Скачать fb2
Экспаты

Экспаты

Аннотация

    Когда-то Кейт была одним из лучших оперативников ЦРУ, «звездой» среди бойцов невидимого фронта.
    Теперь она — жена крупного специалиста в области компьютерной безопасности Декстера Мура, работающего в люксембургском банке.
    Пора отдохнуть и насладиться семейной жизнью?
    Однако знакомство с другой парой эмигрантов, Джулией и Биллом, заставляет Кейт вспомнить о своем истинном призвании. Она чувствует: эти двое не те, за кого себя выдают.
    Кейт начинает следить за ними — и внезапно оказывается в самом центре международной криминальной интриги, которая может уничтожить ее семью, ее брак и ее саму…


Крис Павон ЭКСПАТЫ

    Посвящается моим маленьким друзьям, экс-экспатам — Сэму и Алексу
    «Правда прекрасна, это несомненно; но и ложь тоже».
Ральф Уолдо Эмерсон
    «В том и состоит прелесть брака, что он превращает жизнь во лжи в абсолютную необходимость для обеих сторон».
Оскар Уайльд

От автора

    Эта книга — вымысел. Все имена, персонажи, географические названия и события являются продуктом авторского воображения и не имеют ничего общего с действительностью. Любые совпадения с реальными происшествиями или местами, с людьми живыми или уже умершими абсолютно случайны.

Прелюдия

    Сегодня, Париж, 10 часов 52 минуты.

    — Кейт?
    Кейт смотрит сквозь стекло витрины, забитой подушками, скатертями и гардинами, все они в серо-коричневых, шоколадных и зеленых, как мох, тонах — настоящая палитра с масляными красками, сменившая пастельные оттенки, доминировавшие здесь на прошлой неделе. Новый сезон, очень просто.
    Она оборачивается и видит женщину — та стоит рядом с ней на узкой полоске тротуара на рю Жакоб. Кто она?
    — Боже мой, Кейт, это ты? — Голос знакомый. Но одного голоса недостаточно.
    Кейт уже забыла, что она здесь высматривала без особого интереса. Какую-то ткань, наверное. Занавески в гостевую комнату? Что-нибудь легкомысленное.
    Она затягивает пояс плаща — защитный жест. Утром прошел дождь, он застал ее на пути в школу к концу занятий, с Сены все еще наползал туман, толстые каблуки ее кожаных сапог постукивали по мокрым плитам мостовой. Она в легком дождевике, из кармана торчит свернутый номер «Геральд трибюн», кроссворд она закончила разгадывать в кафе рядом со школой, где обычно завтракает вместе с другими мамочками маленьких экспатов.
    Эта женщина не из них.
    Женщина в темных солнцезащитных очках, прикрывающих половину лба и большую часть щек, полностью пряча глаза; совершенно невозможно определить, кто скрывается за темным пластиком и золотыми дужками. Ее коротко остриженные каштановые волосы гладко зачесаны назад и плотно обтянуты шелковым шарфиком. Она высокая, выглядит подтянутой и тренированной, полногрудая и широкобедрая. Кожа сияет здоровым, естественным загаром, словно она много времени проводит на свежем воздухе, играет в теннис или возится в саду. Это совсем не тот слишком темный и «поджаренный» загар, полученный под флуоресцентными лампами в похожих на гробы кабинках, столь любимый большинством француженок.
    Одежда женщины — нечто вроде галифе или бриджей и модельной куртки — напоминает о верховой езде. Кейт узнает этот клетчатый жакет — такой же висит в витрине чудовищно дорогого бутика неподалеку; этот новый магазин расположился на месте всеми любимой книжной лавки — замена, в которой местные острословы углядели очередной признак приближающейся кончины предместья Сен-Жермен — прежнего, привычного, любимого. Но любовь и уважение к этой книжной лавке были по большей части понятиями абстрактными, поскольку сама лавка обычно пустовала, тогда как новый бутик все время забит народом, причем не только техасскими домохозяйками, японскими бизнесменами и русскими «братками», расплачивающимися наличными — аккуратными, хрустящими пачками только что отмытых денег — за горы рубашек, шарфов и дамских сумочек, но и богатыми местными жителями. Бедные здесь не бывают.
    Так кто она, эта женщина? Она улыбается, демонстрируя полный набор великолепных, ровных, сияющих белизной зубов. Очень знакомая улыбка, дополняемая знакомым голосом; но Кейт нужно увидеть глаза, чтобы подтвердить самые худшие подозрения.
    Есть множество моделей новейших машин производства Юго-Восточной Азии, которые в розничной продаже стоят меньше, чем клетчатый жакет этой женщины. Кейт и сама хорошо одета, она приверженка сдержанного стиля, обычно предпочитаемого женщинами ее типа. А эта дама, очевидно, руководствуется совсем другими принципами.
    Она, несомненно, американка, но местного акцента в ее речи не слышно. Она может быть откуда угодно. И кем угодно.
    — Да это же я! — говорит женщина, наконец снимая очки.
    Кейт инстинктивно отступает назад и налетает на закопченный серый камень фундамента, едва не разбив сумкой стекло витрины.
    Она невольно открывает рот, но не издает ни звука.
    Ее первая мысль — о детях — тут же влечет за собой жуткую панику. Вот она, суть материнства: при любой опасности — неудержимый страх за детей. И так всегда. Это та часть их жизни, к которой Декстер никогда не относился с должной серьезностью: смятение, даже ужас, необоримая тревога по поводу всего, связанного с детьми.
    Эта женщина укрылась за солнечными очками, волосы у нее теперь другого цвета, да и прическа иная, кожа темнее, чем раньше, к тому же она набрала фунтов десять. И выглядит совершенно по-новому. И тем не менее Кейт поражена, что не узнала ее с первого взгляда, с первого слова. Кейт понимает: она этого просто не желала.
    — Бог ты мой! — наконец удается ей выдавить из себя.
    Мысли Кейт разбегаются, она видит себя бегущей по улице, заворачивающей за угол, скрывающейся за тяжелой дверью красного дерева, в прохладной крытой галерее, окружающей внутренний дворик, а потом — через вестибюль с мраморными полами, вверх на лифте, запрятанном в шахту из кованой бронзы, и в веселый желтый холл с картиной восемнадцатого века в золоченой раме.
    Женщина разводит руки в стороны — приглашение к дружеским объятиям, крепким, в американском стиле.
    А она бежит дальше, по коридору, в самый его конец, к отделанному деревянными панелями кабинету, из которого открывается вид на парижские крыши и Эйфелеву башню. Поворачивает причудливый бронзовый ключ и отпирает нижний ящик антикварного бюро.
    А почему бы и не обняться? Они же старинные подруги, в конце-то концов. Ну, вроде того. Со стороны может показаться подозрительным, если эти две женщины не обнимутся. Или же будет выглядеть подозрительно, если они обнимутся…
    Ей не потребовалось много времени, чтобы понять: за ними наблюдают. И всегда наблюдали, все время. Прошло всего несколько месяцев с тех пор как Кейт наконец поверила, что теперь совершенно свободна от постороннего наблюдения. От слежки.
    Сунуть руку в ящик — там шкатулка из двойного закаленного стального листа.
    — Какой сюрприз! — говорит Кейт, и это правда и неправда.
    Открыть шкатулку: четыре паспорта для всей семьи, на другие фамилии. И толстая пачка денег, схваченная резиновым кольцом, полный набор банкнот крупного достоинства в евро, британских фунтах и американских долларах — новенькие чистенькие купюры, ее собственная вариация на тему отмытых денег.
    — Я так рада тебя видеть!
    И завернутый в тонкую синюю замшу пистолет «Беретта 92FS», купленный у шотландца в Амстердаме.

ЧАСТЬ I

Глава 1

    За два года до этого. Вашингтон, округ Колумбия.

    — Люксембург?
    — Да.
    — Люксем…бург?
    — Именно.
    Кэтрин не могла решить, как на это реагировать. И остановилась на идиотском варианте, притворившись полной невеждой:
    — А где это, Люксембург? — Но, задав столь уклончивый вопрос, сразу же пожалела об этом.
    — В Западной Европе.
    — То есть в Германии? — Она отвернулась от Декстера, от той ямы, которую только что сама себе вырыла. — Или в Швейцарии?
    Декстер посмотрел на нее невидящим взглядом, явно стараясь — очень стараясь! — не ляпнуть что-то не то.
    — Это отдельная страна, — сказал он. — Самостоятельная. Великое Герцогство, — добавил он зачем-то.
    — Так. Великое Герцогство, значит.
    Он кивнул.
    — Шутишь что ли?
    — Это единственное Великое Герцогство в мире.
    Она промолчала.
    — Оно граничит с Францией, Бельгией и Германией, — не совсем к месту продолжил Декстер. — Они окружают его со всех сторон.
    — Не может быть, — покачала она головой. — Нет такой страны. Ты, наверное, имеешь в виду, ну, я не знаю… допустим, Эльзас. Или Лотарингию. Вот-вот, ты хотел сказать Эльзас-Лотарингия.
    — Это французские провинции. А Люксембург — совсем другое, другая, э-э-э, страна.
    — И почему она зовется Великим Герцогством?
    — Потому что ею правит великий герцог.
    Она сосредоточила внимание на разделочной доске, на луковице, пребывающей в середине процесса шинковки. Доска стояла на полке, давно угрожавшей свалиться с покоробленной кухонной стойки под воздействием какой-то первобытной силы — то ли воды, то ли гравитации, а может, и того, и другого — и таким образом превратить кухню из приемлемо захламленной и убогой в недопустимо загаженное, негигиеничное и просто опасное место, в конечном итоге вынудив их решиться на полный ремонт и обновление, что — даже после решительного отказа от всевозможных никому не нужных новшеств и эстетических излишеств — обойдется тысяч в сорок долларов, которых у них не было.
    В качестве временной меры Декстер закрепил полку с помощью струбцинок, дабы предотвратить ее дальнейшее сползание. Это было два месяца назад. После чего из-за этих не совсем удачно установленных железок Кейт разбила винный бокал и, спустя неделю, разрезая манго, ударилась рукой о струбцину, отчего нож соскользнул и вонзился в ладонь, оросив кровью и манго, и разделочную доску. Она бросилась к раковине, прижала к ране кухонное полотенце, а кровь все лилась на жалкий, потрепанный кухонный коврик, расплываясь и пропитывая его хлопчатобумажные нити точно так же, как в тот день в «Уолдорф-Астории», когда ей следовало глядеть совсем в другую сторону, но она этого не сделала.
    — А что такое великий герцог?
    Она вытерла глаза, слезившиеся от лука.
    — Это парень, который правит Великим Герцогством.
    — Ты все это придумал.
    — Ничего подобного. — Декстер изобразил слабую улыбку, словно действительно подшучивал над ней. Но нет, слишком незначительно для подобного действа; это была улыбка Декстера, изображающего, что он пудрит ей мозги, но на самом деле чертовски серьезного. Этакая фальшивая подделка.
    — О’кей, — сказала она. — Ну ладно. Тогда я спрошу: а зачем мы должны перебраться в Люксембург?
    — Чтобы заработать кучу денег и прокатиться по всей Европе. — И вот тут появилась настоящая, полная, ничем не стесненная улыбка. — Как мы всегда мечтали.
    И открытый взгляд человека, который не таит от тебя секретов и не признается в том, что другие, вполне возможно, таят. Именно эту способность Кэтрин ценила в муже превыше всего.
    — Ты намерен заработать кучу денег? В Люксембурге?
    — Да.
    — Каким образом?
    — У них там не хватает людей, умеющих себя подать и выглядеть по-настоящему круто. Вот поэтому они намерены осыпать меня денежками за то, что я выгляжу невероятным красавчиком, к тому же потрясающе сексуальным.
    Этой шуткой они развлекались уже лет десять. Декстер не отличался ни выдающейся красотой, ни особой сексуальностью. Он выглядел классическим компьютерным занудой — задохликом, нескладным и неуклюжим. Хотя смотрелся не так уж плохо: прямые черты лица, песочного цвета волосы и выпирающий подбородок, румяные щеки и карие глаза. Приличная стрижка, умеренные тренировки и, возможно, сеансы психотерапии могли бы превратить его в настоящего красавца. Но от Декстера прямо-таки исходили серьезность и интеллигентность, а вовсе не ощущение физической силы или сексуальности.
    Именно это и привлекало в нем Кэтрин в самом начале их знакомства: это был мужчина, совершенно не склонный к иронии, бесхитростный, никогда не вызывающий скуки, приветливый, естественный. Декстер был абсолютно прямым, легко предсказуемым, надежным и добрым. А мужчины в ее привычном профессиональном мире всегда тяготели к манипуляциям и махинациям — тщеславные, безжалостные и эгоистичные. Декстер являлся их полной противоположностью, он был для нее этаким антидотом. Прямодушный, не слишком уверенный в себе, безусловно честный и не красавчик.
    Он давно уже смирился со скромной внешностью и нехваткой уверенности в себе. Поэтому даже подчеркивал свою обыкновенность: очки в пластиковой оправе, старомодная, явно случайно подобранная и вечно мятая одежда, всклокоченные волосы. Он еще и подсмеивался над собой.
    — Вот встану в каком-нибудь общественном месте, — говаривал он, — и начну себя демонстрировать. А когда устану, может, даже присяду. И знаешь, буду настоящим красавчиком! — Он фыркнул в восторге от собственного остроумия. — А Люксембург — это мировая столица частного банковского дела.
    — И что из этого?
    — А то, что один такой частный банк только что предложил мне весьма выгодный контракт.
    — Насколько выгодный?
    — Триста тысяч евро в год. Это почти полмиллиона долларов по сегодняшнему курсу. Плюс бонусы. Плюс оплата проживания. Общая сумма может составить три четверти миллиона долларов.
    Это, конечно, огромная куча денег. Гораздо больше, чем, по ее мнению, Декстер когда-нибудь заработает. Хотя он был связан с компьютерными делами почти с самого начала, у него не хватало ни драйва, ни предусмотрительности, чтобы разбогатеть. Он в основном просто сидел, наблюдая, как друзья и коллеги накапливали капиталы, рисковали, разорялись или скупали акции, ухитрялись разбогатеть и теперь летали на собственных реактивных самолетах. Но только не Декстер.
    — И еще одно, — продолжал он. — Неизвестно, во что это выльется. И плюс ко всему прочему, — он выбросил вперед руку, словно нанося coup de grace,[1] — мне даже не придется слишком много работать. — Оба они одно время тешили себя разными амбициями. Но спустя десять лет, прожитых вместе, пять из которых уже с детьми, только у Декстера сохранилось какое-то подобие честолюбия и амбициозности. Но и здесь большую часть занимало стремление работать поменьше.
    Или по крайней мере ей так казалось. А теперь он тоже вознамерился разбогатеть. Перебравшись в Европу.
    — С чего ты взял? — спросила она.
    — Мне известны сложность и размах их операций. Я знаю все виды трансакций, которые они проводят. Их требования в плане безопасности компьютерных систем не столь чрезмерны и отличаются от тех, с которыми я имею дело сейчас. Плюс к тому они — европейцы. А всем известно, что европейцы не любят слишком напрягаться на работе.
    Декстер никогда не был богат, но зарабатывал вполне приличные деньги. Да и сама Кэтрин постоянно поднималась по служебной лестнице с соответствующим повышением зарплаты. Вместе они заработали за прошлый год четверть миллиона долларов. Но выплаты по закладной за дом, перманентный ремонт маленькому и старому дому в так называемом развивающемся окраинном квартале якобы обновляющегося района Коламбия-Хайтс, а также плата за частную школу — в центре округа Колумбия государственные школы были паршивые и даже опасные, — да еще расходы на две машины — все это приводило к вечной нехватке денег. Что у них было, так это золотые запонки. Но нет, не золотые; их запонки были латунные в лучшем случае, а то и алюминиевые. И еще кухня, которая просто-напросто разваливалась.
    — Стало быть, мы разбогатеем, — сказала Кэтрин. — И получим возможность путешествовать по миру. И ты все время будешь со мной и с мальчиками? Или опять то и дело в разъездах?
    За последние пару месяцев Декстер постоянно мотался в командировки, что совершенно ненормально; он почти не принимал участия в семейной жизни. Так что в данный момент все эти его деловые поездки были как открытая рана. Он только что вернулся из Испании, где пробыл несколько дней; эта командировка решилась буквально в последние минуты, так что ей потребовалось пересмотреть намеченные визиты и встречи, немногочисленные и нечастые, но их было трудно отменить. Она не слишком увлекалась общественной жизнью, да и обилием друзей не могла похвастаться. Но кое-какие приятели у нее все же имелись.
    В какой-то период их совместной жизни серьезной проблемой стали командировки самой Кэтрин. Но вскоре после рождения Джейка она почти полностью отказалась от этих поездок и значительно сократила время, проводимое на службе. Но даже при этом новом расписании ей редко удавалось добраться до дома раньше семи вечера. По-настоящему заниматься с детьми она могла только по уик-эндам, совмещая общение с ними с закупками провизии, уборкой дома, аэробикой и всем прочим.
    — Не слишком часто, — ответил Декстер рассеянно и не очень уверенно, и эта неуверенность от нее не ускользнула.
    — Куда?
    — Лондон. Цюрих. Может, Балканы. Вероятно, раз в месяц. Или два раза.
    — Балканы?
    — Сараево, наверное. И Белград.
    Кэтрин было отлично известно, что в Сербию Декстер сам по себе ни за что бы не поехал.
    — У этого банка там кое-какие интересы. — Он слегка пожал плечами. — В любом случае эти поездки вовсе не определяющая часть моей работы. Но вот проживание в Европе — да.
    — Тебе нравится Люксембург? — спросила она.
    — Я был там пару раз. И не слишком высокого мнения об этой стране.
    — А какое у тебя вообще о нем мнение? Лично я даже не имею понятия, на каком континенте он располагается. — Начав врать, Кэтрин решила продолжать ту же тактику до конца. В том-то и заключается успех вранья: не надо пытаться его скрыть. А в отношениях с собственным мужем врала она поразительно легко.
    — Ну, я знаю, что это очень богатая страна, — ответил Декстер. — У них там в некоторые годы бывает самый высокой ВВП на душу населения.
    — Этого не может быть, — сказала она, хотя и знала, что может. — Это ж не какая-нибудь нефтедобывающая держава. Вот Эмираты, Катар или Кувейт… Но только не этот анклав, который я еще пять минут назад считала частью Германии.
    Он лишь пожал плечами.
    — О’кей. А что еще?
    — Он… э-э-э… маленький.
    — Насколько маленький?
    — Полмиллиона жителей во всей стране. Размером она с Род-Айленд, вроде того. Впрочем, Род-Айленд больше. Правда, ненамного.
    — А город? Там ведь есть город, не так ли?
    — Да, столица. Она тоже называется Люксембург. Восемьдесят тысяч жителей.
    — Восемьдесят тысяч? Да какой же это город! Это же — ну, я не знаю, университетский городок скорее.
    — Но это прекрасный университетский городок. В самом центре Европы. Где некто будет платить мне кучу денег. И это не обычный университетский городок в американском духе. А такой, где тебе не придется искать работу.
    Кэтрин замерла с ножом в руке — это оказался очередной внезапный и резкий поворот в планах, которые она уже начала строить десять минут назад, едва он успел задать свой первый вопрос: «Что ты думаешь по поводу того, чтобы переехать в Люксембург?» Поворот этот означал, что ей придется уйти с нынешней работы, и уйти навсегда. Осознав это, она ощутила глубочайшее облегчение от неожиданного разрешения проблемы, казавшейся неодолимой. Ей просто придется уйти. И это будет не ее решение — у нее никакого права выбора сейчас нет.
    Она никогда не признавалась мужу — да и самой себе едва могла признаться, — что очень хочет бросить эту работу. А теперь ей и вовсе не придется говорить об этом.
    — И что же я там буду делать? — спросила она. — В этом Люксембурге. В реальность которого по-прежнему не особенно верю.
    Он улыбнулся.
    — Согласись, — добавила она, — что все это выглядит не очень убедительно. Как выдумка.
    — Ты будешь вести праздную жизнь.
    — Нет, я же серьезно!..
    — И я серьезно. Научишься играть в теннис. Станешь планировать и организовывать наши путешествия. Обустраивать наш новый дом. Учить языки. Торчать в Сети.
    — А когда мне это надоест?
    — Если тебе это надоест? Тогда найдешь себе работу.
    — И какую же?
    — Вашингтон — не единственное место в мире, где люди пишут аналитические справки.
    Кэтрин перевела взгляд на искромсанную с одного бока луковицу и снова принялась терзать ее ножом, пытаясь сублимировать странные чувства, возникшие у нее в ходе этого разговора.
    — Ну ладно. Touche.[2]
    — В сущности, — продолжал Декстер, — Люксембург — одна из трех столиц Европейского союза. Вместе с Брюсселем и Страсбургом. — Он вдруг начал прославлять этот проклятый городишко. — Думаю, там имеется множество разных неправительственных организаций, которым пригодится знающая американка, если взять ее на работу с жирным окладом.
    Сейчас он выступал в роли этакого менеджера по набору персонала. Одного из этих никогда не унывающих граждан, резидентов страны, с отутюженными складками на брюках цвета хаки и с полными карманами новеньких сверкающих монет.
    — И когда это должно произойти? — Кэтрин старалась абстрагироваться от этой темы, от мыслей о собственных перспективах, о своем будущем.
    — Ну, — задумчиво произнес он и вздохнул как-то слишком тяжело, словно скверный актер, переоценивший собственные возможности. — В том-то вся и загвоздка…
    Он не стал продолжать. Это была одна из немногих скверных привычек Декстера: он вечно вынуждал ее задавать вопросы, вместо того чтобы сразу давать ответы, которых, как он отлично знал, она ждала.
    — Итак?
    — Как можно скорее, — признался наконец он, будто под давлением, словно оратор, оберегающий себя от вероятности быть забросанным тухлыми яйцами и от последующих разгромных заметок в прессе.
    — И что это значит?
    — Что к концу месяца мы уже будем жить там. А мне, видимо, предварительно придется пару раз туда смотаться одному. Скажем, в этот понедельник.
    У Кэтрин буквально отпала нижняя челюсть. События не просто свалились на нее совершенно неожиданно, они еще и неслись с бешеной скоростью. Мысли разбегались, она старалась сообразить, как уволиться с работы за столь короткий промежуток времени. Это будет трудно. И вызовет подозрения.
    — Я понимаю, — сказал Декстер. — Все ужасно быстро. Но ведь такие деньги… Это требует некоторых жертв. А это разве жертва? Нам всего лишь нужно поскорее оказаться в Европе. И погляди сюда.
    Он сунул руку в карман пиджака, достал лист бумаги весьма официального вида и расправил его на кухонной стойке. Вверху было крупно напечатано: «Наш бюджет в Люксембурге».
    — Да и момент сейчас подходящий, — продолжал он извиняющимся тоном, все еще не объясняя, чем вызвана такая страшная спешка. Кэтрин еще долгое время не удастся понять ее причины. — Ведь школьные каникулы еще продолжаются, и мы успеем устроиться в Люксембурге, чтобы дети пошли в новую школу с начала учебного года.
    — И что это будет за школа?
    — С преподаванием на английском, — быстро произнес Декстер, словно заранее продумал ответы на любые вопросы. Да, он неплохо подготовился, прямо-таки по полной программе! И даже составил список предстоящих доходов и расходов. Экий романтик! — Причем платить за нее будет фирма.
    — А это хорошая школа?
    — По-моему, частный банковский капитал с самыми высокими доходами на планете способен позволить себе приличную школу. Или две.
    — А вот от саркастических замечаний ты мог бы и воздержаться. Я задаю самые обычные вопросы насчет образования наших детей и будущего жилища. Конечно, это совсем незначительные моменты, маловажные.
    — Извини.
    Кэтрин позволила Декстеру несколько секунд помучиться угрызениями совести, прежде чем снова приступила к расспросам.
    — И сколько мы будем жить в этом Люксембурге?
    — Контракт на год. С продлением еще на один и с повышением зарплаты.
    Она внимательно просмотрела его список, дошла до последней строки: чистые сбережения почти в двести тысяч за год. Чего? Евро? Долларов? Ладно, не важно.
    — И что потом? — спросила Кэтрин, немного оттаяв при виде последней цифры. Она-то уже давно смирилась с мыслью, что они вечные банкроты и это навсегда. Но теперь все выглядело так, словно это «навсегда» наконец кончилось.
    — Понятия не имею.
    — Чудный ответ.
    Он подошел к разваливающейся кухонной стойке и обнял Кэт сзади, сразу изменив тон разговора.
    — Вот таким образом, Кэт, — сказал он, и она ощутила его горячее дыхание на шее. — Совсем иначе, чем мы себе представляли, но это так.
    На самом деле именно так они себе и представляли свое будущее: начать новую жизнь за границей. Им казалось, что они многое пропустили, не получили неких важных и интересных впечатлений, и оба в силу тех или иных обстоятельств вечно пребывали в затруднениях, не возникавших в их беспечной юности. И теперь, ближе к сорока, они все еще жаждали получить недополученное, все еще считали это возможным. Или, скажем, никогда не позволяли себе думать, что это нереально.
    — Мы справимся, — тихо сказал он, дыша ей в шею.
    Она положила нож на доску. Прощай, оружие. Ничего, не в первый раз.
    Они допоздна обсуждали этот вопрос, уже серьезно. Выпив перед этим вина. Или настолько серьезно, насколько были способны — поздняя ночь, оба слегка под мухой. И пришли к единому мнению: хотя оба не имеют ни малейшего понятия, насколько это трудно — переехать в другую страну, убраться вон из Вашингтона им будет легко.
    — Но почему именно в Люксембург? — спросила она. Чужие страны в ее представлении выглядели, как Прованс или Умбрия, Лондон или Париж, может быть, как Прага, Будапешт или даже Стамбул. Романтические места, куда они — да и вообще все люди — хотели бы поехать. Люксембурга в этом списке не было, да и не только в этом. Никто не мечтает жить в Люксембурге.
    — А ты, случайно, не знаешь, — спросила она, — на каком языке там говорят?
    — Он называется люксембургским. Это диалект немецкого с французскими заимствованиями.
    — Не может быть!
    Он поцеловал ее в шею.
    — Может. Но там говорят и на немецком, на французском и на английском. Это такое международное сообщество. Так что вовсе не нужно учить этот люксембургский диалект.
    — У меня же рабочий язык испанский. И еще я год занималась французским. Но свободно говорю только по-испански.
    — Не беспокойся. С языком никаких проблем не будет.
    Он снова поцеловал ее, провел рукой по животу, потом чуть ниже и начал задирать ей подол. Дети были в гостях у своих друзей.
    — Доверься мне.

Глава 2

    Кэтрин видела их множество раз — в международных аэропортах, с горами дешевых чемоданов; эти лица со смешанным выражением беспокойства и обалдения, этих вымотанных, уснувших детишек, этих папаш, тискающих в ладонях пачки красных или зеленых паспортов, резко отличавшихся от американцев, чьи паспорта были синими.
    Это были иммигранты, они вселялись в страну.
    Она видела, как они вылетали из аэропорта в Мехико-Сити, приехав туда на автобусе из Морелии или Пуэблы, или же пересаживались там, прибыв авиарейсами из Кито или Гватемала-Сити. Она видела их в Париже, когда они прибывали туда из Дакара, Каира или Киншасы. Она встречала их в Манагуа и в Порт-о-Пренсе, в Каракасе и Боготе. Куда бы ее ни заносило, она видела, как они отъезжали.
    И наблюдала их, прибывающих в Нью-Йорк и Лос-Анджелес, в Атланту и Вашингтон, в финале долгого и трудного пути, вымотанных, измученных, но еще задолго до конца своего эпического переезда.
    А теперь она стала одной из них.
    Отныне все это относилось и к ней — сейчас она сидела в аэропорту Франкфурта-на-Майне. Позади возвышалась гора из восьми огромных разномастных чемоданов. Она и раньше видала подобные гигантские вместилища и всегда удивлялась. Разве человеку в здравом уме придет в голову покупать такие неподъемные сундуки?! И вот теперь она знает ответ: придет тому, кто намерен упаковать все свое барахло, к тому же одним махом.
    К этой куче из восьми чемоданов лепились четыре саквояжа и сумка, а также два портфеля с компьютерами и два маленьких детских рюкзачка; плюс к тому куртки, плюшевые медведи и пакет с шоколадными батончиками и фруктами, как свежими, так и подсушенными, и с коричневыми драже M&M’s — более популярные цвета были съедены еще до того, как они долетели до Новой Шотландии.
    Теперь все это было ее — и она тоже сидела, судорожно сжимая в руке синие паспорта своей семьи, отличные от немецких цвета старого бургундского, и выделялась на общем фоне не столько синим винилом их обложек, сколько тем, что местные не сидят у горы чудовищного багажа, вцепившись в документы.
    Теперь и она не понимала, что говорят вокруг на неизвестно каком языке. После семичасового перелета, поспав всего пару часов, она сидела здесь с опухшими глазами, измотанная, голодная, замученная тошнотой, возбуждением и страхом.
    Такой она стала: иммигранткой, вселяющейся в чужую страну.

    Первым делом она заставила себя привыкнуть к фамилии Декстера. Призналась себе, что девичья, ее профессиональная фамилия теперь ей совершенно не нужна. Поэтому отправилась в соответствующий отдел муниципалитета округа Колумбия, заполнила соответствующие бланки заявлений и заплатила соответствующие деньги. Заказала новое водительское удостоверение и быстро оформила новый загранпаспорт.
    Она сказала себе, что людям гораздо легче маневрировать в бюрократических лабиринтах католической страны, если у мужа и жены одна фамилия. Она уже рассталась со всем, что имело отношение к ее прежней сущности, — все это лишь внешние проявления, прикрывающие более сложные истины, упрятанные поглубже; а фамилия, как она решила, просто незначительное дополнение.
    Так что отныне она именовалась совсем иначе — Кэтрин Мур. И решила представляться Кейт. Дружелюбная, легкая в общении Кейт. А вовсе не суровая и серьезная Кэтрин. В этом новом имени было нечто приятное — теперь она Кейт Мур, человек, знающий, как хорошо живется в Европе.
    В течение нескольких дней она пыталась про себя озвучить другой вариант — Кэти Мур, но пришла к заключению, что это имя персонажа из детской книжки или предводительницы группы фанатов-болельщиков.
    Кейт Мур занималась оркестровкой их переезда. Она заморозила и аннулировала десятки счетов или переадресовала их. Закупила эти уродливые чемоданы. Рассортировала все вещи, разбив их на три категории: сопровождаемый багаж, несопровождаемый и груз, отправляемый морем. Заполнила необходимые багажные документы, оформила страховые полисы и прочие официальные бумаги.
    И ухитрилась отделаться от своей работы. Это оказалось нелегко и не очень быстро. Но когда необходимые процедуры и бюрократические препоны были наконец проделаны и преодолены, она еще сумела выдержать прощальную вечеринку с выпивкой в доме своего бывшего босса на Капитолийском холме. Хотя Кейт никогда в своей взрослой жизни не увольнялась с работы, ей приходилось бывать на таких прощальных мероприятиях. В первый раз она испытала некоторое разочарование, поскольку вечеринка состоялась не в каком-нибудь ирландском пабе, где все без конца выпивают, сидя вокруг гигантского стола, как это обычно бывает в кино. Конечно, люди из ее конторы не могли собраться в баре и просто напиться. Поэтому попивали пивко прямо из бутылок на первом этаже кирпичного городского дома Джо, который — к некоторому облегчению, но и разочарованию Кейт — оказался ненамного больше и приличнее ее собственного.
    Она подняла бокал и чокнулась с коллегами, а через два дня покинула американский континент.
    Это, еще раз сказала она себе, мой шанс измениться, создать себя заново. Стать другим человеком, который не предпринимает диких усилий для продвижения по неверно выбранной карьерной лестнице; не делает неуклюжих, сиюминутных попыток стать матерью; не живет в неудобном, некомфортабельном и разваливающемся доме в гнусном, враждебном районе в похабном городе, где все готовы тебя сожрать, — в том месте, которое она, как ни крути, сама выбрала, перебравшись от родителей еще на первом курсе колледжа, и с тех пор так и не покидала. Она оставалась в Вашингтоне, продолжала делать карьеру, потому что одно тянуло за собой другое. Она не строила жизнь так, как ей хотелось; ее жизнь текла сама по себе и навязывала ей себя.
    Немец-водитель включил музыку — тяжелая попса восьмидесятых, рвущаяся из синтезатора.
    — Новая волна! — воскликнул он. — Страшно мне нравится!
    Он усердно барабанил пальцами по рулю, постукивал ногой по педали сцепления, дергался, дико подмигивал — и все это в девять утра! Амфетаминов, что ли, наелся?
    Кейт отвернулась, чтобы не видеть этого маньяка, и стала рассматривать пасторальный немецкий пейзаж, проплывающий за окном машины, — прилизанные холмы, густые леса, плотные застройки из каменных домиков, жавшихся друг к другу, словно защищаясь от холода, планомерно собранных в маленькие деревушки, окруженные широкими полями для выпаса скота.
    Она даст себе новый пинок. Запустит на новую орбиту. И станет наконец женщиной, которая не лжет постоянно собственному мужу, чем в действительности занимается и кем на самом деле является.

    — Привет, — сказала Кейт, входя в кабинет Джо. В этом единственном слове заключалась преамбула, предваряющая тяжелый разговор. — Мне очень жаль, но я должна сообщить, что увольняюсь.
    Джо поднял взгляд от очередного рапорта — сероватые страницы, вылезшие из матричного принтера, по всей вероятности, размещавшегося на металлическом столе советского производства где-нибудь в Центральной Америке.
    — Моему мужу предложили работу в Европе. В Люксембурге.
    Джо поднял бровь.
    — И я решила, а почему бы и нет? — Это объяснение выглядело совершенно примитивным оправданием, но по крайней мере имело все преимущества правдивого. Кейт приняла решение соблюдать в этом процессе полную честность. За исключением одного вопроса, если он возникнет. Она была уверена, что в конечном итоге его не избежать.
    Джо захлопнул папку — плотный синий картон, украшенный целым набором разных печатей, подписей и разрешений. Сбоку у него имелась металлическая застежка. Он защелкнул ее.
    — И что это за работа?
    — Декстер занимается электронными средствами безопасности. Для банков.
    Джо кивнул.
    — А в Люксембурге полно банков, — добавила она.
    Джо чуть улыбнулся.
    — И на один из них он и будет работать. — Кейт и сама удивилась, какое сильное сожаление сейчас испытывает. С каждой новой секундой ей становилось понятнее, что она приняла неправильное решение, но честь обязывает ее следовать ему до конца.
    — Такой у меня сейчас момент, Джо. Я этими делами занималась уже… даже не помню сколько…
    — Очень долго.
    Сожалению сопутствовал еще и стыд, этакий скрытый, скрученный спиралью стыд за собственную гордость, неспособность переменить неправильное решение, раз уж оно принято.
    — Да. Очень долго. Честно говоря, мне это надоело. Скука заедает. Уже довольно давно. А для Декстера это новые возможности. И для всех нас. Новое приключение.
    — Тебе что, не хватало в жизни приключений?
    — Я говорю про семью. Это будет семейное приключение.
    Он коротко кивнул.
    — Нет, правда, я тут ни при чем. Почти совсем. Это дела Декстера. Его карьера, может, ему удастся что-то заработать в конце концов. И для всех нас это новая жизнь, совсем другая.
    Джо чуть приоткрыл рот, из-под кустистых седых усов показались мелкие сероватые зубы; усы выглядели приклеенными к его пепельно-бледному лицу. Для полного соответствия Джо всегда был склонен носить серые костюмы.
    — Может, мне следовало бы отговорить тебя от такого решения?
    Еще несколько дней назад, когда Декстер собирал дополнительную информацию по поводу переезда, ответ, вероятно, был бы «да». Или по крайней мере «возможно». Но нынешней ночью Кейт окончательно решилась. Она села на постели и, ломая руки — и это в четыре утра! — начала страдать. Пытаясь при этом наконец определить, чего хочет. Ведь она столько времени — практически всю свою жизнь — потратила на решение совсем другого вопроса: что именно ей необходимо? Но выяснение, чего ей хочется, — совершенно другая проблема.
    Она пришла к выводу, что осуществление желаний начинается с увольнения. Надо уйти из этой конторы, уйти навсегда. Оставить эту карьеру, забыть о ней. Начать совершенно новую главу своей жизни — даже новую книгу! — в которой она станет абсолютно иным персонажем. Ей совсем не обязательно становиться женщиной без работы, без каких-либо профессиональных интересов; однако она больше не желала быть связанной вот с этой работой, с этими интересами.
    Так что этим душным августовским утром ответ был такой:
    — Нет, Джо. Извини.
    Джо снова улыбнулся, еще менее заметной, едва видимой улыбкой, больше похожей на гримасу. Его манера поведения сразу изменилась — из бюрократа среднего звена, каким он всегда всем казался, Джо превратился в безжалостного воина — она прекрасно знала, что таков он и есть на самом деле.
    — Ну что же… — Он отодвинул в сторону синюю папку и поставил перед собой лэптоп. — Ты ведь понимаешь, что тебе предстоит множество бюрократических процедур и всяких собеседований?
    Она кивнула. Хотя увольнение с работы в их среде никогда не обсуждалось, она примерно представляла себе, что эта процедура не будет ни быстрой, ни легкой. И знала, что уже никогда не войдет в свой кабинетик восемь на восемь футов, никогда больше не переступит порог этого здания. Личные вещи ей просто перешлют.
    — Начнем прямо сейчас, — сказал Джо и открыл крышку компьютера. — Пожалуйста, — он сделал жест рукой, одновременно требовательный и как бы освобождающий, отпускающий на волю, потом сжал челюсти и нахмурился, — закрой дверь.

