться на месте, не такое уж и простое дело.
    Вот после посещения Мануфактур-коллегии Петр и направился прямиком в Берг-коллегию, расположенную в отдалении, в совсем даже не представительного вида здании. Вообще, Петра слегка раздражало то обстоятельство, что коллегии в некотором роде были разбросаны по столице. А ведь куда удобнее, если бы они были сосредоточены в одном месте.
    Впрочем, здание Двенадцати коллегий в настоящий момент строилось. Но когда это строительство будет закончено, было абсолютно непонятно. Как объяснили Петру, неразбериха началась, когда возведение здания отдали на откуп самим коллегиям. Потому и строили огромное здание из двенадцати идентичных трехэтажный секций с переменным успехом. Скорее всего, и ввод зданий в эксплуатацию произойдет не одновременно…
    Но несмотря на одну общую черту всех коллегий, а в частности убогость обстановки, Петр обратил внимание на это именно здесь. А может, Берг-коллегия в этом плане все же переплюнула остальные? Кстати, чистотой и порядком в общем ряду выделялась медицинская канцелярия. Здесь же… Давно не мытый пол, порченая мебель, обтертые стены, заросшие паутиной потолки, горы свернутых в трубочку документов, разложенных по полкам, напоминали поленницы дров. Изгвазданные чернилами столы, заваленные как бумагами, так и засаленными толстыми книгами. У одного из писарей вместо чернильницы отбитое дно бутылки, все перья неестественно грязные и истрепанные.
    Все это дополнялось тем, что в двух не особо больших комнатах за четырьмя видавшими виды столами работали сразу восемь человек. Третья комната предназначалась для президента и вице-президента коллегии. Там же проводились совещания коллегии, а в углу примостился столик секретаря. Внешний вид работающих здесь чиновников оставлял желать лучшего. У шестерых одежда старая, потрепанная, а один, мужчина лет пятидесяти, так и вовсе одет чуть ли не в рубище.
    Н-да-а. Картина в принципе везде одна и та же, но отчего-то именно здесь она резанула взгляд особо. Берг-коллегия, подопечные которой отличаются состоятельностью, в особенности уральские заводчики, представляла собой резкий контраст. Надо будет все же обратить особое внимание на размещение присутственных мест. Взять бы строительство под особый контроль, да только в казне денег нет. Каждая коллегия изыскивает средства по мере сил и возможностей.
    Пройдя на место президента, Петр разместился на неожиданно удобном стуле. Вот о себе любимых начальники никогда не забывают, а о подчиненных… Юноша заметил, что ножка одного стула в общей комнате была обильно обмотана веревкой. Сидеть на таком все равно что моститься на сухом и потрескавшемся суку.
    Беседа с президентом Зыбиным заняла совсем немного времени. Петр высказал ему свое пожелание вызвать всех заводчиков в столицу на прием к императору. Потом приказал подать кое-какие интересующие его сведения. Видя, что все команды дублируются тому самому мужчине в рубище, оказавшемуся архивариусом, Петр отправил президента и остальных исполнять поручение.
    – Как звать?
    – Ваш покорный слуга Рябов Иван Пантелеевич, архивариус Берг-коллегии…
    – Иван Пантелеевич, а отчего у тебя такой затрапезный вид? – не без любопытства поинтересовался Петр.
    Рябов попросту впал в ступор. И не поймешь отчего. То ли внимание государя к его скромной персоне тому виной, то ли вопрос был из разряда тех, что вызывал у него крайнюю степень стыда. Вон и покраснел сразу как рак. Но вопрос задан, и император смотрит на него с вниманием.
    – Кхм… так… ваше императорское величество, у меня пятеро деток…
    – И что же, это достойная причина? Вон остальные, хотя одежда и не новая, но вполне достойно выглядят, себя блюдут. Или у них жалованье побольше будет?
    – Хм… э-э-э… кхм…
    – Иван Пантелеевич, тебя ведь император спрашивает, а ты только мычишь.
    Ошибка. Теперь мужчина и вовсе смешался, не зная, что и ответить. Наконец набравшись смелости, Рябов, едва выталкивая из горла слова и практически не шевеля губами, заговорил. Впрочем, он не изменил себе и остался немногословным.
    – Поменьше… Но это от моей неопрятности и бестолковости.
    Бестолковый архивариус в столь значимом учреждении? Ладно. Пора к делу. Оно, с одной стороны, забавно наблюдать за тем, как кто-то мнется и млеет в твоем присутствии. Раньше Петр еще и проказу какую учинил бы, и далеко не безвинную. Но тут неожиданно для самого себя только вздохнул и потребовал представить ему бумаги касаемо заводов и месторождений различных руд Урала и Сибири.
    Вот именно это и было основной причиной его сегодняшнего посещения Берг-коллегии. После болезни с ним происходило нечто странное, и довольно часто. То сны какие-то яркие, четкие и осознанные. Нередко, проснувшись, он уже знал, как следует поступить в той или иной ситуации, хотя зачастую и не помнил, что именно ему приснилось. А бывало, странное приключалось и наяву. Взять тот же случай на охоте, когда, вместо того чтобы впасть в оцепенение или бежать, он уверенно двинулся навстречу опасности, что в итоге спасло как его жизнь, так и жизнь Михаила Барабанова, того самого гвардейца.
    Кстати, он уже Мальцов, сержант, дворянин, владелец деревеньки под Санкт-Петербургом, где сейчас хозяйничает его жена. Фамилию ему дал лично император. Не забыл, как дюжий гвардеец его мальцом окрестил, отбрасывая себе за спину. Сам ветеран вместе с денщиком Василием сопровождает Петра во всех выездах и находится при нем неотлучно. Как и шесть гвардейцев, но эти меняются, чередуя службу и отдых.
    Так вот, Берг-коллегию Петр посетил по наитию, так как иных причин и не было. Сведениями о нареканиях к качеству товаров, производимых подопечными коллегии, он не располагал, чего не сказать о Мануфактур-коллегии. Но сегодня поутру он понял, что ему необходимо посетить владения Зыбина. Мало того, у него даже возник ряд вопросов, в которых следовало разобраться.
    По мере того как он изучал документы, у него появлялись дополнительные вопросы. Он требовал те или иные бумаги и сведения. Опять вчитывался и… Вопросов становилось все больше и больше. Начав с одной бумаги, он уже завалил ими весь стол. Впрочем, он точно помнил, куда и какую бумагу положил, а главное, что в них указано. Поэтому, если требовалось что-то уточнить, он без труда выуживал нужный документ, перечитывал, делал короткую запись в записной книжке и вновь возвращался к работе.
    При этом он сыпал уточняющими вопросами, гонял за все новыми бумагами Ивана Пантелеевича, который, несмотря на возраст, выказывал изрядную подвижность. Неопрятный? Может быть. Бестолковый? Ну уж вряд ли. С получением первой бумаги и ответов на первые вопросы произошла заминка, но в процессе работы, окунувшись в родную стихию, Рябов перестал тушеваться и мямлить, отвечал четко и по сути. Петр ничуть не сомневался, что в этих бумажных завалах никто и никогда не разберется. Но Иван Пантелеевич безошибочно и без проволочек представлял все потребное, а главное, был в курсе содержимого всего представленного императору.
    – Иван Пантелеевич, ну а теперь-то ответишь мне, отчего такой умный и знающий свое дело человек имеет столь затрапезный вид? – наконец покончив с делами, опять поинтересовался Петр. – Господи, да ты же только что был просто огонь, а теперь опять мямлить собрался! Отвечай честно, слово даю, все останется без последствий. Иван Пантелеевич, тебе только что сам император слово дал. Ты вообще понимаешь, что происходит?
    – Простите, ваше императорское величество. Но что я могу ответить? Вы позволите мне удалиться на одну минуту? Это только ради того, чтобы ответить на ваш вопрос, – поспешил оправдаться архивариус.
    – Ну иди, – разрешил Петр.
    Рябов вернулся даже быстрее, чем через минуту. Найти пару-тройку документов, которые он принес, для человека с его навыками не составляло труда. Но вот вместо того, чтобы дать четкий ответ, предлагать императору читать самому… Однако Петр опять сдержался, глядя на стоящего напротив него понурившегося Рябова. Ладно. Пусть так.
    Предполагая, что документы уложены в нужном порядке, Петр начал ознакомление с верхнего. Ох как интересно! Нет, это решительно интересно! Ну дед! Ну… Просто нет слов. А впрочем, чему тут удивляться? Вечный недостаток средств, огромная армия, съедающая больше половины бюджета. Кстати, казна пуста и ныне. Поговаривают, что дед все же оставил некий запас и даже доходы при нем превышали расходы.
    Но, похоже, за пять лет, прошедших после его смерти, растащили все. Даже от конфискованных миллионов Меншикова следа не осталось. Тряхнуть бы Долгоруковых. Нельзя. Никакая прибыль не возместит того, что может начаться, все же на престоле он устроился еще непрочно. Опять же к делу тому причастны и те, кто ныне рядом с императором, а уж этих не тряхнешь. Нет у него иных, так что и этих беречь нужно.
    Ладно. Итак, принесенные Рябовым новые документы. Денежное содержание чиновников было если не на приличном уровне, то на вполне удовлетворительном. Помимо жалованья им полагалось еще и хлебное довольствие. Но это вначале. Указом Петра Первого от 1723 года предписывалось в случае невозможности изыскать деньги в достаточной мере на более нужные статьи брать их из окладов чиновников, разложив эту сумму на всех служилых людей по империи. А вот эта бумажка свидетельствует, что четверть жалованья и хлебный оклад были отобрали в тот же год. Годом позже еще один указ, урезающий оклады чиновников вдвое. Опять указ, ого, это уже при нем, о прекращении выплаты окладов, в том числе и хлебных, мелким чиновникам, которым предстояло кормиться от дел своих. А вот это тоже интересная бумага – расписка, что чиновник обязуется в случае надобности вернуть полученное жалованье в казну.
    И вот этих чиновников, в том числе согласно уже его указу, должны будут штрафовать на пять рублей от каждого прижитого. И тех, кто дает мзду, тоже к ответу. А за что? Они, получается, не мзду дают, а вовсе подаяние преподносят. Ох как интересно в империи Российской все устроено. Все же не зря он сюда сегодня добрался и несколько часов кряду просидел за кипой бумаг. И не знал, но как чувствовал.
    – Хм. И как же народец не разбежался-то, да еще продолжает служить, а, Иван Пантелеевич?
    – Так бежали ведь. И в деревню, и на мануфактуры, и куда глаза глядят. Под замок или на цепь сажали, как каторжанина какого, и заставляли работать, – вдруг осмелев, заговорил Рябов.
    – Получается, что тебе оклад денежный не положен.
    – Ни денежный, ни хлебный. А как я могу кормиться от дел? Архивариус не больно-то часто и потребен. А если и потребен, то лицу начальствующему, с которого на прокорм не получишь. Правда, некоторые подкинут по малости, от собственной доброты душевной. Но то очень редко. Спасибо Зыбину Алексею Кирилловичу, поддерживает он меня, помогает чем может.
    Еще бы не поддерживать такого работника! Архивариус от Бога, можно сказать. Уметь ориентироваться во всем этом безобразии, – это талант надо иметь. Он, Петр, тоже любит разбрасывать бумаги на столе. Но его кучка с этими завалами ни в какое сравнение не идет.
    – А что же у вас здесь все разбросано в беспорядке, Иван Пантелеевич?
    – Так ведь места нет. У нас имеются еще две комнаты, так одна под завязку забита бумагами, а в другой лаборатория Берг-коллегии располагается, в коей кроме всего надлежащего еще и образцы пород хранятся. Вот отстроят здание Двенадцати коллегий, тогда и можно будет все в надлежащий вид привести.
    Это если Рябов завтра же не отдаст Богу душу. Потому как другой тут точно с ума сойдет. Ну да сделать с этим пока ничего не получится. Разве только… Ох, сколько тут уж поотмечено, а пометок об исполнении-то и нет. А что делать, если, куда ни кинься, сразу упираешься в деньги, которых просто нет. Вздохнув, Петр вновь сделал пометку в своем блокноте. При этом он даже не имел представления, когда сможет не то что заняться данным вопросом, но хотя бы вспомнить о нем.

    «Поставщик Двора Его Императорского Величества». Акинфий Никитич не без удовольствия в очередной раз ознакомился с грамотой, увенчанной эмблемой сообщества поставщиков – сверху императорская корона, ниже наполовину распахнутый пурпурный плащ, подбитый горностаем, с боков скипетр и держава. Далее идет текст, из которого следует, что обладатель сей грамоты, Демидов Акинфий Никитич, промышленник и предприниматель Российской империи, за беспримерные труды во славу отечества удостаивается высокого звания поставщика двора императора Российской империи. Также указывается, что отныне кроме своего клейма на всей продукции, то есть от слитков металла и до последнего топора, должно ставить клеймо поставщика, по указанному образцу. Хм. Просто и вполне убедительно – овал, внутри которого двуглавый орел, поверху надпись «Поставщик Двора Его Императорского Величества», понизу «А. Н. Демидов».
    Оно конечно, клеймо «Старый соболь»[15] нынче не то что по всей России известно, но и в Европе очень даже ценится. Уж кому-кому, но Демидову никакая протекция не нужна. За его изделиями в ряд выстраиваются, скупая все на корню. Клеймо «Старый соболь» – это не только указание на принадлежность к продукции его заводов, но и эталон качества. Однако приятно, что тебя выделили особо.
    Тут, правда, дело какое: выделили-то не его одного. Из ста десяти промышленников такого знака удостоились еще десять человек. Тут и брат его, Никита, также занимающийся выделкой металлов и оружия, и Гребенщиков, что наладил производство майолики[16], и Гранин с Родиным, их мануфактуры выдают шелка не чета другим, и уж несколько лет товар почти полностью уходит за границу, есть и другие. Но с другой стороны, их только десяток, да еще три казенных завода.

    Вообще-то не все поставляют свои товары ко двору императора. Ну к чему там нужны, например, канаты с казенной мануфактуры близ Санкт-Петербурга? Однако это знак того, что император лично считает не зазорным пользоваться продукцией данных мануфактур и заводов. Иными словами, знак качества, отмеченный лично Петром Вторым. А это, как ни крути, показатель. Что с того, что сам Петр Алексеевич в том мало чего смыслит? Вокруг него найдется достаточно людей, знающих в том толк. И ведь тут какая подоплека, попробуй ошибись, ведь то лицо России для всей Европы. Вот и старались в коллегиях, отбирая только лучших, уже не первый год демонстрирующих неизменное качество.
    На общем сходе промышленников от императора услышали не только хвалебные отзывы. Имелись и те, кому серьезно попеняли за неудовлетворительное качество товаров. Но Акинфию Никитичу показалось, что горше попреков тем было видеть, как выделяют других. Интересно измыслил государь. Этот знак теперь будет манить покупателей похлеще любого зазывалы.