    Они вышли из гостиницы и двинулись по лабиринту узких, мощенных булыжником улиц центрального района, то карабкаясь вверх, то спускаясь вниз, повторяя естественные особенности рельефа этого средневекового города-крепости. Прошли мимо дворца монарха, мимо кафе с выставленными на тротуар столиками, через широкую площадь с овощным рынком, переполненным фермерской продукцией и цветами.
    Сквозь тонкую подошву туфель Кейт чувствовала все выступы и щели булыжной мостовой под ногами. Она не раз в своей жизни вынуждена была таскаться по неровным улицам подозрительных районов незнакомых городов; у нее когда-то имелась специальная обувь для таких случаев. Однажды она топтала именно эти булыжные мостовые — более пятнадцати лет назад. Теперь она узнавала местные достопримечательности: аркаду, соединявшую две главные площади города, в ее южном конце она как-то стояла, раздумывая, не приведет ли ее этот путь в опасную ловушку. Она тогда следила за одним алжирским пареньком, который, как позднее выяснилось, не делал ничего ужасного, а просто направлялся в булочную, чтобы купить хлеба.
    В те давние времена ноги у нее были помоложе. А теперь ей понадобится совершенно другая обувь, чтобы дополнить все остальное, такое же новое.
    Дети, как им и положено, шествовали впереди родителей, занятые типичными для маленьких мальчиков разговорами на совершенно эзотерические темы — о конструкторах «Лего». Декстер взял Кейт за руку прямо здесь, посреди города, на оживленной главной площади европейского города, в толпе выпивающих, курящих, смеющихся и флиртующих людей. Он пощекотал ей пальцем ладонь — это было тайное приглашение, скрытое обещание чего-то, что произойдет позже, когда они останутся вдвоем. Кейт почувствовала, что краснеет.
    Потом они уселись за столик в пивной. Посредине многолюдной площади заиграл оркестрик из десяти музыкантов — сплошные тинейджеры. Исполняли они какую-то какофонию. Сцена напоминала мексиканский городишко, где Кейт когда-то обреталась: широкая площадь, окруженная множеством кафе и лавок с товарами для туристов, на которой собираются все поколения местных жителей — от гукающих младенцев до сплетничающих старух, державшихся за руки, — чтобы столпиться вокруг оркестра из сплошных любителей, скверно исполняющих модные местные мелодии.
    Одно из свидетельств, что и туда дотянулась длинная рука европейского колониализма.
    Кейт тогда жила в Оахаке и большую часть времени проводила в zocalo,[3] в полумиле к востоку от своей однокомнатной квартиры, расположенной рядом с языковой школой, в которой она в частном порядке по полдня занималась по программе для продвинутых студентов, осваивая диалекты испанского. Одевалась она, как и все остальные, в длинные льняные юбки и блузки деревенского фасона, волосы убирала под бандану, обнажая при этом маленькую фальшивую татуировку на шее в виде бабочки. Она старалась слиться с местными, шаталась по тамошним кафе, пила Negra Modelo[4] и пользовалась плетенной из веревки сумкой, куда складывала продукты, закупленные на рынке на площади 20-го ноября.[5]
    Однажды вечером несколько столов в этой забегаловке сдвинули вместе, и за ними расселись немецкая семейная пара, несколько американцев и необходимое количество молодых мексиканцев, вечно увивающихся за женщинами. Эти типчики напропалую стреляют глазками и флиртуют, нередко попадая в яблочко. И тут к ним подошел очень красивый, уверенный в себе тип и спросил, нельзя ли присоединиться. Кейт видела его раньше, много раз. И знала, кто он такой; да его все тут знали. Его звали Лоренсо Ромеро.
    Вблизи он оказался еще красивее, чем можно было ожидать, судя по портретам. Когда стало понятно, что он присел к ним, чтобы поговорить с ней, Кейт едва сумела сдержать возбуждение. Дыхание стало частым и прерывистым, ладони вспотели. Она изо всех сил старалась сосредоточиться, чтобы воспринимать его шутки и тонкие остроумные намеки, но это не помогало. Она отлично понимала, что происходит. Она оставила блузку рискованно расстегнутой. Она слишком долго держала руку на его руке.
    Кейт отпила последний глоток пива, стараясь собраться. И наклонилась к нему.
    — Cinqo minutas,[6] — сказала она, кивнув в сторону кафедрального собора в северном конце площади.
    Он кивнул в ответ, показав, что понял, и облизал губы. Его глаза горели желанием.
    Переход через площадь длился целую вечность. Родители с маленькими детьми уже разошлись по домам, остались только молодые люди, старики и туристы, да еще аромат сигарного табака и марихуаны, пьяная болтовня на английском жаргоне и кудахтанье старух.
    Кейт сама себе не верила, что сумела это проделать. И с нетерпением ждала его на площади Independencia[7] возле кафедрального собора, спрятавшись в тени. И он пришел. И тут же вознамерился ее поцеловать.
    — No, — сказала она. — No aqui.[8]
    Они молча направились в сторону Эль-Лано, парка, где когда-то находился зоосад; теперь это была заброшенная, забитая развалинами территория, куда Кейт в другое время побоялась бы заходить в одиночку. Но не сейчас. Она улыбнулась Лоренсо и смело пошла в темноту. Он двинулся за ней — хищник, преследующий жертву.
    Кейт глубоко-глубоко вдохнула. Вот оно наконец-то! Она обогнула дерево с мощным стволом и тяжелой густой кроной, остановилась, дожидаясь его, и сунула руку под свою свободную брезентовую куртку.
    Когда он появился из-за погруженного во тьму дерева, она ткнула ствол ему в живот и нажала на спусковой крючок, два раза. Он так и не успел понять, что происходит. И мешком свалился на землю. Она выстрелила еще раз, в голову, чтобы не оставалось сомнений.
    Лоренсо Ромеро был первым человеком, которого она убила.

Глава 3

    — Вы ее видели? — спросила итальянка. — Эту новую американку?
    Кейт отпила глоток кофе с молоком и подумала, не добавить ли сахара.
    Она пыталась припомнить, как зовут эту итальянку — Соня или София. Или, может быть, как-то еще, например, Марчелла? Единственное имя, которое она, без сомнения, правильно запомнила, было имя элегантной англичанки — Клэр. Они поболтали минут пятнадцать, после чего та испарилась.
    К тому же Кейт не могла сообразить, относится ли этот вопрос именно к ней, потому что тоже была новой американкой.
    Чтобы как-то замаскировать свое нежелание отвечать, Кейт внимательно обозрела столик, вроде бы отыскивая сахарницу. И обнаружила маленькую плошку с белыми кубиками. Рядом стоял молочник с разведенным коричневым сахаром, а вернее, с коричневатым сахарным раствором; он отличался от неочищенного тростникового сахара, который используют для шоколадных пирожных с орехами. Кейт дважды делала такие пирожные — для школьных благотворительных базаров. Стоял там и другой молочник — с горячим молоком, и еще один, стеклянный, — с холодным.
    Когда-то Кейт запоминала имена без проблем; даже однажды с религиозным рвением училась использовать для этого мнемонические приемы. Но давно уже утратила навыки из-за отсутствия практики.
    Вот если бы все носили нагрудные таблички с именами!
    На столе стоял еще плоский контейнер из толстого пластика с картонными подставками под бутылки и стаканы. На них был изображен некий барочный герб со львом и знаменами, змеи, солнце и полумесяц, а также какие-то полосы, замковая башня плюс готические надписи, которые она не могла разобрать, поскольку с ее места они смотрелись вверх ногами — этакий стилизованный толстый черный шрифт. Кейт даже не представляла, что за язык она не в состоянии понять.
    Стоял там также стальной держатель для маленьких, сложенных треугольниками салфеток, такие умудряются быть одновременно и мягкими, хлипкими, и шероховатыми, что кажется невозможным, но именно так нередко и бывает. Она как раз недавно с удивлением заметила, что постоянно вытирает Бену сопли именно такими треугольными салфетками — они попадались повсюду, а малыш простудился. А ей так ни разу и не встретились привычные бумажные платки, которые в Штатах можно купить буквально в любом магазине, на заправочных станциях, в универсамах, супермаркетах, кондитерских, в газетных киосках и аптеках. А в Люксембурге аптеки, по всей видимости, торговали только лекарствами. Спросишь у них, например, туалетную бумагу, если это вообще возможно, — и суровая женщина, стоящая за прилавком, просто посмеется над тобой. А то и похуже. Все они тут выглядят очень строгими, эти женщины за прилавками.
    Можно купить белый айфон, черный или синий «Блэкберри». Синий, как blueberry, — черника. Кейт так пока и не собралась приобрести местный сотовый телефон, а ее собственный мобильный французской модели, изготовленный на Тайване и купленный в Виргинии, вопреки любым ее усилиям здесь, в Европе, не принимал никаких звонков и ни с кем не соединял. Не помогали ни кодовые номера, ни комбинации цифр, даже настройка на другую сеть.
    Раньше, когда техническими аспектами ее жизни занимались другие люди, жить было проще.
    Но чего явно не хватало на столе, так это искусственного заменителя сахара — его не было нигде.
    Термин «искусственный заменитель сахара» она по-французски еще не выучила и не знала, как он вообще звучит en français. Кейт составила в уме французское предложение — буквальный перевод английской фразы «У вас есть, что положить в кофе, такое, как сахар, но другое?». И пыталась вспомнить, какого рода слово «сахар» во французском, женского или мужского; разница должна сказаться на произношении слова «другое». Или не должна? С каким существительным следует согласовать это прилагательное?
    И вообще, разве «другое» это прилагательное?
    Однако фраза «У вас есть, что положить в кофе, такое, как сахар, но другое?», как опасалась Кейт, звучала слишком по-идиотски, так какая к черту разница, как она произнесет это слово — дифферан или дифферант? Никакой.
    Конечно, на столе имелась пепельница.
    — Кейт? — Итальянка смотрела ей в глаза. — Так вы видели ее? Эту новую американку.
    Кейт поразилась, обнаружив, что вопрос был задан именно ей.
    — Нет.
    — Мне кажется, у этой американки нет детей. Или по крайней мере ее дети не посещают нашу школу. Или же она сама не привозит детей в школу и не забирает их, — пропищала индианка.
    — Точно, — сказала другая американка, сидевшая за их столом. Эмбер, кажется? Или Келли? Что-то в этом роде. — Но у нее просто отпадный муж! Высокий, темноволосый, красивый. Этакая штучка! Верно, Деви?
    Индианка захихикала, прикрыв ладонью рот, и даже покраснела.
    — Ох, я в этом не разбираюсь, красивый он или нет, это я вам точно говорю. — На Кейт произвело неизгладимое впечатление, как много слов требуется этой женщине, чтобы выразить свои мысли.
    Она невольно подумала, что ее собеседницы говорили о них с Декстером две недели назад, когда они в первый раз появились в этой школе. Кейт тогда удивленно оглядывала странное кафе-бар в полуподвальном этаже спортивного комплекса. Этажом выше дети брали уроки тенниса у англоговорящих тренеров-шведов, которых звали Нильс и Магнус. Один очень высокий, другой среднего роста; обоих можно безошибочно определить как рослых светловолосых шведских тренеров по теннису. По всей видимости, все тренеры по теннису здесь были шведы. А Швеция находится в шестистах милях отсюда.
    Вот так они сидели каждую среду. Вернее, будут сидеть каждую среду. Или, лучше сказать, это вторая среда, когда они сидят и планируют, что именно так и поступят в будущем, по средам.
    Может, у них это уже стало рутинной привычкой, она пока не поняла.
    — Кейт, прошу меня простить, если я уже задавала вам этот вопрос, это, наверное, выглядит невежливо, но я не могу припомнить, спрашивала ли вас, сколько времени вы планируете прожить в Люксембурге?
    Кейт посмотрела на свою индийскую собеседницу, потом на другую американку и на итальянку.
    — Сколько времени? — Она и сама сотни раз задавала себе этот вопрос. — Понятия не имею.

    — Сколько времени вы собираетесь прожить в Люксембурге? — спросил Адам.
    Кейт смотрела на свое отражение в зеркале, занимавшем всю стену в комнате для допросов; окон здесь не было. Официально она именовалась конференц-залом, но все знали, что за помещение на самом деле располагается на шестом этаже. Она заправила за ухо выбившуюся прядь рыжих волос. Кейт всегда стриглась коротко из чисто практических соображений, в сущности, по необходимости, особенно в тот период, когда много разъезжала. Даже перестав выезжать за границу, она по-прежнему оставалась вечно куда-то спешащей работающей мамашей, так что имело прямой смысл стричься покороче. Но перед ней всегда стояла проблема, как получше спланировать время, чтобы вовремя назначить очередной поход в парикмахерскую, и потому волосы частенько оказывались слишком длинными, пряди выбивались и падали на лоб. Вот как сейчас.
    Щеки выглядят дряблыми. Кейт была высокой и тоненькой — угловатой, как кто-то однажды ее обозвал, что, конечно, не слишком любезно, но, несомненно, точно. И она не принадлежала к безумным идиоткам, считающим себя толстыми или по крайней мере притворяющимся, будто так считают. Дряблость была заметна только на щеках — они немного обвисли, а значит, в последнее время она не слишком хорошо питается или недостаточно занимается физическими упражнениями, но скорее всего вовсе не свидетельствует, что она набрала больше одного лишнего фунта. Ну, может, двух.
    Плюс, конечно, мешки под ее серо-зелеными глазами, сегодня особенно заметные в ярком свете флуоресцентных ламп. Она в последнее время плохо спала, даже ужасно, если честно, а нынешняя ночь выдалась особенно катастрофической. Поэтому и выглядела так дерьмово.
    Она вздохнула.
    — Я уже отвечала на этот вопрос. Два часа назад.
    — Не мне, — сказал Адам. — Так что, пожалуйста, ответьте еще раз.
    Кейт скрестила длинные ноги, ударившись щиколотками. Ноги были лучшим из ее физических достоинств. Она частенько жалела, что у нее не слишком полная грудь и не такая узкая талия, чтобы фигура напоминала песочные часы. Но в конечном итоге должна была признать: красивые стройные ноги — самый практичный выбор из всего безумного множества женских прелестей, которые мужчины находят привлекательными. Большие сиськи — это, несомненно, заноза в заднице, тогда как сама задница, если она велика, имеет тенденцию обвисать и превращаться в нечто совершенно ужасное для женщины ее возраста, которая крайне нерегулярно занимается физическими упражнениями и к тому же не отказывается от мороженого.
    Кейт до сего момента не встречалась с этим типом, Адамом. Он походил на бывшего военного, этакого отставника. Впрочем, ничего удивительного. В ее конторе работали десятки тысяч людей, разбросанных по всему миру, тысячи из них в округе Колумбия, расфасованных по бог знает скольким зданиям. Так что тут немало людей, которых она никогда не встречала.
    — Контракт моего мужа — на один год. Насколько я понимаю, это вполне обычная практика.
    — И по истечении этого года?..
    — Мы надеемся на продление. Это тоже обычная ситуация для экспатов.
    — А если его контракт не будет продлен?
    Она посмотрела поверх плеча Адама в это огромное зеркало Гизелла, прозрачное с той стороны, где, она прекрасно знала, сидит сейчас целая куча ее начальников, наблюдая за ней.
    — Тогда не знаю.

    — Мальчики!
    — Но это все Джейк! Он…
    — Мальчики!!
    — Мамочка, Бен отнял у меня…
    — Мальчики! Прекратите! Немедленно!
    В машине воцарилось молчание и спокойствие утра после того, как по городу пронесся ураган, вывернув с корнем старые деревья, сломав ветки и сдув с крыш черепицу. Кейт глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться, расслабила руки, смертельной хваткой вцепившиеся в рулевое колесо. Она терпеть не могла подобных пререканий из-за всяких мелочей.
    — Мамочка, а у меня теперь новый лучший друг, — сказал Бен как бы между прочим, ни с того ни с сего. Сообщил он об этом радостно и совершенно беззаботно. Он уже забыл, что на него только что накричали, всего пятнадцать секунд назад, и не дулся на мать.
    — Отлично! И как его зовут?
    — Я не знаю.
    Ну конечно: маленьким детям совершенно не важно, кого как зовут.
    «На площади с круговым движением сверните. Во второй проезд. И выезжайте. На шоссе». Голос джи-пи-эс-навигатора общался с Кейт на английском с великосветским произношением.
    — Выезжайте. На шоссе, — передразнил Джейк с заднего сиденья. — Выезжайте. На шоссе, — повторил он с другим ударением. — Выезжайте. На шоссе. Мамочка, а что такое шоссе?
    Бывали времена, когда Кейт приходилось внимательно изучать карты; ей даже это нравилось. Она могла отправиться куда угодно: ее внутренний компас никогда не подводил, память не забывала повороты, безукоризненно направляя ее куда надо. Но с этим джи-пи-эс с голосом Джулии Эндрюс, что вел ее за ручку через все ухабы, у нее отсутствовала необходимость пользоваться мозгами, прилагать собственные усилия. Это было нечто вроде работы с калькулятором: быстро и легко, но действует оглупляюще, превращает чуть ли не в дебила.
    Кейт предложила обходиться без джи-пи-эс, но Декстер был непреклонен: он всегда скверно чувствовал город и направление.
    — Шоссе — это хайвей, — сказала Кейт намеренно терпеливо, стараясь загладить свою вспышку. Эти маленькие мальчики наполняли радостью ее сердце, а оно — по сравнению с их детской прелестью — оставалось нечеловечески ледяным, хоть и таяло от умиления. Дети заставляли Кейт стыдиться самой себя.
    Низко висящее солнце на секунду ослепило ее, когда она бросила взгляд на юго-запад, на двигающиеся с той стороны машины.
    — Мамочка, это уже шоссе?
    — Нет, милый. Мы еще на него не выехали, оно будет после площади с круговым движением.
    — Ох! А что такое площадь с круговым движением?
    — Это площадь, на которой транспорт должен ехать по кругу.
    Она ненавидела такие площади — настоящее приглашение к боковым столкновениям. На них вечно царит полная анархия. К тому же ей всегда казалось, что она заставляет детей болтаться из стороны в сторону на их заднем сиденье, а также рассыпает содержимое сумок с продуктами в багажнике. Трах! — и овощи валятся во все стороны, помидоры-черри катятся куда попало, яблоки бьются и мнутся.
    В Латинской Америке автомобильные дороги всегда были для нее сущим адом, а нравы тамошних водителей казались смертельно опасными. Но тогда у нее не было детей на заднем сиденье.
    — Мамочка, а что такое круговое движение транспорта?
    Оно теперь повсюду, это круговое движение, новая универсальная повседневность. Такая же, как ручки для опускания дверных стекол — одинаковые, куда бы она ни приехала. И кнопки для спускания воды в туалетах — всегда установленные в стене над унитазом. И большие выключатели, и перила из кованого железа, и до блеска отполированные керамические плитки пола… Все эти сходные детали и приспособления, эта стандартная отделка, казалось, силой навязаны строителям и вынужденно стали однообразными.
    — Вот, сам смотри, — сказала она, стараясь не сорваться от этой мальчишеской настойчивости. — Вот она, площадь с круговым движением транспорта, милый. Так они здесь называются, в Люксембурге.
    Ну и как ей теперь заниматься с собственными детьми? В Вашингтоне она возилась с ними по уик-эндам; основной груз ответственности за их повседневное существование лежал на детском садике и приходящей няньке. Ей тогда очень хотелось проводить с ними больше времени.
    А что теперь? Теперь эти заботы обрушивались на нее каждый день после школы, каждый вечер, каждую ночь, каждое утро и в течение всего уик-энда. И как еще можно их развлекать, не валяясь целыми днями на полу и собирая конструкции из «Лего»? К тому же мальчишки то и дело дерутся друг с другом, устраивают невообразимую свалку и доводят ее до белого каления?!
    Теперь, заполучив то, о чем мечтала, она терзалась сомнениями, превратившимися в самые жуткие страхи по поводу всей этой затеи с переездом.
    — Мамочка, это уже шоссе?
    — Да, милый. Это шоссе.
    На приборной панели замигала сигнальная лампочка. Бортовой компьютер регулярно поставлял ей какую-то информацию на немецком, чудовищно длинные слова, иногда начинал мигать, и она старалась не обращать внимания. Машина-то взята в аренду; они еще не решили вопрос с покупкой своей.
    — Мамочка!
    — Что, милый?
    — Я какать хочу.
    Она посмотрела на экран навигатора: еще два километра.
    — Потерпи, милый. Мы через пару минут будем дома.
    Шоссе кончилось, они свернули на улицу возле железнодорожного депо и поехали вдоль составов скоростных поездов, потом мимо башни с часами в самом центре привокзального района. Дальше она уже знала дорогу и отключила навигатор, щелкнув тумблером. Это единственный способ выучить местную географию.

    — Ваш муж работал там четыре года, прежде чем перешел в этот банк? — Адам не отрывал взгляда от блокнота, держа ручку наготове.
    — Верно.
    — Да.
    — Это не самое… э-э-э… умное решение.
    — Декстер никогда не проявлял особых способностей в стратегических финансовых вопросах.
    — Как видно, не проявлял. Значит, потом он трудился в банке. И чем конкретно он там занимался?
    — Работал в сфере обеспечения компьютерной безопасности. Определял, каким образом кто-то может взломать эту систему, проникнуть в нее. И предотвращал подобные попытки.
    — Какую систему?
    — Содержащую данные обо всех счетах. Он занимался защитой счетов.
    — То есть денег.
    — Правильно.
    Адам смотрел на нее с сомнением. Кейт понимала, что он — да и все прочие — с большим подозрением относятся к Декстеру и к этому их переезду в Люксембург. У нее подобных подозрений не возникало. Она уже давно проделала всю необходимую домашнюю работу, так что Декстер был выше любых подозрений. Именно поэтому она и позволила себе выйти за него замуж.
    Но они, конечно же, об этом не знают. И конечно же, должны испытывать недоверие. Может, и она должна. Но Кейт давным-давно дала себе слово, что не будет его ни в чем подозревать.
    — Вы что-нибудь понимаете в этой деятельности?
    — Практически ничего.
    Адам уставился на нее, дожидаясь более развернутых объяснений. Но ей не особенно хотелось вдаваться в подробности. Во всяком случае, не вслух. Она и про себя-то не хотела про них думать. Истинная правда заключалась в том, что она просто не желала вникать в эти дела и не пыталась понять мир Декстера, поскольку не желала, чтобы и он понимал ее собственный мир. Quid pro quo.[10]
    Но Адам не собирался принимать ее молчание за ответ.
    — Почему?
    — Мы никогда не говорили о его работе, не возникало необходимости говорить и о моей.
    — А теперь?
    Кейт посмотрела прямо в глаза этому человеку, совершенно незнакомому, выясняющему интимные подробности, задающему вопросы, которые она и себе-то никогда не задавала и не хотела слышать ответы.
    — Что — теперь?
    — Теперь, когда вы от нас увольняетесь, вы станете рассказывать ему о своей работе?

    Сегодня, 10 часов 54 минуты.
    Кейт делает шаг вперед и разводит руки, чтобы обнять эту женщину. Они обнимаются, но осторожно, скованно — видимо, не хотят смять непременные шарфики или растрепать прекрасно уложенные волосы. А может, и не поэтому.
    — Я так рада тебя видеть, — говорит женщина, спокойно и приветливо, дыша в волосы Кейт. — Так рада!
    — И я тебя, — произносит Кейт так же спокойно, но менее приветливо. — Я тоже рада.
    Они отрываются друг от друга, женщина продолжает держать руку на предплечье Кейт. Это прикосновение выражает искреннее теплое отношение. Но вполне возможно, она просто удерживает Кейт, мягко, но непреклонно.
    И не только Кейт воображает, будто за ними наблюдают посторонние, она тоже сомневается в окружающем. Абсолютно во всем.
    — Ты здесь живешь? В Париже?
    — Большую часть года, — отвечает Кейт.
    — В этом районе?
    Кейт невольно смотрит туда, где находится их квартира, всего в нескольких кварталах отсюда.
    — Да, недалеко, — отвечает она.
    — А остальную часть года?
    — Лето мы проводим в Италии. Снимаем там виллу.
    — В Италии? Как здорово! В какой ее части?
    — В южной.
    — Побережье Амальфи?
    — Да, в тех местах. — Кейт не вдается в подробности. — А ты? Ты-то где теперь живешь?
    — Ох… — Она чуть пожимает плечами. — Так окончательно нигде и не устроилась. То там, то здесь.
    Она улыбается. Скорее даже самодовольно ухмыляется.
    — И что же, — Кейт машет рукой в сторону маленькой улочки, которая отнюдь не Елисейские Поля и не бульвар Сен-Жермен, — что привело тебя в этот уголок Парижа?
    — Шопинг. — Женщина приподнимает небольшую сумку, и Кейт видит на ее пальце кольцо со скромным бриллиантом — такое дарят невесте при помолвке, — но вовсе не прежнее золотое обручальное. Исчезновение обручального кольца должно что-то означать. Но появление колечка с бриллиантом озадачивает.
    Если существует на белом свете нечто, чем эта женщина всегда искренне наслаждалась, так это и впрямь шопинг, причем такой, как на рю Жакоб: антиквариат, ткани, мебель. Роскошные альбомы по антиквариату, тканям, мебели. Правда, раньше Кейт казалось, что это всего лишь показуха.
    Нельзя понять, когда эта женщина не притворяется, если такое вообще возможно.
    — Ну да, конечно, — говорит Кейт.
    Они смотрят друг на друга, и улыбки словно приклеены к их губам.
    — Послушай, мне бы очень хотелось с тобой пообщаться. Декстер здесь, в городе?
    Кейт кивает.
    — Может, встретимся вечером, выпьем вместе? Или поужинаем?
    — Хорошая мысль, — произносит Кейт. — Надо только узнать, сможет ли Декстер. — Говоря это, Кейт понимает, что женщина сейчас предложит ей немедленно позвонить и выяснить, поэтому предваряет ход: — Я сейчас не могу с ним связаться.
    Она роется в сумке в поисках телефона, стараясь выиграть время и придумать основательную причину для отказа.
    — Он в спортзале. — Вот чем она в итоге прикрывается. Вполне прилично и даже, возможно, соответствует истине. Декстер каждый день либо торчит в спортзале, либо играет в теннис. Его работа по управлению разными инвестициями занимает в лучшем случае полдня. — Дай мне свой номер.
    — А знаешь что? — Женщина чуть склоняет голову набок. — Дай мне лучше свой. — Она сует руку в сумочку и достает оттуда записную книжку в кожаном переплете и соответствующую ручку. Дорогие безделушки, купленные в том же бутике, что и модная куртка. Эта женщина вдруг оказалась в Париже и успела потратить целое состояние всего в паре кварталов от дома Кейт. Разве может это оказаться простым совпадением?
    — Я куда-то сунула зарядное устройство от мобильника и не могу его найти, — продолжает женщина. — Не хотелось бы, чтобы мы так и не встретились из-за какого-то сдохшего телефона.
    Это, несомненно, ложь, и Кейт с трудом удерживается от смеха. Но вполне ожидаемый поворот событий. Трудно сердиться на человека за обман, если и сама врешь, да еще по тем же причинам. Кейт называет свой номер, и женщина добросовестно его записывает. Хотя Кейт доподлинно известно, что ей вовсе не нужно записывать телефонные номера, чтобы их запомнить.
    Кейт восхищает тот уровень неискренности, которого они достигли.
    — Я позвоню около пяти, о’кей?
    — Хорошо. — Они обмениваются еще одним объятием и парочкой фальшивых улыбок.
    Женщина поворачивается и уходит. Кейт обнаруживает, что пристально смотрит на ее задницу, ставшую гораздо крупнее, чем прежде, — это всегда была тощая женщина, буквально кожа да кости. И не так уж давно.
    Кейт поворачивается и идет в противоположную сторону по той простой причине, что хочет убраться подальше от этой женщины. Она заставляет себя не оглядываться, не последовать за ней. Она знает, что не должна этого делать. Она знает, что не может так поступить.
    — Да, Кейт! — Женщина идет назад к Кейт, но не спешит.
    — Да?
    — Ты можешь передать кое-что Декстеру? От меня.
    — Конечно.
    — Скажи ему, — говорит она, приближаясь к Кейт почти вплотную. — Скажи ему, что полковник умер.

Глава 4

    — Итак, — произнесла Кейт, раскладывая на столе перед мальчиками книжки-раскраски. Еще один семейный ужин в еще одном ресторане с не самыми высокими ценами — еще один результат принятого три недели назад решения по поводу проблем, связанных с обустройством на новом месте, в новом доме и на другом континенте. — Ты уже успел потрудиться, и немало.
    Декстер поднял брови, удивленный жалобной ноткой в голосе жены.
    — У меня было множество неотложных дел.
    — И теперь эта активность должна утихнуть, да? — Это утверждение, как подозревала Кейт, противоречило суровой реальности. Но ей хотелось, чтобы он его подтвердил. Хотя их отношения со времени переезда оставались хорошими, он не так уж часто бывал дома, как она надеялась.
    — Не совсем.
    — Я думала, тебе без особых проблем удастся войти в курс дела. И у тебя будет время помочь нам обустроиться.
    После трехчасовой поездки с агентом риелторской компании они выбрали просторную квартиру в старом центре города. Взятая в аренду мебель прибыла через пару дней после того, как они подписали договор об аренде квартиры, и они перебрались туда из гостиницы. Кейт начала распаковывать их огромные чемоданы, расставлять по местам арендованные кастрюльки-сковородки, рассовывать по шкафам постельное белье, полотенца и прочее. Вещи, отправленные морем в контейнере, прибудут не раньше чем через месяц.
    Кейт ожидала, что Декстер поможет ей с обустройством на новом месте. Но этого не случилось.
    — Ты же обещал, что мне не придется всем этим заниматься в одиночку!
    Он бросил многозначительный взгляд в сторону детей.
    — Да, мне хотелось бы заниматься этим вместе с тобой. Но ведь нужно работать.
    — Но почему прямо сейчас? Почему?
    — Потому что мне следовало срочно создать новую систему защиты их компьютерных сетей. Установить новую систему безопасности. Нужно было закупить разные устройства и пригласить электриков и монтажников, потом проверить их работу. И сделать все это немедленно, чтобы приступить к одному очень важному делу, которое сейчас осуществляется.
    — Что именно осуществляется?
    — Это трудно объяснить.
    — А ты попробуй.
    Он вздохнул:
    — Попробовать-то можно… Только, пожалуйста, не сегодня. О’кей?
    Кейт молча смотрела на него, хотя оба знали, что она ему ответит, и эта глухая пауза означает лишь безмолвный протест. И чем дольше она молчала, тем сильнее был этот протест.
    — О’кей, — произнесла она наконец через пару секунд; не слишком долго она молчала, не такой уж резкий был протест. — Но хотя бы скажи мне, кто этот твой заказчик.
    Он снова вздохнул:
    — Кэтрин, я…
    — Я уже просила тебя называть меня Кейт!
    Он бросил на нее сердитый взгляд.
    — Хорошо, Кейт. Я тебе уже объяснял. В этом городе все работают в банковской сфере. И не будет ничего хорошего — а на самом деле будет очень скверно, — если конкуренты моего заказчика узнают, что он нанял эксперта по системам безопасности из Штатов, чтобы проверить надежность его систем и проводок.
    — Почему?
    — Это признак слабости, признак недостаточного обеспечения безопасности. Это информация, которую конкуренты могут использовать против нас, чтобы отвадить от нас клиентов, заявив, будто мы не обеспечиваем безопасность на должном уровне. Это будет скверно уже потому, что об этом узнают люди, работающие на моего заказчика.
    — О’кей, это понятно. Но почему ты не можешь рассказать об этом мне?
    — Потому что если есть секрет, то это секрет для всех, и исключений из этого правила нет, Кэт. Извини, Кейт. Все эти названия банков тебе ничего не скажут. Но предположим, в один прекрасный день ты вдруг узнаешь, что муж какой-нибудь твоей подруги работает на моего заказчика. И она может на тебя надавить, допустим, после нескольких порций спиртного. Скажет, к примеру: «Да брось ты, Кейт, уж мне-то ты можешь рассказать!» И ты окажешься в неудобном положении. Так зачем все это? — Он покачал головой. — Никому это не нужно.
    — Не нужно?! Быть честным с собственной женой?!
    — Да нет же, милая. Не нужно сообщать тебе информацию, которая подразумевает только одно: все это придется держать втайне. Ото всех. Вот такая ситуация. И исключений из нее нет.
    Тайны. И что Декстер понимает в хранении тайн?
    — И что я должна говорить людям?
    — Ты будешь говорить им правду: условия контракта запрещают мне разглашать имя моего заказчика.
    — Даже собственной жене?
    — Да кому какое дело?! Нынче вся экономика основана на сохранении тайн.
    — И тем не менее, — сказала она, — это выглядит просто ужасно. Ну не знаю, наверное, это даже нарушение принципов супружества.
    Тут она в очередной раз подивилась собственной неспособности воздержаться от обвинений Декстера в тех прегрешениях, которые свойственны ей самой.
    — Все будет о’кей, — сказал он. — Можешь мне верить.
* * *
    Декстер вел взятый напрокат «вольво» под мелким моросящим дождиком вокруг здания посольства, объезжая его территорию по широкому кругу, не совсем, правда, кругу, скорее описывая неравносторонний многоугольник, этакую искалеченную пентаграмму. Он искал место для парковки. И в итоге нашел узкое пространство под тяжелой кроной мощного каштана. Земля под ним была усыпана листвой и скорлупой. Бритты называют конский каштан «конкером». Плоды, падая, бьют тебя по башке с таким звуком — конк!
    Перед будкой охраны у ворот толпилось с полдюжины людей. Ждали, когда охранники их вызовут, проверят вещи на рентгеновском аппарате, проведут через садик в маленький зал ожидания в здании консульства и оставят там на пять, десять, пятнадцать минут.
    Кейт однажды уже посещала это посольство много лет назад, так что ей ждать не пришлось.
    Их вызвали. Кейт и Декстер вошли в маленький зал ожидания. Одна стена представляла собой сплошное пуленепробиваемое окно, по ту сторону которого сидел человек в форме.
    — Доброе утро, — сказал он. — Ваши паспорта, пожалуйста.
    Они просунули паспорта в щель. Он изучил их и заглянул в свой компьютер. Минуту, может быть, две царило полное молчание. Кейт слышала, как тикают часы по ту сторону стекла. Мужчина кликнул мышкой, перевел курсор, постучал по клавиатуре. Пару раз бросил взгляд на Кейт и Декстера сквозь толстое стекло.
    У Кейт не было причин нервничать, но она нервничала.
    — Итак, чем могу быть вам полезен, мистер и миссис Мур?
    — Мы переехали сюда, — сказал Декстер, — несколько недель назад.
    — Понятно. — Офицер не спускал с него глаз.
    — Какие-то проблемы? — Декстер смотрел сквозь стекло, пытаясь улыбнуться, но сумел изобразить лишь некую гримасу, словно ему срочно требовалось в туалет.
    — У кого-нибудь из вас есть здесь работа, мистер Мур?
    — У меня.
    Кейт почувствовала, как быстро забилось сердце. Неудивительно, что начинаешь нервничать, оказавшись так далеко от дома, а некто в форме, защищенный пуленепробиваемым стеклом, забрал твой паспорт.
    Офицер посмотрел на Кейт, встретил ее взгляд. Она все еще не выбралась из того периода своей жизни, когда, как правило, беспокоилась по поводу собственных тайн. Когда ей и в голову бы не пришло, что некто заподозрит в чем-то мужа, а не ее.
    Он повернулся обратно к Декстеру:
    — У вас имеется разрешение на работу?
    — Да, — ответил Декстер. — Имеется.
    — У нас не зафиксировано, что у вас есть разрешение на работу. Правительство Люксембурга обычно присылает нам копию. Копии всех разрешений, выданных американцам.
    Декстер сложил руки на груди, но ничего не сказал.
    — Когда оно было выдано?
    — Простите?
    — Ваше разрешение на работу, мистер Мур. Когда его выдали?
    — Э-э-э… я не помню. Это было… недавно.
    Мужчины пристально смотрели друг на друга сквозь толстое стекло.
    — Видимо, произошла какая-то ошибка, — предположил Декстер.
    — Видимо.
    — Вам нужна его копия? Моего разрешения?
    — Да, нужна.
    Кейт ощущала напряжение, исходящее от Декстера, настоящее электромагнитное поле.
    — Тогда я приеду еще раз, — сказал Декстер. — И привезу копию. Нам обоим следует приехать?
    — Нет, мистер Мур. Только вам.

    — И еще одно, последнее, Кэтрин.
    Она смотрела вниз, упершись взглядом в столешницу, разгружая мозги от ненужной информации. Такое повторится и завтра, и послезавтра, и, кто знает, сколь еще долго, по мере того как некие люди будут просматривать ее досье, проверять результаты работы, ее связи и контакты, вновь и вновь анализируя детали. Стараясь определить, врет она или нет.
    — У вас имеются какие-либо дополнительные соображения по поводу решения, принятого вами пять лет назад, — отойти от полевых операций?
    Она подняла взгляд на Адама, и в ее глазах появился вызов. Зародившуюся панику она тут же подавила. То самое ощущение, с которым не смогла справиться вчера ночью, — будто ее под конвоем ведут на парковку и сажают в вэн без окон, который, как предполагается, должен отвезти ее в другое здание, а на самом деле везет на аэродром, где ее впихивают в маленький частный реактивный самолет, — потом девятичасовой полет под охраной двоих мощных парней, посадка перед тюрьмой в Северной Африке, где ее будут ежедневно бить в течение месяца, пока она не умрет от внутреннего кровотечения, так и не увидев больше свою семью.
    — Нет, — ответила она. — Не думаю.
    Адам переместил руки со стола на колени и принял такую позу, словно приготовился приступить к мерам физического воздействия.

    Кейт раскрыла зонтик и поставила его на коврик у двери — сохнуть. На телефонном аппарате мигал сигнал — получено сообщение. Первым делом следовало посадить детей перед телевизором, найдя подходящую программу на французском, и распаковать продукты. Нужно приготовить обед в этой кухне с разными немецкими прибамбасами — добрая дюжина режимов работы плиты, обозначения на циферблате, включая такие: Ober-Unterhitze, Intensivbacken и Schnellaufheizen.[11] Ей очень нравилось, как звучит слово Intensivbacken, так что этим режимом она пользовалась для приготовления всего и вся.
    Потом она уронила стеклянную бутылку с персиковым нектаром. Бутылка разбилась о каменный пол, брызнув во все стороны осколками стекла и густым липким соком. Понадобилось пятнадцать минут, чтобы убрать все это сперва с помощью бумажных салфеток и губки, а потом пустив в ход дешевый ручной пылесос, которым их снабдили в числе прочих взятых в аренду домашних принадлежностей.
    Нет, это абсолютно невозможно! Невозможно простыми словами выразить свою ненависть к тому, чем приходится заниматься!
    Прошло полчаса, прежде чем Кейт наконец добралась до телефона и нажала кнопку.
    — Привет, это я. — Ага, Декстер. — Извини, но я не смогу приехать домой к ужину. — Так, опять! Это уже превратилось в отвратительную систему. — У меня встреча в шесть, потом еще одна в восемь. Домой доберусь, наверное, к половине десятого. Надеюсь, во всяком случае. Скажи ребятам, что я их люблю.
    Стереть.
    — Привет, Кейт, это Карен из АЖКЛ. — Вот черт, что такое АЖКЛ? — Я просто хочу сообщить, что в город приехала еще одна американская семейная пара. — И кому какое до этого дело?! — Думаю, вам надо познакомиться.
* * *
    — Вы в этом уверены? — спрашивал Адам.
    А Кейт тогда лишь пожала плечами, стараясь по-прежнему дышать ровно.
    Это могло иметь отношение к тогдашнему происшествию на Барбадосе — к делу, на которое вообще-то не было получено санкции. Или касаться пропавшего досье на этих головорезов из Сальвадора, к которым она не имела никакого отношения. Или не было ничего такого сложного, просто Джо ей не до конца доверяет, вот и все. Обычная история.
    Но более вероятно, речь идет о Торресе. Последние пять лет Кейт была уверена, что Торрес снова появится на горизонте и станет ее преследовать. Чтобы отомстить.
    Или это обычные протокольные вопросы.
    — Да, — сказала она. — Уверена.
    Адам пристально уставился на нее. Она собрала все свое мужество, чтобы выдержать его взгляд. Трусиха, курица. Пять секунд, десять. Полминуты молчания.
    Ну и пусть себе ждет, хоть до скончания времен. В конце концов, именно за это ему и платят.
    Но то же можно сказать и о ней.
    Это не Торрес тревожил ее совесть. Это была та неожиданно возникшая женщина. Невинная женщина.
    — Ну ладно, о’кей, — в итоге сказал Адам и, взглянув на часы, что-то записал в блокноте. — Ваше удостоверение.
    Кейт сняла с шеи табличку на шнурке, чуть помедлила и положила ее на стол.
    Адам вырвал листок из блокнота и протянул его Кейт.
    — Сюда вы должны явиться завтра утром. К девяти часам.
    Кейт взглянула на листок, еще не осознавая, что данный этап ее мытарств позади. Такие вещи всегда кончаются внезапнее, чем ожидаешь.
    Никакой конфронтации не будет. Никакого противостояния. Во всяком случае, не сегодня и не здесь. А если не сегодня и не здесь, то когда? И где?
    — Спросите Эвана, — добавил он.
    Кейт подняла глаза на Адама, пытаясь скрыть удивление. Значит, вопрос о Торресе так и не будет задан.
    — И сколько еще это протянется? — спросила она, просто чтобы переменить тему, не показать облегчения, которое испытывала. Еще не слишком поздно все испортить. И никогда слишком поздно не будет.
    — По крайней мере пару дней. Не знаю, может, и больше. Вам следует отвести на эти дела полные две недели, и в течение этого периода вы будете получать жалованье. Не такой уж большой срок, просто следует это учитывать, планируя свое время. Это абсолютно нормальная процедура.
    — Да, конечно.
    — Тогда все. — Адам улыбнулся и снова протянул руку, на сей раз для рукопожатия. — Вы больше не являетесь сотрудником Центрального разведывательного управления. Желаю удачи, Кэтрин.

Глава 5

    — Меня зовут Джулия, — сказала женщина. — Рада с вами познакомиться.
    — А меня — Кэтрин. Кейт. — Она уселась в плетеное кресло и посмотрела на новую американку, навязанную ей этой Карен из АЖКЛ. Она уже выяснила, что АЖКЛ означает Американский женский клуб в Люксембурге, в который ей еще предстояло вступить. Это, по всей вероятности, необходимо, если ты американка и находишься в Люксембурге.
    — И как у вас идут дела с обустройством на новом месте? — спросила Кейт.
    Она чувствовала себя обманщицей, задавая вопрос, который всегда задавали ей другие женщины. Вопрос подразумевал, что вопрошающий уже устроился, прижился и, вероятно, может дать добрый совет или чем-то помочь. Кейт еще не устроилась и помочь ничем не могла.
    — Да вроде нормально, — ответила Джулия. — Вот только не понимаю, как здесь все организовано.
    Кейт кивнула.
    — А вы знаете, как добиться того, что вам нужно?
    — Нет, — покачала головой Кейт. — Но в чем я настоящий специалист и действительно знаю, как сделать, так это сборка похабной мебели из ИКЕА. Здесь ведь нет стенных шкафов.
    — Да, ни одного! — подтвердила Джулия. — Вы совершенно правы! Эти старые здания построили еще до того, как придумали стенные шкафы.
    — Ну вот, весь прошлый месяц я потратила на сборку всяких бюро, платяных шкафов и светильников. И почему тут электричество не такое, как в Америке? Какой вообще в этом смысл?
    — Да никакого. А ваш муж тоже этим занимается? Собирает мебель?
    — Никогда. Мой муж занимается своей работой. Все время.
    — Мой тоже.
    И они уставились в бокалы с вином. Подошел официант и принял у них заказ.
    — А вы давно сюда приехали? — снова начала Джулия.
    — Четыре недели назад.
    — Ну значит, совсем недавно.
    — Да. Недавно.
    Черт знает что, сплошное занудство! Кейт уже хотелось извиниться, встать и уйти, исчезнуть. Это один из неизбежных аспектов жизни экспатов, к которому, как выяснилось, она не готова: вести бессмысленные и бесконечные разговоры ни о чем с совершенно незнакомыми людьми.
    — Я слышала, вы из Вашингтона, — продолжала Джулия. — Там, наверное, очень интересно жить!
    Ну и что? Господи, как же это скучно и утомительно!
    Но Кейт была полна решимости продолжать. Ей требовались друзья, какая-то светская жизнь, общение, а все это можно приобрести только таким вот образом: разговаривая с незнакомыми людьми. Здесь все чужие друг другу, все в одинаковом положении, все иностранцы. Определяющие факторы, важные в тех местах, откуда вы приехали, — семья, школа, работа, знакомства — не имели тут никакого значения. Все здесь начинали одинаково, с нуля, в том-то все и дело. Так что сиди с этой неизвестной женщиной, веди разговоры ни о чем.
    — Вообще-то я не из округа Колумбия, — сказала Кейт. — Но прожила там пятнадцать лет. А родом я из Бриджпорта, штат Коннектикут. А вы? Вы сами откуда?
    Официант принес салаты.
    — Из Чикаго. Вы там бывали?
    — Нет, — с некоторым стыдом призналась Кейт. Декстер всегда потешался над этим, а она ему подыгрывала, и это стало своего рода домашней шуточкой: что Кейт с такой ненавистью относится к Чикаго и не желает о нем слышать. Она даже отказывалась водить знакомство с выходцами из Чикаго.
    — Жаль, — сказала Джулия, поднимая глаза и отрываясь от своего занятия — она пыталась разложить пополам тост с козьим сыром, а по сути, разделить надвое свой salade composée. — Это такой прекрасный город!
    На самом деле Кейт вовсе не ненавидела Чикаго, ничего подобного. У нее просто никогда не было возможности туда съездить.
    — Может, вам удастся там побывать, когда вернетесь в Штаты, — сказала Джулия. — Вы когда планируете возвратиться домой?
    — Этот вопрос пока остается открытым.
    — У нас то же самое.
    — А чем занимается ваш муж? — спросила Кейт.
    — Что-то связанное с финансами, я в этом ничего не понимаю. — Джулия посмотрела на Кейт. — А ваш?
    — Аналогично.
    — Значит, они оба занимаются чем-то, связанным с финансами, в чем мы не разбираемся, так?
    — Похоже, именно так.
    В этом и заключается смысл жизни в Люксембурге: делать деньги и уходить от налогов.
    — Я кажется, смутно представляю себе, чем занимается мой, — призналась Джулия. — Он продает разные валюты. Но что это, черт побери, означает на самом деле, не могу сказать. А как ваш?
    — Он специалист по защите компьютерных систем, специализируется на программном обеспечении трансакций для разных финансовых учреждений. — Именно такой ответ она заучила.
    — Вау! Это очень специфическая область! И что это означает в действительности?
    Кейт покачала головой:
    — Честно говоря, не имею представления.
    О чем она имела общее представление, так это о том, что задача Декстера — помешать хакерам красть деньги во время электронных переводов денежных сумм со счета на счет. Это каким-то образом стало узкой специализацией Декстера в последние десять лет, когда он ушел из фирмы интернет-провайдера в банк, потом в другой банк, пока примерно год назад не начал работать самостоятельно в качестве независимого консультанта. А затем — Люксембург.
    — А где он трудится?
    — У них офис на бульваре Руаяль, но вообще-то он фрилансер.
    — А кто его клиенты?
    Кейт вспыхнула.
    — Не имею представления.
    Джулия захихикала. И Кейт тоже засмеялась в ответ, от чего обеим стало весело, но Джулия вдруг скорчила недовольную гримасу.
    — Ох, Боже мой! — воскликнула она, взмахнув руками, словно собиралась взлететь. — Я так смеялась, что вино в нос попало! А-а-ах!
    Когда они успокоились, Джулия возобновила свои вопросы.
    — А вы сами? Вы здесь работаете?
    — Нет. Никакой работы за зарплату. Занимаюсь детьми и домом. — Это была еще одна фраза, которую Кейт повторяла многократно. И все равно она давалась ей с трудом; всякий раз, произнося ее, она отводила глаза в сторону. — А вы?
    — Я дизайнер по интерьерам. Вернее, была дизайнером. Не думаю, что здесь найдется для меня такая работа. Вряд ли.
    Кейт никогда не приходило в голову, что однажды ей придется встречаться с женщинами, имевшими карьеру декоратора.
    — Почему вы так считаете?
    — Для этого надо контактировать со множеством людей из общества — именно они могут стать вашими клиентами. Плюс к тому — нужно быть знакомым со всеми местными поставщиками и профессионалами, работающими в этой сфере, знать все нужные магазины, разбираться в их ассортименте. А я здесь никого и ничего не знаю. Так что в Люксембурге я не могу работать дизайнером по интерьерам.
    Кейт внимательно рассматривала эту новую американку. Светлые волосы до плеч — скорее всего обесцвеченные, но работа высокопрофессиональная — завитые и взбитые; женщина затратила на это немало трудов. Синие глаза, немного туши, легкие тени, почти незаметные. Милая, симпатичная, но не красавица; привлекательная, но не слишком, не пугающе. Чуть выше Кейт ростом, наверное, пять футов и девять дюймов, сухопарая, узкая во всех местах — такое тело явно говорит, что детей у нее нет. На вид — лет тридцать пять. По меньшей мере.
    — Вы давно замужем, Джулия?
    — Четыре года.
    Кейт кивнула.
    — Я знаю, о чем вы подумали, — продолжала Джулия. — Четыре года замужем, тридцать с лишним… а где же дети? Чтобы сразу закрыть тему, скажу: детей я иметь не могу.
    — Ох! — Американки, Кейт давно это поняла, ужасно откровенны насчет своих репродуктивных способностей. — Извините. Очень жаль.
    — Мне тоже. Но жизнь есть жизнь, и не такое случается. Вечно она бьет по башке.
    — Да уж.
    — Как бы то ни было, мы планируем взять ребенка, усыновить. А поскольку биологический фактор в данном случае значения не имеет, решили подождать до сорока лет. Так, чтобы это десятилетие можно было посвятить себе, развлекаться, веселиться, а Билл пока заработает состояние. А уж после осядем и заведем детей.
    Кейт поразила подобная словоохотливость. Такие болтливые люди всегда вызывали у нее подозрение. И она невольно подумала, что все эти громогласные излияния призваны прикрыть некую ложь. И чем больше проявлялась внешняя показная откровенность, тем больше Кейт убеждалась: это всего лишь видимость.
    Разговор с Джулией вызвал в душе Кейт звон тревожных колоколов. И тем не менее она должна была признать, что эта женщина чем-то ей нравится.
    — Что ж, по-моему, отличный план.
    — Да-да, верно. — Джулия отпила глоток вина. — А вы чем дома занимались?
    — Исследовательской работой на правительство. Аналитические справки. Международная торговля, проблемы развития и прочее в том же роде.
    — Это, должно быть, очень интересно.
    — Иногда, — сказала Кейт. — Порой просто затягивает.
    Они снова засмеялись, отпили вина и обнаружили, что бокалы почти пусты.
    — Monsieur! — позвала Джулия проходившего официанта. — Encore du vin, s’il vous plait.[12] — Ее французский звучал так ужасно, с таким акцентом, что его вряд ли можно было даже назвать французским.
    Официант, судя по всему, ничего не понял. Кейт видела, что он пытается разгадать загадку, понять, что означала фраза Джулии, все эти исковерканные слова. В конце концов он все же сообразил.
    — Oui, madame.[13] — И вернулся с бутылкой рислинга.
    — Вы как? — спросила Джулия. — Еще будете?
    — Лучше нет. Основное блюдо пока не принесли.
    Джулия успела съесть точно половину салата и положила вилку на стол. На Кейт эта самодисциплина, явно повседневная, произвела должное впечатление.
    — Ну, какая ерунда! Pourelle aussi,[14] — сказала Джулия официанту.
    Когда тот достаточно удалился, чтобы не слышать, Кейт сказала:
    — У вас отличный французский.
    — Спасибо за вашу ложь, но это совсем не так, — ответила Джулия. — Совсем он не отличный. У меня ужасный акцент. Это мое проклятие — я ведь со Среднего Запада. — Ее речь, правда, звучала совсем иначе. С другой стороны, все американцы теперь говорят более или менее одинаково, местные акценты как-то нивелируются. Пройдет еще лет двадцать, и повсюду воцарится сходный выговор. — Но я работаю над своим произношением. — Она подняла бокал и посмотрела на Кейт. — A ta santé! — сказала Джулия, и они чокнулись. — И a nouvelles amies.[15]
    Кейт посмотрела на женщину. Ее глаза блестели от вина, щеки зарумянились.
    — За новую дружбу, — кивнула она.

    Кейт прищурилась от яркого света садящегося солнца, глядя на мужа, шаркающими шагами приближающегося по гравийной дорожке.
    — А ты как здесь оказался?
    Всю последнюю неделю Декстер почти не бывал с семьей. А в те немногие моменты, когда появлялся, перед ними был отсутствующий, опустошенный человек. Кейт даже обрадовалась, что он сюда приехал. Практически затрепетала от радости, пусть даже его вид особого трепета не вызывал.
    — Такой день выдался, — ответил Декстер, наклонился и клюнул ее в губы. Кейт давно боролась с этими бессмысленными небрежными поцелуями, но так и не смогла сказать Декстеру, чтобы он оставил эту привычку. Она отлично знала, что ей придется туго, начни она объяснять ему причины своей антипатии к подобным вещам. Не хотелось выглядеть равнодушной и нелюбящей женой, несмотря на убеждение, что эти небрежные клевки являются признаком нелюбви. Она и теперь промолчала, ответив таким же клевком.
    — Решил подъехать и поглядеть, чем вы с ребятами занимаетесь после школы.
    Он окинул взглядом детскую игровую площадку, украшенную стоящим на якоре огромным пиратским кораблем и высокой горкой, похожей на водослив, но без воды. Джейк торчал где-то внутри этого сооружения, а Бен пытался спрятаться за бортом пиратского корабля, но его было отлично видно, и он хихикал и никак не мог остановиться.

    Полчаса назад мальчики достигли крайней стадии своих ежедневных стычек и пререканий: Джейк стукнул Бена, Бен дернул Джейка за волосы, после чего оба начали орать и реветь. Пришлось заставить их взять тайм-аут прямо здесь, на публике. Кейт велела им сесть под разными деревьями, прислонившись спиной к стволу, на опавшие листья, чтобы не видеть друг друга. Они выглядели испуганными, оставленные в зарослях, и Кейт это было крайне неприятно, однако тайм-аут подействовал вполне успешно. Они вышли оттуда полностью раскаявшимися.
    — Все как всегда, — сказала Кейт. Она сидела за металлическим столиком с чашкой кофе и бутылкой минералки, приготовленной для детей, которые неизбежно прибегут с криком: «Пить хочу!» Ее учебник французского лежал рядом, открытый на странице, унизительно близкой к обложке.
    Декстер понаблюдал, как мальчики крадутся друг к другу.
    — Чем это они занимаются?
    Кейт постаралась не скривиться, ответив:
    — В шпионов играют.
    Ей не хотелось добавлять, что эту игру она придумала сама.
    — Прости?
    — В шпионов, — повторила она громче. — Они играют в шпионов. Я им придумала такую игру.
    Кажется, он напрягся. Странно. Потом заставил себя улыбнуться и спросил:
    — Ну и как в нее играть?
    — Видишь, у них салфетки торчат из задних карманов? — Она обнаружила еще один способ использования этих хлипких бумажек, сложенных втрое. Можно было бы даже книгу написать — «Сто один способ использования хлипких салфеток». — Если сумеешь вытянуть салфетку из кармана противника, заработаешь очко. А это удастся проделать, только незаметно подкравшись к нему сзади. Тут нужно соблюдать особую осторожность, иметь терпение и настойчивость.
    — Не так уж плохо придумано, — улыбнулся Декстер.
    Солнце скатилось к горизонту, так низко оно обычно опускается зимой, а сейчас стоял конец сентября. Относительно теплый день, дети все еще бегают в рубашонках с короткими рукавами. Но закатное солнце предвещало нечто иное. Кейт точно знала, погода непременно испортится. Так здесь всегда бывает.
    Прежде чем забрать детей из школы, она проводила дни в одиночестве, занимаясь домашним хозяйством: стиркой, закупкой продуктов, чисткой ванных комнат. И ванные и кухня вечно были в белесых потеках от жесткой воды, отчего выглядели как заброшенная антарктическая станция. Тут требовались разнообразные химические средства для декальцинации или отбеливатели, а нередко и то и другое. И она отправилась в hypermarché, огромный магазин, значительно крупнее любого другого — потому он и назывался гипермаркетом, — но там обнаружилось, что все этикетки только на французском или немецком, а именно эти слова она не успела выучить на своих уроках по «методу погружения» перед отъездом и вряд ли выучит и здесь, дважды в неделю посещая языковые занятия по системе Берлина.
    Кейт вернулась домой за карманным словарем, потом снова отправилась в гипермаркет, застряв по пути в пробке, возникшей из-за нескольких десятков тракторов, перекрывших улицу: владельцы молочных ферм против чего-то протестовали. Взбесились из-за коров. Коровье бешенство. Или из-за налогов, что более вероятно. Все везде бесятся из-за налогов.
    От старта до финиша ушло два часа, и в итоге она за четыре евро приобрела бутылку какого-то чистящего средства.
    Объяснить все это было невозможно, как и пожаловаться. Да и некому. Не в ее положении жаловаться на жизнь. Пока еще. Вероятно, никогда. Она сама этого хотела, сама заверила мужа, что ей это понравится. Ну и нечего пищать.
    — Да, — ответила она. — Совсем неплохо.

    Кейт тогда явно оказалась подходящим кандидатом: она выбрала колледж в округе Колумбия, что совпадало с ее желанием поступить на государственную службу. Она изучала не только политические науки, но также испанский — в тот период самые значительные внешние угрозы исходили из Латинской Америки, и критически важная разведывательная информация поступала из-за южной границы Штатов. Ее родители уже умерли, и она не поддерживала тесных связей с остальными членами семьи, да и, в сущности, ни с кем. Она даже умела обращаться с оружием: отец был охотником, так что Кейт уже в одиннадцать лет научилась стрелять из ремингтона, своей первой винтовки.
    Она идеально соответствовала всем требованиям. Единственным ее недостатком было отсутствие особого патриотизма. Она чувствовала себя преданной собственной страной, поскольку страна бросила ее родителей на произвол судьбы и, в сущности, оставила умирать, потому что они были бедны. Капитализм бездушен. Система социального страхования в Америке оказалась бездарно неадекватной, и результат был бесчеловечным, варварским. После двенадцати лет политической гегемонии республиканцев общество стало еще более социально дифференцированным. Билл Клинтон не добился ничего, задолбав весь мир словом «надежда».
    Но ей было нетрудно держать свои неудовольствия при себе, так же как и все остальное. Она никогда не писала гневных писем своему сенатору, не допускала злобных пассажей в курсовых работах. Не участвовала в пикетах и демонстрациях протеста, не размахивала плакатами в знак солидарности с бастующими профсоюзами. Все это было в начале девяностых. Не существовало особого вида политической активности, в которую ее могло бы затянуть с ее элементарным хладнокровием или по крайней мере здравым смыслом.
    Весной первого года обучения ее однажды пригласили на бокал шерри к профессору, читавшему у них курс международных отношений. Он всю жизнь занимался своей наукой и, как позднее выяснила Кейт, работал «наводчиком» — побочный промысел по выявлению студентов, из которых могут выйти хорошие офицеры разведки. Неделю спустя профессор предложил ей выпить с ним кофе в студенческом кафетерии в кампусе, а потом позвал к себе в кабинет. Некое государственное учреждение, сообщил он, проводит набор практикантов, интернов. Они предпочитают брать выпускников, но иногда рассматривают и кандидатуры хорошо подготовленных студентов, еще не окончивших курс.
    Кейт оказалась превосходным материалом для этих вербовщиков, поскольку таковой и являлась. С другой стороны, ЦРУ стало самым подходящим местом для Кейт. В ее жизни не было ничего — если не считать длительных периодов разочарования, перемежаемых краткими всплесками надежды на свои потенциальные возможности. Ей требовалось нечто по-настоящему крупное, чтобы заполнить огромную внутреннюю пустоту, целенаправленно настроить свой потенциал, сфокусировать его на чем-то значимом. Соблазнила ее и романтика этой профессии; новые открывающиеся перспективы влили в нее мощный поток энергии.
    И вот она буквально проглотила — скрестив тайно пальцы за спиной — весь курс подготовки и обучения. Приняла как данность, что теперь играет важную роль в борьбе против смертельных врагов. Конечно, Америка, несмотря на все свои недостатки и несовершенства, ни в чем не уступала Кубе, Никарагуа или Чили, а тем более жалким осколкам Советского Союза или этому чудовищному монстру, Китаю, не говоря уж о загнивающих, стагнирующих, неэффективных социальных демократиях Западной Европы. Соединенные Штаты оставались единственной реальной супердержавой, так что всем теперь охота играть за янки. Или почти всем.
    Кейт с радостью приняли в Оперативном управлении ЦРУ, в тесно сплоченном и всеохватном коллективе, населенном такими же, как она, умными, образованными и пробивными людьми, не страдающими особой болтливостью. Ей очень нравилась эта работа, хотя некоторые ее аспекты порой заставляли просыпаться среди ночи в холодном поту. В Отделе тайных операций она процветала.
    Потом она каким-то образом ухитрилась расчистить в своей жизни местечко для Декстера. И через небольшой промежуток времени — для детей. И как только жизнь Кейт наполнили заботы о возникшей семье — настоящей семье! — тут же возникла проблема с тайнами и секретами, свербящая боль, дискомфорт, этакий артрит психики. Ей пришлось отставить в сторону свое прошлое, отказаться от него, от этой искусственной, придуманной жизни, опутанной чувствами, не имеющими ничего общего с любовью. Контора требовалась ей все меньше и меньше. Ей были нужны ее муж и ее дети, причем все больше и больше.
    И она начала избавляться от прежней сущности, принося ее в жертву своей новой жизни. В конце концов, именно такой жизни, если честно, хотят все люди на свете.

Глава 6

    — Это как первый год в колледже, правда?
    Декстер выплюнул в раковину пену от зубной пасты.
    — Что ты хочешь этим сказать?
    Кейт посмотрела на мужа, на его отражение в трехстворчатом зеркале, где каждая панель стояла под своим углом, вбирая все предметы вокруг и создавая этакую сложную композицию. Такой вот ванный кубизм.
    — Ты встречаешься и знакомишься с новыми людьми, пытаешься с ходу определить, кто может стать тебе другом, а кто врагом, или окажется лузером, от которого ты будешь бегать и скрываться на вечеринках. — Она переместила зубную щетку из одного угла рта в другой. — Прикидываешь, куда тут можно ходить, где станешь завсегдатаем, где будешь пить кофе, ну и все прочее. И остальные в таком же положении, ну в основном: ищут свои собственные пути, но ищут вместе.
    — Да, действительно похоже на колледж, — сказал Декстер. — Но у меня-то жизнь совсем не такая. Я-то все время провожу у компа, вперившись в экран, и один. — Он зачерпнул пригоршню воды, чтобы смыть с лица остатки зубной пасты, — аккуратный, опрятный мужчина, внимательный и заботливый спутник. — Мне некогда болтать с новыми друзьями.
    Кейт тоже сплюнула и прополоскала рот.
    — А ты знаешь, — продолжал Декстер, — сегодня я вообще ни с кем не разговаривал. Ну разве что сандвич заказал в соседней пекарне. Un petit pain jambon-frommage, merci.[16] Вот что я им сказал. — Он еще раз повторил эту фразу, прищелкнув пальцами. — Всего десять слогов. Совершенно незнакомому человеку.
    У Кейт тоже пока не было друзей. Она познакомилась с несколькими людьми, помнила их имена, но никого из них не назвала бы другом или подругой. И теперь, когда Декстер выставил напоказ собственное великолепное одиночество, ей казалось странным и неловким похваляться своим.
    — Я сегодня встречалась за ленчем с одной женщиной, — сказала она. — Ее зовут Джулия. Нас некоторым образом свели, это было свидание вслепую.
    Кейт убрала в шкафчик тюбик с увлажняющим кремом, поместив его рядом с хрустальным флаконом духов. Последний раз она душилась еще в колледже — маленький флакончик ей подарил на День святого Валентина один предприимчивый бойфренд. Но духи никак не сочетались с ее работой; это был приметный признак, его легко засечь, запомнить и потом отследить. А всего этого нужно любыми средствами избегать.
    — Подумай только: она из Чикаго!
    Декстер поймал в зеркале взгляд Кейт.
    — И ты уверена, что сможешь с ней подружиться, Кэт?
    Он никогда не упускал возможности пустить в ход эту шуточку, хотя на сей раз, кажется, не стал вкладывать в нее привычную насмешку. Шуточка, как и его поцелуи, давно уже стала всего лишь обыденным небрежным жестом.
    — Сделаю все от меня зависящее. — Она понюхала флакон с духами — подарок от мужа ко Дню святого Валентина. Может, теперь, когда это допустимо, она снова начнет душиться. — Декстер?
    — М-м-м?
    — Ты можешь не называть меня Кэт? Пожалуйста! И Кэтрин тоже, а? Здесь я хочу быть Кейт!
    — Извини. Я все время забываю. — Он поцеловал ее в губы — чистый поцелуй, пахнущий мятой. — Мне потребуется некоторое время, чтобы привыкнуть к новой жене.
    Вот этот поцелуй небрежным не был. Он опустил руку ей на талию, на резинку трусов.
    — Чикаго, да? — Он засмеялся, прижав губы к ее шее, а руку к бедру.
    Только гораздо позже Кейт поняла, что слово «Чикаго» должно было стать для нее первым сигналом тревоги.

    И почему только она никогда не призналась в этом Декстеру?
    В самом начале их отношений это, конечно, было бы странно и нелепо — о чем-то ему рассказывать. Это не имело бы никакого смысла до того времени, когда они уже поженились. Но потом?..
    Она посмотрела на него. Сидит с книгой на коленях, как обычно. Декстер был запойным читателем — технические журналы, издания по банковскому делу, серьезная научная литература и, как ни странно, английские готические романы, которые, по мнению Кейт, всегда являлись преимущественно женским чтивом. На его ночном столике лежала целая стопа, и это было единственной неправильностью в четко организованном, упорядоченном и аккуратном мире Декстера.
    Что за причина заставляла ее хранить свой секрет? После свадьбы и появления детей. Даже после того, как она перестала быть оперативным сотрудником.
    Может, исключительно в силу протокольных требований? Хотя строгие правила и ограничения не были чем-то совершенно неприкосновенным. Кейт вполне сумела бы от них отказаться. Эх, если бы все было так просто — она не хочет признать, что много лет врала ему! Чем больше это продолжалось, чем больше она не желала ему признаться, сказать правду, тем тяжелее ей представлялся разговор на эту тему. «Декстер, — скажет она. — Мне нужно кое-что тебе рассказать». Господи, это будет ужасно!
    И еще ей не хотелось говорить Декстеру о своих поступках, об операциях, в которых участвовала, о том, на что была — да и сейчас еще оставалась — способна. Если она не может раскрыть ему всю правду, тогда лучше вообще ничего не рассказывать. Сообщить частично — еще более скверный выход. А поскольку самым отвратительным было то утро в Нью-Йорке, ставшее началом конца всей этой истории, то ее рассказ будет неполным; он вообще потеряет смысл, если она не объяснит, как и что тогда произошло. Но в этом случае ее история не станет для нее оправданием.
    Плюс к тому — и это следовало признать — ее склонность к секретности частично объяснялась тем, что она всегда что-то скрывала. Если она никогда не расскажет Декстеру всю правду, у нее останется право вернуться к этой своей прежней жизни. Чтобы в один прекрасный день снова превратиться в тайного агента-оперативника. В человека, способного хранить ото всех, включая собственного мужа, самые величайшие секреты, всегда и везде.

    Как и было приказано, Кейт явилась в номер люкс отеля «Пенн Куортер» к девяти часам утра. И уселась перед столом с желтым блокнотом и биковской ручкой перед симпатичным мужчиной среднего возраста по имени Эван, и тот в течение восьми часов терпеливо расспрашивал ее обо всех операциях, в которых она когда-либо принимала участие, обо всех агентах, которых когда-либо курировала, обо всех «хвостах», которые могла оставить «неподчищенными».
    Они занимались этим почти три полных дня, когда Эван вдруг спросил:
    — А что насчет Сараево?
    Они уже обсудили все дела, подробности которых она могла упустить в своих оперативных отчетах, — адреса разных контор, фамилии всяческих атташе, описания внешности каких-нибудь подруг. Потом перешли к более мелким подробностям. К ее первым тренировочным заданиям в Европе — «заброс» в «почтовый ящик» возле перестроенного палаццо рядом с Пьяцца Навона; подходы к баскскому террористу в Бильбао; слежка за тайным курьером — перевозчиком денег на мощенных булыжником улицах и в частных банках Люксембурга.
    А теперь, по всей видимости, обсудят то, чего не было.
    — Я никогда не бывала в Сараево, — ответила она.
    — Ни разу?
    — Ни разу.
    — Но ваш муж там был. Недавно. — Эван поднял взгляд от желтого блокнота, испещренного пометками, подчеркнутыми фразами, стрелками и крестиками. — Зачем он туда ездил?
    Никому не хочется признаваться, что ничего не знаешь о перемещениях собственного супруга, его привычках и склонностях. Кейт вовсе не жаждала обсуждать зарубежные поездки Декстера и не понимала, какое отношение они могут иметь к ее карьере.
    — Не знаю, — ответила она, стараясь, чтобы это прозвучало достаточно решительно. — Что-то связанное с работой.