    Признаться, все, что Демидову приходилось слышать об императоре до сегодняшнего дня, не внушало оптимизма. Мальчишка, взошедший на престол, сразу же почувствовавший власть великую, начал с того, что полностью отдался праздности и развлечениям. По году не вылезал из лесов, где бил разную дичь и жил бивачной жизнью, ничуть не заботясь проблемами государства.
    Демидовы всегда умели работать, копить деньги, а еще вкладывать их с выгодой, дабы не только преумножить богатство, но и расширить производство. Шутка ли, сейчас только у него, Акинфия, два десятка заводов по Уралу, Алтаю и в Туле. Но так уж повелось, что, казалось бы заботясь о своем благополучии, они всегда думали об интересах России. Поэтому слухи об образе жизни Петра Второго, доходящие до Демидова, его не радовали.
    С другой стороны, отсутствие на престоле истинного государя ему лично было на руку. В мутной водице куда проще ловить рыбку. Имелись у него задумки, которые уже начали воплощаться. Если все выйдет как надо, то он не только увеличит свою казну, но еще и безболезненно сможет заняться расширением своей империи на Урале.
    Нет, мыслей о том, чтобы посягать на государственные устои, у него не было. Но вот обрести серьезное влияние и возможность диктовать собственную волю, начиная от Железных гор и далее на север и восток, было вполне возможно. Если же удастся встать на губернаторство в Тобольске, так и вовсе получался чуть не удельный князь.
    Не вяжется с тем, что он искренне душой за Россию болеет? А это с какой стороны поглядеть. До появления Демидовых на Урале те места были дикие и необжитые. Теперь же их стараниями не просто строятся заводы, но и появляются поселения там, где раньше только зверье обреталось. А как получит власть, так у него и возможностей станет куда как больше, чтобы те края, в запустении пребывающие, ожили и наполнились русскими людьми.
    Правда, тут поаккуратнее нужно, не зарываться. Имелся уже опыт с одним из губернаторов, при Петре Великом. Гагарин за свои проделки живота лишился. Однако Демидов края всегда видел и умел при необходимости подмаслиться. Власть властью, но это все интересно живому, а не мертвому. Так что самоцелью власть для него не была, но коли случится, то он не растеряется и не откажется от своего шанса. И то, как вел себя государь поначалу, вполне отвечало его чаяниям.
    Однако после болезни Петр изменился. Начал интересоваться делами государственными. Пусть он еще молод и не имеет опыта, как и ума по большому счету, таковой приходит только с годами, но он старается. Демидов не слышал о том, чтобы государь устраивал пышные приемы и ассамблеи, хотя остальным подобного не запрещает и, мало того, всячески поощряет. А вот сам на подобных мероприятиях бывает редко, отдавая все время обучению наукам и управлению государством, добиваясь при этом успехов.
    Взять последнюю затею. Акинфий Никитич был убежден, что дело это стоящее и пойдет только на пользу промышленникам. Люди предприимчивые и самолюбивые, уже имеющие достаток, а порой так и весьма солидный, как он сам, им уже мало просто преумножать свое богатство, хочется выделиться в общем ряду. Что толку, что их продукция не уступает, а порой превосходит по качеству иноземную? Оно, конечно, греет, да только хочется и признания. И вот государь придумал, как выделить одних в ряду других.
    Происходящее порождало у Акинфия Никитича противоречивые чувства. С одной стороны, радостно за державу. С другой – в укреплении власти и появлении целеустремленного правителя он видел угрозу собственным планам. Оно вроде и то и другое только на пользу России-матушке, но, как известно, своя рубашка ближе к телу.
    Выходец из семьи простого оружейника, Демидов все время двигался вверх, вгрызаясь в крутые склоны зубами. Остановиться и просто удовольствоваться достигнутым? Нет, это не по нему. Если такое случится – помрет от скуки. Смысл жизни он видел лишь в движении, остановку же рассматривал как смерть, причем в прямом смысле этого слова.
    Дом Демидова на Мещанской улице нельзя было принять за аристократическое жилье, хотя владелец его теперь и был потомственным дворянином. Вероятно, все дело в том, что, когда он строился, Демидовы, отец и сыновья, были просто заводчиками, пусть уже и владели весьма солидным состоянием. А дома в столице, по указу Петра Великого, строились только согласно статусу. Даже количество этажей оговаривалось особо. Впоследствии дом претерпел небольшие изменения, стал выглядеть более представительно благодаря реконструкции фасада и появлению дополнительного этажа.
    Комнаты были обставлены дорогой мебелью, но без вычурности. Никакого лишнего блеска и выставляемой напоказ роскоши. Конечно, не без изысков, но все пристойно, удобно и практично. Впрочем, можно ли ожидать иного от людей с таким складом характера, как у Демидовых. С другой стороны, дети самого Акинфия уже иные. Нет в них той ухватистости, предприимчивости и целеустремленности, это, пожалуй, умрет вслед за самим Акинфием и его братом Никитой.
    Расположившись у камина, хозяин дома принял от прислуги чашку ароматного кофе и с наслаждением отпил. Данный напиток он распробовал далеко не сразу. Поначалу приходилось давиться все больше от нежелания навлечь немилость государя, ревностно насаждавшего среди своего окружения европейские повадки. Вот только в присутствии императора и пили этот горький напиток. Но потом ничего, распробовал.
    Больше всего ему нравилось то, что крепкий кофе придавал бодрости, отгоняя сонливость. Совсем не лишнее для кипучей энергии заводчика, которому не хватало светлого дня, чтобы управиться со своими делами. Он бы и сейчас работал не покладая рук, забот на Урале хватало с избытком. Однако, получив приглашение ко двору его императорского величества, проигнорировать его никак не мог.
    Кофе еще не допит, а в гостиную входит прислуга, неся на серебряном подносе запечатанное сургучом письмо. Короткий взгляд на оттиск, и тут же благостно-расслабленное настроение сменилось настороженностью. Отставив чашку с кофе, Акинфий Никитич вскрыл печать.
    Первые же слова взволновали его. Впрочем, строк было только две. Короткое и лаконичное приглашение немедленно прибыть в Летний дворец императора. Ну и подпись Петра. Демидову уж не раз доводилось держать бумаги с монаршей подписью, но те послания всегда были адресованы его отцу, а вот это ему самому. Знать, как и в прежние времена, счастливая звезда не обходит их род. Опять Демидовы желанные гости при дворе, а это дорогого стоит.
    Если все разыграть должным образом, то, глядишь, получится заполучить такую свободу, что только держись. Тогда уж никакие Татищевы не смогут вставлять ему палки в колеса. Быть может, вот это приглашение предвестник того, что его планы начинают осуществляться. А отчего бы, собственно говоря, нет? Коли государь стремится к тому, чтобы промышленность росла и крепла, чтобы товар российских предпринимателей уходил за границу, принося прибыль казне, то и подобное назначение очень даже возможно.
    Нечто подобное Акинфий Никитич предполагал, когда государь, отринув прежний образ жизни, занялся делами. Поэтому к возможному приглашению он успел подготовиться. И хорошо, что успел…

    Высокий, крепкого сложения мужчина. Движется уверенно, с достоинством, вот только, несмотря на платье иноземного кроя, так и хочется назвать его мужиком. Одеяние-то богатое, по последней моде, да нет присущего потомственным дворянам лоска и изящества.
    Лицо с крупными, будто рублеными чертами. Бороды нет, но наличествуют ухоженные усы, придающие облику жесткость. Взгляд прямой, твердый. Знает себе цену Акинфий Никитич. Но по-другому и быть не может. Иному бы не удержать крепкое наследство отца, да при этом еще и приумножив вдвое. Места на Урале дикие, слабости не приемлющие.
    – Здравия вам и долгих лет, ваше императорское величество.
    – И тебе поздорову, Акинфий Никитич, – продолжая изучать стоящего перед ним пятидесятилетнего мужчину, ответил Петр.
    Видел он его до этого лишь однажды. Но во время вручения ему грамоты на сходе промышленников особо рассмотреть Демидова не получилось. Теперь-то никто не помешает, и регламента нет никакого.
    Внимательный взгляд императора гость выдержал спокойно, пусть его изучает, от него не убудет. Он и сам поступал подобным образом при первой встрече. Не сказать, что Демидову не понравилось, как его встретил государь. Наоборот, подобный интерес еще больше обнадежил заводчика. Так изучают человека, только когда имеют на него серьезные виды. Во всяком случае, он поступал именно так.
    – Акинфий Никитич, мне ведомо, что ты и твой покойный батюшка по праву были в чести у моего деда. То право ты не растерял, трудами своими на благо отечества известен, а потому дозволяю обращаться к себе по-простому.
    – Благодарю, государь.
    О как! И этот легко перешел на «ты», словно это само собой разумеющееся. Н-да-а, все же это отличительная черта всех приближенных деда. С другой стороны, все они имеют немалые заслуги перед отечеством. Взять тех же Долгоруковых. Будь они бездарями, так дед не поднял бы их. Мало ли князей, что по вотчинам сидят в забвении. Иное дело то, что они учудили после.
    – Как дела в твоих заводах, Акинфий Никитич?
    – Слава богу, Петр Алексеевич. Куем потихоньку славу российскую. Ранее в Европе был ведом «Старый соболь», теперь же понесем герб императорский, всем на обозрение и зависть. Дозволь, государь, преподнести тебе дар от оружейников уральских, дабы удостоверился ты в том, что похвалы в наш адрес не пустые слова.
    Демидов поднял перед собой футляр красного дерева, покрытый лаком, и откинул крышку. Молодой император с любопытством заглянул вовнутрь.
    Ох, красота-то какая! Золота и серебра совсем немного, но орнамент великолепен. При всем великолепии отделки в первую очередь в глаза бросались хищные обводы. Едва взглянешь и сразу понимаешь: не для бравады и любования изготовлены, а для боя.
    В футляре, отделанном изнутри черным бархатом, лежали два необычных двуствольных пистоля, с вертикально расположенными стволами и сравнительно небольших размеров. Вот только непонятно, как из них стрелять? При первом рассмотрении не видно ни курка, ни кресала, ни затравочной полки, как и самого кремня.
    Петр взял пистоль в руки. Ничего так, лежит очень удобно. Одно из двух – либо под женскую руку делался, либо как раз под императора-подростка. Довольно легок, и в то же время, вскинув оружие, Петр почувствовал, что прицел держится уверенно, рука не дрожит. Отлично сбалансирован. А вот и целик с мушкой в наличии, что в значительной степени упрощает прицеливание.
    Детально осмотрев оружие, Петр понял, что пистоль оснащен колесцовым замком. Причем взвод пружины производится не через торчащий наружу конец оси колеса, а через квадратное отверстие, куда вставлялся ключ. Кремень прятался внутри механизма, прижимаемый пружиной к колесу. Полка также спрятана, под откидной крышкой. Воспламенение заряда происходит не сбоку, а с казенной части. Подобным же образом устроено и со вторым стволом, разве только смещено ниже, а подсыпка пороха на полку производится через боковую дверцу.
    Ничто не торчит и не выпирает. Такое оружие удобно носить даже под одеждой, а потом без помех извлечь, ни за что не цепляясь. Стволы тоже удивили. С одной стороны, очень маленький калибр, даже чуть меньше, чем на его пистолях. С другой – видны нарезы внутри. Получается, что, несмотря на свои малые размеры, оружие не уступит другим образцам ни по дальности, ни по точности. А может, даже и превзойдет их.
    Правда, имеются у него и недостатки. Весьма серьезные, надо сказать, недостатки. Очень медленное заряжание, а как следствие – низкая скорострельность, раза в три, а то и в четыре, в сравнении с образцами, принятыми ныне. Сложный и капризный механизм, требующий определенных навыков и бережного обращения.
    Расстроился ли Петр, осознав это? А вот ничуть! Ему это оружие не для баталий, а скорее для души. Ну, может, еще когда пригодится, припомнив того медведя, поправил сам себя юноша. Но, с другой стороны, если потребность возникнет, то для недруга скрытно носимое оружие будет самой настоящей неожиданностью.
    Ушаков докладывал, что если в России против императора пока никто не умышлял, того же сказать об иных державах никак нельзя. Помнится, на деда было совершено около трех десятков покушений. Конечно, глупо сравнивать себя с ним, но всем мил не будешь, а потому могут решить разрубить узелок вот таким нехитрым образом.
    Дальнейший осмотр содержимого футляра выявил наличие шомпола, ключа для взведения замка, отвертки, пулелейки, пороховницы, трех коробочек – с запасными кремнями, пружинами и с парой десятков отлитых пуль. Словом, там находилось все потребное для содержания оружия в исправном состоянии.
    Петр тут же направился на стрельбище, потянув за собой и гостя. При этом он выказал такой задор и энтузиазм, что Демидов мысленно даже улыбнулся. Весь в деда. Тот тоже, как только какая новая стреляющая игрушка попадала в руки, стремился тут же опробовать ее.
    Не будь шомпол столь удобным, с деревянной рукоятью, заряжание пистолей превратилось бы в настоящее мучение. Впрочем, Михаилу и без того пришлось потрудиться, прогоняя пулю по нарезам. Петру отчего-то подумалось, что ему с этим нипочем не справиться. Будь пуля круглая – еще туда-сюда. Но эти были необычной цилиндрической формы, раза в два превышающими калибр. Большая же площадь соприкосновения свинца с нарезами соответственно увеличивала и силу трения.
    Однако, как и ожидалось, насколько неудобными пистоли были в обслуживании и заряжании, настолько же оказались отличными в стрельбе. Нет никакой встряски при спуске колеса, что неизменно наблюдалось при ударе курка по кресалу, поэтому нет необходимости подправлять линию прицеливания. Спуск мягкий и плавный. Точность… Просто сказка. На сорока шагах пуля ложилась точно в цель. К слову сказать, Петр уже поднаторел в стрельбе, а потому мог оценить качество по достоинству. Ну и наконец, четыре выстрела против двух, пусть и с сомнительным результатом перезарядки, чего-то да стоят.
    – Отличная работа, Акинфий Никитич! – наблюдая, как под присмотром заводчика Михаил снаряжает уже разряженные пистоли, возбужденно произнес Петр.
    – Рад, государь, что смог угодить.
    Ишь какой уверенный. Ну а что, имеет право. Угодил. Петр на мгновение почувствовал себя неловко. Ведь не для светской беседы позвал к себе одного из богатейших людей империи. Угодил Демидов со своим подарком, ничего не скажешь. Более того, может с гордостью говорить, что государь пользуется его пистолями. Потому что это чистая правда. Теперь юноша с ними и не подумает расставаться. Оно бы и раньше, да все как-то неловко. Уж больно выпирает оружие под одеждой, а носить открыто как-то… неправильно. То ли дело эти образцы!