    Наконец начала поступать почта: сработал оставленный новый адрес с просьбой пересылать корреспонденцию. Кейт открыла конверт с американским гербом — послание от правительства США, чек, компенсация за неиспользованный отпуск. Придется переслать этот листок обратно за океан, в банк, чтобы сумму зачислили на ее долларовый счет. Полностью оформленный договор на аренду их дома в округе Колумбия (наконец-то пришел!); к несчастью, им удалось сдать дом за несколько меньшую сумму, чем годовые выплаты по закладной. Какие-то дурацкие рекламные листки — просьба о пожертвованиях от спортивного клуба в Виргинии, приглашение в читательский клуб — разве читательские клубы и впрямь существуют?!
    По-прежнему ничего не поступало из банка Декстера — а она-то надеялась узнать наконец название фирмы, на которую он работает. Но наверное, ее и не должно быть: он работал по контракту, являлся внештатным сотрудником. У него был официальный адрес в их офисе, на который, видимо, и приходила вся его деловая корреспонденция. Это вызвало у нее некоторые подозрения — да и у кого на ее месте не вызвало бы?! — но она вновь напомнила себе о собственной клятве, которую добавила к их брачному контракту: никогда не суй нос в дела мужа, ничего не выясняй.
    Ну конечно же, она наводила справки о Декстере еще до того, как они поженились. Тщательно и не раз. Впервые, когда они только познакомились на рынке фермерской продукции на Дюпон-Серкл, одновременно набросившись на коробку с товаром. Это было прекрасное воскресное утро, самый приятный час дня, и они пребывали в естественном эндорфинном возбуждении после утренних упражнений — в те времена Декстер занимался бегом, а Кейт регулярно гоняла на велосипеде (было у нее такое краткое увлечение), то есть оба много времени проводили на воздухе. Они отправились выпить кофе в книжном магазине дальше по улице, нагруженные пакетами с фруктами и овощами, а потом оказалось, что живут всего в паре кварталов друг от друга. Это было вполне высоконравственное общение, ну, почти высоконравственное.
    А Кейт задумалась, не подстроена ли эта встреча. Она засела с компьютером перед окном, в своей квартирке на верхнем этаже желтого кирпичного дома, постаравшись отвлечься от приглушенного городского шума и воплей новорожденного младенца этажом ниже. Подключилась к закрытому серверу и стала досконально изучать всех Декстеров Муров Америки, пока не вышла на того, который ее интересовал. Отследила его по номеру карточки социального страхования по всем базам данных, просмотрев все сведения на сайтах его колледжа, потом Отдела образования округа и штата Арканзас, затем исследовала полицейское досье на его отца (нападение с применением насилия в Мемфисе) и военное досье на старшего брата, погибшего в Боснии.
    Через час она была вполне удовлетворена: этот Декстер Мур вполне приличный гражданин. Она набрала его номер и пригласила в кино. В конце того месяца Кейт должна была уехать недели на четыре, а может и больше, в Гватемалу, причем основную часть этого времени предстояло провести на севере, в джунглях.
    Два года спустя она забралась еще глубже, просмотрев записи его телефонных разговоров, сведения из банков, а также незаметно сняла отпечатки его пальцев, проверив их потом по базе данных ЦРУ. И снова убедилась, что Декстер и впрямь тот, за кого себя выдает, совершенно обычный, честный и, несомненно, уважаемый человек.
    А она уже сказала ему «да».
    Это было шесть лет назад. Тогда она еще умела держать в узде свое обычное недоверие к людям, пыталась снова поверить, что жизнь может и не приносить неприятных сюрпризов. Эту веру она растеряла почти целиком еще будучи тинейджером, когда на семью одна за другой обрушились разнообразные беды.
    И тогда она поверила — очень хотела поверить, ей просто необходимо было поверить, — что может забыть свой цинизм, выйти замуж за этого мужчину и начать некое подобие нормальной семейной жизни. Изучив его и удовлетворившись результатами, она дала себе слово больше никогда не заниматься ничем подобным.
    Уже тогда Кейт поняла, что это вполне могло оказаться преднамеренным самообманом и она сама себя ввела в заблуждение и пребывала в нем все последующие годы.
    — Бен! — позвала она младшего и указала ему место рядом с собой.
    — Что?
    — Поди сюда. — Она обняла его, и мальчик прижался к ней, обхватив за бедра ручонками. — Я тебя люблю, — сказала она.
    — И я тебя, мамочка, но мне надо бежать, так что пока. Я люблю тебя, пока.
    Да, конечно, это могло быть самообманом. Но именно к нему она и стремилась, чтобы заполучить вот это.

    Кейт ничего не могла с собой поделать. Она просмотрела содержимое книжного шкафа, быстро проглядывая банковские счета, распечатки операций по кредитным картам, страховые полисы и старые счета за коммуналку. Ничего. Потом сделала еще один заход, доставая из верхнего ящика одну папку за другой, просматривая каждый клочок бумаги, пролистывая инструкции по эксплуатации компьютерных гаджетов и устройств, всяких там внешних дисководов и накопителей, а также стереосистемы, которая, как она точно знала, осталась в Вашингтоне.
    Потом налила себе новую чашку кофе и вернулась к нижнему ящику, начав с задней его части. И наткнулась на старую папку из толстой манильской бумаги с потрескавшейся и оборванной по краям этикеткой с надписью «Выплаты по закладной». Внутри, за стандартным бланком заявления о ссуде на приобретение дома и перед банковским подтверждением наличия средств на текущем счете, она наконец обнаружила то, что искала: короткий контракт на предоставление услуг, заключенный между Декстером Муром и «Континентал Юропиэн Бэнк».
    Кейт дважды прочитала две страницы, заполненные сплошным канцеляритом. И не обнаружила ничего примечательного.
    Суммируя полученные ощущения, она могла сказать, что разозлилась на Декстера, спрятавшего от нее этот контракт. Но конечно же, именно так он и должен был поступить, если не хотел сообщать ей название банка.
    Значит, следует его простить. И она тут же отругала себя за эти подозрения и за то, что сует нос в его дела, шпионит за ним. За те самые действия, которые зарекалась никогда не предпринимать, за чувства, которые не следует себе позволять.
    Потом она и себя простила и отправилась в школу забирать детей.

    — Мои родители умерли, оба, — сказала Кейт. — И мы с сестрой давно похоронили их, одного за другим.
    — Боже мой! — сказала Джулия. — А где теперь ваша сестра?
    — В Хартфорде, кажется. Может, в Нью-Лондоне. Мы не общаемся.
    — Рассорились?
    — Ну, не то чтобы, — пожала плечами Кейт. — Эмили здорово пьет. И наркотой балуется.
    — Боже мой!
    — Когда родители заболели, мы не получили никакой помощи. Да и денег тоже, коль на то пошло. Родители еще не достигли пенсионного возраста, а завод, где работал отец, закрылся. Там производили всякую электронику. Так что они перебивались на разных временных работах, не имели нормальной медицинской страховки. И когда заболели, о них все просто забыли. Кинули их. Это просто чудовищно, как с ними обошлись.
    — И именно поэтому вы уехали из страны?
    — Нет. Мы перебрались сюда за новыми впечатлениями. Но думаю, у меня и впрямь осталась какая-то обида. Нет, наверное, все-таки не обида. Может, разочарование? Не поймите меня неправильно: я люблю Америку. Но не все в Америке мне нравится. Так вот, моя сестрица как бы выпала из семьи после всех обрушившихся на нас несчастий. И загубила свою жизнь.
    Если Эмили потерялась в алкогольном и наркотическом забвении, то сама Кейт погрузилась в полную бесчувственность, ни к кому не привязанная, неспособная на любовь. Этакий трудоголик-одиночка. И начала осваивать одну из тех ролей, которые впоследствии определят ее взрослую жизнь: роль жертвы, мученицы. Основного добытчика, главного попечителя, ухаживающего за больными и тянущего на себе домашнее хозяйство. Сплошные жертвы. Сплошные страдания. Кейт никогда не осознавала, что получает странное удовольствие от этого своего качества, пока необходимость в нем не отпала и оно не исчезло.
    — В конечном итоге я перестала заботиться об Эмили. Ей уже ничто не могло помочь.
    — И вы прекратили с ней общаться?
    — Да она никогда и не стремилась поддерживать отношения. И как только родители умерли, оборвалась последняя ниточка. А с остальными родственниками мы никогда не были близки. Так что для меня это оказалось совсем нетрудно — я просто перестала ей звонить.
    Это было неправдой. Кейт годами поддерживала связь с Эмили после смерти родителей, все время, пока училась в колледже, а Эмили опускалась все ниже и ниже, впадая в нищету. Но когда Кейт поступила в контору, общение с Эмили превратилось не только в личную трагедию, но и препятствовало дальнейшему профессиональному и карьерному росту — камень на шее, который мог быть использован против нее. Кейт отлично понимала, что должна изжить чувство сострадания, содрать с себя эту обузу, избавиться от жалости, как избавляются от грязной порванной одежды, которую уже нельзя ни вычистить, ни починить, а надо просто выкинуть на помойку.
    Она несколько раз получала письма от Эмили в течение своего первого года в ЦРУ, но не отвечала на них. Потом, после пятилетнего молчания, Эмили понадобилось вытаскивать из тюрьмы, внести за нее залог. Но Кейт в тот момент находилась в Сальвадоре и ничем не могла помочь. А когда вернулась в Штаты, то и не захотела.
    — Что касается семьи Декстера, — продолжала Кейт, — то его мать, Луиза, умерла, а отец женился вторично на отвратительной женщине. Его брат тоже умер. Погиб.
    — Его брат! Ужасно!
    — Его звали Дэниел. Он был намного старше Декстера, родился, когда Андре и Луиза были еще, в сущности, детьми. Дэниел в конечном итоге подался в Корпус морской пехоты, это было в конце восьмидесятых. Несколько лет спустя он вроде как официально демобилизовался, а на самом деле оказался на Балканах в качестве одного из неофициальных военных советников, которые на самом деле были частными лицами, работающими по контракту. То есть наемниками, как и Дэниел.
    — Вау!
    — Его тело нашли однажды в темном переулке в Дубровнике.
    — Боже мой! — безучастно произнесла Джулия. Она, как ни странно, выглядела не слишком удивленной или, возможно, была настолько поражена и шокирована, что впала в ступор. Кейт не могла понять, что с ней.
    — Ну вот. — Теперь переключимся на другую передачу. — Это, вероятно, гораздо больше похоже на расширенный ответ, чем вы рассчитывали получить на вопрос «Вы не скучаете по своей семье?».

    После того как Кейт освободилась от этого тяжкого груза — саги о собственном семействе, — Джулия рассказала ей историю своего знакомства с Биллом. Одно время она безвозмездно оказывала дизайнерские услуги некоему благотворительному фонду, проводившему анонимные аукционы, стремясь при этом одним выстрелом уложить целую стаю зайцев: делать добро, помогать нуждающимся, расширять сеть собственных связей и контактов, привлекать новых клиентов и вращаться в обществе. А Билл занимался тем, чем обычно занимаются предприимчивые молодые люди брачного возраста: тратил значительные средства, привлекая внимание определенной породы лиц женского пола, то есть незамужних социально активных девиц (их было порядка двадцати), имеющих склонность болтаться на коктейль-приемах, входной билет на которые стоил пятьсот долларов с носа; на них шел сбор средств в пользу учеников подготовительных школ из бедных городских семей.
    Билл почему-то решил, что Джулия как раз из этой породы. К тому моменту, когда она разубедила его в этом заблуждении — то есть три часа спустя, — оба были уже голые. Это была всецело заслуга Джулии, не смеющей поверить в огромную удачу — ею заинтересовался такой невероятно красивый мужчина.
    — А с годами, — продолжала она, — я обнаружила, что мужчины находят меня гораздо более интересной, когда я голая.
    Кейт так и не поняла, шутит она или нет.
    Они въехали на забитую стоянку перед чудовищно огромным магазином «Кактус». Потом рванули ко входу под жутким секущим дождем и только под навесом перед дверями перевели дух.
    — Черт! — сказала Джулия, роясь в сумке. — Кажется, я оставила свой телефон у вас в машине. Можно, я заберу его?
    — Я схожу с вами, — предложила Кейт.
    — О, не надо! Дождь ужасный. Идите внутрь. Я бегом — туда и обратно.
    Кейт достала из сумки ключи от машины.
    — Как хотите.
    — Спасибо.
    Кейт оглядела парковку, магистраль, мрачный и мокрый пригород, нависающую над головой массу бетона с магазинами, забитыми полками, заполненными никому не нужной дрянью, которую уж точно никто не купит. Не следовало сюда ехать. Надо было заняться чем-то другим. Выпить где-нибудь кофе, отправиться на экскурсию в Германию или съесть ленч во Франции. Устроить себе такое мини-путешествие.
    Путешествия стали для Кейт настоящим увлечением. Она начала разрабатывать предстоящие поездки всей семьей, как только они вернулись из Копенгагена — это был их первый уик-энд, проведенный вне дома. В следующий уик-энд они отправятся в Париж.
    — Спасибо, — сказала Джулия, стряхивая воду с зонтика. Она вернула Кейт ключи, загадочно улыбаясь.

    Сегодня, 11 часов 02 минуты.
    Кейт добирается до угла, поворачивает на рю де Сен, ее уже не видно с рю Жакоб никому, кто мог бы за ней следить, и только теперь позволяет себе расслабиться, остановиться и перевести дух — она даже не заметила, что задерживала дыхание, — а потом еще глубже погрузиться в собственные раздумья, в свалившиеся на нее сложности. И впасть в панику.
    Они уже год прожили в Париже, незаметные, не привлекающие внимания, ничем не выделяющиеся, не вызывающие подозрений. Так что должны считаться «чистыми».
    Тогда почему эта женщина оказалась здесь? И именно сейчас?
    Возникшее с утра беспокойство заставляет Кейт остановиться под аркой, между двумя огромными деревянными дверьми. Одна из них со скрипом отворяется под натиском маленькой дряхлой женщины в безукоризненном костюмчике из букле и с палочкой в руке. Она смотрит на Кейт гордо и вызывающе — такой взгляд, кажется, свойствен одним только французским старухам — видимо, они его и изобрели.
    — Bonjour![17] — внезапно вопит эта старая стерва, и Кейт чуть не падает в обморок.
    — Bonjour, — отвечает Кейт и смотрит за спину этой старухи, в освещенный солнцем двор в конце темного арочного прохода, стены которого утыканы почтовыми ящиками и электрическими распределительными щитами; здесь полно мусорных баков, отовсюду торчат какие-то провода и стоят пристегнутые цепями велосипеды. В ее собственном доме имеется точно такой же проход; в Париже их тысячи. Все словно соревнуются за звание «лучшее место для убийства».
    Кейт шагает дальше, погрузившись в раздумья. Потом опять останавливается у огромных витрин художественного салона. Современная фотография. Наблюдает в стекле за отражениями проходящих мимо людей, это в основном женщины, одетые подобно ей самой, редкие мужчины составляют им вполне подходящую пару. А еще стайка немецких туристов в сандалиях и носках, трио юных американцев со своими рюкзаками и татуировками.
    Один мужчина идет по ее стороне тротуара, идет слишком медленно, на нем скверно сидящий костюм и неподходящие ботинки — на резиновых подошвах, с высокой шнуровкой, чересчур обычные, грубые и неуклюжие. Она наблюдает, как он проходит мимо, удаляясь по улице, потом исчезает из виду.
    Кейт продолжает стоять у витрины, но теперь смотрит сквозь стекло внутрь салона, уже не на отражения. В больших, полных воздуха помещениях, переходящих одно в другое, толпятся с полдюжины посетителей. Входная дверь распахнута настежь и придерживается вбитым под нее клином, пропуская внутрь свежий осенний ветерок. Здесь достаточно шумно, чтобы никто не мог подслушать телефонный разговор Кейт.
    — Bonjour! — говорит она шикарно одетой девице у прилавка — абсолютно идентичной другим таким же юным и прелестным созданиям, как бы взаимозаменяемой с теми, что сидят за кассой или стоят у стендов, установленных здесь с целью привлекать денежных людей, всегда болтающихся по улицам центральных arrondisements[18] Парижа.
    — Bonjour, madame.
    Кейт видит, что молодая женщина смотрит на нее оценивающе, определяет на глаз стоимость туфель, сумочки, украшений и качество прически, одним взглядом устанавливая социальный статус Кейт. Если эти парижские продавщицы и умеют что-то делать, так это быстро угадать, кто может стать реальным покупателем, а кто просто зашел поглазеть или в лучшем случае уйдет отсюда с самым дешевым товаром. Кейт понимает, что благополучно прошла тест.
    Она оглядывается по сторонам, осматривает крупноформатные, увеличенные фото в первой комнате — это наполовину абстрактные пейзажи: застывшие в строгом порядке борозды вспаханных полей, повторяющие друг друга фасады модернистских офисных зданий, расходящиеся по воде круги в разнообразных прудах. Они могут быть в любой точке мира, такие пейзажи.
    Она покорно и терпеливо осматривает каждое фото, прежде чем тронуться дальше, в следующую комнату, заполненную берегами. Здесь торчит молодая пара, они громко болтают по-испански с мадридским акцентом.
    Кейт достает телефон.
    Она все же ухитрилась притвориться перед собой, что больше никогда в жизни не увидится с этой женщиной. Правда, до конца она в этом не убеждена. В сущности, Кейт всегда знала — в глубине души, — что это совсем не так, и она наверняка снова с ней увидится, так же как это случилось сегодня.
    Может, до них добралось прошлое Декстера?
    Она нажимает на кнопку быстрого набора.
    Или это ее прошлое сюда дотянулось?

Глава 7

    Свою парижскую свободу Кейт потратила на район Марэ. Декстер согласился, что она имеет полное право посмотреть кое-какие города самостоятельно, одна. От путешествия не получишь никакого удовольствия, если не в состоянии делать что хочется; тогда оно превращается просто в еще один вид работы, только в другом месте.
    Две недели назад, в Копенгагене, Кейт провела отведенные ей часы, бродя по бутикам в центре города. Теперь, попав в магазин «Village St-Paul», она приобрела набор старинных чайных полотенец, украшенное гравировкой ведерко для льда и эмалевую солонку — истинная домохозяйка, слегка помешанная на французском антиквариате. Еще она купила пару туфель с тряпичным верхом и на толстой резиновой подошве, чтобы уберечь ступни от булыжных мостовых Люксембурга, да и Парижа тоже. От этой булыжной Европы.
    Небо было ярко-синее с высоко плывущими пушистыми облаками — бабье лето, семьдесят градусов по Фаренгейту. То есть двадцать один по Цельсию, теперь надо мыслить именно такими категориями.
    Кейт все еще привыкала к обычаю бродить по незнакомому городу просто так, без всякой цели и не беспокоясь, что кто-то — в силу любых, самых разных причин — вознамерится ее убить.
    Она возвращалась к реке, на встречу с собственным мужем и детьми, назначенную на Ile St-Louis.[19] Она уже соскучилась по ним, четыре часа пробыв в одиночестве; видела перед собой их лица, глаза и улыбки, их тонкие ручонки. В этой своей новой жизни Кейт много времени тратила на то, чтобы как-то от них отвязаться, но все остальное время с нетерпением стремилась вновь с ними воссоединиться.
    Она наконец добралась до brasserie,[20] сунулась внутрь, но своих не увидела. Села за столик снаружи и прищурилась на солнце. И заметила их — они шли со стороны Ile de la Cite,[21] за их спинами возвышался Notre Dame[22] с его горгульями и вознесшимися ввысь контрфорсами, там по пешеходному мостику, соединяющему один остров с другим, бегали мальчишки, сновали туда и сюда прохожие и велосипедисты, а также спущенные с поводков джек-рассел-терьеры.
    Кейт встала и окликнула их, помахав рукой. И они побежали к ней, бросились в объятия, стали целовать.
    — Мама, посмотри! — Джейк протянул ей пластиковую фигурку Бэтмена.
    — Йах! — заорал Бен, слишком возбужденный, не в силах сдержаться. — Смотри! — У него в руках был Спайдермен.
    — Мы там наткнулись на магазин комиксов, — признался Декстер. — И не смогли устоять. — Он словно извинялся, стыдился, что купил детям эти ужасные пластмассовые изделия, изготовленные где-то в Юго-Восточной Азии по американской лицензии.
    Кейт только плечами пожала: она не собиралась критиковать его за то, как он провел день с детьми.
    — Но мы еще и в книжный магазин заходили, правда, ребята?
    — Ага, — подтвердил Джейк. — Папа купил нам «Небольшого принца».
    — «Маленького принца».
    — Точно. Это совсем маленькая книжка, мамочка. — Никакого уважения!
    — Да я не о том. Книга называется «Маленький принц». Магазин «Шекспир и компания».
    — Ага, — снова подтвердил Джейк. Он вообще легко со всем соглашался. — А когда мы будем ее читать? Прямо сейчас?
    — Ну не прямо сейчас, милый, — ответила она. — Может, попозже.
    Джейк вздохнул с глубочайшим разочарованием, какое маленький мальчик испытывает сотни раз на дню и по любому поводу, буквально по всякому. Или вообще без повода.
    — Monsieur? — Официант подошел к Декстеру, и тот заказал себе пиво. Официант посторонился, пропуская русскую пару среднего возраста, бесцеремонно вылезавшую из-за стола. Женщина была нагружена покупками из непомерно дорогих бутиков рю Сент-Оноре, находившихся в миле отсюда. Эти люди явно забрались слишком далеко, совсем не туда, куда надо.
    — Et pour les enfants? — спросил официант, не обращая на русских внимания. — Quelque chose a boire?[23]
    — Oui. Deux Fanta, orange, s’il vous plait. Et la carte.
    — Bien sur, madame.[24]
    Официант подал им два меню в кожаных переплетах и снова отошел, шаркая подошвами, теперь уже к другой паре, устраивающейся за соседним столом.
    Даже не считая вчерашнюю закуску — устриц, которых Джейк обозвал «здоровенной серой соплей, плавающей в слизи», — здешняя еда не имела у детей никакого успеха. И сейчас Кейт надеялась, даже молилась, чтобы блюда в этой пивной оказались приемлемыми для них. Она изучала меню, лихорадочно бегая глазами по строчкам.
    Мужчина за соседним столом заказал выпивку, женщина добавила: «La meme chose».[25] Голос показался знакомым. Кейт повернулась в ту сторону и увидела потрясающе красивого мужчину, сидевшего лицом к ней, его спутница расположилась лицом к Декстеру. Обе женщины были в темных очках. Два этих обстоятельства, а также внимательное изучение меню — Кейт как раз склонялась в пользу тушеной свиной ножки, которую здесь подавали под всегда желанным яблочным соусом, — послужили причиной, что ей потребовалась целая минута, прежде чем обе женщины, сидящие боком друг к другу, поняли, с кем соседствуют.

    — О господи!
    — Джулия! — воскликнула Кейт. — Какой сюрприз!
    — Да-да, — улыбнулся Декстер. — Женщина из Чикаго! — Ага, та самая рукодельница.
    Кейт пнула его под столом ногой.
    Они вместе выпили пива и решили, что следует и поужинать вчетвером. Попозже. Билл предположил, что администрация отеля может предоставить им услуги бебиситтера, и оказался прав. Кейт сразу поняла, что такие, как Билл, всегда оказываются правы.
    Итак, они покормили детей и вернулись в отель. Администратор пообещал, что бебиситтер прибудет точно к двадцати двум часам. Кейт и Декстер уложили ребят, надеясь, что те осознали: проснувшись ночью, чтобы попить или пописать, или из-за приснившегося кошмара, они обнаружат в комнате чужую женщину, которая, вероятнее всего, не говорит по-английски.
    В половине одиннадцатого четверо подвыпивших взрослых высыпали на улицу и двинулись в новый фешенебельный ресторан, выбранный Биллом. Он располагался на тихой и вроде совершенно пустой улице, но внутри было тепло и многолюдно, так что все стукались коленками о ножки столов, стулья были сдвинуты к стенам, официанты метались с тарелками и блюдами, вокруг слышался звон бокалов и позвякивание вилок и ножей.
    Обслуживающий их официант сунул нос в винный бокал и нахмурился, оценивая вино, которое намеревался им предложить. Потом поднял брови — лицевой эквивалент пожатия плечами. «Pas mal», — сказал он. — «Неплохо». Ему пришлось скользить, пританцовывать и вращаться, чтобы ухитриться обойти вокруг стола и точно разлить вино по бокалам, пропуская других посетителей и обслуживающий персонал и уворачиваясь от мельтешащих повсюду рук и ног.
    Кейт взглянула в окно поверх занавесок бистро — насколько она помнила, они здесь именно так называются, и только теперь поняла почему — и увидела на той стороне улицы орнаментальную решетку в стиле ар-нуво на узком балконе, выступающем перед чрезвычайно высокими окнами, освещенными светом свечей, пробивающимся сквозь раздувающиеся прозрачные занавеси. Она разглядела движущиеся фигуры, видимо, вечеринку или прием, проходящий внутри, — перемещающиеся тени, промельки света, а потом какая-то женщина раздвинула занавески, выпуская из помещения табачный дым сквозь слегка приоткрытые французские окна — ага, французские окна, от пола и до потолка! — и дым улетучился на широкую улицу.
    Мужчины затеяли разговор о лыжах. Билл угощал Декстера историями о Куршавеле, Церматте, Кицбюэле. Билл был из тех людей, которые выступают экспертами в любой области — у него, конечно же, имелся любимый курорт в Альпах и в Карибском море, излюбленное старое бордо, он отлично разбирался в лыжных креплениях, в теннисных ракетках, болел за английскую сборную по регби и предпочитал культовые телешоу шестидесятых.
    Декстер был от него в полном восхищении.
    Билл взял бутылку и разлил остатки вина по бокалам — абсолютно поровну. Потом отогнул манжету и взглянул на часы — массивные часы человека с большими деньгами, на металлическом браслете. У Декстера был обычный «Таймекс», купленный в аптеке.
    — Почти полночь, — объявил Билл.
    — Может, закажем еще бутылку? — предложила Джулия, оглядывая остальных и явно ожидая согласия.
    — Можно, конечно. — Билл с видом заговорщика наклонился над столом. — Или отправимся в одно известное мне местечко?

    — Nous sommes des amies de Pierre,[26] — сказал Билл швейцару.
    Они стояли на широком тротуаре тихого бульвара, рядом с Pont d’Alma.[27]
    — Est-il chez lui ce soir?[28]
    Мужчина за бархатным канатом был огромен, черен и лыс.
    — Votre nom?[29]
    — Билл Маклейн. Je suis américain.[30]
    Мужчина улыбнулся и кивнул в сторону гибкой девицы в узком серебристом одеянии, которая курила в нескольких метрах от них; она и сама была здорово похожа на сигарету. Девица отбросила в сторону окурок и побрела внутрь.
    Кейт, Декстер, Джулия и Билл остались ждать вместе с дюжиной других людей, видимо, дожидавшихся того же самого. Может, от одного и того же лица. Целая группа этаких «друзей Пьера».
    Практически то же самое Декстер и Кейт не раз проделывали дома, в округе Колумбия. Или в других местах. Он взял ее за руку — пальцы совсем озябли на холодном осеннем воздухе, — пощекотал ладонь указательным пальцем. Кейт едва удержалась от смеха при этом тайном знаке мужа, намеке на секс.
    Девица вновь возникла на пороге, кивнула вышибале, закурила новую сигарету и опять застыла со скучающим видом.
    — Bienvenue, Beel,[31] — сказал вышибала.
    Еще один огромный и черный мужчина, но со стрижкой «афро» и стоявший рядом с канатом, а не позади него, отцепил бронзовый крюк и отвел в сторону толстый бархатный жгут.
    Билл пропустил вперед жену и жестом пригласил пройти Кейт, чуть коснувшись ее жакета, но его пальцы вполне ощутимо тронули ее сквозь шерсть и шелк. Кейт вздрогнула — в этом прикосновении было что-то неправильное. К своей жене Билл так не прикасался.
    — Merci beaucoup.[32] — Билл пожал вышибале руку.
    В коридоре было полутемно, здесь царил красноватый полумрак, а слабый свет отражался от стен, казавшихся одновременно и блестящими, и матовыми. Кейт протянула руку и прошлась пальцами по изображениям fleur-de-lis, королевских лилий из мягкого ворсистого бархата, рассыпанных по атласной основе. Коридор расширился, распахнулись двери, и они оказались перед короткой барной стойкой. Билл заказал бутылку шампанского, выложил на полированное дерево свою кредитную карту, которую бармен тут же подхватил и положил рядом с журналом для записи посетителей, открыв им таким образом счет.
    Позади бара располагался маленький танцпол, окруженный низкими столиками и диванчиками. Там танцевали две женщины, игриво кружась вокруг мужчины, который стоял неподвижно, чуть покачивая головой из стороны в сторону. Такой вот минималистский танец.
    Билл нагнулся к Кейт и сказал ей на ухо:
    — Еще рано. Потом народу прибавится.
    — Рано? Но ведь уже полночь!
    — Заведение открывается в одиннадцать. Но к этому времени сюда почти никто не приходит.
    Они подошли к столику, за которым сидел худой, пропахший табаком мужчина с кожей оливкового оттенка. Его уши были утыканы кольцами, руки испещрены татуировками, рубашка расстегнута почти до пояса. Они с Биллом обменялись поцелуями в щечку. Билл представил его как Пьера сперва Кейт, потом Декстеру и только затем — ma femme, Julia.[33] Пьер, кажется, удивился, что у Билла имеется жена.
    Американцы заняли столик рядом с Пьером — там уже сидел похожий мужчина с двумя молодыми женщинами модельного вида, в джинсах и изящных блузках, без единой унции лишнего жира.
    Кейт отпила глоток вина.

    Было темно и шумно; танцы, всполохи света и музыка беспокоили, отвлекая внимание, и все это мельтешение, перегрузка органов чувств создавали некое ощущение приватности, замкнутости, этакого энергетического щита, спрятавшись за который, решила Кейт, можно наконец как следует изучить Билла, мужа этой женщины, столь быстро ставшей ее лучшей подругой на этом континенте.
    Билл закинул руку на спинку диванчика, он уже снял пиджак и расстегнул пару пуговиц на рубашке. Его волнистые темные волосы слегка взъерошились, а сам он блистал легкой улыбкой человека, пьющего уже шесть часов подряд. Он чувствовал себя здесь полностью в своей тарелке, в этом club privée[34] Правильно Выбранного Банка. Голову он склонил набок, прислушиваясь к словам Пьера, потом от души рассмеялся. Он выглядел сейчас как знаменитый кутюрье или кинорежиссер. Но отнюдь не банковский служащий, занимающийся операциями с иностранной валютой.
    Шутки Пьера иссякли, пригасив улыбку Билла. Он повернулся к своей американской компании, к своему столу, и встретился глазами с Кейт, не отпуская ее взгляд в течение нескольких секунд, ничего не говоря и ни о чем не спрашивая. Интересно, кто он такой на самом деле, черт бы его побрал.
    Билл всем своим видом, да просто одним лишь присутствием доминировал над окружающим. Отчего его жена превращалась в нечто маленькое и тихое, даже когда вставала, такая высокая и громогласная. Это была странная пара: Билл вроде как совсем не того поля ягода, что Джулия.
    — Слушайте, парни, — сказала Кейт своему мужу и Биллу, доставая из кармана мобильник. — А как насчет фото? — Оба молча смотрели на нее, видимо, не находя возражений.
    Кейт в свое время встречалось немало таких, как Билл: альфа-самцы, пытающиеся доминировать над другими. Такая была у нее работа — все время иметь дело с подобными типами. А в частной жизни она взяла за привычку избегать их.
    — А что же ты, Джулия? — спросила она. — Давай, сядь рядом с ними.
    Все трое улыбнулись, и Кейт щелкнула аппаратом.
    Потом внимательно посмотрела на этих мужчин, сидевших по ту сторону низкого, заставленного тарелками столика: на собственного мужа и этого нового мужчину. Один, все существо которого пропитано уверенностью в себе, фонтаном бьющей из глубокого источника бог знает какого происхождения — может, он совершенно замечательный спортсмен или имеет фотографическую память, какие-то выдающиеся способности, — и этот фонтан истекал вовне, выливался наружу в виде холодной элегантности, подвижности и живости, словно все шестерни в его внутренней коробке скоростей всегда отлично смазаны, и эта смазка постоянно пополнялась, позволяя им в любой момент работать с абсолютной эффективностью, что выражалось в его легких и мягких движениях, игривых улыбках и в невозможной животной сексуальности. Этот человек никогда не приглаживал ладонью волосы, не поправлял воротничок рубашки, не стрелял глазами туда-сюда и не болтал попусту — не суетился, не ерзал и не вертелся.
    И другой, полностью лишенный этой уверенности в себе. Он ничем не фонтанировал — то ли источник засорился, то ли труба повредилась, так что в итоге вверх поступал лишь жалкий ручеек, слишком слабый даже для того, чтобы смочить рваные края его нервозности и неуверенности, как-то сгладить, смягчить дергающийся, судорожный язык его тела, весь состоящий из скрипов, визгов и неудобных, острых, угловатых движений. Это и был ее мужчина, ее муж, который не просто хотел ее, но нуждался в ней, и не временами, а постоянно и отчаянно. Это явилось результатом ее собственного воспитания, ее собственного ограниченного запаса уверенности в себе, ее собственной самооценки, того, какой именно она видит себя в этом мире: Кейт нуждалась, ужасно нуждалась, чтобы в ней испытывали потребность.
    Новый мужчина опять пристально смотрел на нее, он словно бросал ей вызов, зная, что она изучает и оценивает его, и давая ей понять, что тоже изучает и оценивает.
    Она невольно задумалась, на что это может быть похоже — находиться рядом с мужчиной, который абсолютно в ней не нуждается, но просто ее хочет.

    Кейт не заметила, как кто-то заказал третью бутылку шампанского — это никак не могла оказаться всего лишь вторая. Ей было жарко, ужасно хотелось пить, и она отпила большой глоток, потом еще один, а затем Джулия вытащила ее в беснующуюся на танцполе толпу, где все одинаково дергались и потели, а стробоскоп освещал их медленно проплывающими через зал отблесками света, и зеркальный шар неспешно посверкивал.
    Декстер полностью погрузился в беседу с поразительно красивой женщиной, диктором на какой-то новой радиостанции. Она хотела перебраться в Вашингтон, эта французская дикторша, и вести передачи о политике; она выкачивала из Декстера информацию, которой у того не было. Кейт не держала на него зла за то, что беседа явно доставляла ему удовольствие, и он был страшно возбужден, буквально купаясь в сиянии того внимания, которым баловала его эта недоступно-великолепная женщина.
    Все здорово надрались.
    Джулия расстегнула еще одну пуговицу на блузке, отчего ее вырез стал сексуально эксгибиционистским. Но половина женщин в этом клубе уже достигли той же степени обнаженности.
    Кейт отвела взгляд от Джулии и сквозь мешающие отблески света и движущиеся фигуры посмотрела в дальний угол, где Билл, ссутулившись, наклонился над привлекательной женщиной, которая повернулась лицом к его щеке и вполне могла — а может, и не могла — лизать ему ухо.
    Кейт взглянула на Джулию — глаза прикрыты, веки тяжело опущены, она ничего не видела.
    Кейт снова обозрела волнующееся море плоти. Теперь Билл ткнулся в шею молодой женщины. Она улыбнулась и кивнула. Билл взял ее за запястье и куда-то повел.
    Джулия открыла глаза, но смотрела вовсе не в сторону мужа.
    Кейт видела, как Билл исчез вместе с девицей в одном из коридоров, обычных в подобных клубах и барах, ведущих в приватные апартаменты, в комнаты отдыха и подсобные помещения, в кладовки и шкафы для швабр, к задним дверям, выходящим в темные переулки. В такие места, куда люди выбираются поздно ночью, обжимаясь и лапая друг друга, расстегивая молнии на ширинках, задирая юбки и сдвигая в сторону трусики, задыхаясь и теряя рассудок от нетерпения.
    Кейт поморгала, долго и неспешно, давая глазам отдохнуть. Джулия уплыла от нее и теперь танцевала с высоким, опасно тонким молодым человеком — губы влажные, чуть приоткрытые, зубы поблескивают, язык медленно облизывает рот. Ее рука покоится на плоском животе, потом поднимается выше, к груди, и снова падает, вниз, мимо живота, к бедру, на ляжку. Голова откинута назад, выставив на обозрение блестящую от пота шею; глаза прикрыты, едва смотрят из-под век, но не на мужчину, с которым она танцует, а через зал, и не в том направлении, куда исчез ее муж, а на Декстера — это Кейт поняла, даже не оборачиваясь.
    Три часа ночи.