    Однако пора уж и делами государственными озаботиться. А вот это Акинфию Никитичу может ой как не понравиться. Да что там, точно не понравится. Ну да на то он и подданный своего государя. А верноподданному так вести себя не пристало и уж тем более посягать… Ладно. Не нужно себя накручивать сверх меры. Этот муж многие годы проявлял себя на ниве служения Родине и еще проявит. А потому – вдохнуть и выдохнуть. Во-от так. Молодец. Возьми с полки пирожок.
    – Акинфий Никитич, слухи ходят, будто ты в Уральских горах злато-серебро добываешь, а оттого сундуки твои от богатства ломятся.
    Акинфий Никитич, конечно, тут же перестал возиться с пистолями, да только вызвано это было лишь тем обстоятельством, что негоже ему заниматься железками, когда к нему обращается император. Спокойно и даже с каким-то легким налетом веселья посмотрев на Петра, он мягко улыбнулся и, покачав головой, заговорил:
    – Врут, государь. Как есть врут. Доброхотов у меня всегда хватало. Вот как только батюшка пообещал деду твоему поставлять ружья по одному рублю восьмидесяти копеек в ущерб себе, так с нас взгляда и не сводят. А то как же, ружьями торгуют себе в убыток, а наживаются. Что завод Невьянский в поте лица и сдирая руки до кровавых мозолей строили, то никто не видел. Того, что кроме тех ружей мы и иную справу делали, да по совести и доброго качества, тоже не замечали. Того, что с работными людьми под открытым небом жили, вкладывая в дело каждую заработанную копейку, тоже оставили без внимания. Видели только то, что в чести у Петра Алексеевича да чуть не каждый год по заводу ставим. Сами же, пока мы пупки надрывали, лишний раз пальцем пошевелить ленились. А теперь конечно. Откуда богатство, коли мы не прижили, а он прижил. Ясное дело, нашел злато-серебро, вот и богатство.
    Выслушав этот монолог, Петр принял снаряженные пистоли и поочередно выстрелил в мишень. Опять знатно получилось. Добрый мастер Демидов. Или то его оружейники постарались. Скорее всего, сам же говорил, не один старался.
    – В пистолях этих твоя работа есть? – передавая оружие сержанту Мальцову, поинтересовался Петр.
    – Стволы мои, Петр Алексеевич. Сам выделывал. Калибр ноготок к ноготку. Остальное мои оружейники.
    – Немудрено, хозяйство большое, дел непочатый край, – согласился Петр. Но все же вновь вернулся к прежней теме: – В том, что твои слова правдивы, у меня сомнений нет. Более того скажу. Знаю я о том, что кабаков на твоих заводах отродясь не было, чтобы народ не спивался, и государству от того убытку нет, так как ты винный откуп из своего кармана в казну восполняешь. Знаю, что народ бежит на твои заводы даже с казенных, так как у тебя обращение с людьми лучше и живется им сытнее. Хотя и крут ты, и до работы требователен, но справедлив, и люди то ценят высоко. Знаю, что на плату мастерам не скупишься, приглашаешь даже иноземцев и те с тобой своими знаниями делятся. Знаю, что школу завел, где мастерству народ обучаешь, а оттого знатные работники у тебя не переводятся и работа доброй выходит. Даром, что ли, поставщиком двора пожаловали.
    Петр принял уже заряженный пистоль, прицелился и дважды выстрелил. Опять хорошо вышло. Из прежних так точно не получалось. А здесь все в черный кружок ложатся. Надо бы на какой животине испытать. Вес-то пули изрядный, но как оно будет в деле, ведь диаметр мал дальше некуда.
    – Ладная работа, – вновь не удержался от похвалы Петр. Но тут же опять к прежнему: – С этим понятно, Акинфий Никитич. Доброхотов у вас и впрямь всегда хватало. Но ты мне ответь на другой вопрос. В начале лета я в Берг-коллегии в росписях копался и нашел несколько бумаг, в которых интересные дела прописаны. И тут уж ты не кивай на кого иного, потому как твоей же рукой и прописано. Так вот, представил ты несколько образцов медных руд, найденных на Алтае, да испросил разрешения там завод ставить, чтобы ту медь добывать и плавить. Руда добрая, в среднем более чем на треть из меди состоит, да еще и с малой примесью серебра. Но бог с ним, главное, что руда, богатая медью. Но отчего-то, поставив завод на реке Локтевой, ты бросил то дело. А через год поставил другой на реке Белой, немного в сторонке.
    – Так медь на Локтевском руднике тугоплавкая, государь. Работы много, угля прорва уходит, а на это окрест леса пережигать приходится. Места же те лесом не особо богатые.
    – Ладно звучит. Но чего ты тогда медь не очищаешь на месте, а, сплавив черную медь, отправляешь ее на окончательную переработку в Невьянск? Две тысячи верст, шутка ли.
    – Так из-за бедности края лесом, государь. Чтобы леса не опустошать дополнительной переработкой…
    – Ты, Акинфий Никитич, раньше думай, чем говорить. А то ведь слово-то, оно не воробей, – вдруг став серьезным и даже приняв грозный вид, оборвал его Петр.
    Демидов мог поклясться, что в этот момент помстился ему молодой Петр не таким уж и молодым. Да что там, зрелый и умудренный годами муж вдруг промелькнул в его образе. Вот вроде юноша берет пистоль, чтобы в очередной раз поразить мишень, и стоит в паре шагов от Демидова, а того не отпускает ощущение, что кто-то его крепко за горло взял. Мало чего боявшийся и много чего повидавший в своей жизни, битый ею и тертый мужик вдруг ощутил страх. Именно страх, а не что-то иное. А ведь, казалось, уж отбоялся свое.
    Молодой император выстрелил. Передал оружие сержанту. Движения хищника, изготовившегося к прыжку. Иначе и не скажешь. Вновь пристальный взгляд в глаза Демидову.
    – На переработку черной меди леса потребно в десять раз больше, чем на оставшуюся обработку. И как следует из доклада Геннина, деревьев окрест вполне достаточно. Пойдем дальше. В другом прошении, все в том же месяце, ты просишь у Берг-коллегии разрешения кабака на новом заводе не ставить и обязуешься за это восполнять винный откуп. И как бы промежду прочим испрашиваешь разрешение на то, чтобы добывать серебро, если таковое сыщется. Ответ ты получил… Никакой ответ. Непонятный. То ли ты будешь добывать то серебро, то ли обязан будешь передать казне. А еще тобою был передан образец руды, в котором было обнаружено изрядное содержание серебра и немного золота. Вот только позабыл указать, где именно та руда была обнаружена. Интересная забывчивость. – Петр невесело ухмыльнулся, внимательно глядя на хранящего каменное спокойствие Демидова.
    Завидная выдержка, ничего не скажешь. Но лучше бы Демидову начать говорить правду. Прямо сейчас. Если промолчит… А не будет у Петра иного выхода, кроме как дать делу ход. И заниматься следствием будет не Геннин, у коего есть доля в кое-каких заводах Демидова, и даже не Татищев, хорошо знакомый с тамошними краями и долгое время ведавший казенными заводами. Ушаков займется. А это уже серьезно. То, что Демидов обнаружил серебро и скрыл этот факт, ясно как белый день. Остается только выяснить, он собирался тем серебром торговать, отправляя за границу, или все же чеканить свою монету? Впрочем, и то и другое плахой пахнет.
    – Государь, причина, по которой мною был заброшен Локтевский рудник, истинная. Невыгодно добывать медь в трудах великих, коли есть иная руда, плавящаяся легче. Оттого и завод перенес. В Алтайские земли я подался, так как те земли пока пребывают в пустоте и сулят большие выгоды. Мне же от Берг-коллегии выдана привилегия на строительство заводов на очень большой территории. Твоя правда, есть медь и поближе, на Урале, и обходится ее добыча с доставкой куда дешевле. Но Алтай – то задел на будущее, а мы с батюшкой всегда на годы вдаль смотрели. Касаемо же Колывановского рудника, тамошняя руда и впрямь богата серебром. Потому черная медь и направляется в Невьянск. Но правда в том, что извлечь то серебро у меня никак не получалось, потому как не было знающего мастера. Не с чем мне было идти к тебе, государь. Не извлек я еще то серебро, а пустобрехами Демидовы никогда не были. О руде же в Берг-коллегию я докладывал, и образцы те они осмотрели и оценили.
    – А как сейчас дело обстоит?
    – Прости, государь, не ведаю. Не успел я ничего. Мастера иноземного зазвать-то я зазвал, да только призвал ты меня в Санкт-Петербург, а потому, как там дела в Невьянске, мне неведомо.
    Вот молодец! Вывернулся-таки. Нет, если взяться крепко, да еще руками Ушакова, при его-то сноровке, припрут к стенке, и все наружу всплывет. На скорую руку все объяснения сверстаны, хотя и гладко смотрится. Но все одно, если вдумчиво во всем разобраться, то многое будет не совпадать. Однако Петр не собирался усугублять и терять такого человека. Помнится, про его батюшку Петр Великий сказывал, что если бы у него было хотя бы пять таких, как Никита Демидович, то он был бы счастливейшим из государей. Акинфий Никитич отцу ни в чем не уступит, а где-то даже и превзойдет, а потому такими людьми разбрасываться грех.
    Ну слукавил малость, чуть не до плахи, не без того. Зато сколько пользы принес и еще принесет. Опять же глухие уголки империи осваивает, поселения и заводы ставит, и все на свои средства. Хм. А вот с этим еще нужно разобраться. На свои ли?
    – С этим понятно, Акинфий Никитич. Считай, что поверил. – Петр не без хитринки хмыкнул, слегка дернув головой, мол, повеселил ты меня от души, дорогой, ой повеселил. – Теперь далее. Доносят до меня, что, хотя за тобой и не числится недоимок по налогу, винному откупу и подушной подати, не так уж ты и честен. Товару твои заводы дают чуть не вдвое против указываемого тобой в росписях. Людишек у тебя тоже чуть не вдвое больше против росписных. Отсюда выходит – и десятина не та, и винный откуп меньше, и подушную подать укрываешь. В пять раз увеличь, – подразумевая штраф за укрывательство, произнес Петр. – Знаю, деньги ты мастак считать.
    – Государь…
    – Акинфий Никитич, побоялся бы Бога, – вскинув руку, остановил Демидова Петр. – С иными КГБ разбирается, с тобой же я речи веду. И Ушакову велел покуда к тебе не соваться. Укрытое все до копейки в казну вернуть, без надбавки, – сказал, словно припечатал, Петр. – Далее. Возможно, ты незнаком с новым указом, просторы у нас великие, вести долго разносятся. Иль знаком, Акинфий Никитич?
    – Прости, государь, но и в толк не возьму, о чем ты говоришь.
    Врет. Знает он все. Как есть знает. Внимательно наблюдающий за ним Петр сразу это понял, хотя и не подал виду, отвернулся, вновь возвращаясь к уже снаряженным пистолям.
    – Так мне не лень и разъяснить, – уж в который раз прицелившись, произнес юный император. – Всяк вызнавший место, где руда серебряная, золотая иль каменья драгоценные, и не донесший о том своевременно, повинен перед государством Российским и плахи заслуживает. Обратное же совершивший и при первой же возможности доложивший начальным людям достоин награды щедрой. Ведомо мне, что множество твоих людишек по Сибири бродят, руды разные вызнают. И много уж чего вызнали, о чем тебе доносят. Ранее ты об этом указе не ведал, теперь же знаешь. Завтра прибудешь в Берг-коллегию, где оставишь все сведения, тебе известные. Не забудь указать и то, сколько тобою выплачено рудознатцам наградою. Казна те расходы покроет полной мерой, кроме Колывановского рудника, коим ты и ведаешь. Руды Колывано-Вознесенского завода тебе разрабатывать, серебро и злато сдавать в казну по цене в треть от полной. Через год можешь получить разрешение на разработку рудников там, где не станут казенные заводы. Но опять же не просто так, а с условием, что уже через год завод будет работать и прибыль в казну приносить.
    – Все исполню, государь.
    – Акинфий Никитич, многое вашему роду прощалось дедом моим, ибо вклад ваш в возвеличивание России переоценить трудно. И я с тем согласен полностью. Мало того, на мою поддержку в своих начинаниях можешь положиться целиком и полностью, ибо, уверен, все они на благо империи будут. Но впредь ты бы поостерегся брать на себя ношу непосильную, ибо всему есть предел. Поняли ли мы друг друга?
    – Я все понял, государь.
    А чего, собственно, непонятного? Можно сказать, легко отделался. Оно конечно, можно было бы и отпираться, делая честные глаза. Можно было попытаться отвести удар, так как вину его еще доказать нужно, а дело это непростое. Те, кто думает, что Демидовы лишь работать горазды иль деньги грести лопатой и не имеют разумения, сильно ошибаются. Уж чего-чего, а ума у них хватает, и концы прятать они умеют.
    Вот только отчего-то Акинфий Никитич сразу понял, что попытаться-то обвести всех вокруг пальца он, конечно, может, а вот преуспеть не получится. Этого первого общения с императором было ему достаточно, чтобы сделать верный вывод. Петр, конечно, юн, да только далеко не прост. Ходят упорные слухи, что после болезни он изменился сильно, и, даже если эти слухи многократно преувеличены, Демидову вполне хватило увиденного, чтобы понять – если этот ухватит за глотку, то уж не выпустит.
    Придя к такому неутешительному выводу, заводчик предпочел повиниться. А еще он по достоинству оценил то, что Петр дал ему возможность исправиться. Нет, руку на своем горле Акинфий Никитич все еще чувствовал, но также понимал – будет делать все правильно, она не сожмется в стальном захвате.
    Н-да-а. Припомнить, с какими чаяниями он ехал сюда, и глянуть, чем все обернулось… Подбросили вверх, да забыли поймать. Какое тут губернаторство и планы о весомом влиянии на огромных просторах Тобольской губернии. Тут если голову удастся сберечь – и то хорошо.
    Впрочем, насчет головы он погорячился. Зная все изначально, позволить обращаться к себе по-простому… Нет, не собирался Петр притягивать Демидова к ответу. Приструнить, постращать, дать понять, что, хотя и сидит Акинфий Никитич на Урале, да простер свои руки еще дальше на Алтай, живет он в пределах государства Российского. А у того государства нынче появился достойный правитель.
    Ну достойный или нет, время покажет, хотя нынешние шаги вполне о том говорят, но уж и не прежняя рохля. Опять же вернул Ушакова с его Тайной канцелярией, или как ее там, КГБ. А этого на кривой не объедешь, так просто вокруг пальца не обведешь. Оно вроде как он раньше иными делами занимался, но теперь вот и до промышленников и чиновников добрался. Не стоит недооценивать этого умудренного опытом мужа.
    – И последнее, – продолжал между тем Петр, привлекая внимание пребывавшего в раздумьях Демидова. – Задумал я по иноземному образцу устроить казенный банк. То великое удобство для владельцев мануфактур, заводов и купцов, которым не нужно будет возить с собой большие тяжести. Шутка сказать, тысяча рублей весом под два пуда выходит. А тут одна бумажка вексельная, которая легко умещается в кармане, ничего не весит, а стоит столько же. Я уж молчу про десять тысяч, под них уж воз отдельный потребен. Тот банк удобен еще и тем, что под охраной крепкой можно хранить свои капиталы. Сдал свои деньги, получил именной вексель, и пусть хоть трижды у тебя ту бумагу лихие выкрадут, денег им не видать. Опять же займы можно выдавать под рост невеликий тому, кто дело доброе затеял. Завод там поставить, мануфактуру или в хозяйстве крестьянском порядок навести. Пока думаю создать три отделения: здесь, в столице, в Москве и Екатеринбурге. Потом по всем губернским городам.
    – Задумка хорошая, удобства большого, государь.
    – Раз уж ты так же о том говоришь, знать, и впрямь достойное начинание. Да и опыт той же Англии о многом говорит. Но есть трудности в том великие. К примеру, с пустой казной такого дела не поднять. Можно отдать тем же частным лицам, но я того пока не хочу.
    – А казна пуста, – уже понимая, что рано обрадовался, решив, будто его несчастья закончились, произнес Демидов.
    Н-да-а, велик проступок. Великодушен император. Но и цена за отпуск грехов большая. Достойная цена. Уж не захочет ли государь, чтобы Демидов отдал свои деньги на воплощение этой задумки в жизнь? Если так… Плохо дело. Ой как плохо-то. Как же быть дальше? Ведь планов великое множество имел. Но если его мошну сейчас растрясут, то тем планам никогда не сбыться. С другой стороны, жизнь при нем останется, как и заводы. Пусть и не будет роста, ему уже сейчас есть что оставить своим детям.
    – Казна пуста, – подтвердил Петр, все так же внимательно взирая на Демидова. – Потому у меня к тебе есть просьба, Акинфий Никитич. С открытием отделения в Екатеринбурге положить в него на хранение два миллиона рублей. Не безвозмездно, а в рост, под двадцать пятую часть в год, но с условием, что ни ты, ни твои потомки теми деньгами в течение десяти лет пользоваться не будете. По истечении этого срока банк вернет все те деньги по первому требованию. Повторюсь, то не приказ, Акинфий Никитич, а просьба.
    Демидов пристально вгляделся в глаза императора. Взгляд все так же тверд. Вид решительный. Было дело, Петр Великий знатно растряс купцов, изымая у них крупные суммы. Тоже вроде как заем, да только многие состоятельные рода по миру пошли. Вот и этот, похоже, наладился по той же дорожке. Нет, не видать больше Демидову тех денег. Но и выхода иного нет. Вновь появилось ощущение сжимающихся на горле пальцев невидимой руки.
    – Я сделаю это непременно, государь. Только непонятно мне, отчего в Екатеринбурге?
    – Урал. Вот теперь Алтай. Деньги для того края будут потребнее всего.
    – Выходит, Петр Алексеевич, вскорости у меня может появиться множество соперников и за мои же деньги?
    – Ну, Акинфий Никитич, с тобой тягаться нынче и казна не может, куда уж иным, сирым да убогим, – отшутился Петр. Но потом, став серьезным, закончил: – А вот польза России от того может выйти изрядная.
    Дворец Демидов покидал в расстроенных чувствах, хотя и старался не подавать виду. Все его планы шли прахом. А ведь как все хорошо начиналось. Еще с батюшкой покойным планировали наладить добычу серебра и тем изрядно пополнить мошну. Тот капитал можно было бы пустить на дальнейший рост их собственной маленькой империи на Урале и в Сибири. Именно с этими краями были связаны их далекоидущие планы.
    Потом у Акинфия Никитича появились свои устремления. И вот когда он в том уверился, когда, казалось бы, появился удобный момент, все пошло прахом. Еще пару часов назад он пребывал во вполне реальных надеждах, а теперь от них осталась лишь пыль. При нынешнем государе ему своего не добиться. В этом он был уверен твердо. Так, может, и не делать на него ставку? Вряд ли он будет удобен другим. Тут только суметь выждать. А там глядишь…
    Но то дело будущего. Сейчас главное – максимально обезопасить себя, и не менее важно сделать так, чтобы у него остался козырь в рукаве. То, что Петр приказал расписать в Берг-коллегии все разведанные рудники, вовсе не значило, что Акинфий Никитич непременно это сделает, даже с учетом грозящей ему опасности. С чего бы? Разумеется, про те рудники, сведения о которых просочились наружу, он поведает.
    Но были и такие, о которых ведали лишь избранные. Его ближайший помощник, в котором он был уверен целиком и полностью, благо сколько лет уже вместе. И рудознатцы из старообрядцев. Из этих сведения нужно будет тянуть на дыбе, никак иначе. У Демидова были особые отношения как со старообрядческим старшиной, так и с простым людом. Многим он им помог, за что был любим. Не обижал и тех, кто приносил ему сведения о новых залежах руды. Так что все выдавать казне он и в мыслях не держал.
    На следующий день, едва переступив порог Берг-коллегии, Демидов столкнулся с двумя давними знакомыми. Впрочем, они были не просто знакомы. С Василием Никитичем Татищевым у них была застарелая вражда, тянувшаяся еще с тех времен, когда Демидовы только-только утверждались на Урале.
    Татищев тогда ведал казенными заводами и всячески радел о делах государевых. Однако стоило только появиться Демидовым, как дела, и без того шедшие ни шатко ни валко, пошли еще хуже. А главное, с казенных заводов народ начал бежать к Демидовым, которые укрывали их у себя, приставляя к своим делам. Места глухие, дикие, подобное сделать не так чтобы и трудно.
    Татищев выступал резким противником развития на Урале частных заводов. Кто знает, возможно, причина этого крылась в неприязни к Демидовым. В любом другом заводчике Татищев неизменно видел своих противников. Противостояние выражалось отнюдь не только в неприязни. Татищев не упускал ни малейшей возможности, чтобы сообщить государю о различных нарушениях со стороны Демидовых. Однако тем каждый раз удавалось вывернуться, казалось бы, из безвыходной ситуации. Петр Великий высоко ценил этих заводчиков. Порой гневался не на шутку, не без того, но неизменно миловал.
    Вторым был Вилим Иванович де Геннин. Голландец, накрепко увязавший свою судьбу с Россией и не помышлявший о возвращении на родину. Теперь его дом был здесь. С этим у Демидова отношения были вполне ровными и даже дружескими. Вилим Иванович был компаньоном Акинфия Никитича в некоторых делах.
    Впрочем, Демидов никогда не допускал мысли, чтобы довериться Геннину. Нет, если дела не касались нарушения закона, то его плечо было крепко как скала. Но подвигнуть его преступить закон нечего было и мечтать. Здесь он оставался преданным и честным служакой. Ну разве что мог слукавить самую малость. Как это было с Колывано-Воскресенским заводом.
    Вроде и доложил в Берг-коллегию об обнаруженном серебре – и в то же время сделал это как-то вяло, без огонька. В коллегии же подобные сведения уже имелись, только значения им особого никто не придавал. Если хочешь что-то хорошо спрятать, сделай это на виду. Вот и Акинфий Никитич поступил именно так.
    Встрече с этими людьми, которые знали о делах уральских и алтайских едва ли хуже него, Демидов не очень-то и обрадовался. Геннин должен быть на Урале, Татищев – где-то в Казанской губернии, но сейчас оба здесь. Нечего и гадать, как это могло произойти.
    Это лишний раз подтвердило, что государь взялся за Урал и Алтай вполне серьезно и вдумчиво. Более лучших кандидатов ему было попросту не сыскать. Разве только сам Демидов управился бы ничуть не хуже. Но как раз его-то аппетиты государь и решил малость поумерить. Обкладывает, как медведя в берлоге? Неужели все так плохо? Да нет же. Чего ему разводить политесы пусть и с богатым, преуспевающим, но заводчиком, которого можно раздавить одним махом.
    Не-эт, Демидов ему нужен. Но и слишком много воли ему он не даст. Акинфий Никитич вдруг осознал, что ему позволят поставить еще хоть с десяток заводов. Захочет, поставит и два десятка. Ему помогут людишками, хоть крепостных предоставят, хоть каторжан. Во многом пойдут навстречу, только бы работал на благо как свое, так и империи. Он может стать еще богаче, но никогда ему не подняться выше нынешнего положения. О мечтах стать эдаким удельным сибирским князем можно было позабыть.
    А вот это еще бабка надвое сказала. Помнится, никто не верил в то, что Демидовы смогут выстоять и возвыситься. Однако вопреки ожиданиям этих «доброжелателей», вопреки различного рода козням они смогли и выстоять, и подняться в своем положении. Всего, о чем мечтал Никита Демидович, он достиг. Теперь черед Акинфия Никитича. Ничего еще не закончилось. Все только начинается.
    Покинув Берг-коллегию, Демидов уже точно знал, куда отправится. Надо бы засвидетельствовать свое почтение Елизавете Петровне, дочери Петра Великого. Пока юный Петр не озаботится супругой, цесаревна прямая наследница российского престола. Умышлять против государя Демидов не собирался, во всяком случае пока. Но и он, и его отец всегда были людьми практичными и предусмотрительными.
    Петр Алексеевич начал заворачивать слишком круто. Как бы это не привело его к какой беде. А если таковое случится, то нужно быть готовым. Не дело складывать все яйца в одну корзину. Непрактично это. К тому же если случится, что дела пойдут именно так, то неплохо бы оказаться у истоков. Новый правитель, взошедший на престол, непременно будет благодарен тем, кто оказался рядом в трудную минуту, оказав поддержку.
    Елизавета жила своим двором, в отдельном дворце. Содержания от казны ей вполне доставало для того, чтобы вести активную светскую жизнь. Опять же подспорьем в том служили доходы от принадлежащих ей деревенек. Было у нее и свое окружение, правда, по большей части происходило это оттого, что Петр Алексеевич стал вести замкнутый образ жизни.
    Но, памятуя о том, что она пока еще наследница, посещали ее далеко не только склонные к праздности особы. Не забывали преподносить и подарки. Демидов тоже озаботился таковым. Елизавета по праву считалась красавицей и обожала всевозможные наряды и украшения. Причем такие, которых ни у кого не было. Никаких сомнений, уральские самоцветы придутся ей по душе.

Глава 9
Саглино

    Очередная колдобина, и карандаш обломился с тихим хрустом. Впрочем, Петр скорее догадался о нем, нежели услышал. Немудрено, расслышать такой звук в карете, несущейся по неровной дороге, когда вокруг стоит постоянный грохот и стук копыт, практически нереально. Да что хруст, тут и поговорить спокойно нельзя, приходится повышать голос, чтобы тебя услышали.
    Чертыхнувшись, он протянул карандаш сидящему напротив Василию. Тот только вздохнул и, приняв палочку с черным стержнем посередине, в очередной раз вооружился маленьким остро отточенным ножом. А вы попробуйте заточить такой инструмент, когда вас нещадно трясет, тогда и оцените все прелести.
    Такие карандаши немцы уж лет десять делают, черный стержень, состав которого держат в тайне, не отличается твердостью и с легкостью обламывается как при использовании, так и при заточке. Впрочем, предназначены эти карандаши для художников, которые делают свои наброски в куда более лучших условиях, чем походные. Но Петр не мог отказаться от возможности использовать вместо пера и чернил карандаши, уж больно они удобны для письма и черчения.
    Петр взглянул на Василия, затачивающего карандаш. Старается денщик, от усердия даже язык высунул. Штука дорогая, а государь в последнее время отличается бережливостью, с каждым днем все больше походящей на скупость. Так и есть. Хрупкий стержень обломился, что вызвало на лице Василия очередную кислую мину.
    Решив, что так дело не пойдет, Петр отобрал у Василия карандаш, не то сточит до основания, и спрятал в полевую сумку. Извлек другой, со свинцовым стержнем. Он куда прочнее, а потому для работы в карете подойдет больше. Правда, есть весьма существенные недостатки – в отличие от немецкого он оставляет хотя и четкие, но бледные линии, и стереть их при всем желании не выйдет.
    Примерно через час Петр закончил выводить каракули в своей книжице. Взглянул на работу и остался недовольным полученным результатом. Нет, мысль, возникшая в голове, была довольно удачной и в чем-то даже необычной, хотя он и не знал, когда сможет к ней вернуться. Однако по сложившейся привычке поспешил ее записать.
    А расстроило его то, что из-за тряски запись вышла корявой, строчки прыгали как взбесившиеся, буквы разных размеров, слова далеко не всегда разборчивые. Молодого императора отличала аккуратность практически во всем, и своим четким почерком он мог по-настоящему гордиться. Нужно будет переписать, когда доберется до места, пока память свежа и запись можно восстановить без труда. Бывало такое, что к своим заметкам он возвращался по прошествии времени. Вот вспомнит он про эти строки через год, потом сиди и мучайся, разбирая, что же за такую гениальную мысль ты записал бог весть когда. У него это уже третья записная книжка, предыдущие хранятся в особом месте.
    Взглянул в окно. Н-да. За пределы столицы они уж выехали, но все одно трястись еще часа три, никак не меньше, пока карета с небольшим эскортом доберется до места. Это верстах в сорока от столицы. Была там деревенька Саглино, не больше десятка дворов. Была, да сплыла. Больно уж место удобное. Нет той деревеньки, а есть маленький городок Саглино, гордость Петра и, как он очень надеялся, весьма серьезный задел для будущего России. История городка началась буквально год назад, когда ему удалось изыскать под это необходимые средства.
    Время вполне позволяло, дорога пошла не такая уж и тряская, как это было на брусчатке и разбитых, еще не мощенных улицах столицы. Карету мерно покачивало на наезженном тракте. Петр специально избрал этот способ передвижения, так как хотел банально подремать. Чем дольше он пребывал на престоле, тем больше вникал в государственные дела, а тут еще и непрекращающийся процесс обучения. Этой ночью так и вовсе удалось поспать только три часа, потом раннее заседание в Сенате. Обычно он приходил попозже, но в этот раз пришлось поступить иначе, поездка планировалась уже давно, а тут еще и полученное сообщение… Словом, его с нетерпением ждали в Саглине.
    Оно конечно, если исходить из одного только желания отдохнуть от тяжких дел, то тут лучше всего подошла бы река. Но опять же, выигрывая в одном, неизменно проигрываешь в другом. За удобство пришлось бы заплатить скоростью. Речное судно до Саглина добиралось бы куда дольше, а время терять не хотелось. Вот и оставался выбор между поездкой верхом и в карете.