    У выхода на бульвар не было ни мускулистых вышибал, ни достигших брачного возраста девиц, ни такси, но вдруг откуда ни возьмись появились двое парней — капюшоны на головах, мешковатые джинсы, пирсинг, растрепанные бороды. Один резко толкнул Декстера к стене. Второй быстрым, суетливым движением вытащил пистолет. Кейт потом могла восстановить в памяти все, произошедшее в течение следующей пары секунд, кадр за кадром, с паузой на каждом. На первом было лицо Декстера — воплощение паники; на втором лицо Джулии, замершее от ужаса, потом выразительное лицо Билла — спокойное, безмятежное.
    — Un moment, — сказал он. — Je vous en prie.[35]
    Кейт оказалась в стороне, на нее никто не обратил внимания. Хотя ей было бы нетрудно справиться с обоими: резкий удар по башке, ребром ладони по почкам, после чего выкрутить руку и отобрать оружие. Но проделай она это, и все сразу заинтересовались бы, как, черт подери, у нее хватило смелости и где она научилась таким приемчикам, а она ничего не смогла бы им объяснить.
    Посему Кейт прикинула, что имеется у нее в сумке и чего она лишится, если отдаст ее грабителям. Эти идиоты ведь не станут стрелять в туристов в самом центре Парижа, не так ли? Нет, не станут.
    Но тут случилась странная вещь. Билл взял у Джулии сумочку и протянул ее типу с пистолетом. Однако типчикам этот способ не подходил, и они замотали головами.
    — Tenez,[36] — сказал им Билл. Кейт поняла, что он не напрасно протягивает сумочку, закрывая ею дуло пистолета, а сам придвигается ближе, заставляя второго грабителя шагнуть в сторону и встать перед Биллом на линии огня, чтобы забрать трофей, — Билл бросился на безоружного, пользуясь им как щитом, и, ухватив пистолет за ствол, вырвал его — без особых усилий, небрежно.
    Все на мгновение замерли, переводя взгляд с оружия на соседа, тяжело дыша, раскрыв рты, прикидывая, что делать дальше…
    Парни рванули прочь, а Билл швырнул пистолет в канаву.

Глава 8

    В понедельник после обеда шел дождь.
    Кейт стояла перед школой, низко держа зонт, так что он касался головы, и она ощущала прикосновение полосатого нейлона и алюминиевых спиц — пыталась прикрыть еще не промокшие части тела. Все, что ниже талии, пропиталось водой насквозь, безнадежно.
    С темного, низко нависшего неба падали тяжелые струи дождя, заливая асфальт, стуча по траве, громко шлепая по огромным лужам, заполнившим все щели и выбоины, все ямы и трещины.
    Мамочки аккуратно разбились на группы в соответствии с национальностью. Тут были отдельные, самостоятельные кучки синеглазых датчанок и светловолосых голландок, не в меру трепливых итальянок (все на высоченных каблуках) и чрезмерно здоровых шведок. В смешанных англоязычных сообществах преобладали бледные британки, затем шли раскормленные американки, вечно улыбающиеся австралийки, агрессивно-дружелюбные киви,[37] иногда попадались ирландки и шотландки. Были здесь и чрезвычайно замкнутые индианки, и совершенно недоступные и непонятные японки. А также блуждающие отдельно ото всех русские, чешки и польки, все еще томящиеся в надежде влиться в Западную Европу, вечно старающиеся снискать чье-то расположение, крепко пожимающие руку при знакомстве, пытающиеся примкнуть к Европейскому союзу, не понимающие — может быть, по собственной воле? — всей бессмысленности попыток когда-либо получить хоть какое-нибудь приглашение.
    Были в толпе и несколько мужчин, они стояли врозь, друг с другом не разговаривали, каждый держался на собственной орбите отчужденности.
    В общем и целом Кейт не ощущала никаких признаков похмелья после субботней пирушки. Но все еще чувствовала груз физической усталости от недосыпа — дети в воскресенье проснулись в семь утра, не имея понятия, что родители прошлой ночью вернулись домой очень поздно, так что пока ей не удавалось окончательно прийти в себя.
    И еще она ощущала какой-то психологический дискомфорт, отчасти потому, что стала свидетелем супружеской измены Билла, отчасти из-за неуместного эксгибиционизма Джулии, явно нацеленного на Декстера. И в известной степени из-за героического поведения Билла — чрезмерно героического? — перед лицом грабителей. Сыграло свою роль и собственное безумие и безрассудство — когда они вернулись в отель и заперлись в ванной от вторжения детей (на случай, если кто-то из них встанет ночью), она набросилась на Декстера, оголодавшая, требуя еще, еще, сильнее, больше, а вышедшее из-под контроля воображение рисовало ей дикие сцены с участием незнакомцев — их гладкие, скользкие тела, губы, языки…
    Дождь пошел сильнее. Она и вообразить не могла, что такое бывает.
    Кейт так и не вспомнила, что было дальше субботней ночью в Париже, чем они занимались, все четверо, хорошо это или плохо. Или имело место и то и другое.

    — Слушай, — сказал Декстер. — Я сегодня вернусь поздно.
    Ну вот, опять!
    Кейт и ребята уже переоделись в сухое, надели мягкие свитера и тапочки, отделанные овчиной. Но ей все еще было не по себе, она озябла и дрожала, промокнув насквозь.
    — У тебя все в порядке?
    — Да. Мы договорились поиграть в теннис. С Биллом.
    Они ни словом не обмолвились о Джулии и Билле с того момента, как сели в разные такси в половине пятого утра четыре дня назад на улице Георга Пятого.
    — У него абонемент в теннисном клубе, а постоянный партнер не может прийти.
    Воображение тут же нарисовало ей картинку: Билл в раздевалке, без рубашки, расстегивает ремень, стаскивает с себя…
    Кейт положила трубку на телефонный аппарат, стоявший рядом с лэптопом, и уставилась в окно, из которого открывался великолепный вид, сейчас, правда, за пеленой тумана и дождя виднелись черные деревья без листьев, буро-серые шиферные крыши и булыжные мостовые.
    Настроение было хуже некуда, она опять осталась в одиночестве, только что вернувшись после обычного по средам посещения спортцентра в Кокельшойере, устроенного в полуподвале без окон, где без конца толковала с кем-то о купальниках-бикини и масле от загара. А ведь раньше она была человеком, занимавшимся настоящим делом. Не какими-то обычными, повседневными делишками, а подлинными делами, пахнущими смертью. Нелегально переходила границы. Избегала встреч с полицией. Нанимала профессиональных убийц, черт побери! А теперь возится с грязным бельем. Неужели ее жизнь превратилась в такое жалкое существование?!
    — А папа когда вернется? — спросил Джейк, прижимая к себе плюшевого медведя. Его брат молча стоял рядом, оба они озябли, устали и хотели, чтобы папа был дома. Опять то же самое.
    — Мне очень жаль, милый, — ответила Кейт, — но папа сегодня вернется поздно, вы уже будете спать.
    Бен сердито повернулся и быстро пошел прочь. Но Джейк не двинулся с места.
    — Почему? — спросил он. — Почему папа не может прийти пораньше?
    — Ох, милый, он и сам хотел бы. Но у него очень много дел, и он иногда задерживается.
    Мальчик стер со щеки слезу. Кейт обняла его, прижала к себе.
    — Мне очень жаль, Джейк. Обещаю тебе, что папа, когда вернется, обязательно тебя поцелует. О’кей?
    Он кивнул, сдерживая готовые пролиться слезы, потом мрачно отошел от нее и присоединился к брату, уже занявшемуся «Лего».
    Кейт села к компьютеру и убрала с экрана файлы, которые просматривала раньше, — «Люксембург, аренда мебели», «Люксембург, школы» и «Люксембург, коммунальные услуги». Она ждала, когда аппарат определит источник радиосигнала. Сидела, уставившись на экран, обдумывая дальнейшие действия — то, что надеялась найти, и нужно ли это.
    Ей и в голову не приходило, что ее намерения вполне предсказуемы.
    Но прежде чем она решилась, снова зазвонил телефон.

    — Спасибо огромное! — сказала Джулия. — Я в этом Интернете совершенно не разбираюсь!
    — Ничего особенного. — Кейт закрыла за Джулией дверь. — Отлично могу представить, что вы чувствуете. Мальчики, поздоровайтесь с Джулией.
    — Привет!
    — Хелло!
    И убежали обратно в кухню — возбуждение, вызванное звонком в дверь, угасло, и они вернулись к своим кухонным делам: Бен чистил морковь, Джейк резал ее на мелкие кусочки. Оба стояли на скамейках перед кухонной стойкой, сосредоточенные и внимательные, осторожно действуя острыми кухонными ножами.
    — Да у вас настоящие личные повара! — воскликнула Джулия.
    — Да. — Мальчики готовили poule au pot,[38] на стойке перед ними лежала раскрытая поваренная книга, а на полке теснилось еще с полдюжины поваренных книг, заказанных по почте из Англии, со складов сети «Амазон».
    Джулия прошла в гостиную.
    — Вау! — восхитилась она открывающимся из окна видом. — Как здорово! Отличная у вас квартира!
    — Спасибо.
    Они уселись в гостиной, подальше от детей, отделенные от них двумя дверями и поворотом коридора. Здесь их не подслушаешь. Если они вообще намерены обсуждать события субботней ночи, это произойдет именно сейчас. Нет, вряд ли.
    — Компьютер у меня там. — Кейт показала в сторону гостевой комнаты.
    — Еще раз спасибо. Правда, я очень вам благодарна. Это займет не более десяти минут.
    — Сколько потребуется. — И Кейт оставила Джулию одну.

    Дети уснули, Декстер играл с Биллом в теннис, и Кейт, освещенная серым светом с экрана, легонько касалась клавиш. Она ощущала исходящее от компа тепло, пальцы чуть покалывало. Она жаждала хоть какой-то деятельности, какого-то занятия, чтобы прогнать скуку. А еще ей хотелось обогатить собственное воображение, разнообразить фантазии.
    Она напечатала: БИЛЛ, пропуск, МАКЛЕЙН.
    Первая страница, открывшаяся в режиме поиска, представила ей подходящий персонаж, но это был не тот, кого она искала. Она пошла дальше, прокрутила еще несколько страниц — семь, восемь, девять, куча ссылок, — но ни один не занимался валютными операциями, ни один не переехал недавно из Чикаго в Люксембург, не было среди них никого в возрасте около сорока.
    В Фейсбуке тоже нет. И в Линкедин. И в списках выпускников университетов, и в журналах средних школ, и на фотографиях со страниц светской хроники, и вообще в периодике.
    Хорошо, тогда: УИЛЬЯМ, пропуск, МАКЛЕЙН.
    Несколько иной ассортимент ссылок, но большей частью то же самое. И только на каком-то второсортном профессиональном сетевом сайте отыскалась страница с Уильямом Маклейном из Чикаго. Профессия: финансист. Ни фото, ни ссылок, ни биоданных, ничего существенного.
    Она попробовала разные варианты написания его фамилии: МакЛейн, Маклин, Маклайн, Маклэйн. Результаты оказались точно такими же. Никто из обнаруженных ею персон не был тем, кто ей нужен.

    — А как насчет Сантибанеса? — спросил Эван.
    — Я слыхала, что это был Лео, — ответила Кейт.
    — Ага, все это слыхали. А более конкретно вам что-то известно?
    Теперь, когда речь наконец зашла об этом деле, Кейт почувствовала облегчение. Она уже давно этого ждала. И удивилась, что все произошло вот так, вдруг, внезапно, и касалось всех этих допросов, убийств и нападений, к которым сама она явно не имела никакого отношения.
    — Не-а.
    Эван заглянул в свой блокнот.
    — Его убили в Веракрусе. Две пули в грудь, одна в голову. Никаких попыток похищения, никакой резни, показательных выступлений и спектаклей.
    Именно так готовили и ее.
    Это и был тот момент в их беседе — в расспросах, в допросе, — когда она в конце концов поняла цель бесконечной литании насилия: они напоминали Кейт, что хотя она уже пять лет не занимается оперативной работой, но еще не очистилась от вони грязных дел. И никогда от нее не избавится.
    — Так что внешне это вовсе не выглядело делом рук наркодилеров. Походило на работу кого-то из наших коллег.
    И они всегда будут об этом помнить.
    — Сантибанес ведь когда-то взаимодействовал с Лоренсо Ромеро, не так ли?
    Ромеро был информатором ЦРУ, сливал своему оператору дезу, неверную информацию в обмен на огромные суммы наличными, которые получал от narcotraficantes. К сожалению, деза привела к тому, что его оператору всадили пулю в голову, а тело утопили в гавани Тампико. Мексиканский отдел решил тогда провести операцию возмездия, и Кейт, единственная женщина в группе, могла легче других подобраться к этому известному бабнику, взять его врасплох, ничего не подозревающим, и привести это решение в исполнение.
    — Как уже говорила, ничего конкретного про Сантибанеса я не знаю.
    — О’кей. — Эван кивнул, не отрывая глаз от блокнота. — А как насчет Эдуардо Торреса?
    Кейт вздохнула, не слишком, но все же достаточно глубоко. Ну вот, наконец-то. Приехали.

    Декстер был в Лондоне, когда состоялся выезд-въезд. Компания-арендодатель свалилась на них в восемь утра, прислав небольшой подъемный кран, с помощью которого извлекли их мебель и прочие вещи — диваны и кровати, постельное белье и посуду, щетки, швабры и пылесос. Кресла, бюро, письменный и обеденный столы. Все вытащили через окно, и к десяти утра работа завершилась. Подписали нужные бумаги, кузов закрыли, и грузовик уехал. Исчез.
    Это был еще один мрачный и дождливый осенний день. Окно открыто все утро. В квартире холодно и пусто. Кейт одна, снова одна.
    Сидела в одиночестве и ждала прибытия шедшего морем контейнера, который наконец должны были доставить после трехнедельного пребывания на таможне. Это был тот самый оранжевый контейнер, который два месяца назад забрали у нее в округе Колумбия, и она стояла там одна и тоже в пустом доме, и все бумаги были подписаны, свидетельствуя, что все собрано, упаковано и погружено в черный грузовик, игриво украшенный силуэтом грудастой женщины, который должен ехать в порт Балтимора, где контейнер перегрузят на пароход «Осака», чтобы он пересек Атлантику и через одиннадцать дней оказался в Антверпене, а там эти бумаги передадут водителю другого грузовика, принадлежащего голландской грузовой компании, ничем не украшенного белого грузовика, вот сейчас заворачивающего за угол, вон там, перед пустой квартирой, и она снова одна, а ее муж занимается той же работой на другом континенте, ее дети сидят в школе и учат то же самое, и вещи в контейнере те же самые, а вся разница в ее новом местопребывании и в том, кто она теперь такая. В середине Европы. И отныне это другая, новая Кейт.

    — Декстер, мне кажется, отличный муж. Не так ли?
    Разговоры с Джулией частенько становились гораздо более личными, чем хотелось бы Кейт. Джулия не скрывала свою потребность в беседах на интимные темы, она практически вымаливала у Кейт подробности ее жизни. И несмотря на ее кажущуюся уверенность в себе, она была ужасно неуверенной и ненадежной. Она была несчастлива в любви, сомневалась в личных отношениях, испытывала дискомфорт в интимных делах. Всю свою жизнь она была одинока, совсем как Кейт, пока случайно не встретила Билла. Но она по-прежнему вела себя и действовала, опираясь на те же принципы одиночки, по-прежнему беспокоилась, что ее благополучие в любой момент могут отнять и она не сумеет этому помешать.
    Кейт не знала, как ответить на вопрос Джулии; она и себе-то не смогла бы на него ответить. Ее отношения с Декстером улучшились сразу после переезда — Декстер был теперь необычно внимателен, и они стали ближе друг к другу. Перемена положительно сказалась на них обоих, позитивно повлияв на брак. Но не на Кейт как на личность.
    Однако потом Декстер начал все чаще уезжать и отсутствовать, отправляясь бог знает куда. У нее едва хватало терпения выслушивать его путевые впечатления. И он становился все более скрытным, отстраненным и отсутствующим, даже когда был дома.
    Кейт не могла решить, нарушить ли ей данное себе обещание ни в чем не подозревать мужа. И если она поддастся искушению и позволит себе быть мнительной, то в чем его подозревать? В обмане? В изменах? В том, что у него психологический кризис? Или работа не ладится, а он ничего не рассказывает? Может, он злится на нее за что-то?
    Она никак не могла определить, в чем кроется проблема и существует ли она вообще. И хотя чувствовала смутное желание поговорить с ним об этом, еще больше стремилась сохранить свои заботы и волнения в тайне. Ей всегда было удобно и комфортно при наличии чего-то невысказанного; секреты давно стали частью ее жизни.
    Кейт посмотрела Джулии прямо в глаза, так сказать, сквозь вновь образовавшийся дверной проем, ведущий на более высокий уровень в их отношениях, и решила не переступать этот порог. Так она поступала всю свою жизнь.
    — Да, — сказала она. — Он отличный муж.

    Потихоньку Кейт приспособилась к новому распорядку дня, к новой рутине.
    По вторникам и четвергам, забрав детей из школы, она занималась домашними заданиями по французскому, потом отправлялась на занятия. Ее преподавательница, поразительно молодая и добродушная женщина французско-сомалийского происхождения, очень радовалась быстрым успехам Кейт и ее произношению, прямо как у настоящей француженки. Французский давался Кейт без особых трудов, она ведь столько лет пользовалась испанским, освоив множество диалектов — от кубинского до никарагуанского, от северно-мексиканского до восточно-мексиканского.
    Два-три раза в неделю Кейт посещала спортзал. Она приняла рекомендацию Эмбер Мандельбаум — та вечно занимается гимнастикой, но так и не обретает настоящей спортивной формы — и записалась в некое странное заведение, в котором всегда предлагали сандвичи с ветчиной и капуччино, но никогда не выдавали полотенца и не вводили утренние занятия фитнесом. Двери этого клуба вообще раньше девяти утра не открывались.
    Кейт много ездила по округе в поисках разных нужных вещей. Полчаса — и она уже в огромном магазине игрушек, расположенном в торговом центре в районе Фютц (произносится «фюц»). Она пыталась отыскать одну вещь — фигурку Робина, напарника Бэтмена. Ничего удивительного, кому нужен этот Робин, когда в наличии всегда имеется Бэтмен? Бену, вот кому.
    Потом она отправилась в Мец, это в сорока минутах езды, в поисках подходящего погружного блендера.
    Она ездила по основным магистралям Люксембурга — шоссе д’Арлон, шоссе де Тионвилль, шоссе де Лонгви, — заходя в различные торговые центры и моллы, поглощала а-ля фуршет всегда горячие, исходящие паром готовые блюда в индийских ресторанчиках — не слишком острая «тикка масала», промасленные лепешки и все такое прочее.
    Она подолгу сидела за компьютером, изучая возможные поездки по уик-эндам — отели и достопримечательности, шоссе и авиамаршруты, рестораны и зоопарки.
    Машину она мыла в разных местах. На одной мойке застряла на полчаса. Заботливый служащий в спортивном костюме подбегал к ней с утешениями каждые несколько минут. И даже сказал, что она может вызвать полицию.
    Она подстриглась. В Люксембурге было полным-полно женщин со скверными прическами, и она рисковала стать жертвой неумелого парикмахера, поскольку не могла толком объяснить, что не желает никаких укладок, челок и «перышек», на которых специализировались эти куаферы.
    Она купила занавески на окна, коврики и паласы, а также шкафчик для ванной.
    Она установила в ванной еще одну вешалку для полотенец. Для этого потребовалось приобрести электрическую дрель. Потом понадобилось еще раз заехать в тот же хозяйственный магазин, чтобы купить сверла, которые не прилагались к дрели. Затем вернуться туда вновь за специальными сверлами для бетона с алмазными наконечниками — лишь они способны были пробить то, что таилось под штукатуркой, покрывающей стены. Каждая такая поездка заняла час времени.
    Она встречалась с другими женщинами — за кофе, за ленчем. В основном с Джулией, но иногда с Эмбер, Клэр или еще с кем-то; ее все интересовали. Голландки и шведки, немки и канадки. Она стала своим собственным послом.
    А также своим собственным бебиситтером. Валялась на полу с мальчишками, собирала конструкции из «Лего» или из деревянных кубиков, без конца передвигала картонные детали пазлов. Читала детям вслух книгу за книгой, книгу за книгой.
    Иногда она встречалась с собственным мужем в городе, и они вместе перекусывали. Но такое бывало нечасто. Рабочий день у Декстера был длинный — ежедневно и почти каждый вечер.
    Она с нетерпением ждала их встреч по вечерам с выходом в город — по большей части раз в неделю, но эти встречи часто отменялись из-за занятости или командировки. В Вашингтоне на это никогда не обращалось особого внимания; это было дело свободного выбора. Но теперь стало крайне необходимым, давая ей возможность поделиться своими заботами, заботами домашней хозяйки, а также получить свою порцию сочувствия и утешений.
    Многое теперь потеряло для нее былую ценность. Она бродила по квартире, поднимала с пола игрушки и одежду, что-то убирала, заполняла какие-то бумаги. Мыла мальчикам головы, протирала подмышки и следила за соблюдением всех правил высокого и тонкого искусства верно подтирать задницу, чистить зубы, а также писать прямо в унитаз, а не просто в том направлении.
    Она ходила по магазинам, запасалась продуктами, таскала тяжеленные сумки. Готовила завтраки и упаковывала ребятам их ленч-боксы, потом варила обед и мыла посуду. Вытирала пыль, пылесосила, чистила. Разбирала грязное белье, стирала, сушила, складывала, рассовывала по шкафам и ящикам, развешивала по вешалкам и крючкам.
    И когда заканчивала со всеми этими домашними делами, следовало все начинать сначала.
    А муж и понятия не имел обо всем этом. Мужья никогда не знают, чем заняты их жены каждый день в течение тех шести часов, пока дети в школе; это не только бесконечные домашние хлопоты, но и другие занятия — кулинарные и языковые курсы, теннис и при особых обстоятельствах романы с тренером. Встречи с приятельницами за кофе, и так все время. Поездки в спортзал. Торговые моллы. Томление возле детской игровой площадки под дождем, вымокая до нитки. На одной такой площадке имелась беседка, в которой можно было вымокнуть не так сильно.
    Декстер ничего этого не знал. Как и того, чем в действительности Кейт занималась дома, в Вашингтоне, делая совершенно не то, о чем рассказывала.
    Как и сама Кейт не знала точно, чем он занят целыми днями.

    Сегодня, 11 часов 09 минут.
    — Bonjour, — говорит Декстер. — Comment са va?[39]
    Кейт оглядывает помещение художественного салона, совсем пустое, если не считать испанскую пару — мужчина что-то непрерывно говорит тихим голосом. Видимо, полагает себя большим знатоком.
    — Ca va bien,[40] — отвечает Кейт.
    Они переехали из Люксембурга в Париж год назад, в начале нового учебного года, перебрались в новую школу в новом городе и в новой стране. К Новому году Кейт пришла к заключению, что никто из них так и не научился говорить по-французски свободно. И убедила Декстера, что по вторникам и четвергам они должны общаться только по-французски. Сегодня как раз был четверг, с тех пор прошло девять месяцев. Но для грядущего разговора им понадобится английский — разговор будет совсем другого уровня.
    — Я только что встретила старую знакомую, — говорит Кейт. — Джулию.
    Декстер секунду молчит, и Кейт его не торопит, позволяя осмыслить, что может означать неожиданное появление этой женщины.
    — Quelle surprise,[41] — наконец реагирует он. — Столько времени прошло…
    Ни Кейт, ни Декстер не виделись с Джулией с момента поспешного, но вовсе не неожиданного отъезда Маклейнов из Люксембурга прошлой зимой.
    — Мы можем с ними встретиться нынче вечером? И выпить вместе? Билл тоже в Париже.
    Декстер снова делает паузу.
    — О’кей. Это будет здорово.
    — Ага, — говорит Кейт, хотя вовсе не считает, что это будет здорово. — Тогда как насчет семи часов в кафе на Carrefour de l’Odeon?[42]
    — Хорошо, — отвечает Декстер. — Отличное местечко.
    Кафе расположено за углом дома, где они арендуют гараж, и в квартале от станции метро. Там маленькие туалеты без окон, нет задних комнат и запасного выхода. Там негде спрятаться, и никто не может туда проникнуть незамеченным, с тыла. От столиков, выставленных на террасу, открывается свободный обзор перекрестка. Отличное место, чтобы посидеть и выпить. И отличное место, чтобы быстро сбежать.
    — Я позвоню Луи и забронирую столик, — говорит Декстер. — Если возникнут проблемы, сразу сообщу.
    Кейт знает, что никаких проблем не возникнет ни с Луи, ни со столиком. Но вполне может себе представить множество других проблем, правда, легко решаемых с помощью розовой купюры в пятьдесят евро, — надо просто сунуть банкноту под тяжелую стеклянную пепельницу на столике, рвануть за угол, плюхнуться на мягкие сиденья универсала, в котором уже находятся дети, быстро поехать в сторону Сены, через Pont Neuf,[43] и на скоростную дорогу, по набережным, потом на l’autoroute de l’Est,[44] здесь машин немного, а затем всю дорогу на восток по шоссе А4, а далее уже на север, по шоссе А31, в другую страну, на другие трассы, под конец узкие и извилистые, и четыре часа спустя после выезда из гаража на Левом берегу остановиться перед каменными воротами, за которыми стоит белый фермерский дом на заросшем деревьями плато в глубине малонаселенного Арденнского леса.
    А там, в умывальной комнате первого этажа этого маленького каменного дома, за передней панелью недействующего нагревателя, хранится небольшой стальной ящичек, прикрепленный сильными магнитами.
    — О’кей. Да, кстати, Декстер! Джулия просила кое-что тебе передать.
    Поспешный бросок в Арденны — это они уже пробовали. Пробный бросок.
    — Да?
    — Полковник умер.
    Декстер никак не реагирует.
    — Декстер?
    — Да, — говорит он. — Я понял.
    — Тогда о’кей. A bientôt.[45]
    А внутри этого ящичка в умывалке фермерского дома лежат аккуратные хрустящие пачки банкнот, миллион евро, наличные, которые невозможно отследить. Наличные для новой жизни.
    Испанская парочка ушла из салона. Кейт теперь одна, смотрит на фотографии, на изображения воды, песка и неба, воды, песка и неба, воды, песка и неба… Бесконечные серии параллельных линий синеватых и коричневатых оттенков, в тени серого и белого. Гипнотизирующие линии, абстрактные изображения мест, которые и сами по себе настолько абстрактны, что уже не смотрятся как некие места под солнцем — просто сочетания линий и оттенков.
    «Может, это берег, — думает Кейт. — Какой-то дальний берег, где мы когда-нибудь будем жить. Когда исчезнем отсюда».

Глава 9

    Позвонить кому-то в Америку было мудрено из-за разницы во времени и школьного расписания. По утрам она всегда была свободна, доступна; но жители Восточного побережья Штатов еще спали или завтракали. Когда в Вашингтоне было девять утра, она забирала детей из школы, сидела с ними, находилась в булочной, в бакалее, в мясной лавке или спортзале, вела машину, что-то чистила, варила или жарила. А освобождаясь — дети умыты и уложены в постель, тарелки вымыты, дом приведен в порядок, — падала с ног от усталости, погружалась в себя, смотрела по Итунее повторы прошлогодних шоу, подключив лэптоп к телевизору с помощью многожильного кабеля, этого незаменимого помощника цифровых средств массовой информации.
    В своем часовом поясе она могла позвонить только одному человеку. Кейт набрала длинный номер и услышала ответ после первого же гудка.
    — Хелло?
    — Привет, — сказала она. — Мне скучно. — Она не представилась и не назвала его по имени. Никаких имен по телефону, никогда. — Честно говоря, мне так скучно, как еще не бывало. За всю мою жизнь.
    — Мне очень жаль, — сказал он.
    — Я стираю.
    — Ну и отлично, — одобрил он. — Это очень важно, чтобы семья была одета в чистое.
    Кейт поняла, что этот их разговор — скука, стирка и прочее — звучит как шифрованный доклад координатору операции об успешной вербовке.
    — Расскажи мне что-нибудь интересное.
    — Интересное? Э-э-э… сейчас. Ни один американский президент не был единственным ребенком в семье. Все они имели братьев и сестер. Если не родных, биологических, то сводных.
    Она знала Хайдена с самого начала своей карьеры. По прошествии всех этих лет было нетрудно забыть его ярко выраженный тягучий акцент вечно усталого и разочарованного человека из Локаст-Вэлли, штат Нью-Йорк, — он всегда цедил слова, почти не разжимая челюсти. Никто здесь, в Люксембурге, не говорил с таким акцентом. Даже британцы.
    — Неплохо. Четыре очка.
    — Нет, так нечестно! По статистике, двадцать процентов американских детей — единственные у своих родителей. Но ни один американский президент не рос в такой семье. Ну, как?
    — О’кей, пять очков. — Она невольно улыбнулась, несмотря на отвратительное настроение. Веселые и интересные факты из запасов Хайдена всегда приводили ее в хорошее расположение духа. — Но мне все равно очень одиноко.
    — Да, я знаю, это тяжело, — сказал он. — Но это пройдет, потом будет лучше. — Хайден всю свою взрослую жизнь провел за границей. И знал, что говорит. — Обещаю, будет лучше.

    — Может, папочка хочет рассказать, чем он сегодня занимался?
    Джейк и Бен не поднимали глаз от коричневых ломтей жареного мяса («Моя баварская кухня», с. 115). Даже поняв, что один из их родителей начал атаку на другого, они бы не отреагировали — это не их война.
    Декстер промолчал.
    — Или может быть, папочка думает, что мамочка недостаточно умна, чтобы понять что-то в его работе?
    Он перестал жевать.
    — Или может быть, папочке просто наплевать, что мамочке что-то хочется узнать? Из любопытства.
    Джейк и Бен обменялись быстрыми взглядами и повернулись к отцу.
    Кейт отлично понимала, что это нечестно. И ей не следует так говорить. Но обида взяла верх. Она сегодня дочиста отскребла три туалета. Чистка туалетов занимала верхнюю строчку в списке домашних тягот, которые она больше всего ненавидела.
    Декстер положил вилку и нож.
    — Что именно ты хочешь узнать, Кэт?
    Она скривилась — он специально назвал ее прежним именем.
    — Я хочу узнать, что ты делаешь. — Кейт никогда не совала нос в рабочие дела Декстера, по крайней мере не приставала с вопросами к нему лично. Они всегда поддерживали такие семейные отношения, давая друг другу большую свободу. Это качество она более всего ценила в своем муже: его готовность не знать. А теперь сама Кейт желала знать. — Чем ты сегодня занимался? Или я слишком многого хочу?
    Он улыбнулся — для ребят.
    — Конечно, нет. Ну что там было? Сегодня я разработал очередной этап теста на постороннее проникновение, который через пару недель намерен запустить в работу.
    Это звучало словно описание эксперимента с новым способом сексуальных сношений.
    — Про-тест, тест на проникновение, это когда консультант вроде меня старается пробить защиту компьютерной сети. Тут есть три возможных подхода. Первый — чисто технический: находишь какую-то брешь в системе защиты, дыру или прореху, сквозь которую можешь войти в нее, открываешь и дальше гуляешь, как хочешь.
    — Какую, к примеру?
    — К примеру, оставленный без присмотра компьютер. Подключенный к сети и не защищенный паролем. Если же он защищен паролем, имя пользователя иной раз нетрудно разгадать или же оно введено по умолчанию и оставлено таким же. Скажем, имя пользователя — это имя абонента, а пароль — просто слово «пароль». Некоторые системы можно взломать за несколько часов. На взлом других уходят месяцы работы. И чем больше времени на это требуется, тем выше вероятность, что хакер сдастся и бросит эту затею, обратившись к более легким целям.
    Другой подход — чисто физический: прорваться в чужую сеть. Пробраться, минуя охранников, влезть в окно или через подвал. А то и с помощью грубой силы: мощью мускулов и оружия. Физический подход не моя специализация.
    — Да уж, я думаю.
    — Что ты этим хочешь сказать?
    — Ничего. А каков третий подход?
    — Третий обычно наиболее эффективный. Это махинации, нацеленные на самого пользователя. То есть нужно так манипулировать человеком, чтобы получить доступ к системе.
    — И как это делается?
    — Все методы в основном вращаются вокруг одного и того же принципа: заставить людей поверить, что ты из одной с ними команды, хотя на самом деле это не так.
    Махинации, значит. Это был основой метод работы Кейт.
    — А самым эффективным способом является сочетание, комбинация всех трех подходов — манипулирование людьми, чтобы физически попасть на нужный сайт, где ты уже пускаешь в ход технические приемы. Вот таким образом можно свергать правительства, красть новейшие технологии и промышленные секреты, надувать казино. И, что имеет ко мне самое непосредственное отношение, так крадут деньги из банков. Самый жуткий кошмар для банкиров.
    Декстер подцепил кусок жаркого.
    — Именно поэтому мы здесь и оказались. — Он глотнул вина. — Именно этим я и занимаюсь.

    Кейт смотрела в окно, за обрыв, уходящий на сотни футов вниз, в ущелье, где текла речка Альзет, через пространство в четверть мили шириной, перекрытое современным стальным мостом и старым акведуком, по которому также проходила железная дорога, на средневековые укрепления и зеленые луга, густые леса и домики с черными крышами, на тянущиеся вверх шпили церквей и текущую реку, на склон, уходящий вниз с плато Кирхберг с его офисными зданиями из стали и стекла, и доминирующее надо всем этим необъятное ярко-синее небо. Великолепный вид, открывающий ничем неограниченные возможности. Вид, охватывающий, инкапсулирующий Европу.
    Кейт перевела взгляд обратно на экран компьютера. Вебсайт «Дизайны интерьеров Джулии Маклейн» не содержал ничего особенного, разве что был отлично разработан. Профессионально. В значительной мере он опирался на музыку «под настроение» и медленно тающие сюжеты и изображения, на разнообразие шрифтов и банальные слова и выражения. Здесь можно было увидеть с полдюжины приятных для глаз, но ничем не выдающихся жилых помещений. Подпись к одной из страниц провозглашала основную направленность этого дизайна «эклектически-традиционной», что, по всей видимости, должно было означать сочетание дорогого на вид американского антиквариата с африканскими масками, китайскими табуретками и мексиканской керамикой.
    Отзывов клиентов не было. Свидетельства всяких знаменитостей тоже отсутствовали. Не имелось ни странички с цитатами из местной прессы, ни ссылок на другие сайты. Биография давала следующие сведения: Джулия Маклейн родилась в Иллинойсе, в колледже изучала архитектуру и овладела мастерством художника по текстилю; имеет степень магистра изящных искусств и специализируется на дизайне интерьеров. Проходила практику в нескольких известных и престижных дизайнерских фирмах, прежде чем открыть собственное дело, и за последние десять лет появилась целая группа приверженцев разработанного ею стиля — несколько прихотливого, но одновременно и традиционного подхода к созданию изысканных интерьеров. Она отлично работает и в модернистском районе Лейк-Шор-драйв, и в традиционалистском Норт-Шор, и в целом остается одним из самых востребованных художников-декораторов Большого Чикаго.

    В списке контактных телефонов и адресов был приведен адрес электронной почты, но не было указано ни реального, физического адреса, ни телефонов с факсами, ни имен сотрудников или коллег, партнеров или клиентов.
    На всех этих красивеньких и весьма привлекательных страницах не содержалось ни йоты истинной информации, которую можно было бы отследить, связать с конкретными людьми или местами.
    Кейт такие сайты видела и раньше. Это были легенды. Легенды прикрытия.