    Василий, заметив, что государь начал моститься для отдыха, подсунул небольшую подушку. Ага, так куда удобнее. Петр благодарно кивнул денщику. Тот зарделся, довольный похвалой. Казалось бы, не в первый раз уж предугадывает, что и как сделать, но каждый раз безмерно рад, когда попадает в яблочко.
    Крепко уснуть не удалось. Дорога хотя и не изобилует неровностями, что характерно для летней и сухой поры, но иногда карету вполне чувствительно потряхивает. Вот и находишься скорее в какой-то полудреме. Мысли текут вяло, не обременительно, а потому все же получается отдохнуть.
    На дворе июнь 1732 года. Минуло уж два с половиной года после его чудесного исцеления. Время это выдалось напряженным и трудным. А как вспомнишь о планах, которых громадье, понимаешь, что покой может только сниться. Все же для правителя, решившего обязательно добиться каких-либо высот и сделать жизнь подданных лучше, власть – это всего лишь тягло.
    А Петр хотел оставить после себя яркий след, куда более яркий, чем это вышло у деда. Хм. Трудно превзойти Петра Великого, ой как трудно. Но как же хочется. А еще была его клятва, данная только перед Господом, – больше никогда не забывать о том, что его заботам поручен русский народ. И он не забудет, до последнего вздоха не забудет…
    Петру удалось-таки вывернуться из, казалось бы, безвыходной ситуации с пустой казной и накопившейся задолженностью. Нет, с долгами по жалованью до конца расплатиться не удалось, но по меньшей мере за этот год долгов не имеется. Если так пойдет и дальше, есть надежда в скором времени закрыть вопрос и с долгами по прошлым годам.
    Полоса удач началась с Ушакова и его КГБ. Смотрящие великолепно справились со своей задачей. Признаться, он и не ожидал подобного эффекта. Даже если канцелярию распустить уже сейчас, она успела принести явную пользу.
    Вопреки опасениям Петра Ушаков прекрасно знал о сложившемся положении дел. Чиновники, не имеющие казенного содержания, а кормящиеся с должности или получающие явно нищенское жалованье, не удостоились внимания канцелярии. Напротив, эти мелкие винтики были использованы смотрящими для получения исчерпывающей информации. Правда, в связи с этим выделенных для работы средств смотрящим не хватило.
    Смотрящие по наущению Ушакова предпочли платить за достоверную информацию, скрывая при этом источники. Впрочем, главное – знать, где копать, и доверить это не просто грамотным специалистам, но еще и не продажным. Где и как подбирал свои кадры Ушаков, Петр не интересовался, но результат был налицо.
    Во всех без исключения губерниях были выявлены злоупотребления, казнокрадство и мздоимство. Разбирательство и слушания проводились весьма быстро. Сил особой роты было явно недостаточно, а потому были задействованы даже войска, в обязанности которых входила только силовая поддержка операции, проводившейся на протяжении нескольких месяцев. Последнее было связано скорее с необъятными просторами империи, чем с волокитой.
    В результате судебных решений и прямо-таки жажды провинившихся откупиться, коль скоро такая возможность имелась, к весне казна пополнилась миллионом рублей. Разумеется, это не было пределом, разбирательства продолжались даже сейчас. И потом, реши Петр строго следовать букве собственного же указа, и суммы в значительной степени выросли бы. Но, как всегда, каждая отдельная ситуация требует отдельного же подхода и разбирательства. Как ни странно, имелись и смягчающие обстоятельства.
    При всем скором расследовании Петр все же настаивал на всестороннем разборе дел. Случалось и такое, что даже при мздоимстве провинившиеся попросту не имели средств для оплаты предполагаемого штрафа, и помочь им было некому. Выдоить их до капли, пустить по миру, отправить на каторгу? При педантичном подходе к делу можно и так. Но было одно немаловажное «но».
    У Петра попросту не хватало людей на должности довольно громоздкого госаппарата. Уменьшить количество служб и штаты? Можно. Вот только дальнейшие реформы предполагали только рост этого самого аппарата, а людей не хватало уже сейчас. Поэтому императору раз за разом приходилось проявлять снисхождение. Но как показала дальнейшая практика, даже при подобном подходе положительный эффект несомненно был.
    Наличие невидимых и никому не известных смотрящих, имевшихся в каждой губернии, а по слухам так и по несколько человек, подействовало на чиновников отрезвляюще. Искоренить заразу мздоимства не получилось, да и невозможно это, зато удалось в значительной мере снизить вал.
    Конечно, можно было предположить, что смотрящие начали злоупотреблять своим положением, и один подобный факт был выявлен. Однако при том подходе к своим офицерам, что был у Ушакова, сомнительно, чтобы это приняло повальный характер. Не было никакой публичной казни, в широком понимании этого слова. Но была таковая в присутствии всех офицеров канцелярии, которых собирали в течение чуть не двух месяцев. Исключение составили только резиденты, находящиеся за границей. Колесование – весьма впечатляющее и удручающее зрелище.
    А вот выявленный самозванец, назвавшийся смотрящим и вымогавший деньги в Новгородской губернии, был казнен всенародно. Мало того, во все концы была разослана весть о данном происшествии. Вместе с ней был разослан и указ, согласно которому должностное лицо, указавшее на занимающегося вымогательством смотрящего, освобождалось от ответственности и дело в отношении него могло ограничиться только восполнением причиненного ущерба. В случае укрывательства подобных фактов – смертная казнь, невзирая на чины и заслуги.
    Вторым источником внезапных доходов, и куда более значимым, явился Сенат. Как видно, его члены правильно истолковали происходящее в губерниях и, пока до них не добрался Ушаков, решили провести собственное расследование. Оно касалось расхищения средств, реквизированных у светлейшего князя Меншикова. Как-никак девять с лишком миллионов рублей.
    Кстати, напрасные опасения. Предполагая, что в злоупотреблениях принимало участие чуть ли не все правительство поголовно, Петр предпочел забыть об этих деньгах. Но Сенат решил иначе. Правда, среди расхитителей оказались только те, кто попал в опалу в связи с известными событиями, но и это принесло в казну два миллиона. Дабы не нагнетать обстановку, Сенатом было принято решение о наложении на родовитых дворян только двукратного штрафа.
    Год назад, когда деньги уже практически в полном объеме поступили в казну, Петр даже растерялся, не зная, что делать со свалившимся богатством. Пока был гол как сокол, планов было просто громадье. А как средства появились, так и сомлел. Более трех миллионов сверх бюджета, шутка ли.
    Соблазн начать затыкать дыры в бюджете был велик. Настолько велик, что Петр попросту убежал от всех дел, спрятавшись в Петергофе. Ему нужно было отвлечься от дел и спокойно обдумать сложившееся положение. Решить, куда и в каких количествах направить излишки, чтобы получить максимальную пользу. Деньги, они ведь что вода – утекут сквозь пальцы, и сам не заметишь, как это произошло.
    Время, проведенное в тиши, прошло не впустую, и ему удалось выработать некий пошаговый план. Во всяком случае, он считал именно так. В основе его решения лежало то, что деньги необходимо вкладывать в предприятия, способные приносить прибыль. На сегодняшний день половину поступлений в казну составляла подушная подать, что было неприемлемо.
    Он уже собирался предпринять в этом направлении некие шаги, еще до появления средств. Так что же изменилось? По сути ничего. Главное – не разбрасываться и не хвататься за все и сразу, а сосредоточиться на нескольких направлениях. Выбрать те пути, которые начнут приносить реальную прибыль если не сразу, то в ближайшем будущем.
    В первую очередь получили финансирование уже готовые разработки Нартова и Батищева. Первый сумел решить вопрос с повышением производительности ткацких станков. Нет, он все еще был далек от создания ткацкого станка, что немудрено при том противодействии, с которым он столкнулся в академии. Хорошо хоть жив остался. Однако он сумел сделать в этом направлении весьма существенный шаг. Его челнок-самолет уже сейчас приносил прибыль.
    Благодаря незначительной переделке оснащение станов этим челноком позволило увеличить производительность суконных мануфактур в полтора раза. Менее трудоемкое изготовление парусины увеличилось вдвое. Раньше продукция ткацких мануфактур в своей основе уходила на внутренний рынок. Но вот уже год, как львиная доля продавалась за границу, явившись дополнительным источником дохода казны.
    Столь же знаменательно отличился и Батищев. Получив финансирование и полную свободу действий, он сумел в кратчайшие сроки запустить канатный завод. Сократить сроки строительства в немалой степени удалось благодаря предложению Петра.
    Суть использования машины сводилась к тому, чтобы коромысло приводило в действие не водяной насос, а большое маховое колесо. В этом случае необходимость привязки к рекам попросту отсутствовала. Заводы можно было ставить не там, где было возможно, а там, где удобно. Кстати, Ньюкомен, патентуя свое изобретение, указывал на возможность привода станков и иных механизмов. Однако у промышленников машина осталась невостребованной ввиду большого расхода топлива. Иное дело, что она отлично подходила для угольных шахт, где топливо было гораздо дешевле.
    Но даже при дороговизне топлива выгода данного производства была очевидной. Батищев не просто выполнил поставленную перед ним задачу, но и добился увеличения производства, в десять раз превышающего производство на мануфактурах с тем же количеством людей.
    Тем более что и проблема с относительно дешевым топливом вскоре тоже должна была разрешиться. Год назад Петр объявил о премии тому, кто обнаружит залежи угля в Новгородской или Ингерманландской губерниях. И результат не заставил себя долго ждать.
    Крепостной Козьмин Иван Платонович обнаружил залежи угля в Валдайских горах. Мало того, получив награду, предприимчивый мужик решил сам же и начать разработку месторождения и организовать поставки в столицу. Петр отнесся к этому с пониманием и даже приписал к будущему руднику довольно большое село с государственными крестьянами.
    Кроме того, Козьмину было дозволено получить кредит в государственном банке. На свою тысячу он еще долго раскачивался бы, а поставку топлива нужно было организовать в кратчайшие сроки. Очень уж пришлась по нраву Петру идея строительства предприятий без привязки к рекам.
    Делая задел на будущее, император решил предоставить Нартову все условия для спокойной работы. Но теперь Андрей Константинович должен был не просто трудиться, имея все необходимое, а еще и озаботиться будущим прикладной науки. С этой целью на месте деревеньки Саглино был построен маленький городок, где было предусмотрено все для комфортного проживания и, конечно, работы – просторное здание института, с лабораториями, оборудованными по последнему слову научной мысли, с обширной библиотекой. Имелись и прекрасно оснащенные мастерские.
    Научный состав из выпускников академии, рабочих и мастеровых подбирал лично Нартов. Петр счел, что ему в этот процесс лучше не вмешиваться. Единственно только уточнил будущему ректору, что вопросы, которые предстоит решать институту, будут самыми разносторонними, от баллистики до химии, и исходя из этого следует комплектовать коллектив исследовательского института.
    В настоящий момент в Саглине трудилось пятьдесят молодых ученых. Они еще не имели ученых степеней, да и учеными-то не могли называться, но Петр верил, что именно эти, по сути, еще молодые люди, не старше тридцати лет, куют будущую мощь России.
    Сила государства не в штыках и не в пушках. Всего этого на Руси всегда было с избытком. Настоящая сила в знаниях, а вот с этим-то как раз обстояло не очень хорошо. Петр Великий заставлял подданных учиться буквально из-под палки, его внук решил продолжить это дело.
    Только на эти три направления ушел миллион рублей, без остатка. Конечно, нельзя сказать, что не потребуется дальнейшего финансирования, но эти траты не шли ни в какое сравнение с уже понесенными единовременно. Одно только строительство Саглина в течение всего лишь года и оснащение всем потребным института съело львиную долю этого миллиона.
    Следующие траты были связаны с флотом. Его положение было просто плачевным. За время царствования Петра не было заложено ни одного корабля. На верфях только достраивались заложенные еще при деде и при Екатерине. Из всего флота меньше трети кораблей оставались боеспособными, еще какая-то часть их считались таковыми весьма условно – они могли использоваться только в тихую погоду и на небольшом удалении от берега. Остальные представляли собой наполовину сгнивший хлам. Общая задолженность флоту на содержание и жалованье составляла полтора миллиона.
    Конечно, можно было на примере той же Австрии отказаться от столь дорогой игрушки, как боевые корабли. Но Сенат решил иначе. Впрочем, Петр тоже поддержал это решение. Довольно обширное побережье Балтийского моря, оказавшееся в руках России, и ее интересы требовали иметь боеспособный флот, с которым бы считалась та же Швеция, ибо мир с ней оставался шатким.
    В связи с этим возобновилась строительная программа флота. Проводилась ревизия старых судов на предмет ввода их в строй. В настоящий момент в Кронштадте был заложен один линейный корабль, в Архангельске два фрегата, которые были куда дешевле линкора. При их строительстве было решено максимально использовать часть оснастки пришедших в негодность судов, все же она составляла до трети от общей стоимости кораблей. При таком подходе экономия доходила до пятнадцати процентов.
    Активно заготавливался лес. Петр не видел смысла строить корабли из сырого дерева. Срок службы таких судов в два раза меньше, а отсюда и явный убыток казне. Разумеется, перспектива получалась отдаленной, но лучше уж так.
    Все способные к плаванию корабли стали регулярно выходить в море. Систематически проводились маневры с целью обучения личного состава и повышения боеспособности. Адмиралтейству предписывалось как можно дольше держать флот в море, чтобы нарабатывался опыт кораблевождения. Даже в отсутствие воинских учений было решено предпринимать частые морские походы.
    Кроме этого на обеих верфях заложили сразу десять торговых судов. Была составлена программа дальнейшего строительства. Петру пришлась не по нраву зависимость морской торговли от иностранцев. Российский торговый флот был слишком малочисленным. Купцы не стремились к заморской торговле, предпочитая совершать сделки на своем берегу. Даже запрет на торговые операции иностранными капитанами не мог этому помешать. Представители торгового сословия находили различные лазейки, вплоть до фиктивных договоров о фрахте, в результате чего морская торговля опять фактически оказывалась в руках иноземцев.
    Постройкой торговых кораблей Петр хотел убить сразу трех зайцев. Во-первых, это несомненная прибыль для казны при ведении внешней торговли. Во-вторых, экипажи кораблей, пришедших в негодность, получали возможность практики кораблевождения, а также отрабатывали свое жалованье и содержание. И наконец, в-третьих, в случае начала военных действий эти суда в кратчайшее время могли быть перевооружены и войти в состав флота как фрегаты. Именно с учетом этого они и проектировались.
    Значительно увеличилось финансирование Академии наук. Как результат, это учреждение едва ли не пережило новое рождение. В ее стенах появились еще несколько видных ученых современности, как, например, шотландский математик Джеймс Стирлинг[18], ученик Ньютона.
    Около четырехсот тысяч было выделено на организацию Северной экспедиции под руководством Витуса Беринга. Планировалось изучить не только северное побережье и постараться найти проход к дальневосточным землям через студеный океан, но и изучить Север в целом. Было поставлено целью и обнаружение побережья Америки.
    Кроме всего этого заработали алтайские заводы. Поток золота и серебра еще не был рекой, но уж полноводным ручьем точно. Там уже действовало два демидовских и четыре казенных завода. Чистый доход от добычи драгоценных металлов превысил двести тысяч, и это было только начало. Производственные мощности продолжали наращиваться. Уже в следующем году доходы должны были превысить полмиллиона рублей.
    Этому будут способствовать и частные заводы по добыче серебра, которые были заложены весной этого года. Два из них принадлежали Демидову, работающему с напряжением всех сил. Еще шесть – другим горнозаводчикам. Три из них будут построены в Забайкалье.
    Средства, поступающие с казенных заводов, Петр решил сосредоточить в своих руках. Они должны были тратиться только по его усмотрению и никоим образом не рассматривались как статья бюджета. У него уже имелся кое-какой опыт, подсказывавший, что наличие свободных средств является хорошим подспорьем в осуществлении задуманного, а планов у него было громадье.
    Что-то ему подсказывало, что этот самый наукоград Саглино будет съедать весьма весомые суммы. Во всяком случае, уже в этом году заявленные траты составляли сто тысяч рублей. А ведь институт работает едва ли год. И на скорую отдачу от его деятельности рассчитывать не приходится.

    Бросить взгляд влево. Под ноги. Сделать стремительный шаг, не забыв переступить замеченную палую ветку. Взгляд влево. Под ноги. Шаг. Взгляд вправо. Краем глаза угадывается какое-то движение. Тревоги не вызывает, но все же бросить взгляд и туда. Белка, скользнув по стволу, замерла на мгновение, всматриваясь в человека, а потом стрелой взметнулась вверх по стволу. Опасности никакой, поэтому очередной шаг. И все это на большой скорости, чуть не бегом.
    Попробуй подобное делать осознанно и свихнешься уже через пять минут. Начнешь видеть то, чего нет и в помине, ошибаться, не замечать не то что ветку, но даже дерево. Алексей же отмечает это неосознанно. Он уже давно миновал тот порог, когда не стараешься быть бесшумным и незаметным, а просто идешь по лесу. Даже прогуливаясь с девицей, он неосознанно будет идти тихо, как матерый котяра, подкрадывающийся к зазевавшейся пичуге.
    Такие навыки вколачиваются в голову только длительными тренировками, и никак иначе. Савин в свое время был вынужден обзавестись подобными умениями. Имение у них было небольшим, с малой деревенькой, всего-то в десять ревизских душ. Потому и жили небогато. Охота для молодого барина была не развлечением, а необходимостью.
    Нередко он охотился в казенных лесах, за что можно было и поплатиться. Но и выхода иного не было. Они владели небольшим, клином росшим лесом, но избытком дичи тот клин не баловал. Вот и приходилось рисковать. Случалось, что везло. Ценного зверя уже давно повыбили, но соболь все еще встречался в их лесах. Опять же лисица, волк, медведь – их шкуры также можно было продать, что являлось подспорьем для семейной казны. Мясо же шло в закрома или прямиком на стол.
    Батюшка в ту пору был на службе, служил поручиком в пехотном полку. Да только деньги от него были редкостью. Нет, он не проматывал свое денежное довольствие. Просто задержка в выплатах порой бывала слишком уж значительной. Хозяйство брошено на жену. Крестьяне без крепкой руки совсем от рук отбились. И службу не бросишь. Редкие же наезды в отпуск вразумить крепостных не могли.
    Вот через эту охоту Алексей и попал на службу к Ушакову. В ту пору верстах в ста от их имения случился крестьянский бунт. С ним разобрались довольно споро. Те, кого не изловили, подались в бега, хотели пробираться на Дон. Вот и накрыли их в лесу, а заодно и молодого барина. На месте особо разбираться не стали, сграбастали до кучи с крестьянами. Потом был подвал Тайной канцелярии. Ушаков лично вел допрос молодого дворянина, задержанного вместе с бунтовщиками. Парню тогда было уже восемнадцать, пришла пора поступать на государеву службу. Вот и стал служить экспедитором Тайной канцелярии.
    Потом много чего было. И отличия, и провалы. Случилось и жизнь государю спасти. Казалось бы, удача. Солдату, что государя от медведя прикрыл, и дворянство потомственное, и деревеньку куда больше, чем у них, и денежный оклад. Савину же за труды ратные только и того, что сто рублей премии.
    Ушаков еще и попенял. Мол, премия та на будущее, и никак иначе. Гвардейцу-де, тому по долгу положено грудью государя от опасности защищать. А им, при их делах, этого мало, нужно еще и татя живым изловить, дабы было с кого спросить. Он же, негодник эдакий, приволок два трупа, с которых уж ничего не спросишь. Тоже умник нашелся! Да те мертвяки перед тем шестерых в ножи взяли. Ну как их было живыми вязать?
    Ладно, чего уж о былом. Нынче у него, считай, карьерный рост. Сержант особой роты КГБ, по табели о рангах вровень с гвардейским сержантом стоит, и жалованье соответствующее. Хотя по его потребностям – скромное жалованье. Только на себя грешного и хватает.
    Хорошо хоть батюшка домой вернулся. Навел порядок железной рукой да культей деревянной, коей нерадивому, бывает, так наподдаст, что тот трижды пожалеет о том, что барину ногу оторвало, а не руку. Но матушка довольна, что муж вернулся. Хоть и без ноги, зато живой. Вот и нужда из дома ушла. Богатство, конечно, не подвалило, но с прежними временами не сравнить. Опять же братишку и сестренку на свет народили…
    Что это? Никак по дороге кто-то скачет. Алексей присел за деревом. В новой форме, которую, поговаривают, измыслил сам государь, его и с десятка шагов не разглядеть. Это, конечно, смотря кто прячется, не рохля какой. Алексей таковым не являлся.
    Прислушался. Точно. Скачут. И много. Приложил руку ко рту и трижды крикнул сойкой. Это сигнал отделению, чтобы замерли до поры и ждали дальнейших указаний. А то случится, что проезжие задержатся, парни дальше уйдут, и образуется разрыв в боевом порядке. А это дело недопустимое. Сейчас-то время мирное, вот только к особой роте это никак не относится.
    Как только государь затеял строительство этого самого Саглино, так все и началось. В городке еще только земляные работы шли, как Ушаков начал собирать вторую особую роту. Алексей поначалу к тому отнесся с легкостью. Уж кого-кого, а его в солдаты не забреют. Он канцелярии куда полезнее в иных местах. Угу. Хвалился гусь, да в суп попал.
    Оказывается, ему-то как раз в эту самую роту прямая дорога. А все его недюжинные способности в охоте и стрельбе. Ушаков еще и пошутил – мол, не можешь совладать со шпионами, будешь служить охранником у умников. Умниками он нынешних обитателей городка прозывал.
    Странный этот Саглино. Нет, с виду ничего особенного. На центральной площади трехэтажное здание института, с большими стрельчатыми окнами. Там же небольшая церковь. Две улицы и четыре переулка. В центре пара десятков двухэтажных домов, в которых проживают умники и офицеры. Еще десятка четыре одноэтажных, там обретаются уже мастера и работники со своими семьями. Все дома стоят как по линейке, построены по единому петербургскому стандарту. Все улицы мощеные, грязи и в самую слякотную пору не сыщешь.
    Словом, в лесной глуши появился эдакий Санкт-Петербург в миниатюре. А то и получше. Все же даже в столице не доведено все до ума, а тут… Вон и фонтан на площади соорудили. А вот народу проживает здесь всего-то пятьсот восемьдесят два человека. И это вместе с детишками и особой ротой, которая охраняет городок. И как охраняет.
    Окружающий лес по периметру буквально усеян различными смертельными ловушками. Безопасный путь лежит только по дороге, отходящей от основного тракта и оканчивающейся в городке. По окрестностям, как внутри, так и снаружи периметра, постоянно передвигаются патрули, в основном из бывших охотников. На въезде крепкая застава. На вооружении роты имеются даже четыре полевые пушки, обслуживаемые опытными пушкарями.
    А еще каждые два дня отделение пластунов (название это с легкой руки государя, он тот еще затейник) отправляется в патрулирование до самого Санкт-Петербурга. За день бросок до столицы, отметка в канцелярии, и на следующий день обратно. Маршрут только вдоль тракта, по лесам. Это чтобы никто ничего эдакого не умыслил. Кто? Да мало ли. Хоть тати, хотя окрестности и почистили, хоть шпионы иноземные.
    Алексей точно знает, что Ушаков предлагал императору не устраивать из всего этого секретов. С одной стороны, траты дополнительные, на ту же роту, с другой – ему лишняя головная боль. Ну и самое главное. Как не бережешься, живешь открыто, так и дела никому до тебя нет. А как стал запираться на большой замок, так у всех глаза на твоем дому будут. Еще и желающие пошуровать найдутся.
    Савин был согласен с Андреем Ивановичем. А вот государь не согласился. Беречь как зеницу ока, охранять и днем и ночью, чтобы мышь не проскочила, воробей не пролетел. Интересно, чего он такого начитался, что эдакое учудил. Тут же все кому не лень начнут слетаться как мухи на мед. И иностранные шпионы, и масоны, даже иезуиты сунут свой нос. Хм. Последние, может, даже раньше всех, потому как до тайн разных большие охотники.
    Ладно бы Петр Алексеевич последовал совету Ушакова и держал всех этих умников в Саглине безвылазно. Так нет же. Вишь ли, они не арестанты в лесу безвылазно сидеть. Опять же им общение с товарищами, что в академии, и с самими академиками на пользу будет. Вот только если кто до них доберется, мало места будет и Ушакову, и особой роте. Хуже всех, пожалуй, именно им и придется.
    Кстати, есть в Саглине и лавка, в которой полки от самого разного товара ломятся, хоть иноземного, хоть российского. Если чего нет, можно сделать заказ, купец расстарается, все потребное добудет. Ага. Как же. Купец. Нет, он вполне даже торговец, из мелких. Вот только далеко не случайный. Проживает постоянно с семейством в Саглине, а вот определил его туда на жительство чуть ли не лично Ушаков.
    Впрочем, грех мужику жаловаться. Раньше он едва не с хлеба на воду перебивался, а здесь даже плечи расправил. Ну нельзя болтать о том, где его лавка и где он проживает, так и что с того. Подумаешь, эка невидаль. Главное, что семья достаток имеет.
    Опять же старшенький вроде к наукам потянулся, учебой бредит, учителя в школе нахвалиться не могут. А ведь они не просто погулять вышли, из этого самого института и будут. Глядишь, сложится все, и в господа выйдет. Нынче времечко такое, не то что у дедов, все может статься.
    К чему это он про купца вспомнил? Так вон он, сердешный, со старшим сынишкой из-за поворота появился. Съехал на обочину и встал. Не иначе как пропускает тот отряд, который услышал Алексей. Ага. Так и есть. Сначала появились всадники. Потом карета. Простая, легкая, без гербов и работы самой обычной. Следом еще всадники.
    Ну государь. Ну потешник. Коли хочешь остаться неузнанным, нечего разъезжать по дорогам под охраной плутонга гвардейцев. Кто же еще может себе подобное позволить? Не иначе как в гости к Нартову покатил. Ну да счастливого пути.
    А купчина чего мешкает? Пока проедет со своей повозкой, груженной доверху… Может, отойти чуть вглубь и обойти? Нельзя. В приказе четко сказано – двигаться лесом, захватывая не менее полутора сотен шагов от дороги, прочесывая местность частой гребенкой. А главное, не попадаться никому на глаза.
    А, ладно. Заберет на десяток шагов вглубь от дороги. Навыков вполне достанет, чтобы остаться незамеченным. А то чем дальше, тем народ чаще станет попадаться. Патрулям-то срок не определен, главное до полуночи поспеть отметиться. Но и такое тоже не дело. Завтра с рассветом в обратный путь, а значит, отдохнуть совсем не помешает.
    Условный крик сойки послышался примерно через полчаса. Сигналов этих несколько, на каждый случай особый. Этот, раздавшийся с противоположной стороны, был тревожным. Потом послышался крик, призывающий командира.
    Савин тяжко вздохнул и побежал на звук. Что-то ему подсказывало, что со спокойным патрулированием покончено. Уж сколько раз проходили этим маршрутом, всегда все было нормально. Их плутонг вообще только на вот это патрулирование и привлекался. Двое суток в походе, четверо в Саглине. Сутки отдыха, двое с половиной на различные занятия. Ну да. Учили их, и учили крепко, причем не только воинским премудростям, но в немалой степени языкам и обхождению, для разных народов свойственных. Потом половину дня и ночь на подготовку к выходу и отдых. Выход.
    Всегда все шло по заведенному порядку. Чья это была затея, он не знал. Может, Ушаков чудит. А может, и государь. Он вообще странностями отличается. Случалось Алексею пару раз слышать разговоры умников. Получается, что некоторые затеи, которыми они занимались, нередко исходили от императора. Порой он, рассмотрев что-то хорошо забытое, возвращал умников к истокам, а порой и вовсе выдавал невообразимое.
    Это-то бог с ним. Но к чему бывалых бойцов, равных которым и в гвардии не сыщешь, ненужными знаниями пичкать? Ну вот к чему, скажите, целую треть роты изводить персидским, турецким, татарским языками? Толмачи понадобились? Ну так народу на Руси хватает, учите тех, у кого склонности к тому есть. Они же все больше вои. К тому же сам Алексей знает английский, немецкий и шведский. Его с детства обучали, выполняя указ государя о получении дворянскими детьми надлежащего образования. Кстати, на учителей чуть не половина доходов имения уходила.
    – Что тут у тебя, Вяткин?
    – Да вот, сержант, наши лежат, – с сокрушенным видом доложил солдат средних лет.
    Вообще-то за подобное обращение можно и наказание схлопотать. Опять же сержант-то он сержант, но в их роте, как и в гвардии, они только из дворян. Понимать нужно. Но у Алексея подобное не принято. Если при посторонних или там в Саглине, то дело иное. А вот в боевом выходе все по-простому. Некогда политес разводить.
    И потом, настроишь людей, что они слово лишнее сказать побоятся, это может стоить и жизни. Поэтому в походе каждый мог высказать свою мысль, решение примет командир, но выслушает обязательно. Что с того, что его отделение в бою пока не было? Это ни о чем не говорит. Не были нынешним составом. А так все имеют боевое крещение.
    – Уверен? – подходя к лежащим вповалку трупам, поинтересовался Савин.
    – Андрейка и Василий из третьего плутонга, – вздохнув, подтвердил Вяткин.