    — Мальчики! — крикнула Кейт, на секунду забыв про мужа. Нет, не забыв, просто не отвечая ему. — Завтрак!
    Она выложила на стол плотно скатанные блинчики: один — намазанный «Нутеллой», другой — с крошеным печеньем «Спекулое». Замороженные вафли в этой стране, кажется, не продавались; и уж точно не продавались вафли «Блуберри эггос». К счастью, дети, когда дело доходило до еды, до поглощения за завтраком разных сладостей, оказались вполне уступчивыми и непривередливыми.
    Вот в чем они не проявляли уступчивости и непривередливости, так это в невозможности постоянно видеть отца, день за днем. Кейт обнаружила, что уже не в силах выносить их бесконечные жалобы по поводу его вечного отсутствия, в значительной мере звучавшие как обвинения в ее родительской несостоятельности. Стало быть, если он так нужен мальчикам, значит, они недостаточно любят ее. Что и требовалось доказать.
    Рациональная часть ее сознания подсказывала, что это совсем не так. Но иррациональная утверждала, что именно так.
    — Нет! — Кейт повернулась к Декстеру злая, намеренно демонстрируя свою злость. — Я не помню, чтобы ты, черт тебя побери, хоть раз упомянул, что едешь в Сараево на этой неделе!
    Она пыталась успокоиться, напоминала себе, что в служебные командировки редко, если вообще когда-либо, едут по собственному выбору. Это деловые поездки, это стрессы, а вовсе не развлечения — одиночество и никаких удовольствий. Тем более что у него был зуб на всю эту бывшую Югославию, где погиб его брат.
    — Ну извини, — сказал он. — Я все же говорил.
    Кейт не следовало укорять его за отъезд, за то, что опять оставляет ее одну с детьми в этой чужой стране, одинокую и скучающую. Но она укоряла.
    — И когда ты вернешься?
    Дети уже устроились на своих стульях и уставились в телевизор. В Вашингтоне они не видели ни одной серии мультсериала «Губка Боб Квадратные Штаны»; они и не знали, что этот мультик существует в английском варианте. А то, что сейчас смотрели, именовалось просто «Bob l’Eponge», «Боб-Губка» — французская версия, местное изобретение.
    — Вечером в пятницу.
    — И чем ты там будешь заниматься? В Сараево. — Это уже вторая поездка Декстера в Сараево, помимо того что он мотался в Лихтенштейн, Женеву, Лондон и Андорру.
    — Помогать клиентам нашего банка усилить их системы защиты.
    — А разве у банка нет для этого своих людей? — спросила она. — Там, в Боснии?
    — Именно за это они мне и платят: чтобы клиенты и заказчики чувствовали себя более уверенно. Именно этим я и занимаюсь, Кэт.
    — Кейт!
    Он лишь пожал плечами. Она открыла было рот, чтобы заорать на него, но не заорала, не стала этого делать в присутствии детей.
    Ушла в ванную, с грохотом захлопнув за собой дверь. Оперлась на раковину, вычищенную добела ею же самой. И уставилась в зеркало. По лицу текли слезы. Она вытерла один глаз, потом второй, но это было бесполезно, она продолжала плакать, подавленная неотвратимостью одиночества и отчужденности. Неспособная представить, как будет жить дальше, чувствовать себя, подобно другим женщинам, вполне довольным такой жизнью, — сидят себе за столиком в кафе и смеются над трудностями и проблемами с депиляцией. И вовсю радуются жизни. Или по крайней мере делают вид перед ней, друг перед другом и перед самими собой, что ведут веселую жизнь.
    Кейт и Декстер не вели веселую жизнь, пока еще не вели. Они уже изготовили нотариально заверенные копии паспортов, свидетельств о рождении и браке, чтобы подать прошение о предоставлении статуса резидентов. Открыли счета в банке и оплатили местную страховку, купили мобильные телефоны и прочие мелкие гаджеты, а также бюро из ИКЕА и замороженные котлеты. Они смотались во второй по величине город страны — Эш-сюр-Альзет, чтобы купить там подержанный универсал «ауди» с автоматической трансмиссией и пробегом менее пятидесяти тысяч километров. Им потребовалась пара недель поисков в Интернете, прежде чем они нашли такую машину, — временной промежуток, в точности сопоставимый с периодом, в течение которого они еще не понимали, что слово «сломался» относится именно к их универсалу.
    Потихоньку они вычеркивали пункты из списка «Что надо сделать», присобаченного магнитом к холодильнику. В списке было девятнадцать пунктов. Вычеркнули они пятнадцать.
    Последний пункт был подчеркнут: Устроить жизнь.
    Вполне возможно, вся эта затея была страшной ошибкой.

    — Я не знаю ничего конкретного насчет Торреса, — сказала Кейт.
    — А чего-то неконкретного?
    Кейт изо всех сил старалась не отводить взгляда от Эвана. Она ждала этой серии вопросов с начала процесса. И вообще ждала ее уже лет пять.
    — У Торреса хватало врагов, — сказала она.
    — Да, это так. Но в момент кончины он был в полном раздрае. Странный момент, чтобы от него избавляться.
    Кейт с трудом, но все же не отвела взгляд.
    — Зависть и злоба не знают пределов, — заметила она.
    Ручка Эвана замерла над блокнотом, но записывать ему было нечего. Он постучал по бумаге, четыре раза, медленно, равномерно.
    — Да, — сказал он. — Несомненно.

    — Так, так, так! Какой приятный сюрприз!
    Кейт шла по Гран-Рю, вокруг были сплошные булочные, кондитерские и мясные лавки, магазины белья и обуви, парфюмерные и ювелирные. Эта пешеходная зона по утрам была частично открыта для транспорта — для доставки товаров. По улице медленно катили небольшие грузовички, останавливаясь перед магазинами. Продавщицы распахивали их задние двери, таскали коробки, проверяя на ходу прически и макияж. Грузчики возились с гидравлическими подъемниками, толкали тележки, в которых громоздились крупные ящики. И здесь же оказался так называемый Билл Маклейн, не существующий в природе валютный делец из Чикаго.
    — Ага, — сказала Кейт. — И впрямь приятный. Что выманило вас из офиса в такое утро?
    Кейт очень хотелось рассказать Декстеру о результатах своих расследований. Ее даже несколько позабавило открытие, что Маклейны в каком-то смысле фигуры выдуманные. Фиктивные. Но она не исключала и другие сценарии, в соответствии с которыми они могли оказаться беглецами от банкротства, субъектами программы защиты свидетелей или скрывающимися гангстерами. Например, грабителями банков, убийцами, опасными уголовниками, находящимися в бегах. Или, может быть, даже агентами ЦРУ.
    Но существовали некоторые трудности, не позволявшие ей рассказать Декстеру о своих подозрениях. Во-первых, Билл быстро превращался в лучшего друга Декстера. Единственного друга. Они играли в теннис, за которым следовал совместный ужин, и Декстер возвращался домой поздно и очень довольный.
    Кейт и Декстер были на дегустации вин, организованной Американским женским клубом; посетили школьный вечер для учеников и родителей; вместе ходили в кино и в театр. Их приглашали в другие дома на обед или ужин, они принимали у себя семейные пары. Они успели перезнакомиться со многими. Но на самом деле это Кейт познакомилась с несколькими женщинами, а Декстер просто ей сопутствовал в качестве мужа, вел светские беседы с британскими банкирами, голландскими юристами и шведскими торговцами. Но Билл Маклейн полностью принадлежал Декстеру, и Кейт вовсе не хотелось этому мешать. Не хотелось даже создавать впечатление, будто она пытается этому помешать.
    Во-вторых, она не желала признаться, что ее стремление тайно рыться в Интернете проистекало из давней привычки не доверять никому. Истоки этого таились в понимании, что ей и самой доверять нельзя.
    — Ох-ох, — хитровато улыбнулся Билл. — Кажется, вы меня застукали.
    — На чем?
    Третья трудность заключалась в абсолютном нежелании признавать, что ее мотивация — пусть отчасти, пусть в ничтожной доле, но отнюдь не несущественной — вызвана сексуальной привлекательностью Билла.
    — Видите ли, моя жена в отъезде. Уехала утром в Брюссель.
    Кейт смирилась с решением ничего не говорить Декстеру о фантомной природе Маклейнов. Во всяком случае, до того, как ей удастся (и если удастся) узнать что-то еще. Или когда она, попытавшись узнать больше, не найдет ничего достойного внимания.
    — Вот поэтому я хожу-брожу по городу. — Билл сделал к ней шаг, потом еще один и прошептал на ухо: — В поисках женщины, с которой мог бы провести весь день в постели.
    Кейт изумленно открыла рот.
    Улыбка Билла стала еще шире.
    — Шучу, шучу, — рассмеялся он. И помахал небольшим пакетом. — Мне кое-что понадобилось для компьютера.
    Она шлепнула его по груди, не слишком сильно.
    — Мерзавец. — И уставилась, несколько заинтригованная; он ответил ей игривым взглядом. Это могло оказаться забавной случайностью. Возможно, она пойдет на пользу Кейт. Да и Биллу тоже. А может, каким-то образом и всем четверым. Легкий, безвредный флирт. У всех такое бывает.
    — Было здорово тогда, в Париже, — сказала Кейт. — Хорошенькую штучку вы отмочили. Смело, по-мужски.
    — Ох, ерунда. — Очень остроумный ответ. — Ничего особенного.
    — Где вы научились таким штучкам?
    — Ничему я не учился, — сказал он. — Просто сработали мои молниеносные рефлексы.
    Это звучало неправдоподобно, но Кейт отлично понимала, что лучше не напирать.
    — А Джулия действительно в Брюсселе? — спросила она.
    — Да. Поехала повидаться со старой подругой, оказавшейся там проездом. И зачем это люди ездят в Бельгию?
    — Подруга по колледжу?
    — Нет.
    — А в каком колледже она училась? — Кейт не отводила взгляд от глаз Билла, высматривая признаки уклончивости. Но он ответил:
    — В университете Иллинойса.
    — А вы? Какая у вас альма-матер?
    — Вау!
    — Вау что?
    Билл посмотрел налево, потом направо.
    — Я и не предполагал, что попаду на собеседование, словно устраиваюсь на работу! Прямо на улице. Как я вам уже говорил, нынче я рассчитывал лишь на праздное времяпрепровождение. — Он улыбнулся. — Но раз такое дело, я должен узнать, сколько мне будут платить на этой должности.
    — Это зависит, — сказала она, — от целой кучи разных факторов.
    — Таких как?..
    — Ну например, где вы получили свою степень?
    В его глазах мелькнуло замешательство, может, озабоченность, он даже лоб наморщил. Но губы продолжали улыбаться, улыбка словно примерзла к ним.
    — В Чикаго.
    — В Чикагском университете?
    — Точно.
    — Неплохо. По какой специализации?
    — Вокруг да около.
    Она удивленно приподняла бровь.
    — Назовем это междисциплинарной специализацией.
    — Хм. Аспирантура?
    — Не было.
    — Понятно. Последняя занимаемая должность?
    — Старший партнер в валютно-обменной фирме.
    — Почему уволились?
    — Вышел из дела. — Он явно хотел положить конец всем этим вопросам; эта часть игры закончилась. Но Билл по-прежнему слегка улыбался и выглядел весьма уверенным в себе человеком, одним из тех, кто всегда все знает и во всем разбирается — в лыжных гонках и теннисе, в ремонте автомобилей и столярном деле, в проблемах общения на языках, которыми не владеет, в размерах чаевых носильщикам и взяток полицейским, в любовных играх и оральном сексе.
    — Послушайте, — сказал он, делая к ней еще шаг. — Честно говоря, у меня сейчас вполне приличная работа, я только начал это дело, так что другого места вообще-то не ищу. Ну так как? — Он наклонился к ней совсем близко, слишком близко — рот возле ее щеки, губы шепчут прямо в ухо, отчего волосы на шее встают дыбом. — Мы двигаем в постель или нет?
    Билл притворялся, что это шутка. Но никто не станет так шутить, если это не просто дурачество, а предлог, чтобы открыть дверь в возможное приключение. Это заявление, громкое и четкое, что дверь уже открыта.
    — Ваш муж, как я понимаю, тоже в отъезде.
    Хотя Кейт никогда не изменяла мужу, приглашения такого рода получала. И не раз. Подобные шуточки на самом деле являются одной из обычных форм предложения.
    Кейт чувствовала, что ее броня дала трещину, броня, всю жизнь служившая ей защитой против таких, как Билл, скользких, хитрых, склонных к манипулированию другими, опасных мужчин. Принадлежащих к породе зверей, противоположных по характеру и природе, радикально отличающихся от мужчины, за которого она вышла замуж, более цивилизованного, выбранного ею, исходя из интеллектуальных и прагматических соображений.
    — Нет, — ответила Кейт, качая головой, но улыбаясь. — В постель мы не двигаем. — При этом она отлично осознавала, что ответ звучит двусмысленно. И хотя никогда не дойдет до того, чтобы «двигать в постель», тем не менее ощущала странное желание позволить Биллу продолжать эту игру.
    — Ну как скажете, — произнес он.

    Кейт полностью утратила бдительность и разрешила детям устроить бедлам повсюду — в гостевой комнате, в кабинете, там, где она сейчас сидела, дожидаясь затянувшегося соединения по цифровой абонентской линии, чтобы обновить нужную страницу. Она с отвращением оглядывала комнату, все эти гигантские пластиковые игрушки — аэроплан размером с человека, вертолет, полицейские и пожарные машины, разбросанные по всему полу. Ее так и подмывало все это убрать, но в то же время не хотелось ничем заниматься, просто тошнило от мысли собирать ребячьи игрушки.
    Экран мигнул и снова осветился, нужная страница загрузилась. В университете Иллинойса было три кампуса: отделение в Урбана-Шампейне выпустило семь тысяч человек с каждого курса; еще шесть тысяч успели окончить отделение в Чикаго и пять тысяч — в Спрингфилде. Быстрый подсчет дал результат: целая вселенная, не менее пятидесяти тысяч выпускниц женского пола разной квалификации и уровня подготовки за весь предполагаемый временной период. И скольких из них зовут Джулия?
    Что касается Билла: в университете Чикаго оказалось менее полутора тысяч выпускников на курс; добрачные фамилии в списках не указывались.
    Кейт уставилась на номер телефона, возникший на экране, потом на трубку в своей руке. Неужто она и впрямь намерена звонить? Да зачем?!
    Потому что была изначально недоверчива ко всем и вся, профессионально подозрительна. И ничего не могла с собой поделать.
    — Да. — Женщина из архивного отдела говорила с сильным средне-западным акцентом — Билл и Джулия вроде как его не унаследовали. — Да, у нас был Уильям Маклейн, выпуск девяносто второго года. Вы именно его разыскиваете?
    — Полагаю, да. Вы не могли бы выслать мне его фото по электронной почте?
    — Нет, извините. Мы не храним фото наших выпускников.
    — А как насчет выпускного альбома? — спросила Кейт.
    — Не все студенты оставляют свои снимки в альбоме выпускников, мэм.
    — А нельзя ли как-то проверить? — Как можно любезнее. — Пожалуйста!
    Молчание. Кейт решила, что связь оборвалась.
    — Алло?
    — Да, мэм. Я проверю. Подождите, пожалуйста.
    Во время последовавшего молчания Кейт размышляла, не вздумает ли Декстер проверять их телефонные счета. И если вздумает, то станет ли допытываться, зачем ей понадобилось ни с того ни с сего звонить в Чикаго — ему ведь прекрасно известно, что у нее нет там друзей. А если он внимательно изучит счет и задаст ей вопрос, говорить ему правду или нет… Может, лучше сказать, что это какая-нибудь фирма обслуживания, что-то вроде… что бы такое придумать?
    — Извините, мэм. Такое впечатление, что Уильям Маклейн как раз из тех студентов выпуска девяносто второго года, кто не оставил своего фото в альбоме выпускников.
    — Очень жаль. — Не говоря уж о том, что это выглядит абсурдно: человек, которого знала Кейт, не из тех, кто не захотел бы оставить свой портрет. И никогда таким не был.

Глава 10

    Снова одна. Ну, не совсем одна: с детьми. Но без мужа.
    Кейт вновь села к компьютеру.
    Что может быть логически оправданной, самой явной причиной взять фальшивое имя? Она открыла браузер. Мысли путались…
    Первое предположение, основанное на сильнейшем из инстинктов, — попытка укрыться от чего-то страшного. Чего-то непростительного и незабываемого, совершенного когда-то. Преступление. Убийство. Оправдательный приговор. Однако прежняя жизнь пошла прахом. И они уехали из страны.
    Или это нечто, никак не связанное с насилием, например, мошенничество в стиле «белых воротничков»: проворовавшийся бухгалтер, совершивший растрату. Старший бухгалтер подделал счетные книги, а Билл сдал его в обмен на судебный иммунитет. Потерял репутацию, прежний социальный статус, и они решили начать все заново.
    Или взять Джулию. Может, она только что отсидела десятилетний срок за… За что? За совращение малолетнего? За непредумышленное убийство? А он ждал ее, не то чтобы терпеливо и преданно, но ждал. Ее выпустили. Они взяли другую фамилию и покинули страну.
    Кейт открыла чистую страницу и приготовилась впечатывать имена, даты и уголовные преступления. Потом вернулась в сеть, нашла чикагские новостные сайты и начала просмотр отдельно по каждому преступлению, рассматривая фотографии обвиняемых, осужденных, оправданных и выпущенных на свободу.

    — Мне очень жаль, — сказал Эван, — но должен сообщить вам, что мы не намерены снимать с вас режим секретности.
    Именно этого Кейт и ожидала. После всего, что она сделала и видела. Постоянная завеса секретности в каком-то смысле была для нее облегчением, не оставляя права решать, как жить дальше. Если ей запрещено что-либо рассказывать, не нужно ломать голову.
    — Понятно. О’кей.
    Эван пристально на нее посмотрел, видимо, пытаясь определить, насколько она разочарована, обижена или разгневана этим решением. Но ничего такого не обнаружил — ничего попросту не было.
    — И это все, Кейт.
    — Что?
    — Мы закончили.
    Кейт посмотрела на часы. Одиннадцать тридцать.
    — На сегодня?
    — Навсегда.
    — Ага. — Она не отодвинула назад стул, не встала, вообще не тронулась с места. Ей не хотелось, чтобы это кончалось, эта часть ее жизни. Потому что ее завершение означает конец всего прежнего. Ее карьеры.
    — Неужели?
    — В самом деле. — Эван встал. Протянул руку. Грустный конец.

    Улица вильнула вбок и внезапно кончилась — такое часто бывает в Европе. В Штатах все улицы прямые и длинные, тянутся на многие мили, простираются насколько можно видеть — сотни домов, сотни кварталов. Европа в сравнении с Америкой — сущая пустая скорлупка от ореха. У французов даже нет такого понятия, как городской квартал.
    При входе на рю дю Рос стоял красный с белыми полосами по диагонали щит с надписью RUE BARRE,[46] выполненной аккуратными черными печатными буквами. Рядом торчал полицейский, по стойке «вольно», но бдительный, и трепался с женщиной в коротком переднике. Видимо, официанткой, выскочившей покурить.
    Кейт прошла мимо дворцовых ворот, увидела, что охранники ее заметили, но особого внимания не обратили. Она посмотрела одному прямо в глаза — молодой, со свежим лицом, в очках без оправы — и попыталась улыбнуться, но он не отреагировал. Парковочная площадка позади них была забита машинами, снующими людьми.
    Она пересекла улицу, вошла в здание и нажала на кнопку звонка.
    — Поднимайся наверх! — крикнула Джулия из динамика интеркома.
    Кабина лифта была маленькой, как у нее дома. Это, наверное, настоящая проблема для архитекторов и инженеров — втиснуть шахты лифтов во все эти старинные здания.
    — Добро пожаловать! — Джулия, одной рукой придерживая дверь, втащила Кейт внутрь. Было в радушии этого жеста что-то древнее, античное; что-то манерное, но без намека на иронию. Нечто странное. — Я так рада, что ты наконец ко мне зашла!
    Кейт осторожно прошла внутрь. Она все еще не привыкла заходить к людям домой просто так, средь бела дня. В Вашингтоне она посещала днем — помимо собственной конторы — только Государственный департамент и Капитолийский холм — деловые поездки и визиты. Если они куда-то выбирались вечером, то обычно в рестораны, в театры. В общественные места. Сейчас, попав в квартиру Джулии, она чувствовала себя словно в интимной обстановке, один на один с ней и в середине дня. Это было как-то неправильно, не совсем законно.
    — Спасибо за приглашение. — Кейт прошла через переднюю в длинную комнату, служившую гостиной и столовой; западную ее стену занимало несколько окон. И из каждого открывался вид на palais[47] — кованые решетки ворот, балконы с роскошными балюстрадами, башенки из светлого песчаника и незнакомый флаг, развевающийся наверху.
    Джулия заметила, что Кейт любуется дворцом, и проследила ее взгляд, направленный на флагшток.
    — Флаг поднят, — сказала она. — Значит, великий герцог у себя в резиденции.
    — Неужели? — спросила Кейт.
    — Да-да. Когда его нет, флаг спускают.
    — Но что это за флаг? Это ведь не люксембургский флаг.
    — Да? — Джулия присоединилась к Кейт у окна. — Ты права. Это итальянский флаг, мне кажется. Значит, какой-то важный итальянец приехал с визитом. Может, премьер-министр. Или президент. Кто у них там имеется, в Италии?
    — И тот и другой. — Кейт напомнила себе не слишком высовываться со своими глубокими познаниями. И добавила: — Как мне кажется.
    — Ну, — пожала плечами Джулия, — значит, один из них сейчас там.
    — Готова поспорить, что тебе еще не приходилось жить через улицу от монарха.
    Джулия засмеялась.
    — А ты раньше где жила?
    — В разных районах Чикаго.
    — Всю жизнь?
    — Почти. — Джулия отвернулась. — Пойду сварю кофе. Капуччино подойдет?
    Обычное для Джулии уклонение от прямого ответа. Напрямую она отвечать не отказывалась, но никогда не вдавалась в подробности, переадресуя вопрос собеседнику, уводя разговор в сторону от своего прошлого и стараясь при этом закамуфлировать уловку. Но именно это и привлекло внимание Кейт, возбудило ее подозрения.
    И еще — Джулия тут же находила нужный предлог, чтобы выйти из комнаты.
    — Капуччино — это просто отлично!
    Кейт посмотрела на дворцовую площадку, усыпанную коричневатым гравием в тени развесистых сосен и каштанов. Дюжина автомобилей, почти все темно-синие седаны «ауди». Вместо номерных знаков — пластины с двумя полосами, синей и оранжевой, никаких номеров или букв, никакой другой идентификации. Возле porte-cochere[48] был припаркован антикварный «роллс-ройс», огромный, сияющий, синего цвета, под стать всем остальным машинам. Или, скорее, это они были ему под стать. На номерном знаке «роллса» красовалась одинокая корона.
    Монаршее семейство. Очень отличается от просто богатых.
    На заднем дворе бродили несколько люксембургских военных и стояла разношерстная группа людей в различных мундирах, должно быть, итальянцы. Парни в черных костюмах, напоминающие охранников, толпились сбоку от них и выглядели более подтянутыми и внимательными, чем эти, в мундирах.
    Кейт слышала похрустывание гравия под твердыми подошвами ботинок из дорогой кожи на ногах высокого человека, широкими шагами пересекавшего двор. На нем был короткий военный мундир с эполетами.
    Люксембургские военные встали по стойке «смирно» и отдали ему честь, когда он поравнялся с ними, но он не остановился, не замедлил шаг и даже ни на кого не взглянул.
    Итальянские военные честь не отдавали, но выпрямились и подтянулись, перестали разговаривать и провожали его взглядами, пока он шел сквозь porte-cochere, цокая каблуками по деревянным плитам мостовой, гораздо менее звонко гремящим под копытами лошадей, чем подъездные дорожки, вымощенные камнем.
    Она уже отворачивалась от окна, когда что-то напротив привлекло ее внимание: на втором этаже, почти на том же уровне, кто-то открывал высоченное французское окно, ведущее на узкий балкон. Наружу вышел элегантный мужчина в темном костюме и обозрел двор внизу. Потом сунул руку в карман, достал пачку сигарет и щелчком извлек одну. Прикурил от золотой зажигалки и оперся на низкий каменный парапет.
    Теперь Кейт разглядела, что его галстук, при первом взгляде показавшийся ей солидного темно-синего цвета, на самом деле был разноцветным, глубоких сине-лиловых оттенков. Прелестный галстук.
    По прямой до этого мужчины не более тридцати ярдов.
    «Отсюда, — подумала Кейт, — невероятно легко снять его одним выстрелом».

    Мужчина на балконе дворца глубоко затянулся, выдохнул мощный клуб дыма и пустил три отличных дымовых колечка. Кейт заметила, что он внимательно рассматривает усыпанный гравием двор внизу.
    Точно в такой ситуации Кейт оказалась однажды в Пэйнз-Бэй, на Барбадосе. В безобидном съемном курортном домике, откуда было отлично целиться. Но там следовало стрелять с трехсот ярдов. А здесь и телескопический прицел не нужен.
    — Не оторвать взгляда, правда? — спросила Джулия. — Прилипнешь и все смотришь, что это там происходит…
    — М-м-м, — промычала Кейт, не отвлекаясь от своих мыслей. Ее первым подозрением было, что Маклейны удрали из Штатов с намерением от чего-то уйти, скрыться. Теперь же она все больше убеждалась, что ситуация противоположная: они приехали в Люксембург с конкретной целью. И разве чрезмерно предположить, что эта цель — убийство?

    Кейт погасила свет и повернулась к Декстеру — вкус красного вина пополам с зубной пастой, потихоньку, постепенно, через все стадии — погладить это, лизнуть то; секс как способ рисовать по клеточкам, не слишком удовлетворяющий, но ни в коей мере не создающий проблем, просто еще один незначительный эпизод в бесчисленной серии таких же.
    А потом, запив все глотком воды и натянув пижамы, они улеглись. Дыхание не так уж трудно восстановить.
    — Послушай, я завтра вечером играю с Биллом в теннис, — сообщил Декстер.
    Она не стала к нему поворачиваться во тьме.
    — Ты с удовольствием проводишь с ним время, да?
    — Ага. Он отличный малый.
    Кейт уставилась в потолок. Она хотела, просто жаждала поговорить об этом хоть с кем-то, но лучше вот с этим. Хотя она теперь здорово обижалась на Декстера и была крайне недовольна этой их новой жизнью, он по-прежнему оставался ее лучшим другом. Но она сильно беспокоилась — нет, это гораздо определеннее простого беспокойства, — она осознавала, что дело скоро зайдет слишком далеко, преодолеет некую границу, определяющую их брак, границу, которую никто не признает, пока не оказывается на краю пропасти. Ты всегда знаешь, что такие рубежи существуют, ты их чувствуешь — некоторые вещи даже не обсуждаются. Сексуальные фантазии. Флирт с другими людьми. Глубоко засевшее в душе недоверие, обманы, негодование. Ты продолжаешь заниматься своими делами, стараясь держаться как можно дальше от этих пределов, притворяешься, будто их вообще не существует. И когда в конечном итоге обнаруживаешь, что уже вплотную приблизился к такой границе, твоя нога уже повисла над ней и движется дальше, это вовсе не шокирует, не ужасает, но воспринимается как простая банальность. Потому что ты всегда знал: границы существуют там, где ты изо всех сил старался их не замечать, но понимал — рано или поздно это произойдет.
    — А почему ты спрашиваешь? — осведомился Декстер. — У тебя такой тон, словно ты что-то от меня скрываешь.
    Если бы Кейт сейчас сказала: «Декстер, боюсь, что Билл и Джулия не те, за кого себя выдают», — он бы разозлился. И встал в оборонительную позицию. И привел бы множество вполне правдоподобных объяснений.
    — Ты имеешь что-то против Билла?
    В конечном итоге Декстер, конечно, столкнется с Биллом, вступит с ним в конфронтацию, не слишком, впрочем, серьезную. И скушает то, что тот ему преподнесет. Например, что они скрываются в рамках программы защиты свидетелей; Кейт подозревала, именно это они и заявят. Что не могут вдаваться в подробности, и правдивость их истории невозможно будет проверить: ни подтвердить, ни опровергнуть. Такой была бы и ее собственная история, окажись она на месте Билла.
    Кейт так и не придумала, чего больше всего хочет избежать: то ли непременной ссоры с Декстером по поводу вероятных тайн Билла, то ли выдачи Декстеру — наконец-то! — своих собственных тайн.
    Вот она и лежала, глядя в темный потолок и пытаясь придумать, как сообщить все это мужу.
    Оглядываясь назад, можно сказать, что это был подходящий момент — не уникальный, но вполне подходящий, как она вспоминала позже, — который многое мог бы изменить. Настоящее безумие еще не началось; она еще не стала копить новые тайны и секреты, когда очередное добавление подкрепляет предыдущие, и все замыкается в порочном круге и выходит из-под контроля.
    Лежа сейчас в постели и желая завести этот разговор, она не в силах была это сделать. И в конце концов не нашла ничего лучшего, чем ответить:
    — Да нет, конечно, нет. Билл — отличный малый.
    Самая ужасная ошибка в ее жизни — отказ от действия.

    Сегодня, 11 часов 40 минут.
    В одном конце коридора имеется стенной шкаф для постельного белья — аккуратные полки и ящики с простынями, пододеяльниками в цветочек и белыми махровыми полотенцами. В другом конце коридора еще один стенной шкаф, где они сложили свои чемоданы. Кейт поворачивает побитую латунную ручку, утопленную в красивую литую накладку, привинченную шурупами к сверкающей кремовой дверце шкафа.
    Более крупные вещи были сложены на полу — сундук и два огромных чемодана. Этими монстрами они пользовались во время летних поездок на Кот д’Азур или на пару недель в Умбрию. Но она вынимает другие — два небольших чемодана на колесиках и металлический сундучок.
    Кейт везет один из чемоданов в комнату мальчиков. Упаковывает в него штаны и рубашки на три дня, носки и белье. Из прилегающей ванной, с полки под зеркалом забирает сумочку для туалетных принадлежностей. В нее она кладет зубные щетки и пасту. Вытаскивает из-под раковины набор для оказания первой помощи. Маленькие мальчики часто режутся, куда бы ни сунулись, и нужно быстро унять кровь; детские игровые площадки в Европе гораздо менее безопасные, чем американские. Кейт потратила немало времени на поиски лейкопластырей и мазей с антибиотиками в Бельгии и Германии, в Италии и Испании. Так что теперь они путешествуют с собственным запасом подобных вещей.
    Она идет через спальню в гардеробную. Достает чехол для одежды, кладет на него сумку, автоматически собирает свои вещи, думая о многом другом, не относящемся к сборам. По ее недавним подсчетам, в течение двух последних лет, что они прожили в Европе, она сорок три раза вот так паковала вещи. А сколько раз это повторялось в той, прежней, жизни, еще до рождения детей? Несть числа!
    Кейт заканчивает сборы на автопилоте. Прежде чем уехать, надо вспомнить еще кое о чем: о заряднике для мобильного телефона, о книжках, которые сейчас читают дети, не забыть и паспорта. Вечно она про них забывает, когда собирает вещи в расстроенных чувствах. Поэтому молнию на сумке она не застегивает и оставляет открытой, готовой принять в себя то, о чем вспомнит потом.
    Она не имеет представления, сколько времени занимается этим делом. И для чего. Она вполне могла бы укладываться без всякой цели, просто так, не собираясь никуда конкретно. На один день или на три, на несколько недель или на месяц. Или навсегда.
    Но сейчас-то они все обсудили с Декстером. Если кто-то вдруг здесь объявится, если они решат, что засветились, то соберутся и уедут на три дня. Только самое необходимое, легко перевозимый багаж, не слишком заметный, не слишком громоздкий, чтобы вызвать подозрения. Просто для небольшой увеселительной поездки. Если же потом выяснится, что надо пробыть в отъезде подольше, они купят все, что нужно. Денег у них полно. И эти деньги можно пустить в ход, чтобы обеспечить себе свободу маневра в каком угодно месте, но это потом. А сейчас здесь, в Париже, им это пока не нужно.
    Кейт ставит второй чемодан на колесиках в другом конце гардеробной рядом с еще одним чехлом для одежды. Декстера.
    Все чемоданы однотипные, одной фирмы, одного цвета. В прежние времена она и не мечтала, что когда-нибудь превратится в хозяйку десяти одинаковых чемоданов. Это еще одна новая сторона бытия, к которой она пришла, впрочем, без осознанного намерения.
    Кейт стоит в длинном, элегантно оформленном коридоре. Его оклеенные обоями стены увешаны фотографиями детей, катающихся на лыжах во Французских Альпах, резвящихся в волнах прибоя на берегу Средиземного моря или плывущих по каналам Амстердама и Брюгге, в Ватикане и на фоне Эйфелевой башни, в зоопарке в Барселоне, в датском парке или в Кенсингтон-гарденс в Лондоне. Все двери в коридор распахнуты настежь, в общие и личные комнаты, потоки света вливаются сюда из самых разных источников и под разными углами.
    Кейт вздыхает. Ей не хочется уезжать из Парижа. Она хочет жить здесь, чтобы ее дети на вопрос: «Откуда вы приехали?» — отвечали: «Из Парижа».
    Ей и нужно-то совсем немного чего-то иного, но здесь, чтобы заполнить свою жизнь. Хочется почесать там, где чешется. Можно смотаться на Бали, Тасманию или на остров Делос, но это не поможет. Проблема — и неразрешимая — в ней самой, внутри ее, она берет начало в далеком прошлом, когда она приняла судьбоносное решение стать тем, кем стала, еще тогда, давно… Еще тогда, в колледже…
    Тут ей кое-что приходит в голову, и она бежит по коридору очень быстро.

Глава 11

    Кейт уставилась на экран компьютера. Аппарат стоял перед окном, за которым открывался приятный вид, но сейчас там царила тьма, занавешенная туманом и перемежаемая вспышками неясного света. Темный, мрачный импрессионизм, только с электричеством.
    Джейк и Бен сидели на полу, поглощенные своими играми, сидели, скрестив ноги, и мололи всякую чепуху. Кейт сняла руки с клавиатуры и вздохнула.
    — Мамочка, что-то не так?
    Она взглянула на Джейка — огромные озабоченные глаза под чистым невинным лобиком.
    — Я не нашла то, что искала.
    — Ох, — сказал Бен. — А хочешь поиграть с нами?
    Кейт потратила кучу времени, эквивалентную рабочей неделе, в поисках уголовников, которые могли бы оказаться Биллом или Джулией. И ничего не обнаружила.
    — Да. — Она закрыла лэптоп. Сдалась, перестала играть в шпионов и вернулась к своему положению заботливой мамочки. — Да, хочу.

    Сигнальный звонок сушилки прозвенел как раз в тот момент, когда Кейт разрезала помидор на две части. Она положила помидор на обрывок бумажного полотенца. Через десять минут, потраченных на складывание высохшего белья, весь сок из помидора стек на полотенце, расплылся по нему, изливаясь из мякоти и разрезанных волокон, выступивших темно-красными линиями, и это захватило внимание Кейт, перенеся ее в номер нью-йоркской гостиницы, и перед глазами предстал лежащий на полу мужчина — из здоровенного кратера на затылке сочится кровь, стекает на светлый ковер с таким же рисунком, как этот сок помидора, расплывшийся по бумажному полотенцу.
    А потом неожиданно возникла эта женщина и замерла, открыв рот, словно примерзла к месту.
    За много лет до того Хайден все разъяснил ей про кровь.
    Кейт посмотрела на Хайдена. За его плечом возвышался величественный купол собора Святого Петра, купающийся в золотистом свете предзакатного солнца. Он тоже повернулся в ту сторону, наслаждаясь пейзажем.
    — Так бывает, — продолжал Хайден. — Стоит что-то увидеть, и потом уже не забудешь. Так что если не хотите наблюдать это всю оставшуюся жизнь, то лучше вообще не смотреть.
    Они свернули прочь от Ватикана и пошли обратно к старой тюрьме. «Ну кто бы подумал, что в старике столько крови!»[50] Хайден был из ЦРУ, куда попал после Бэк-Бэя, а потом Гротона[51] и Гарварда, точно так же, как прежде его отец и дед.
    Кейт подозревала, что все они цитировали произведения, которым не меньше нескольких сотен лет.
    — Запомните, Кейт, — говорил он. — Во всех них на удивление много крови.
    Пятнадцать лет спустя, глядя на залитое томатным соком бумажное полотенце, Кейт поняла, почему запланировала поездку всей семьей в Германию.

    Дети были наверху, играли в маскарадных костюмах и громко вопили. Сегодня они нацепили шлемы гладиаторов, которые именовали «флемы радиаторов». У Кейт не хватало духа их поправлять. Если она не станет обращать внимания на эти детские огрехи в произношении, может, они подольше останутся юными. А значит, и она тоже.
    Кейт прикрыла дверь гостевой комнаты. И защелкала кнопками, набирая номер.
    — Что у вас для меня сегодня?
    — Хм, сейчас поглядим… Чарли Чаплин принял участие в конкурсе на лучшего двойника Чарли Чаплина и проиграл. Даже в финал не вышел.
    — Отлично. Семь очков. Может, даже восемь.
    — Огромное спасибо!
    — Слушай, я тут планирую семейную поездку в Баварию. — Кейт знала, что разговор записывается. Может быть, его мониторят в режиме реального времени, кто-то, надев наушники, слушает с минуту, потом призывает босса, а босс зовет коллегу, все они сидят в наушниках перед панелью со множеством гнезд для штекеров и ломают голову, что означает этот разговор. Это снова был необычный контакт, по открытой телефонной линии, из Люксембурга напрямую с офисом в Мюнхене. — Есть какие-нибудь советы и рекомендации?
    — Бавария! Великолепно! У меня полно предложений! — И Хайден затрещал, выдавая названия отелей и ресторанов, ориентиры, достопримечательности.
    Когда он закончил, Кейт сказала:
    — Мы могли бы там встретиться, ты и я.
    Если у Хайдена и возникли на сей счет какие-то подозрения, то он ничем этого не выдал. Но конечно же, от него этого нельзя ожидать.