    Точно. Они. Трупы обряжены в гражданское платье, но здесь все нормально. Это было еще одно новшество государя. Хотя саглиновские умники и могли покидать городок, делали они это только в сопровождении охраны. Дабы не привлекать к себе излишнего внимания, солдаты из особой роты обряжались в гражданское платье и изображали слуг. Оружные, не без того, но по нынешним реалиям это нормально. Мало ли кого по дорогам носит.
    Эти выехали примерно неделю назад. Жена Виктора Сергеевича Силина, одного из умников, с пару месяцев назад разродилась мальчуганом. Как только ребенок окреп, молодые супруги решили проведать родителей, показать внука. Нормальное в общем-то желание. А оно вон как вышло. Угодили в западню.
    Интересно, кто тут постарался? Тати? Или кто иной? Трупы отнесли от дороги на две сотни шагов. Если бы не их патруль, то вскорости растащило бы зверье по косточкам, и поминай как звали. А кости? Да мало ли их по лесам валяется.
    Кстати, трупы обнаружили случайно, они были уже вне пределов патрулируемого пространства. Просто шедший крайним и ведший в поводу лошадей Вяткин заметил валяющийся кисет. Довольно приметный, он его видел у Андрейки. Всмотрелся повнимательнее, рассмотрел следы, а вскоре нашел и тела.
    Итак, что имеется. Патруль по этому маршруту прошел вчера, примерно в это же время. Парни возвращались в Саглино. Могли они просмотреть? Вполне. В особой роте спрос строгий, но тела-то лежат вне пределов патрулирования. Однако трупам около суток. Получается, на них напали уже после того, как прошел патруль.
    Интересно девки пляшут, по четыре штуки в ряд. Выходит, нападающие знают о системе патрулирования. Такое возможно. Тут ведь как ни старайся, а ежедневные прогулки по одному и тому же маршруту оставляют следы. Это просто неизбежно. Разумеется, если этим заинтересоваться особо.
    А может, совпадение? Может. Да только о том после нужно думать. Сейчас же главное – разобраться, как оно и что, да принять верное решение. Впрочем, оно на поверхности. Оставить как есть – нельзя. Придется сходить с маршрута и заниматься расследованием. А еще отправить в канцелярию гонца. Но сначала нужно здесь все должным образом осмотреть. Благо в отделении бывалых охотников больше половины.
    Еще через полчаса картина происшедшего стала более или менее ясна. Нападавших было четверо. Никакого боя не было и в помине. И это только насторожило Алексея. Если судить по следам, то карету остановили упавшей поперек лесиной. Потом в одно мгновение убили охранников и захватили пассажиров.
    Разумеется, подобное могут сделать и разбойники. Вот только они не станут относить тела убитых так далеко. Зачем? Прибрали с глаз долой, и ладно. Опять же разбойники выпрягут лошадей и уведут, потому как товар достаточно дорогой. Лошадки, конечно, не чистых кровей, но вполне пристойные, иных в карету не впряжешь. Каждую рублей по тридцать сбыть можно. Здесь же уехали прямо в карете. Не-эт, на подобную наглость никакие разбойники не способны. И это настораживало особо.
    – Значит, так, парни. По всему выходит, что тати будут уходить в Швецию. Я, Тропов и Семин скачем в канцелярию, там доложим обо всем. Лукин, Фомин, вы в Саглино, доложите капитану. Сдается мне, тут не разбойнички покуражились, а птицы иного полета, лучше бы наши держали ушки на макушке. Остальные идут рысью вслед за нами. Видите приметный след подковы? Вот его и высматривайте. Повнимательнее, дорога наезженная, след могли и затоптать. Да по сторонам посматривайте, вдруг где съедут. Особо осматривайте все перекрестки. Случись, съедут с дороги или иное что, действуйте по обстановке. И помните, парни: не найдем Силина, не сносить нам головы.
    Вот именно на такой случай они и вели с собой лошадей, держа коноводов подальше от дороги. Там и проходы уже были прорублены в местах, забитых буреломом. Морока с этими животными. Каждый раз недовольно бурчали, мол, к чему все это, коли все одно всю дорогу пешком. Разве только у самой столицы в седла и садились. Но там уж оставалось всего-то ничего.
    А вот сейчас возмущения не слышно. Все только сосредоточенно подправляют у лошадей подпруги да проверяют копыта. Времени терять не хочется, но и слишком уж торопиться в этом деле тоже нельзя. Наконец все готовы, и Савин подал сигнал…

    Карета ненадолго остановилась у заставы. Солдаты сноровисто проверили экипаж, невзирая на то что прибыл сам император. Далее она проследовала уже без эскорта, который разместили в отдельно стоящем доме. Петр не считал нужным брать с собой больше взвода гвардейцев, да и карета его ничем не выделялась, не имея ни герба, ни иных каких-либо украшений. Саглино по праву считалось самым безопасным местом в империи, а потому в дополнительной охране попросту не было необходимости.
    Лошади бодро цокали копытами по мостовой. Карета с императором в гордом одиночестве выехала на центральную площадь, где, собственно, и располагалось здание института. Петр бодро соскочил на брусчатку и потянулся, распрямляя затекшие члены. Потом сделал пару шагов в сторону и подал сигнал кучеру. Тот направил экипаж к одному из домов, который был специально предназначен для вот таких наездов императора. Правда, Петр пока останавливался здесь только раз. Там слуги под присмотром Василия разберут немногочисленные вещи и приготовят все для недолгого проживания царствующей особы. После этого экипаж отправится прямиком к тому самому дому, где остановилась остальная охрана.
    Петр предпочитал пешие прогулки даже по столице, чего уж говорить о Саглино. Компактный городок, выстроенный квадратом, с параллельными улицами и перпендикулярными переулками, где все рядом. Чтобы пройти от одной окраины до другой, вполне хватит и пяти минут.
    Петр недовольно покосился на замершего рядом сержанта Мальцова. Бесполезно. Как ни талдычь ему о полной безопасности на территории городка, он и ухом не ведет. Ну, может, только боднет угрюмым взглядом. Хм. Императора в том числе. Михаил исполнял не только свой долг верноподданного, но и иной. Он никогда не забывал о том, что в свое время они спасли друг другу жизнь.
    Чувствует ли себя обязанным император, после того как щедро одарил своего спасителя, Михаилу было неведомо. Но он знал точно, что своей жизнью обязан вот этому юноше. А долги он привык возвращать с лихвой. Любые долги.
    Парадная дверь института распахнулась, и из нее появилась фигура ректора. Высокий, крепкий мужчина широким шагом, переступая через две ступени, быстро спустился на мостовую и, сияя как новенький пятак, отвесил церемонный поклон.
    – Государь, позволь выразить свою радость по случаю твоего прибытия в Саглино.
    – Чего уж, Андрей Константинович, выражай, – засияв открытой улыбкой, ответил Петр.
    Андрей Константинович как никто другой подходил для должности ректора нового института. Да, он не имел ученых степеней, не обладал большой известностью, но он был новатором, человеком, способным рассмотреть доброе зерно там, где зашоренные ученые не видели ровным счетом ничего. А еще Нартов являлся практиком, предпочитающим свои знания перекладывать в конкретные идеи. Именно такой здесь и был нужен.
    – Я вижу, со строительством полностью покончено, – продолжил Петр, осмотревшись и вдруг с удивлением обнаружив посреди площади фонтан с бьющими тугими струями.
    – Слабость, – картинно вздохнув, поспешил ответить на невысказанный вопрос Нартов. – Наши женщины во главе с моей супругой одолели просьбами облагородить центральную площадь и парк фонтанами, а также беседками. Я не смог устоять перед их напором. Опять же дети.
    – А откуда вода поступает? Тут вроде бы нет ни одной возвышенности, местность практически ровная. А судя по струям, давление приличное.
    – Поставили водонапорную бадью в районе мастерских, оттуда и напор.
    – А в башню как качаете, неужели ведрами? Или корабельную помпу пристроили?
    – Ее улучшенный аналог, государь. Беркутов разработал. Получилось отлично. Сил от привода берет самую малость, зато воду подает на изрядную высоту. Мы в мастерских с помощью медных труб еще и водопровод сделали. Установили несколько кранов, чтобы было удобнее обмыться после работы или просто ополоснуться в жару. Ты не подумай, государь, мы это все за свой счет сделали, для своего удобства, ну и чтобы порадовать жен и детишек.
    – Представь смету, Андрей Константинович, я все оплачу. А коли помпа и впрямь так хороша, так еще Беркутову и за новаторство приплачу. И когда только успели? – восхитился Петр. – Ну что же, пошли, будешь хвастаться достижениями. Не зря же вызывал.
    – Государь, может, сначала отобедаешь? А после обеда как раз соберется большое собрание, как у нас по субботам заведено. Делимся, кто чего добился за неделю, у кого какие возникли сложности. Нередко бывает, что помощь приходит от занятых на иных направлениях.
    – Хм. Я вообще-то думал, что ты мне сам доложишь обо всем в краткой, так сказать, форме. Знаю я вашу ученую братию, уже через пять минут забудете, что перед вами император, и начнете спорить о своем, глядишь, и вовсе о пустом. А я тут еще осмотреться хотел, обойти все хозяйство. Завтра нужно быть в столице, знакомец твой, Яков Тимофеевич, обещался удивить.
    – Государь, дозволь начистоту.
    – Только так и дозволяю, Андрей Константинович.
    – Мы живем здесь, ни в чем не зная нужды, можно сказать, на всем готовом. Вон даже нашу собственную задумку ты тут же на свой счет принял и решил возместить наши затраты. Но, как говорится, не хлебом единым жив человек. Пятьдесят выпускников университета добровольно согласились принять такую затворническую жизнь. Кто-то уже успел кое-чего добиться, но, соблюдая интересы России, вынужден о том молчать, а не хвалиться достигнутым на весь свет. Они должны знать, что все это не зря. Людям нужно уделить внимание.
    – Понимаю. Но мне будет куда более понятно, если каждая группа сопроводит меня по своим лабораториям, мастерским и опытным участкам да покажет наглядно и обскажет. А в том гвалте, который, верю, поднимется, я что-то могу и упустить.
    – Тогда просто посети собрание. Внимание окажи. А мы проведем все как обычно. Главное, твое присутствие.
    – Присутствие недоучки?
    – Государя, – покачав головой, возразил Нартов.
    – Ладно. Убедил.
    Как и предполагал Петр, чинно начавшееся собрание очень скоро превратилось в гвалт. Поначалу господа новоявленные ученые вели себя очень даже степенно. Но мягко отстаиваемое мнение постепенно отстаивалось уже более решительно. Вскоре собравшиеся в просторной аудитории с рядами парт, расположенными амфитеатром, разделились на стихийные группы.
    Страсти так накалились, что император даже стал опасаться, что ученые мужи передерутся. А вот Нартов взирал на все это как-то уж очень спокойно. Разве только с искренним сожалением поглядывал на Петра. Мол, не виноват я, они же, по сути, еще мальчишки. Угу. Мальчишки и есть. Самому младшему двадцать четыре, старшему тридцать. Недоросли, словом.
    – Андрей Константинович, а ты уверен, что в подобном споре действительно может родиться истина? – взирая на эту бурю эмоций, поинтересовался сидящий за столом рядом с кафедрой Петр.
    – Уж поверь моему опыту, Петр Алексеевич. Поначалу-то я их в ежовых рукавицах держал. Вздохнуть лишний раз боялись. – Вот уж во что верилось с легкостью. Насколько выяснил Петр, Нартов отличался весьма жестким характером. – Но потом понял, что подобный подход только душит инициативу.
    – Разумеется, я тебе доверяю. Просто сомнительно, что они вообще друг друга слышат. По-моему, только себя любимого.
    – Посмотри, государь. – Нартов, так чтобы не привлекать внимания, указал пальцем влево от себя.
    Один из молодых людей отделился от группы спорщиков и, присев за парту, начал что-то быстро писать, сияя как начищенная медяшка. Наконец закончив, он внимательно просмотрел написанное и, уверившись в своей правоте, вернулся к товарищам.
    Человек десять тут же прекратили спорить и уставились на представленную запись, налезая друг на друга и нещадно толкаясь. С минуту они изучали написанное, потом кто-то начал усиленно почесывать затылки или носы, пожимать плечами, а кто-то с явным удовольствием похлопывал по спине и плечам поставившего точку в споре. Один же завладел бумагой и, усевшись, начал более детально знакомиться с содержанием, как видно стремясь найти закравшуюся ошибку.
    – Ой. Простите, ваше императорско-ое-э… – пролепетал, покраснев как рак от смущения и, чего уж там, страха, парень лет двадцати пяти.
    Угу. А он что говорил. Хорошо хоть, пихнув, обратили внимание на то, что он вообще здесь присутствует. Это отличилась группа человек из шести, оккупировавших доску, нещадно черкая ее куском мела. Увлеклись малость, вот молодой ученый и споткнулся, да едва не опрокинул Божьего помазанника.
    – Ничего-ничего, занимайтесь, – положив руку на плечо побагровевшему Нартову, произнес Петр.
    Понять ректора можно. Одно дело, когда царит рабочая обстановка, пусть и кипят нешуточные страсти. И совсем другое, когда, позабыв обо всем, начинают вести себя бесцеремонно в непосредственной близости от государя.
    А тут еще и Михаил, дернувшийся от двери, что медведь, готовый порвать любого. Но этому хватило одного строгого взгляда, чтобы сделать те самые три шага в обратную сторону и опять подпереть дверной косяк.
    – Андрей Константинович, а давай отойдем вон в тот угол. По-моему, мы там будем в безопасности.
    – Государь…
    – А вот это уж нет, Андрей Константинович. Ты же сам сказал, что душить инициативу нельзя. И потом, кто виноват, что я влез в процесс познания? Я так понимаю, здесь действуют свои законы и традиции. Даже если они только начинают складываться.
    – Всему есть предел, государь, – все же последовав предложению Петра, пробурчал Нартов.
    – Есть. Вот если они превратятся в пустозвонов, тогда он и настанет. Но пока ведь это не так. Ты же вызвал меня, чтобы похвастать своими достижениями.
    – Может, пройдем в мой кабинет, и я, как ты и хотел, государь, вкратце поведаю о достигнутых успехах?
    – Знаешь, судя по взглядам, которые кое-кто из них бросает на меня, складывается впечатление, что либо они хотят понять, насколько я неглуп, либо затеяли все это с одной-единственной целью – обратить на себя внимание. Так что мой уход тут же будет замечен. А тогда теряется смысл твоей идеи поддержать у них высокий дух моим присутствием.
    – Хм.
    – Не смущайся, Андрей Константинович. Час я еще выдержу. Если они не выдохнутся раньше.
    – И не надейся, государь, – вздохнул ректор.