    — Bonjour! — прохрипел из интеркома плохо различимый голос.
    — Привет! — почти заорала Кейт. — Это Кейт!
    Пауза.
    — Кейт?
    — Да!
    — Ох… Привет. Поднимайся.
    Прозвенел дверной звонок, издав еле слышное жужжание, как плохо работающий тостер. Наверху, в едва освещенном холле, опершись на дверной косяк, стояла Джулия в махровом халате и безуспешно пыталась улыбнуться. Было девять часов утра.
    — Извини, что не позвонила. У меня выдалось скверное утро.
    — Не стоит беспокойства, — сказала Джулия. Это прозвучало очень странно. Джулия никогда так не говорила, «не стоит беспокойства».
    — Выскочила из дома, — продолжала Кейт, — забыв не только телефон, но и ключи. И все, что у меня есть, это ключи от машины. Можно воспользоваться твоим телефоном? Мне надо позвонить Декстеру.
    — Конечно.
    Джулия прошла в гостевую спальню, взяла со стола аппарат, протянула трубку Кейт.
    — Спасибо. Извини еще раз, что тебя потревожила. И Билла. Он дома?
    — Нет. Уехал несколько минут назад.
    Кейт это знала.
    — Еще раз — спасибо.
    Кейт набрала номер офиса Декстера. Составляя этот план, она сперва решила лишь сделать вид, что звонит, набрать какой-нибудь несуществующий номер или номер собственного мобильника и изобразить некий телефонный разговор. Но если она права насчет Джулии и Билла, они ее на этом поймают, найдут способ. Может, Билл потом спросит у Декстера; может, Джулия проверит телефонный счет.
    Поэтому все должно быть по-настоящему. А для дополнительной достоверности — и для Джулии, и для Декстера, и для себя — она также инсценировала поспешный уход из дома и намеренно оставила ключи и телефон на кухонной стойке.
    — Bonjour. Декстер Мур слушает.
    — Привет, — сказала Кейт. — Это я. Забыла дома ключи. Можешь подъехать?
    — Господи, Кейт!
    Она знала, что он разозлится, и рассчитывала на это. Он уехал на работу в семь утра, впереди был тяжелый день, Большой День. Именно потому она и решила все это проделать сегодня: ну, он разозлится, и тогда она сможет сказать ему: «Не сердись, Декстер!», закатить глаза и поднять вверх пальцы, словно умоляя о снисхождении, а потом пройти в гостевую спальню и остаться там якобы для того, чтобы поругаться с мужем без посторонних.
    Кейт быстро оглядела комнату, быстро, но внимательно, запоминая все. Кровать убрана не слишком аккуратно: четыре подушки, на одной остались складки и глубокая вмятина — на ней явно кто-то спал.
    — Я в спешке забыла дома ключи, — повторила Кейт. — Не подумай, будто я нарочно…
    Книга лежала на прикроватном столике, рядом со смятой подушкой, дешевая, в бумажной обложке с простой картинкой, изображающей вспаханное поле, автор — женщина, слово «роман» под длинным, малопонятным названием; бабское чтиво. Коробка с салфетками. Бесцветная губная помада.
    Джулия спит здесь, в этой самой постели, а вовсе не в большой спальной комнате.
    — Я как раз собрался уходить, — сказал Декстер. — У меня назначена встреча.
    Письменный стол небольшой, аккуратно убран. Лэптоп закрыт. Вокруг нет бумаг, которые можно прочесть, разве что пара конвертов, адресованных на некую улицу в Лимпертсберге, некоему адресату с инициалами WJM, SA. SA — это, конечно, société anonime, аналог société a responsibilite limitée, что соответствует английскому Ltd.[52] Адресат, надо полагать, это фирма «Уильям Джей Маклейн, Инк.».
    Рядом стоял деловой шкаф с выдвижными ящиками, но Кейт не могла его открыть, никаких шансов; если ее за этим застукают, объяснений не найдется.
    К компу был подсоединен периферийный агрегат, огромное сооружение — сканер, ксерокс и принтер. На столе лежала небольшая пачка визитных и деловых карточек. Кейт достала из кармана джинсов носовой платок и с его помощью просмотрела их, не касаясь пальцами. Одна из них принадлежала теннисному клубу; Джулия в теннис не играет. Кейт сунула ее в карман.
    — Я все понимаю. Декс, мне очень жаль, что так получилось…
    Она подошла к прикроватному столику, стараясь оставаться вне поля зрения Джулии. Платком взяла с него цилиндрик губной помады и сунула туда же.
    Интересно, у них несчастливый брак? Или Джулия страдает бессонницей? Или простудилась и не хочет беспокоить ночью мужа?
    Или все эти детали их быта — нечто гораздо более странное и необычное?

    — Декстер задержится, — сказала Кейт. — Он всегда поздно приходит, когда у него заседания; они вечно длятся дольше, чем он рассчитывает. Так что не стоит возвращаться раньше часа дня.
    — О’кей, — откликнулась Джулия из ванной, где занималась макияжем. Кейт уже хорошо знала Джулию — та никогда не выходит из дома, не доведя свой внешний вид до совершенства, насколько это возможно.
    Кейт неспешно подошла к окнам, выходящим на дворец. Флага на флагштоке не видно; его высочество отсутствовал в своей резиденции. Машин во дворе не было. Единственный охранник скучал возле задних ворот, оружие на плече. Подобное окно, несомненно, огромное достоинство этой квартиры.
    Но самое главное, и Кейт это отлично понимала, возможность вовремя смыться. Точно как при ограблении банка или романчике на стороне: войти гораздо проще, чем выйти.
    — Ну идем? — Они намеревались побродить по торговому центру, просто чтобы убить утро.
    — Идем.
    Кейт нажала кнопку на своих часах и отошла от окна, выходящего на рю де л’О; они покинули квартиру, спустились в маленьком лифте на шесть этажей вниз, в гараж, где сели в «мерседес» Джулии и выехали на другую улицу, рю де Сент-Эспри, узкую, мощенную булыжником, отделенную от дворца несколькими запутанными поворотами. Через пятьдесят ярдов Сент-Эспри резко повернула на девяносто градусов, и, миновав крутой спуск, они оказались на такой же узкой и мощенной булыжником улочке, рю Ларж, которая круто поднималась вверх сквозь средневековую арку и вливалась в рю Сигфруа, в свою очередь, через пару секунд переходящую в Монте де Клозен, она же местное шоссе № 1, то есть дорога, позволяющая мчаться со скоростью сто километров в час в любую сторону света — в Германию или во Францию, в аэропорт или в провинцию. Куда захочешь.
    Кейт проверила часы: меньше двух минут от окна до ничем не ограниченной свободы.
    Они были иностранные подданные, живущие под чужими именами в квартире, расположенной через улицу от богатейшего района города, дающей полный обзор окрестностей и возможность быстро бежать без каких-либо помех.
    Это, конечно, лишь косвенная улика, Кейт отлично все понимала. К тому же, вполне вероятно, не испытывала никаких реальных подозрений. Возможно, она просто запуталась, сама себя ввела в заблуждение, ища лишь предлог, чтобы расследовать это дело. Чтобы было чем заняться. Чем угодно.
    Она с трудом пыталась разобраться, что может быть, чего не может, перебирала различные вероятные сценарии, возникающие в туманных дебрях ее воображения. С одной стороны, казалось крайне невероятным — даже чудовищным, — что команда киллеров явилась в Люксембург с целью кого-то убить. Этого она отрицать не могла. Но не могла и отбросить эту мысль как единственное рациональное объяснение того факта, что данная парочка с фальшивыми документами явилась сюда и сняла эту квартиру, дающую столь идеальные возможности любому, готовящему убийство.
    Другие сценарии касались возможного бегства. Но действительно ли эти люди беженцы?
    Или, естественно, самый худший из сценариев: не явились ли они в Люксембург следом за Кейт?
    От ее прошлого к ее настоящему тянулась только одна ниточка, тянулась через промежуток в пять лет, через Атлантику, — ниточка, способная выдернуть ее назад, обвиться вокруг шеи и удавить.
    Кейт всегда помнила, что так и не узнала, чем кончил Эдуардо Торрес. Там остались неподчищенные хвосты, вопросы без ответов; имелись и кое-какие странные свидетельства. Плюс к тому: никто никогда так и не откопал сокровища Торреса, составлявшие, как многие были уверены, десятки миллионов долларов. Считалось, что эти денежки ему удалось тайно перетащить на номерной счет в Европе.
    И вот она теперь какая, эта Кейт: в отставке, еще не достигнув сорока лет, живет в мировой столице номерных счетов, с мужем, которого все считают непревзойденным специалистом по безопасности этих самых номерных счетов.
    Кейт и сама-то выглядела довольно подозрительной особой.
    Однако такими представлялись и Билл с Джулией. Так что ей требовалось копать глубже.

Глава 12

    То ли шел небольшой дождичек, то ли просто висел туман или, как это еще называется, когда мельчайшие капельки воды, слишком мелкие, чтобы ощущаться на коже, сыплются с неба?
    «Дворники» едва шевелились. Три секунды между взмахами, в течение которых ветровое стекло покрывается вроде как туманом, становится слишком мокрым, чтобы что-то сквозь него разглядеть, а потом — «свуушш!» — и оно снова чистое.
    Ключ в замке зажигания повернут куда надо, фары и подфарники включены, приемник настроен на волну «Культура Франции». Кейт с трудом следила за нитью беседы. Речь, кажется, шла о Бодлере. По крайней мере слово, которое она распознала, было именно Baudelaire, оно повторялось снова и снова. Или же это могло быть нечто совсем другое — beau de l’aire,[53] — и именно об этом они там и толковали, возможно, о чем-то, связанном с хорошей погодой или прекрасной атмосферой. Не имеющим ничего общего с Бодлером.
    Визитная карточка хирурга лежала на пассажирском сиденье. Она вполне может сказать, что просто приехала раньше назначенного времени. И заявить, что у нее, видимо, образовалась пяточная шпора, хотя нет никаких внешних признаков, чтобы проверить это визуально. Вот она и сидела в машине, в тепле и сухости, и пыталась обучаться французскому, слушая, как перевозбудившиеся академики ведут малопонятную, но, видимо, бесконечную войну вокруг Бодлера, дожидаясь следующей программы, начинающейся через полчаса. Именно тогда и настанет время ее выдуманного, якобы назначенного приема у врача.
    Нет, конечно же, она будет утверждать, что не имела ни малейшего понятия о соседстве с офисом Билла. Откуда ей это знать? Адрес она прочитала на конвертах в гостевой комнате и запомнила. Высокие каменные дома стояли почти вплотную к тротуару, с подобием палисадников — микроскопические полоски травы, случайный голый кустик. Здания были серые, коричневатые или желтовато-серые; тротуар вымощен светло-серыми бетонными плитами, мостовая покрыта темно-серым асфальтом. Машины были всех оттенков серебристого и серого, иногда черные; пропитанное влагой небо — графитно-серое. Бесцветный пейзаж, промытый дождями или их ожиданием, разработанный и созданный таким, чтобы соответствовал унылой, гнетущей погоде.
    Кейт сидела там почти час, и оставалось еще более трех часов, прежде чем настанет время забирать детей. Три часа, и никто никогда не узнает, чем она здесь занимается, где находится и, не приведи Господь, с какой целью.
    Если, конечно, кто-то уже не поработал над ее машиной и не установил в ней джи-пи-эс-передатчик на батареях, например, в какой-нибудь полости под мягкой серой кожаной обивкой пассажирского сиденья.
    Билл появился в одиннадцать сорок. Посмотрел в обе стороны, прежде чем спуститься по нескольким ступенькам на тротуар. Он уже переоделся в костюм для тенниса — белые шорты и спортивную куртку с красно-синими полосами вдоль рукавов. Под этим холодным дождем он выглядел комично и несообразно, этакая пародия на скетч из программ английской группы комиков «Монти Пайтон».
    Он быстро прошел к своей аккуратной маленькой «БМВ» — игрушка, а не машина. Завел двигатель и, агрессивно переключая передачи, промчался по тихим улочкам, направляясь на двенадцатичасовую встречу на корте в Бель-Эр. Потом ленч. И все это с Декстером.
    Это было предложение Джулии, переданное Кейт: «Тебе не кажется, что они могли бы играть днем, чтобы по вечерам быть с нами?» А Кейт, в свою очередь, передала его Декстеру. «Тебе совсем не повредит, — сказала она, — если ты немного поупражняешься». В Вашингтоне Декстер занимался спортом по вечерам. Но теперь обычно работал дотемна. А когда ему не нужно было работать, Кейт хотела, чтобы он оставался дома с детьми. С ней.
    Вот так и случилось, что в распоряжении Кейт оказалось целых роскошных два часа, и она точно знала: Билла нет в его офисе и вообще в этом здании. Поэтому она подождала еще пять минут, чтобы убедиться, что он не забыл свою бутылку с водой, тубу с мячами, мобильник или эластичный бинт. И еще пять минут, исключая вероятность возвращения. И чтобы потянуть время.
    Она посмотрела на свое отражение в зеркале на оборотной стороне противосолнечного козырька.
    Это был странный момент: переход от гипотез и планирования к конкретной акции; все это могло оказаться совершенно дикой, безумной идеей, не имеющей ничего общего с реальностью и здравым смыслом. Но она решила: да! Я это сделаю! Однако решила не на все сто процентов, поскольку это означало бы слишком во многом признаться себе самой, слишком многое признать о себе, а ей вовсе этого не хотелось. Но решившись на девяносто пять процентов — вполне достаточно, чтобы начать странные, диковатые действия, она все же не избавилась от сомнений, что это не просто глупость, не шалость, не безумный план и придумка душевнобольного.
    Кейт поглубже натянула на лоб козырек новой желтой прорезиненной шапочки от дождя. Ее обычная шапочка, купленная месяц назад в Копенгагене, сочетала множество ярчайших цветов. В Скандинавии можно найти массу разнообразных привлекательных предметов для скверной погоды; скверной погоды там предостаточно. Но эта нынешняя шапочка была дешевкой, приобретенной вчера в дисконт-шопе возле вокзала. Потом, позднее, она ее просто выбросит.
    Она взяла конверт с пассажирского сиденья и написала на нем адрес Билла; внутри лежала рекламная листовка — специальное предложение магазина, торгующего велосипедами, скидка в двадцать процентов на любой велосипед. Листовку она прихватила вчера в этом магазине, когда все еще обдумывала свой, возможно безумный, план.
    Она выбралась из машины, натянула кожаные перчатки и пошла через улицу.
    Один из пяти звонков, пятый, был без именной таблички. Под первым значилась люксембургская или немецкая фамилия; под вторым — без труда произносимая французская; под третьим стояло «Ундервуд». Этикетка под четвертым гласила: WJM, SA.
    Она приписала на конверте слово «Ундервуд».
    И нажала на кнопку звонка Билла. Если вдруг ей кто-то ответит, она скажет, что ищет фирму «Ундервуд». Но единственным признаком жизни в этом здании была некая вдова, которая ушла в одиннадцать, прихватив с собой сложенную сумку для покупок, и вернулась через час с той же сумкой, выглядевшей теперь гораздо более тяжелой, чем это вообще возможно: старуху всю перекосило набок, и она еле брела с этой тяжестью в руке. Кейт наблюдала, как она с трудом тащилась по круто поднимающейся улице — сплошной, непрерывный подъем, и рот ее все время двигался, губы выпячивались, щеки то надувались, то опадали: обычная мимика болтливой француженки, всегда поддерживающей подвижность лицевых мускулов, чтобы выговаривать все эти носовые гласные, которые можно правильно произнести только при наличии сильных тренированных губ. Должно быть, это и есть мадам Дюпюи.
    Кейт снова позвонила. Здесь, возле двери, вроде бы не было никаких камер наружного наблюдения. Однако в нынешние времена камеры могут быть повсюду. Так что она держала лицо в тени, под козырьком.
    И позвонила мадам Дюпюи.
    — Booooon-joooorrrr! — Да, это был голос той старухи.
    — Bonjour, madame, — ответила Кейт. — J’ai une letter pour Underwood, mais il ne répond pas. La letter, elle est tres importante.[54]
    — Ouuuiiiii, mademoiselllllle.[55]
    Старуха нажала кнопку, замок зажужжал, открываясь. Кейт толкнула застекленную дверь, потом отпустила ее, дав закрыться по собственной воле; дверь захлопнулась с хорошо слышимым дребезжанием стекла.
    Кейт поднялась по ступеням, свернула за угол и увидела мадам Дюпюи — та ждала ее возле своей квартиры.
    — Merci, madame — сказала Кейт.
    — De rien, mademoiselle. A deuxieme etaggggge.[56]
    Кейт поднялась на второй этаж, подсунула письмо под дверь компании «Ундервуд» и поспешно спустилась обратно. Открыла парадную дверь, отпустила, дав подребезжать. Но сама осталась внутри. И с минуту стояла неподвижно. Потом тихо стала подниматься обратно.
    Поворачивая на следующий лестничный марш, она услышала голоса, мужской и женский. Черт возьми! Кейт завертела головой: спрятаться негде. Можно, конечно, броситься вниз, в подвал. Но что, если они тоже направляются туда, в гараж? Чего Кейт вовсе не хотелось, так это быть застуканной, когда она тут прячется.
    Конечно, можно что-то придумать, наврать с три короба, чтобы их миновать. Она свернула за поворот лестницы и пошла наверх. Поравнявшись с парочкой, Кейт бросила на них взгляд, имитируя изумление, и улыбнулась.
    — Bonjour, — сказала она.
    — Bonjour, — ответил мужчина. Женщина тихим эхом произнесла то же самое. Пара остановилась на площадке перед узким пролетом, давая Кейт пройти.
    — Est-ce que je peux vous aider? — спросил мужчина.
    Кейт ответила пустым взглядом, хотя отлично поняла вопрос.
    — Могу я вам чем-то помочь? — попробовал он английский вариант.
    — Ох! — улыбнулась Кейт. — Нет, спасибо. Я пришла к Биллу Маклейну.
    Мужчина натянуто улыбнулся. Женщина промолчала.
    Кейт проскочила мимо них.
    — Merci!
    Сердце сильно стучало. А ведь это самая легкая часть дела!

    Офис Билла располагался на верхнем этаже. В него вела одна из двух дверей из короткого, хорошо освещенного коридора; на первой именной таблички не было. Она толкнула дверь, но, конечно, та не открылась. Она прошла к окну в конце коридора, повернула ручку и отворила его — все окна в Люксембурге открывались одинаковым образом, поворачиваясь на боковых или верхних петлях.
    Кейт распахнула створ, высунулась наружу, обозрела все окна и карнизы — возможные пути проникновения внутрь. Вечнозеленые деревья перед домом закрывали его от соседних зданий.
    Кейт вернулась назад, тихо ступая по каменным плитам пола. Перед дверью Билла лежал коврик, рядом с ней красовалась табличка с названием его компании и звонок. В двери было три замка, и один из них выглядел совершенно неподдающимся. Свет давала парочка бра с конусными, обращенными вверх плафонами, а также большое окно без гардин. Ничто в этом коридоре даже отдаленно не напоминало камеру наблюдения.
    Она опустилась на колени перед дверью. Сунула руку в задний карман и достала небольшой кожаный футляр, сильно потертый и стянутый хорошим плотным резиновым кольцом; в нем хранился приличный ассортимент миниатюрных отверток, щупов с резиновыми ручками и пассатижей с заточенными до игольной остроты кончиками. И принялась за работу, действуя своими маленькими инструментами и уткнувшись головой в дверь. С двумя легкими замками ее не ждали никакие сложности — это были дешевые, низкосортные образчики систем безопасности, скорее отпугивающие, чем защищающие от вторжения. Заняться следовало третьим, действительно сложным.
    Она была сейчас в полном одиночестве, ей ничто не мешало здесь, на верхнем этаже, ничто не могло прервать ее работу, но это не будет продолжаться вечно. А вскрытие замков никогда не являлось ее коньком. Замки не служили важной частью ее опыта, набранного в Латинской Америке, — в тех краях все, заслуживающее охраны, стерегли живые вооруженные хмыри.
    Что было важным в ее работе, так это карты, и она стала настоящим экспертом в этой области. И оружие — тут она тоже преуспела в чистке, ремонте и стрельбе. Ей требовалось хорошо освоить разные диалекты испанского, обращая особое внимание на сленг, а конкретно — на многообразные вульгарные обозначения гениталий. Выросла она в загибающемся приморском городке в Коннектикуте, куда как раз хлынул поток латиноамериканцев-иммигрантов. Так что у нее имелась масса возможностей выучить «помойный» испанский прямо на улицах, но и приличный испанский тоже, у себя дома, от низкооплачиваемых бебиситтеров, которых родители Кейт могли себе позволить, чтобы те следили за детьми после школы в давние времена, когда они с сестрой были еще невинными девочками и, освобождаясь после занятий в первом и третьем классе в три часа дня, сразу попадали в объятия низкорослых и полных женщин, как правило, носивших имена Розария или Гваделупа.
    Иногда у Кейт возникала необходимость пилотировать гражданский вертолет или небольшой самолет. Она научилась управлять и тем и другим, но не слишком хорошо — это было лишь дополнение к стандартному курсу военной подготовки, который она несколько месяцев проходила в учебном центре, именуемом «Ферма».
    Она пробовала, анализировала, вдыхала небольшие порции кокаина из разных географических регионов, а также курила образцы марихуаны со всех концов света. И отлично знала, какие возникают ощущения, если кто-то подсунет тебе мастырку или дозу ЛСД.
    Она легко запоминала любые цифры до десяти знаков, услышав их всего один раз.
    Она могла убить человека.
    Но чего она не умела делать, так это вскрывать замки, да и не желала тратить время на сие бесполезное занятие.
    Она перебралась к соседней двери, безликой. Такая же бронзовая ручка, как на двери Билла, такой же звонок. Ни таблички, ни коврика. Пощупала наличник, прикрывающий дверную коробку, медленно провела пальцем по его полудюймовому горизонтальному выступу наверху в надежде обнаружить ключи от необитаемого помещения. Нет, счастье ей не улыбнулось.
    Постояла, замерев на месте и прислушиваясь к посторонним шумам.
    Ничего.
    Кейт принялась за работу над этим легким примитивным замком, действуя быстро и спокойно. Через тридцать секунд рядовое изделие тихонько щелкнуло и открылось.
    Кейт вошла в большую пыльную и пустую комнату с одним окном. Открыла его, высунулась наружу. Как и ожидала, они были рядом — окна офиса Билла. А между ними тянулся узкий карниз. Это будет нетрудно преодолеть, она не раз такое проделывала. Кейт глубоко вдохнула и вылезла на карниз.

    Кейт стояла на девятидюймовом в ширину карнизе, под дождем, прижимаясь к стене, в трех этажах над землей.
    На данном этапе многое может пойти наперекосяк. Например, кто-то увидит ее сквозь плотную завесу зелени, отделяющей этот дом от соседнего. Стало быть, нужно действовать быстро.
    Кроме того, она может упасть и разбиться насмерть, стало быть, нужно действовать осторожно.
    Она медленно двигалась по карнизу, шажками по несколько дюймов, прижимаясь лицом к мокрой штукатурке.
    И вдруг услышала какой-то звук позади и внизу. Резко повернула голову — слишком резко, слишком неаккуратно — и оцарапала щеку о стену. Звук издавала ветка, скребущая по крыше машины.
    Похоже, царапина на щеке начала кровоточить, но проверить невозможно. Она не могла ощупать лицо рукой, не потеряв при этом равновесия.
    И она продолжала двигаться дальше, вот еще несколько дюймов, осторожно, тщательно сохраняя устойчивость, медленно, спокойно… еще пара дюймов… и вот она уже у слива под окном офиса Билла.
    Кейт сделала паузу, дала себе несколько секунд отдыха перед тем, как перейти к решению следующей задачи.
    Она боялась, но вполне сжилась и свыклась с этим страхом, в нем было некое странное удовольствие, как от растирания поврежденной мышцы — оно ничего не дает, разве что заставляет тебя еще сильнее ощущать боль.
    И вот она стоит на этом карнизе. Именно то, чего ей сейчас не хватает в жизни.
    Кейт достала из заднего кармана маленькую отвертку с тонким лезвием. Сунула его в щель окна и провела снизу вверх, осторожно, неспешно, пока не наткнулась на ригель замка. Выдержала паузу и мягко нажала отверткой вверх.
    Замок не открылся.
    Она попробовала еще раз.
    И снова ничего.
    Кейт подавила приступ паники, неизбежный при подобном затруднении. И еще медленнее провела тонким острым лезвием отвертки между рамой створки и коробкой окна.
    Она успела попрактиковаться в этом на собственном окне. Глубокой ночью, когда никто не видит. Ей тогда потребовалось двадцать минут — стоя на внешнем карнизе в сорока футах над мощенной булыжником мостовой, — но в итоге она поняла, как нужно использовать отвертку и поворачивать ее ручку, чтобы не просто открыть запор, но и отворить окно: оно должно повернуться на вертикальных петлях, но не откинуться на горизонтальных.
    Механизм был точно такой, как у нее в квартире; все окна здесь одинаковые.
    Она хорошо попрактиковалась. И это должно сработать.
    Должно!
    Она попыталась еще раз, медленно, медленно… щелк!
    Кейт поднажала сильнее, надавив на створку еще и коленом со стороны петель, и та медленно отворилась. Она замерла на карнизе, прижимаясь ладонями к наружной штукатурке, стараясь сохранять равновесие. Подождав немного, нырнула внутрь, смягчив падение вытянутыми руками и мягко перекатившись по полу из полированных каменных плит — крупных, мраморных, точно таких, как повсюду в Люксембурге.
    Она лежала не шевелясь, стараясь восстановить дыхание, унять сильно бьющееся сердце. Она ожидала, что пульс здорово ускорится, но не до такой степени — такого с ней давно, очень давно не случалось.
    Не следовало продолжать работу, пока она в таком состоянии, пока не справилась с паникой; не хватало только наделать глупых ошибок. Она прикрыла глаза и расслабилась, давая телу успокоиться.
    И только потом встала и огляделась вокруг.

    У дальней стены перед небольшим телевизором находился велотренажер, скамья для подъема тяжестей и целая коллекция гантелей, гирь, штанг и дисков к ним, а также резиновый коврик.
    Рядом стоял письменный стол, на нем лэптоп, принтер-сканер, телефонный аппарат, блокнот, набор ручек. Из блокнота было вырвано несколько листов. Кейт оторвала верхний, сложила и сунула в рюкзачок — это она исследует потом.
    Лэптоп был открыт, но выключен. Она нажала клавишу включения.
    «Данный компьютер заблокирован. Пожалуйста, введите имя пользователя и пароль». Нет уж, даже пытаться не имеет смысла.
    В ящиках обнаружились словари, другие блокноты и ручки. В одном были папки с документами — банковские счета и выписки. Пачка счетов, деньги — несколько тысяч — переводятся то туда, то сюда, следуя сложному циклу инвестиций, дивидендов, снятий, пополнений, прочих трансакций.
    На всех фамилия Билла и адрес этого офиса.
    А еще журналы, газеты, листовки. Бизнес весьма разносторонний и весьма специализированный. Новые технологии и обычные новости. Целые стопы. Кейт вытащила журнал «Экономист». Все страницы чистые, не смятые, не залитые пятнами пролитого кофе, без следов от стаканов с водой. Может, даже непрочитанные. Или, возможно, прочитанные аккуратно, без порчи страниц. Билл вообще производил впечатление очень аккуратного парня.
    Кейт откинулась на спинку вращающегося кресла, осмотрелась вокруг, не фокусируя взгляд на чем-то конкретно, пока мысли лениво бродили в голове, пытаясь сообразить, наткнуться на что-то, что ей следовало здесь поискать.
    Рядом находилась маленькая спальня. Огромная постель, небрежно заправленная. Мягкие простыни. Четыре обычные подушки и большое покрывало. Еще одна смятая кровать. Кто здесь спал?
    В ящике прикроватной тумбочки — коробка кондомов. Помятая, всего несколько презервативов осталось из двух дюжин. Кто здесь трахался?
    Кейт прилегла на постель рядом с ящиком с кондомами, держа ноги на весу и стараясь на запачкать простыни. Прижалась лицом к верхней подушке. Пахло то ли кремом для бритья, то ли лосьоном или одеколоном. Пахло вроде бы Биллом.
    Она сунула руку за прикроватную тумбочку… нет, ничего. Охлопала днище этого очередного изделия фирмы ИКЕА. Пусто.
    Прощупала деревянные перекладины под кроватью, на которых лежал матрас… и тут кое-что обнаружила, нечто кожаное… переместила ладонь на несколько дюймов…
    Ухватила это кожаное и вытащила наружу, уже зная точно, что ей попалось, выложила это на постель прямо перед собой. И невольно посмотрела сквозь дверной проем спальни на входную дверь, словно инстинктивно прицеливаясь туда из этого «Глока-22», который Билл держал в кожаной кобуре, приклеенной скотчем к днищу кровати.

ЧАСТЬ II

    Сегодня, 12 часов 02 минуты.

    Кейт стоит перед французским окном в гостиной — сплошные ковры, высокие потолки, лепные украшения напоминают свадебный торт, полки забиты книгами и вазами со срезанными цветами, на стенах небольшие картины маслом в изукрашенных рамах и поцарапанные зеркала с позолоченными фасками.
    Эта мысль давно уже беспокоит ее, торчит занозой где-то в подсознании, бьется о реальные факты и предположения, сосредоточенные вокруг самих основ ее нынешнего понимания собственной жизни, мужа и того, до чего они теперь докатились. Эта мысль бьется о воспоминания, заставляя переоценивать их, анализировать с новых позиций, с иной, более выигрышной, точки зрения, дающей новые объяснения всему и вся. Нечто, связанное с колледжем…
    Кейт пересекает гостиную, подходит к книгам огромных размеров, собранных в чрезмерно высоком шкафу. Достает выпускной альбом Декстера. Садится на софу. Альбом тяжело давит ей на колени.
    Она перебирает углы страниц, следуя алфавитному порядку, потом открывает альбом, но преждевременно, не на нужном месте, перелистывает еще несколько страниц, пока не находит гораздо более раннее изображение Декстера Мура. Пышные пушистые волосы, узенький галстук, лоб еще без морщин.
    Она почти уверена, что скоро действительно обнаружит то, что ищет.
    Ах ты, ублюдок двуличный!
    Кейт слышала эту фамилию только однажды, почти два года назад, в Берлине. Она явно кончается на — овски, и это подтвердит ее подозрения, когда она в конце концов найдет нужное лицо.
    Она возвращается к началу, к страницам с отдельными фотопортретами, здесь фамилии начинаются на А. Кейт тщательно изучает каждое фото, все эти снимки двадцатилетней давности, девушки и юноши, которые теперь уже женщины и мужчины, люди ее возраста. Страница за страницей, терпеливо и аккуратно. И внезапно это становится совершенно очевидным, неизбежным.
    Ей не слишком долго приходится искать. Совсем недолго. Если не считать эти два года, когда она еще не знала, что ищет.
    А теперь парадигма выглядит совсем иначе. Детали головоломки передвигаются, крутятся, приводят в замешательство. А Кейт уже давно не сомневается, что успела правильно собрать этот пазл.
    Она смотрит на знакомое лицо, взирающее на нее с фотографии, — полный оптимизма старшекурсник, позирующий для потомства.
    Возможные объяснения сыплются на Кейт, как выпущенные из пулемета пули, от них никуда не спрятаться, ничего нельзя поделать, а только ждать, когда огонь прекратится и она сможет выбраться на открытый воздух и перевести наконец дыхание.
    Кейт ловит какое-то движение в гостиной, но тут же соображает, что это ее собственное отражение в зеркале на дальней стене, голова с пучком волос, малая толика ее самой, движется отдельно от остальной, невидимой части тела. Она встает и ставит тяжелый альбом на то же место в шкафу посреди гостиной, посреди хроники ее семейной жизни. Лучшие уголки, чтобы что-то спрятать, это вовсе не самые тайные, но те, куда просто заглядывают в последнюю очередь.
    Теперь у Кейт есть эта новая информация, выпускной альбом раскрыл ей свой секрет, и Кейт осознает свежеиспеченную реальность и потому чувствует себя чудовищно преданной. Но она видит и иные возможности, открывшиеся перед ней. Другие варианты. Двери, отныне распахнутые. Она еще не знает, что таится за этими дверями, но уже видит исходящий оттуда свет.
    И это меняет все.

Глава 13

    Декстер здорово раздражал Кейт. Ему потребовалось слишком много времени, чтобы довести круиз-контроль в машине до ста шестидесяти километров в час, зафиксировать выше красной линии на спидометре, ограничивающей скорость ста тридцатью километрами. И тем не менее, когда они неслись по шоссе А8, делая сотню миль в час, многие машины на той же магистрали мчались еще быстрее.
    Раздражали ее и дети, сидевшие в детских креслах позади, — они все время жаловались на скучный фильм, который смотрели по портативному DVD-плееру, то и дело падавшему на пол, как только Декстер закладывал крутой поворот, отчего они сразу начинали визжать.
    Но больше всего она раздражалась на себя. Ее преследовали мысли обо всех ошибках, которые она успела наделать. Оставила отпечаток подошвы в грязи; наследила в свободной соседней квартире и на чистом полу в офисе Билла. Ее волосы и частички кожи сохранились на кровати — может, даже на его подушке, — выступающие, как горельеф, словно требуя, чтобы их собрали, изучили, установили ДНК. А какие еще идиотские просчеты она успела совершить?
    На поцарапанной щеке осталось пятно размером с ягоду малины. Царапину было легко объяснить Декстеру — случайно зацепилась в гараже, когда выгружала продукты, — однако она тоже могла вызвать подозрения. Не говоря уж о том, что это было безрассудно и глупо.
    Словом, она вела себя как какой-нибудь проклятый любитель.
    Плюс к тому соседи, встреченные на лестнице, и старая мадам Дюпюи. Свидетели, которых нетрудно найти; и это практически неизбежно.
    Кейт смотрела на безликий немецкий пейзаж, скользивший за окном машины. Долина реки Саар, забитая промышленными предприятиями и сплошными офисными зданиями из стали и стекла, громоздившимися посреди густых лесов, да еще огромные магазины и автосалоны, прильнувшие к автобану, дымовые трубы, склады и подъездные дорожки, вливающиеся в забитые транспортом перекрестки.
    Самое грязно выполненное дело за всю ее карьеру. Но ее карьера уже закончена, не так ли? Она вышла в отставку три месяца назад.