    Как ни странно, но на этот раз Нартов оказался не прав. Как видно удовлетворившись произведенным впечатлением или все же сообразив, что ведут себя несколько некрасиво, господа неименитые ученые вскоре все же успокоились.
    Петр воспользовался временной передышкой и перехватил инициативу. Говорил он недолго, но тем не менее успел высказать свое удовлетворение увиденным. Суть его выступления сводилась к тому, что вот эти молодые люди являются залогом процветания России. Всегда лестно осознавать, что от тебя зависит ни много ни мало будущее страны. Тем более если эти слова звучат не просто из уст императора, но от государя, столь любимого в народе.
    Все именно так. Чудесное исцеление, вера людей в справедливого царя, да еще не просто помазанника Божьего, а его избранника, делали Петра весьма популярным в народе. Все искренне верили в то, что государь спит и видит, как бы осчастливить своих подданных. А главное, он уже давно это сделал бы, да подлое дворянское семя не дает ему осуществить прекрасные замыслы.
    Ну а как же иначе? Уже в первый год после своего исцеления он издал указ о трехдневной барщине. Ходили слухи о том, что он даже щедро одаривает крестьян землей. Просто развернуться во всю ширь ему не дает знать. В стране время от времени случались бунты, и подавлялись они войсками безжалостно. Однако ни разу не прозвучало хулы в адрес императора.
    В научной среде молодой император также пользовался уважением, а уж в Саглине и подавно. Щедрое финансирование, забота о быте, поступление всех самых новейших трудов. Разумеется, в первую очередь все шло сюда, в исследовательский институт. Однако люди не были заперты здесь и имели возможность общаться со своими коллегами в университете и академии, поэтому знали, что широкую поддержку приобрела наука в целом. Иноземные ученые, не нашедшие понимания на родине, всегда могли рассчитывать на гостеприимство российского императора. Ну и как саглиновцы должны были относиться к Петру после всего того, что он делал?
    – Андрей Константинович, ты все так же уверен, что мне необходимо посещать ваши собрания? – когда они наконец оказались в кабинете ректора, поинтересовался Петр.
    Вообще-то собрание еще не закончилось, но Петр предпочел удалиться, сильно подозревая, что его присутствие и спровоцировало столь бурную дискуссию. Вместе с ним ушел и Нартов, препоручив обязанности председательствующего своему заместителю.
    – Прошу прощения за случившееся, Петр Алексеевич. Но я осмелюсь настаивать на твоем присутствии и в дальнейшем. Им просто необходимо зримое подтверждение того, что их дела оценены по достоинству.
    – Ладно. Пусть будет по-твоему. Да не вздумай никого хулить.
    – Не буду, Петр Алексеевич.
    – Тогда хвастай, чего успели добиться. Ну что опять не так-то? – Видя, что Нартов замялся, Петр в возмущении даже откинулся на спинку кресла.
    – Петр Алексеевич, а нельзя ли сделать так, чтобы те, кто добился успеха, сами тебе обо всем и доложили?
    – Опять за свое? Или ты не в курсе, чего твои молодцы напридумывали?
    – Отчего же, в курсе, – насупился Нартов.
    – Андрей Константинович, ну не могу я каждый раз терять время, чтобы лишний раз похвалить твоих подопечных.
    – Ты меня неправильно понял, государь. Конечно, доброе слово и кошке приятно, и это возымеет свое влияние на крепость духа и подстегнет усердие. Но главная причина не в этом. Порой у нас появляются некоторые вопросы, в решении которых ты мог бы оказать помощь.
    – Я-а? – Петр от удивления даже задохнулся. – Ты ничего не путаешь, Андрей Константинович? Как я могу помочь разрешить какой-либо вопрос, когда любой из них в науках превзошел меня во много раз?
    Петр едва сдержался, чтобы не сказать, что чем дальше, тем пропасть будет расти с еще большей быстротой. Молодой император решил сосредоточиться на делах государственных, окончит уж как-нибудь университет, и хватит…
    – Ну как-то же у тебя все эти идеи появились, – и не думал сдаваться Нартов.
    – Андрей Константинович, ты меня еще гением назови. – Петр замахал на ректора руками. – Да я и сам не знаю, как они, клятые, появляются. То приснится что-то, то вдруг взгляну, и тут же мысль появляется.
    – Вот видишь. Тебе только подумалось о ткацкой махине, а сколько всего это притянуло за уши. Я когда еще винторезную махину измыслил, а применения ей так и не нашли. Я слышал, будто как только махиностроительный завод заработает, ему уж и заказ готов, мол, хочешь при каждой верфи токарные мастерские устроить. Да на оружейных заводах ввести такие же. Да чтобы по единому стандарту.
    – Есть такое дело. Но тут моей-то заслуги никакой. Еще дед всю армию к единому стандарту привел. Я просто делаю, как и он, только не в армии, а на заводах.
    – Так отчего же покойный Петр Алексеевич до того не додумался?
    – Ну… не ко времени ему было. Шведа, турок да персов бить потребно было.
    – Ладно. А все иное? Та же огненная махина, которую ты предложил?
    – Ну-у это… Подумалось просто, когда мне объяснили, как английская огненная махина работает… Да я тебе рассказывал.
    – Рассказывал, Петр Алексеевич. Но никто не подумал, а ты подумал.
    – Получилось? – Петр даже приподнялся с кресла.
    Нартов вынужден был заговорить. В конце концов, перед ним все же император, и его терпению есть предел. К тому же он прибыл сюда именно затем, чтобы услышать новости, а его уж четыре часа томят, так и не удосужившись поделиться этими самыми новостями…
    – Кхм. Касаемо огненной махины. И Силин, и Новиков получили действующие модели. Конечно, они малосильные, да что там, маховики пальцем останавливаются без особой натуги. Но уже сейчас ясно, что махину Ньюкомена они превзойдут.
    – Та-ак. Только из-за этого стоило сюда ехать и даже дальше. Все как мне виделось? Рассказывай.
    – Петр Алексеевич… – Нартов собирался в очередной раз попросить о том, чтобы на все вопросы отвечали разработчики, но понял, что лучше хотя бы часть рассказать самому, и после заминки продолжил: – Да, все как тебе и виделось. Но подробности обсуди с Силиным и Новиковым. Прошу, государь.
    – Ладно, чего уж. Потерплю. Только недолго. Вот часок пусть еще погорланят, а потом обоих ко мне. Еще что есть?
    – У Терехова со штуцером получилось. Не сразу. Несколько переделок оказались откровенно провальными. Но теперь утверждает, что все готово. Конечно, потребуются испытания…
    Едва услышав об успехах Терехова, Петр не выдержал и поднялся из-за стола, строго взглянув на Нартова. Да сколько можно?! Ему хочется все пощупать своими руками да посмотреть в деле, а тут сиди и жди. В конце концов, император он или погулять вышел?!
    – Не хотел я с себя начинать, ну да ладно, глядишь, ребятки не осерчают.
    Петр вопросительно взглянул на Нартова:
    – Ты это о чем, Андрей Константинович?
    А что, уточнить совсем даже не лишнее. От Нартова можно ожидать чего угодно. Вон после общения с Батищевым он походя внес предложение по коноводным судам. Предположил, что лошади гораздо меньше устанут, если будут не вращать кабестан, а, оставаясь на месте, приводить в движение поворотный круг под их копытами. Тут же, на коленке, совместно с Яковом Тимофеевичем вчерне составили схему. И ведь работает!
    – Довел я до ума ткацкий стан, Петр Алексеевич. За месяц полотна наткали, что твоя мануфактура. Один стан делает полотна в два раза больше, чем стан с челноком-самолетом.
    – А отчего так долго-то? Ты как выдал тот челнок, так я думал, дело сделано. А ты молчишь и молчишь, все на трудности ссылаешься да твердишь, что не выходит ничего, – уже направляясь к двери и показывая, чтобы Нартов вел его к своему детищу, посетовал Петр.
    – А чего было хвастать, Петр Алексеевич, – заходя вперед и показывая дорогу, начал объяснять изобретатель. – Сам посуди. Бывает такое, челнок не пролетает через зев между нитями. Если это на обычном стане, так ткач его пропихнет в нужное положение и дальше работает. А здесь махина продолжает работать, батан ударяет по застрявшему челноку, и выходят сплошные беды. Нити рвутся, все запутывается, мороки не на один час, пока все в норму приведешь. Значит, нужно думать, как сделать так, чтобы махина останавливалась, если челнок застрял в зеве. Далее, уток оборвало или нить на челноке закончилась, махине снова нужно останавливаться. Иначе она будет продолжать работать, наматывая на барабан не полотно, а только нити.
    До мастерских не так чтобы и далеко. Прошлись по парковой дорожке, вышли за ограду. Еще немного, вот и район мастерских, где наработки института приобретали материальный облик. Нартов повел императора к одному из каменных строений. Петр категорически был против любых деревянных зданий, даже сараев.
    Наконец император смог воочию увидеть первый механический ткацкий стан. Не хотелось называть его махиной. Возможно, по той простой причине, что в основе был все тот же древний, как мир, ткацкий станок, разве только куда более совершенный.
    – Андрей Константинович, я, конечно, понимаю, что ты любишь всюду красоту, но, по-моему, это лишнее, да и к удорожанию ведет, – повысив голос, так как запретил останавливать стан, произнес Петр, указывая на резьбу, которой был украшен агрегат.
    – На красивой махине и работать приятно, и подход к работе иной, – насупился Нартов.
    – Андрей Константинович, спасибо тебе огромное за работу превосходную, но все же от излишеств нужно избавиться.
    – Как прикажешь, государь.
    – А отчего стан деревянный? Он же будет расшатываться, при такой-то работе.
    – Так и есть, государь. Время от времени приходится все протягивать.
    – Тогда нужно подумать, как все это изготовить в металле. К примеру, лить из чугуна, благо литье освоено изрядно.
    – Обязательно над тем подумаем. Это же модель, а с деревом работать проще. Поэтому все, что можно, из дерева и сделано. Вот только стан из металла еще дороже выйдет.
    – Зато прослужит дольше, – возразил Петр, энергично взмахнув рукой, словно подводя черту под сказанным.
    – Тогда прошу, не торопи, государь. Дай еще время поработать над станом. Хотя бы еще пару месяцев отработаем на нем, чтобы все недостатки выявить.
    Последние слова Нартов произнес уже не напрягая голоса. Стан вдруг остановился, и помещение погрузилось в тишину. Петр с недоумением взглянул на изобретателя, мол, что за непорядок. Тот посмотрел на ткача, робко замершего в сторонке.
    – Кхм… так это, уток закончился, – прокашлявшись, доложил работник.
    Подчиняясь жесту Нартова, он сноровисто извлек из коробки уловителя челнок, заменил катушку, подвязал нить и вновь запустил машину. Петр довольно покачал головой и направился на выход.
    – Я тебя, Андрей Константинович, торопить, конечно, не хочу, но фабрику нужно ставить как можно быстрее. Доходы кое-какие появились, положение понемногу выправляется, но все одно времени не так чтобы и много. Некогда нам раскачиваться.
    – Обязательно потороплюсь, Петр Алексеевич. Но и ты пойми, мы ведь не бездельничаем. Опять же, пока суд да дело, прялку механическую соорудили. Тут мы с Батищевым на пару расстарались. Ему для канатного завода нужно было, а принцип-то один. Иные махины мануфактурные переработали, чтобы и лучше, и быстрее. Я же говорю, ты только о ткацком стане со мной разговор имел, а за ним потянулось столько, что впору за голову хвататься. И ведь на все нужны работники.
    – Станы-то для махиностроительного завода когда закончите мастерить? – оборвав рассуждения ректора, поинтересовался император.
    – Уже почти закончили, Петр Алексеевич. Еще месяц, и отправим последнюю махину. Но опять же скоро результата не жди, государь. Снуров, что в училище при строящемся заводе, докладывает, что ученики вполне прилежные и науку постигают со старанием, но, чтобы до настоящего дела допустить, ему еще год потребен.
    – Да что же так долго-то? – Петр резко остановился и обернулся к Нартову.
    – Петр Алексеевич, махины поступают не сразу, а постепенно, у каждой свое предназначение. К каждой нужен особый подход. Опять же людей нужно обучить не только маховики вращать, но и чтобы они понимали, как и что работает, отчего нужно поступать так, а не иначе. Чтобы руку набили, чтобы глаз наметан был. А по-другому не мастера выйдут, а халтурщики. По-хорошему, так двух лет и мало будет. Попомни мои слова, пока нужную сноровку приобретут, еще столько дров наломают, что не раз ругаться станешь. Покойный Петр Алексеевич, помнится, указ издал, чтобы науке мастеровой семь лет обучались, а мы всего-то в два года уложиться хотим.
    – Ты не обращай внимания, Андрей Константинович, – беря себя в руки и шумно вздохнув, произнес Петр, – то во мне молодость и неопытность говорит, все быстрее хочется, с налету.
    Ага. Не обращай внимания. Как же. Не с учеником нерадивым беседуешь, а с самодержцем. Но то, что парень набирается ума и опыта прямо на глазах да не боится признавать свои ошибки, знак хороший. Дед его таким же был. Тоже, бывало, вспылит так, только держись. Но как поймет, что не прав был, тут же признает, да еще и одарит, чтобы обиды не осталось…
    После ткацкой мастерской пошли на стрельбище, где поручик от артиллерии Терехов хвастался своими достижениями. Воспользовавшись подсказкой Петра, Александр Сергеевич сумел придумать простой и вместе с тем эффективный затвор, в результате чего получился штуцер, в скорострельности превысивший фузею, при сохранении дальности и точности огня.
    Кроме того, поручик совершил еще одно открытие, благодаря которому те же штуцеры, получая скорострельность фузеи, оставались, по сути, самими собой. И вот эта затея и вовсе практически ничего не стоила. Разве только увеличивался расход пороха и свинца. Оказывается, если делать пулю цилиндро-сферической формы, длиной в два калибра, то при выстреле она сжимается и самостоятельно врезается в нарезы ствола.
    Для воплощения этой идеи никакой переделки оружия не требовалось и вовсе. Запаса прочности стволов штуцеров вполне хватало под усиленный заряд. Все очень просто. И вместе с тем слишком просто. Это событие, вместо того чтобы обрадовать Петра, вызвало серьезную озабоченность. Простое и повторить просто.
    Сегодня ситуация такова, что Россия по факту идет в кильватере Европы. Возникни у европейских держав потребность в нарезных стволах, и они куда быстрее смогут удовлетворить свои запросы, нежели Россия. Разумеется, он похвалил офицера и не забыл наградить премией. Но вот по-настоящему обрадованным император не был.
    Покончив на стрельбище, отправились в лабораторию, смотреть огненные махины. Обе они были идеями Петра. Вернее, он высказал свои предположения, довольно сумбурные, надо сказать. Взять то-то, сде