    Ротенбург-об-дер-Таубер — леденящий холод, наполовину деревянные дома, крашеные фасады, кружевные занавески, пивные, сосисочные, гигантский рождественский рынок, средневековые укрепления, каменные стены с арками и башенками. Еще один городок из сказки, сюжет для красочной открытки. Еще одна башня ратуши, на которую предстоит взбираться, развлечение для маленьких мальчиков: забраться повыше или забраться быстрее. Ступени — сколько их? Две сотни? Три? Они закручиваются между неправдоподобно узких стен башни, истертые, неровные, расшатанные. Наверху приходится заплатить пареньку, не совсем официальному гиду, без одного глаза. Дети не устают пялиться на все вокруг.
    А потом они оказались снаружи, на узком мостике, на пронизывающем ледяном ветру, высоко над ратушной площадью и улицами, лучами расходившимися в разные стороны — к городским стенам и пригородам, к реке, холмам и лесам Баварии. Декстер опустил уши своей охотничьей шапки в красную клетку, отделанной кроличьим мехом, — Кейт подарила ее ему на Рождество пять лет назад.
    Кейт посмотрела вниз, на рыночные прилавки, на головы туристов, лыжные шапочки и зеленые фетровые шляпы-федоры. Отсюда нетрудно стрелять на поражение, до смешного нетрудно.
    Ну так что, если Маклейны действительно киллеры? Ассасины? Это не ее работа, не ее проблема. Они ведь не собираются убивать ни ее, ни Декстера. Тогда какое ей до этого дело? Да никакого.
    А если они приехали в Люксембург, чтобы кого-то убить, то кого именно?
    И кто они такие на самом-то деле?! Конечно, не гангстеры; Джулия никоим образом не может принадлежать к миру организованной преступности. И это не какие-нибудь воинствующие исламисты. Наверное, оперативники, американские оперативники. Может, из каких-то спецподразделений, армейских или частных, или из Корпуса морской пехоты, нелегальные сотрудники? Или индивидуалы, работающие по контракту? Может, они прибыли в Европу для каких-то грязных операций, прикрывающих тайные политические делишки Америки? Например, убить кого-то, смывшегося в Люксембург, прихватив неправедно заграбастанные денежки, — какого-нибудь украинского олигарха, сомалийского пиратского атамана, сербского контрабандиста?
    А ей-то какое дело до чьих-то грязных денег?!
    Или, возможно, чья-то смерть будет иметь самое непосредственное отношение к интересам Америки? Северокорейского дипломата? Иранского представителя? Латиноамериканского президента с марксистской программой действий?
    Или же это просто наемные киллеры с самым простым заданием — личная месть, корпоративные интриги? Убрать некоего высокопоставленного сотрудника. Или президента банка? Владельца частного банка, присвоившего большие денежки какого-нибудь миллиардера, который внезапно здорово осерчал?
    А может, все это гораздо более сложно закрученное дело? Допустим, они намерены убить американца — например, министра финансов? Или государственного секретаря? А потом подставить какого-нибудь кубинца, венесуэльца или палестинца и создать предлог для взрыва возмущения, ответного удара, для вторжения.
    На свете много людей, которых можно убить по каким угодно причинам.
    Стоя здесь, в нескольких сотнях футов над землей Германии, она чувствовала себя Чарлзом Уитменом,[57] забравшимся на наблюдательную вышку в Остине и выбирающим, в кого бы пальнуть из своей винтовки.
    И хотя Кейт наделала бог весть сколько непростительных ошибок, ей все равно было хорошо там, перед окном в офисе Билла; она словно попала в родное и близкое место. Это вам не подвальный спортивный центр, не бездарный треп по поводу скидок постоянным покупателям в бакалейных магазинах. Нет, именно там, на карнизе. И без страховки.
    Кейт все больше и больше убеждалась, что ей никогда не стать всем довольной мамочкой, которая счастлива, сидя дома и занимаясь хозяйством.
    — Пошли, — скомандовала она своему семейству. Ей очень хотелось двигаться дальше и управлять всем, чем она в состоянии управлять. Декстер снимал дрожащих от холода детей, закутанных от пронизывающего ветра, с красными лицами и текущими носами. — Тут и замерзнуть недолго.

    — Встретимся в гостинице в шесть.
    — О’кей, — ответил Декстер, отвечая на поцелуй Кейт, но едва на нее взглянув — скользящее прикосновение чуть вытянутых губ, даже не обычный небрежный клевок. Он сидел на подоконнике на первом этаже местного музея науки.
    Теперь у Кейт четыре часа свободы. Некоторые мамочки в Люксембурге называли это «быть отпущенными на волю» и вели себя подобно ненормальному терьеру, которого наконец выпустили в огороженный задний дворик. Они обычно отправлялись куда-нибудь группами по три-четыре человека, без мужей и детей, ехали в Лондон, Париж или Флоренцию: сорок восемь часов на шопинг, выпивку и обжорство. А может, и на встречу с каким-нибудь незнакомцем в баре, чтобы под прикрытием фальшивого имени и под влиянием спиртного привести его к себе в номер гостиницы для разнузданного секса в самых разнообразных его вариантах, прежде чем вышибить вон и заказать завтрак в номер. Уже будучи полностью одетой и обутой.
    Кейт пробилась сквозь торопливую толпу людей, спешащих на ленч в центре Мюнхена, сквозь шеренги лоточников Виктуалиенмаркта, продающих разную еду, пересекла центральную площадь Мариенплац с ее ратушей и колокольным звоном, потом по улицам «только для пешеходов» — есть на этом континенте хоть один город, где не было бы всех этих «H&M» и «Zara»?! — на роскошную Максимилианштрассе, идущую от оперы, на которой, как и на всех роскошных улицах мира, повсюду продаются меховые шубы и шапки, огромные седаны медленно катятся вдоль тротуаров, а их водители в ливреях гордо восседают за рулем, где полно бутиков с их говорящими на всех языках продавщицами с огромным словарным запасом касательно шелков и кожи на английском, французском и русском, умеющими аккуратно и тщательно упаковывать купленное в фирменные, легко узнаваемые прочные пакеты.
    Кейт неспешно вошла в богато украшенный вестибюль гостиницы, нашла телефон-автомат, сунула в его щель монеты и набрала номер, который узнала в офисе Билла; сначала код страны — 352; номер, как она поняла, был местный, люксембургский. Листок бумаги, вырванный из блокнота, был чист, но на нем остался отпечаток написанного на предыдущем листе, что было нетрудно восстановить, заштриховав кончиком карандаша и чуть-чуть потерев.
    Она была совершенно права.
    — Хелло, — ответил ей женский голос. — Джейн у телефона. — Среднезападный акцент, слегка знакомый, хотя Кейт не сразу определила его владелицу. — Хелло?
    Кейт не хотелось рисковать, эта женщина вполне могла узнать ее по голосу.
    — Хелло?
    Кейт повесила трубку. Итак: Билл звонит некоей американке по имени Джейн, проживающей в Люксембурге. У Кейт была определенная уверенность, что дело тут пахнет сексом. Эта уверенность подкреплялась ее одиночеством в этом шикарном, сексуально нацеленном отеле, позволяющем просто войти в лифт, подняться наверх, открыть дверь в…
    Конечно, это будет Билл. Теперь гораздо вероятнее, нежели прежде, когда она уже знает, как он опасен. Он, видимо, уголовник. Или коп. Или, вполне возможно, и то и другое, как многие люди, с которыми она пересекалась. Он красив, сексуально привлекателен, смел, у него пистолет хранится под кроватью, на которой он занимался сексом с женщиной, не являющейся его женой. С женщиной, не исключено, такой же, как Кейт.
    Она вышла из отеля, пробежала через улицу к стоянке такси, забралась в машину и сказала водителю:
    — Alte Pinakotek, bitte.[58]
    По дороге она непрестанно оглядывалась, смотрела во все окна, пока не убедилась, что за ней никто не следит. Но все равно попросила таксиста остановиться раньше, на Людвигштрассе.
    — Но до музея еще с полкилометра, — удивился тот.
    — Вот и хорошо, — ответила она, протягивая ему десять евро. — Хочу пройтись.
    Далеко впереди станция метро «Университет» манила к себе огнями и людским потоком, устремлявшимся в бары, магазины и рестораны, всегда и везде тяготеющие к станциям подземки. Но возле того места, где высадилась Кейт, тротуары были пусты. Она шла мимо могучих, непривлекательных каменных зданий, из-за угла задувал ледяной ветер, морозил уши и нос.
    Кейт была возбуждена, но полностью владела собой. Она снова хорошо себя чувствовала, как тогда, на каменном карнизе, пульс ускорился, и она целенаправленно шагала по незнакомым чужим улицам, напряженная, сосредоточенная, мыслящая быстро и четко. Коллеги списали ее со счетов, когда она ушла из Оперативного управления и стала сотрудником аналитического отдела. Когда она ушла с полевых операций, подальше от опасности. Сама себя списала в архив и засела в удобном кресле за письменным столом.
    И снова она ощутила дрожь — ее либидо ожило вместе с остальными сенсорными реакциями.
    И вдруг — в силу какого-то совершенно извращенного поворота мыслей — она решила, что это Декстер виноват в ее тяге к Биллу. Если бы Декстер больше находился рядом, если бы был внимательнее во всех отношениях — в любых отношениях! — если бы почаще говорил «спасибо» или звонил, предлагая что-то сделать, а не просто сообщить о позднем возвращении, и занимался бы с ней любовью более страстно и изобретательно, или если бы он хоть раз собрал хотя бы одну проклятую кучу грязного белья — тогда, возможно, она бы сейчас не шла по этой улице и не фантазировала, как запрыгнуть в постель, к матрасу которой снизу прикреплен пистолет.
    Все это, конечно, полный вздор, и ей это прекрасно известно. Перенос собственной вины на ни в чем не повинную голову — предлог, чтобы разозлиться на кого-то, только не на себя. Она велела себе сосредоточиться.
    Кейт пересекла продуваемую ветром площадь напротив Старой картинной галереи — кругом не было ни души. Перекрещивающиеся многочисленные тропинки образовывали огромные многоугольные газончики, этакие гигантские геометрические узоры, украшенные разбросанными повсюду металлическими скульптурами и окаймленные деревьями с облетевшей листвой. Кажется, становилось холоднее, пока она приближалась к этому внушительному зданию; его арочные окна выглядели темными, неосвещенные изнутри. Она чувствовала себя так, будто направлялась в некое тайное судилище под председательством всеведущего судьи.
    Пошла, называется, в кино. «Волшебника» посмотреть, фильм Тодда Холлэнда. Она уже пыталась вытащить ребят на этот фильм, сдавшись на настоятельные просьбы Джейка. Но мальчики убежали из зала через десять минут после начала, перепуганные до смерти.
    Кейт заплатила за билет и отказалась от аудиогида. Крепко прижимая к себе сумочку и пальто, она поднялась по ступеням. И начала осмотр с самого начала экспозиции, с ранних голландцев, а затем перешла к ранней немецкой живописи, не особенно ее интересовавшей. Потом направилась в более просторные галереи, заполненные гигантскими полотнами настоящих мастеров, авторов истинных блокбастеров — Рафаэля, Боттичелли, да Винчи. Здесь уже болталась парочка японских туристов в наушниках — их тут везде полно, — погруженных в рассказ аудиогида. У обоих на груди висели фотоаппараты.
    Одинокий мужчина с шерстяным пальто, перекинутым через руку, стоял перед «Мадонной с младенцем» да Винчи.
    Солнце с юга светило над центральным Мюнхеном, пронзая лучами массивные окна. Она взглянула на часы. Без двух минут четыре.
    Кейт перешла в галерею в центре здания, заполненную полотнами Рубенса. «Смерть Сенеки», сам философ на удивление весел. «Охота на львов» — варварская, брутальная. И самая большая картина — «Страшный суд» — сваленные в кучи голые человеческие тела, призванные к ответу вознесшимся ввысь Христом, которого, в свою очередь, судит вознесшийся еще выше Бог-Отец.
    — Невероятно, не правда ли?
    Она повернулась к мужчине, появившемуся из соседнего зала, — пальто по-прежнему висело у него на руке, сам он был в спортивном пиджаке, фланелевых брюках и замшевых туфлях. Очки в роговой оправе, тщательно причесанные седые волосы. Высокий и худощавый; человеку с такой внешностью можно дать любой возраст — между сорока пятью и шестьюдесятью.
    — Да. — Она повернулась обратно к гигантской картине.
    — Полотно предназначалось для алтаря в Нойбурге-ан-дер-Донау — то есть на Дунае, как говорят янки вроде нас с вами, — это в Верхней Баварии. Но заказчикам — священникам то есть — не понравилась вся эта нагота. — Взмах рукой в сторону картины. — Так что холст провисел в той церкви всего несколько десятилетий и часто был завешан, спрятан от глаз, а потом от него просто избавились.
    — Спасибо, — сказала Кейт. — Это очень интересно.
    Она оглядела зал. Больше никого. В одной из прилегающих галерей виднелась фигура охранника, не сводившего глаз с семейной пары с двумя маленькими детьми, школьниками, от которых исходила угроза всем музеям мира, по мнению немецкого музейного стража.
    — Вообще-то это не слишком интересно. Оценка — не более четырех. Да и то с натяжкой, — рассмеялся мужчина. — Рад тебя видеть, моя дорогая.
    — Взаимно. Давненько не встречались.

Глава 14

    — Тебе все еще нравится Мюнхен? — спросила Кейт. — Ты здесь уже целую вечность, не так ли?
    Хайден усмехнулся. Он действительно торчал в Европе уже целую вечность, сделал здесь карьеру. Он был в Венгрии и в Польше в самый разгар последнего этапа «холодной войны». И в ФРГ — в Бонне, Берлине, Гамбурге — во время наращивания вооружений при Рейгане, восхождения Горбачева, развала СССР, постсоветских пертурбаций и воссоединения Германии. Он был в Брюсселе и присутствовал при рождении Европейского союза, при открытии границ, появлении евро. И вернулся в Германию, когда весь континент охватила цепная реакция на приток мусульман, начался возврат в политику реакционных сил, возрождение национализма. В Европу Хайден прибыл, когда Берлинская стена прочно стояла на месте; теперь ее не существовало уже двадцать лет.
    Кейт стала сотрудником конторы после падения стены. Латинская Америка представлялась всем реальным полем действий — это ж наше полушарие, наши границы! — хотя сандинисты уже были разгромлены, а Клинтон поднял волну насчет нормализации отношений с Кастро. Тогда еще не возникало ощущения, будто она начала читать эту книгу в конце последней главы. Казалось просто, что она открыла ее где-то на середине, когда скандал вокруг дела «Иран-контрас»[59] был позади, и абстрактная коммунистическая угроза уже рассосалась. Будущее представлялось конкретным, ориентированным на действие, на результаты, нужные и необходимые родной стране.
    Так оно и было. Но понемногу, год за годом, Кейт начала ощущать — в своей сфере работы, в своем управлении — растущую бессмысленность всех этих действий; у нее появилось гнетущее чувство все усиливающейся их неэффективности, чудовищно разросшееся после 11 сентября, когда уже не имело ни малейшего значения, кто станет следующим мэром Пуэблы или Тампико. И хотя ЦРУ как государственное учреждение сменило свою ориентацию 12 сентября, Кейт как офицер-оперативник так никогда и не восстановила ощущение своей нужности и уместности. Или ненужности и неуместности.
    И все это время Хайден находился именно здесь.
    — Люблю Мюнхен, — сказал он. — Вот что, давай-ка я покажу тебе кое-какие картины.
    Кейт последовала за ним в небольшую уютную комнату, одну из северных галерей, выходившую окнами на площадь перед входом. Сейчас она была в тени, погрузилась в сумеречный свет. Он прошел мимо картин, к окну. Она проследила его взгляд — в ближней части огромного заледенелого пространства, прислонившись к фонарному столбу, стоял человек и курил сигарету, глядя вверх, на окна. Прямо на них.
    — Ну и какие чувства у вас вызвала эта Романтишештрассе?[60] Детям, должно быть, очень понравился замок Нойшванштайн,[61] а? Сколько им?
    — Пять и четыре.
    — Время летит. — Хотя у Хайдена своих детей не было, он понимал, что многие люди в определенный период жизни начинают измерять время не собственными успехами и продвижением вперед, но возрастом собственных детей.
    Хайден все еще глядел в окно, наблюдал за мужчиной на площади. Какая-то женщина торопливо спустилась по ступеням. Мужчина оторвался от столба. Когда женщина приблизилась, он отшвырнул сигарету, взял ее под руку, и они пошли вместе прочь. Кейт еще подумала, а они с Декстером будут еще когда-нибудь вот так ходить рука об руку, как гуляли во время первых свиданий?
    Хайден отвернулся от окна и приблизился к маленькому аккуратному темному натюрморту. Миниатюрный фламандский шедевр, игра света и тени.
    — Самые высокие люди в мире, — сказал он, — голландцы. В среднем, шесть футов и один дюйм.
    — Мужчины?
    — Все вместе. И мужчины, и женщины.
    — Хм. Пять очков.
    — Пять? И это все? Ну ты скупа! — пожал он плечами. — Итак, что я могу для тебя сделать?
    Кейт сунула руку во внутренний карман своего твидового жакета и передала ему распечатку — откровенное фото, сделанное в парижском ночном клубе вроде как сто лет назад, а на самом деле всего за полтора месяца до сегодняшнего дня.
    Хайден едва взглянул на распечатку, прежде чем сунуть ее в карман. Явно не желал, чтобы его увидели в таком виде — стоит посреди музейного зала, но рассматривает фото в своей руке.
    — Сзади записан телефонный номер.
    — Твоего мобильника?
    — Совершенно верно, — покраснела она, предвидя критические замечания, которые он непременно ей выскажет. Но Хайден по этому ее смущению понял: она сама себя казнит за то, что воспользовалась своим телефоном, назначая эту встречу; ему и не требовалось говорить об этом.
    — Ты знаешь, кто они такие? — спросила Кейт.
    — А что, должен знать?
    — Я подумала, может, это наши…
    — Нет, не наши.
    Семейство с маленькими детьми — французское — было уже в соседнем зале. А еще дальше, может, ярдах в шестидесяти отсюда, стоял одинокий мужчина, повернувшись спиной к Кейт. Он был в пальто и шляпе — коричневой мягкой Федоре. Это в помещении-то!
    — Ты уверен? — спросила она.
    — Уверен, насколько это вообще возможно.
    Кейт это не до конца убедило, но в данный момент она ничего не могла с этим поделать.
    — Мужчина справа — мой муж. — Она говорила спокойно и тихо, почти шепотом, но не шептала — соблюдала достаточную осторожность. Шепот привлекает внимание. — Мужчина слева именует себя Биллом Маклейном, он валютный спекулянт из Чикаго, сейчас живет в Люксембурге.
    Они пошли дальше через хорошо освещенную южную галерею, под взглядами святых, мучеников и ангелов, и шаги их эхом отдавались от стен огромного зала.
    — А на самом деле это не так?
    — Не так.
    Хайден прошел мимо еще одного Рубенса.
    Кейт взглянула на полотно — сплошные ужасы.
    — Эта женщина вроде как его жена, Джулия. Чуть моложе Билла. Дизайнер. Декоратор. Тоже из Чикаго.
    Хайден помолчал, глядя на «Жертвоприношение Исаака». Авраам как раз намеревался зарезать своего единственного сына и ладонью прикрыл глаза юноше, словно защищая Исаака от неминуемой судьбы. Но ангел уже появился, очень вовремя, и ухватил старика за руку. Нож выпал и как бы повис в воздухе, все еще опасный на вид, этакое свободно парящее орудие смерти. Нож-обманщик.
    — Может, расскажешь, какие у тебя соображения на их счет?
    Кейт продолжала смотреть на огромное полотно Рембрандта, на смену эмоций, отражающихся на лице Авраама, — ужас, жалость, горе, но и облегчение.
    — Эти люди не те, за кого себя выдают, — сказала она. — У них фальшивые имена. И фальшивое прошлое.
    Она отвела взгляд от полотна, посмотрела на Хайдена и краем глаза заметила еще одного мужчину, прошедшего через двери, едва уловив профиль, этого недостаточно…
    — И что? — спросил Хайден. — Кто они такие? Какие-то теории у тебя имеются? Что мы должны выяснить?
    — Я думаю, — тихо произнесла Кейт, — они намереваются кого-то убить.
    Хайден поднял брови.
    — Да, я знаю, это звучит дико.
    — Но?..
    — Но они живут через улицу от дворца монарха, из их окон открывается ничем не перекрываемый вид на множество никак не защищенных зон. А система безопасности во дворце достойна сожаления. Сам дворец забит всякими причиндалами, якобы обеспечивающими полную защиту, но реальной безопасности они не дают. Если понадобится найти действительно отличное, наиболее подходящее место для убийства, это будет самое то. Лучшего местечка, чтобы снять очень важную персону — президента, премьер-министра, просто не найти.
    — А это не может быть случайным совпадением?
    — Конечно, может. У них отличная квартира, в такой здорово жить. Но есть и оружие. По крайней мере один ствол.
    — Откуда ты знаешь?
    — Я видела этот пистолет.
    — У меня тоже есть пистолет. Возможно, и у тебя. И мы с тобой никого убивать не собираемся.
    Кейт бросила на него недоверчивый взгляд:
    — Не собираемся?
    — Перестань. Ты же понимаешь, о чем я. Ну хорошо, допустим, наличие оружия оправдывает некоторые подозрения. Но на свете есть сотни причин, в силу которых люди обзаводятся…
    — Американец? В Европе?
    — …и только одна из них — подготовка убийства.
    — Да, но очень немногие из этих причин можно оправдать.
    Хайден пожал плечами, состроил гримасу, долженствующую продемонстрировать, что у него имеется собственное мнение на этот счет, которое он не намерен высказывать.
    — А как тогда насчет их фальшивых имен? — спросила Кейт.
    — Да ладно тебе… Кто это нынче не живет по фальшивым документам?
    — Обычные банковские деятели, перебравшиеся в Люксембург, вот кто. — Кейт уже теряла терпение; Хайден, кажется, не желал признать вероятность, что эти люди — потенциальные убийцы. — Я знавала в свое время некоторых ассасинов.
    — Я тоже.
    — И тебе отлично известно, что они именно так и действуют; именно таким образом.
    По сути дела, они и сами так действовали, когда Кейт подобрала команду, чтобы убрать одного сальвадорского генерала. Они сняли дом на Барбадосе, на берегу, где, как им было известно, генерал рано или поздно должен объявиться — рядом располагалась вилла крупного торговца оружием, основного поставщика генерала. Получилось так, что команде наемников пришлось ждать почти два месяца, и за это время они отлично, дочерна загорели и здорово улучшили свои показатели в гольфе. И даже научились серфингу.
    В итоге однажды вечером, в час коктейлей, женщина просунула дуло своей винтовки в окошко ванной комнаты на втором этаже и сделала совсем нетрудный выстрел с трех сотен ярдов — а могла бы попасть в цель и с расстояния в два раза больше, может, даже в три, — и пуля прошла над соседней крышей прямо в тщательно ухоженный садик на берегу моря, где генерал удобно расположился в шезлонге с бутылкой пива «Бэнкс», — и у него вдруг образовалась здоровенная дыра прямо посредине лба. Другая часть команды уже сидела в машине, мотор работал, вещи были уложены в багажник, а на взлетной полосе в восточной части острова, всего в тридцати минутах езды от места только что совершившегося преступления, в Пэйнс-Бэй, уже ждал частный реактивный самолет.
    Кейт снова краем глаза заметила того мужчину в соседней галерее. И теперь не выпускала его из виду.
    — И еще кое-что произошло в Париже. На нас напали, поздно ночью, и он справился с налетчиками, прогнал их… и его действия были слишком… ну, я не знаю… слишком…
    — Профессиональными?
    — Да!
    — О’кей, предположим, я с тобой согласен. Но если они ассасины, то какова их цель?
    — Не имею понятия. Но во дворце все время появляются разные важные лица.
    — И это отнюдь не сужает круг наших поисков, не так ли?
    Кейт покачала головой.
    — Послушай, я не… как бы это сказать? Не думаю, что правдоподобно выглядит, будто кто-то нанял в качестве ассасинов команду из мужа и жены и они действуют уже — сколько времени это тянется?
    — Около трех месяцев.
    — Целый квартал! И при хлипком шансе, что подобная затея в конечном итоге позволит сделать приемлемый выстрел. Никто на такое не пойдет, честно говорю, никто. И не важно, насколько бездарной, по твоим словам, кажется система безопасности в этом дворце; совершенно иной, гораздо более высокий уровень защиты можно обеспечить в любом месте, в любое время — и всего за сорок восемь часов.
    Она заметила, что мужчина в соседнем зале передвинулся ближе к ним.
    — Извини, — продолжал Хайден, — я согласен, что эти типы выглядят подозрительно. Но, как мне представляется, ты неверно оцениваешь ситуацию. Они не ассасины.
    Кейт внезапно осознала, что он, конечно же, прав. Она уже не понимала, как это ее угораздило сочинить подобную идиотскую теорию, с таким усердием разработать сценарий, явно противоречащий фактическому положению дел. Идиоткой она была, вот что.
    Ну ладно. А все же, зачем Маклейны заявились в Люксембург? Сознание пыталось ухватить какую-то зацепку, спрятавшуюся в укромном уголке мозга, в самом темном уголке, про который она всегда старалась забыть, но ей это редко удавалось.
    — И если ты не против, я хотел бы задать тебе еще один вопрос.
    — Да?
    — Тебе-то что до этого?
    Кейт не находила разумного ответа, разве что сказать правду, которую она не могла принять: она опасалась, что охотятся за ней из-за ее провала в деле Торреса.
    — Возможно, тебе следует просто забыть об этом, — посоветовал Хайден.
    Повернувшись к нему, она увидела предостережение на его лице.
    — Почему это?
    — Тебе может совсем не понравиться то, что ты в итоге выяснишь.
    Кейт внимательно смотрела на него в надежде обнаружить какие-то знаки, но ничего не вышло. А она не могла больше спрашивать, не объяснив своего интереса.
    — Я должна это сделать.
    Он уставился на нее, ожидая продолжения, объяснения. Но она молчала.
    — О’кей. — Хайден сунул руку в карман, вытащил фото и вернул его ей. — Извини. Ничем не могу помочь. Уверен, ты все понимаешь.
    Кейт ожидала такого исхода. Хайден стал важной персоной в Европе и уже не мог себе позволить разгуливать по темным переулкам.
    Мужчина в шляпе стоял теперь в другой галерее и по-прежнему спиной к ним. Кейт сделала пару шагов вдоль стены, стараясь заглянуть ему в лицо.
    — Сколько времени вы уже в Мюнхене?
    Они прошли в соседний зал, миновав семейство с детьми и их эскорт в виде охранника. Хайден остановился напротив еще одной картины Рембрандта. Кейт оглянулась по сторонам и не увидела того типа в шляпе. Но потом заметила его в соседнем зале.
    — Мы уезжаем послезавтра, — ответила она. — На день съездим в Бамберг, а потом домой. Обратно в Люкс.
    — Прелестный маленький городок. Вам понравится Бамберг. Однако…
    Она обернулась к нему:
    — Да-да?
    — Вместо этого вы могли бы поехать в Берлин. Увидеться с одним парнем.

    Мужчина в соседнем зале опять приблизился и, похоже, пытался подслушать их разговор.
    Кейт подмигнула Хайдену и чуть наклонила голову в сторону прилегающей галереи. Хайден понял, кивнул ей и быстро скользнул к стене — его подошвы неслышно касались пола, тело напряглось как пружина в полностью контролируемом, изящном движении. Стоя неподвижно, в своей пижонской одежде, с взъерошенными волосами, Хайден выглядел как любой мужчина среднего возраста. Но в его походке, во взмахе руки, когда он указывал на очередную картину, просматривалось кое-что еще. Как Джон Траволта в «Криминальном чтиве», он двигался, словно танцуя, и под внешним спокойствием угадывалась затаенная энергия. И теперь, отпустив сжатую пружину, Хайден стал необычайно подвижен. Он скользнул в следующий большой зал, а Кейт прошла в другой, поменьше.
    И ничего не увидела. Оглядела длинный коридор — по одной стороне окна, по другой — невидимые отсюда галереи.
    Никого.
    Она пошла дальше. В следующей галерее заметила Хайдена, в соседнем, большом, зале — они шли параллельными курсами, преследуя, настигая.
    Но по-прежнему никого не видели.
    Кейт прибавила шагу, услышала голоса французских школьников и заметила промельк пальто, метнувшегося в двери, а японцы уставились на Хайдена, вдруг рванувшего мимо них, но пальто исчезло из вида, и Кейт пошла быстрее. Зал кончился, впереди была лестница, Кейт повернула за угол и посмотрела вниз…
    Вот он! Сбегает по последним ступеням, сворачивает за угол, пальто развевается.
    Кейт и Хайден сбежали вниз, охранник закричал им вслед: «Halt!» — они свернули за угол, преодолев еще несколько ступеней, вновь повернули, внизу перед ними открылся просторный вестибюль, и они замерли на месте, тяжело дыша.
    Стояли и смотрели на этот огромный вестибюль, который совсем недавно видели пустым. Теперь он полнился народом, сюда высыпали пассажиры нескольких туристических автобусов, сотни людей в пальто и шляпах, они покупали билеты, занимали очередь в гардероб, сидели на скамейках и стояли.
    Кейт внимательно изучала толпу, медленно двигаясь по вестибюлю, меняя угол зрения. Хайден неспешно шел в противоположном направлении. Они спустились по ступеням в разных концах зала и пробрались сквозь толпу — сплошные немецкие пенсионеры из провинции, шерстяные пальто в клетку, толстые, тяжелые, водонепроницаемые штаны и мощные шарфы, напоминающие нестриженных овец, все дышат пивным перегаром, громко, от души смеются — румяные розовые щеки и редкие тонкие разлетающиеся волосы.
    Кейт углядела нечто в конце толпы и стремительно рванула туда через плотную людскую массу: «Простите меня, bitte, простите», — пока не выбралась к стеклянным входным дверям и не увидела мужчину в разлетающемся пальто и мягкой коричневой федоре на дальней стороне площади, но тут возле него остановилась машина. Он забрался на заднее сиденье за водителем, его лица по-прежнему не было видно.
    Когда машина отъехала от тротуара, водитель на долю секунды повернулся в сторону музея, прежде чем вернуть взгляд на дорогу, на Терезиенштрассе, — женщина в солнцезащитных очках.
    Машина находилась уже в сотне ярдов, а освещение было слабым, но все равно Кейт почти не сомневалась, что это Джулия.

    — Кажется, нам следует туда поехать, — сказала Кейт. — Так далеко на восток мы теперь не скоро выберемся. — Они шли через Энглишер-гартен, Английский парк, быстро темнело, ландшафт состоял из коричневых и серых тонов, и запутанное, похожее на кружево переплетение голых ветвей четко выделялось на фоне серебристого неба. — Иначе придется лететь туда самолетом. А нам не потянуть четыре авиабилета до Берлина.
    — А почему тогда Берлин не входил в наши первоначальные планы? — спросил Декстер, и был совершенно прав.
    Замерзшая трава похрустывала под ногами. Мальчики бегали вокруг, отыскивая желуди и рассовывая их по карманам. Нечто вроде состязания.
    — Я не собиралась осматривать всю Германию.
    — Мне же в понедельник на работу.
    — Но ты же можешь ее делать и из Берлина, верно?
    Декстер проигнорировал это замечание.
    — И дети еще два дня в школе пропустят. Ты же знаешь, я этого не люблю.
    Они миновали болотистую низину, дорожка снова пошла на подъем. Подошвы Кейт скользили по мокрым палым листьям.
    — Конечно, знаю, — сказала она. — И вполне согласна. Но это все же не настоящая школа, а подготовительная.
    — Да, для Бена. А для Джейка детский садик.
    Кейт уставилась на него. Неужто Декстер и впрямь считает, что она не в курсе, какое учреждение посещает Джейк? Она проглотила готовую вырваться язвительную реплику; ссора совершенно неуместна. И ответила ровным голосом, как можно спокойнее:
    — Да, я знаю. — Дыхание вырвалось белым клубом пара — воздух был холодный и сухой. — Но именно поэтому мы и хотели пожить в Европе. И для себя, и для детей. Путешествовать, все осматривать. Давай поедем в Берлин. А Джейк вернется к своим алфавитам в среду.
    Кейт понимала, что не имеет никакого морального права настаивать. Ее оборонительные позиции были слабыми, да ей совсем и не хотелось их защищать, притворяться, будто это на благо детей, тогда как на самом деле требовалось только ей самой. У нее уже возникло то особое мерзкое ощущение, от которого она надеялась избавиться, уходя из конторы. Именно из-за этой отвратительной лжи она наплевала на свою дальнейшую карьеру — лишь бы больше не приходилось к ней прибегать.
    Они остановились на краю замерзшего пруда, берег которого был укреплен булыжной кладкой. Длинные ветви деревьев клонились вниз и отдыхали на блестящей ледяной поверхности.
    Декстер обнял Кейт, они стояли и смотрели на эту суровую, заледеневшую картину, прижавшись друг к другу, стараясь согреться.
    — О’кей, — сказал он. — Давай поедем в Берлин.

    Кейт заставила мальчиков позировать перед пропускным пунктом «Чарли» на фоне надписи «Вы покидаете американский сектор» на Фридрихштрассе. Кеннеди приезжал сюда в 1963 году — тот самый визит, во время которого он заявил: «Ich bin ein Berliner»,[62] здесь, в парке Шенеберг. Позднее, в 1987-м, перед Бранденбургскими воротами Рейган бросил вызов Горбачеву, призвав того сломать эту стену.
    Американцы любят произносить зажигательные речи здесь, в Берлине. Кейт поддержала традицию, пылко скомандовав:
    — Сию же минуту прекратите это безобразие! Во всем, видимо, виноват шоколад, — заявила она. — И стало быть, вы никогда больше не получите шоколада, никогда в жизни!
    Их глаза тут же расширились от ужаса; Бен заплакал. Кейт, как всегда, смягчилась, пустив в ход еще один вариант.
    — Мне вовсе этого не хочется. Вот и не заставляйте меня это делать!
    Дети тут же успокоились. Она выпустила их на неровную лужайку, уставленную памятниками жертвам холокоста, — здесь стояли тысячи бетонных плит, одни выше, другие ниже.
    — Если дойдете до дорожки, дальше не ходите, — крикнула она им вслед.
    Ребята не имели понятия, что это за место, да она и не могла им этого объяснить.
    Декстер торчал в номере гостиницы, общался с кем-то по вай-фай и наливался кофе. А рядом с ней вдруг возник какой-то мужчина.
    — У вас имеется кое-что для меня, — сказал он по-английски. Она была в шоке — узнала в нем того дерганого шофера, который вез их из франкфуртского аэропорта в день приезда в Европу. Хайден все еще не выпускал ее из поля зрения. Может, все время за ней следил. Если подумать, ничего шокирующего в этом не было.
    Кейт кивнула мужчине, давая понять, что узнала его, и он кивнул в ответ. Она сунула руку в карман, протянула ему застегнутый на молнию пакет, в котором находился тюбик с губной помадой и деловая карточка теннисного клуба, украденная из квартиры Маклейнов.
    — Завтра в это же время в северном конце Колльвицплац, на Пренцлауэр-Берг.
    Бен, отбежавший ярдов на пятьдесят, заорал:
    — Эй, мамочка!
    Она посмотрела вдоль ряда серых бетонных плит — ее маленький сын казался карликом на фоне огромных камней. Кейт помахала ему рукой.
    — О’кей, — ответила она, отворачиваясь от мужчины, который уже исчез.

    Она отлично себя чувствовала, все-таки добравшись с этим делом до Берлина. Даже если оно окажется целиком и полностью плодом ее воображения. Может, именно этого ей и не хватало в нынешней жизни, отчего было так скучно, и она ощущала себя столь бесполезной, столь несчастной.
    Но чего она, собственно, добивалась, чего хотела? Может, ей вовсе не нужны все эти типы с оружием, с фальшивыми именами и шифрованными сообщениями, все эти опасности, грозящие смертью. Может, единственное ее настоящее дело — это семья. Она могла вплотную заняться детьми — их образованием, развлечениями, — сделать это своей постоянной работой, поставить перед собой такую задачу и заняться ее решением. Ей ведь ничто не мешало улучшить свою жизнь, превратить ее в нормальное, приятное бытие, успевая справляться со всеми домашними делами и достичь кулинарных высот с помощью руководства «Как овладеть искусством французской кухни».
    Но прежде ей все-таки хотелось выяснить, кто такие Джулия и Билл.
    Кейт остановилась перед входом на детскую игровую площадку на Колльвицплац.
    — Я хочу кофе, — сказала она Декстеру. — А ты?
    — Нет, спасибо.
    Она перешла через улицу, вошла в кафе и села подальше от окна. Усталая официантка поспешно выбежала из кухни с подносом, заставленным блюдами для большой и шумной компании туристов, сидевших в углу. Дверь снова распахнулась, и вошел тот мужчина, направившись к столику Кейт.
    Она окинула его взглядом: тридцать с небольшим, жидкая нечесаная бороденка, рубашка-ковбойка и джинсы, теннисные туфли, куртка вроде бушлата. Не отличишь от всяких там хипстеров, живущих в Остине и Бруклине, в Портленде, штат Орегон или штат Мэн. Вот она, глобализация: все и всюду абсолютно взаимозаменяемы. Ты можешь быть кем угодно, где угодно и заниматься чем хочешь. Вот она, Новая волна — свободная любовь, а водитель мини-вэна вроде как из Вильямсберга на самом деле шпион.
    — У меня не много времени, — сказала она.
    — Да. Как я вижу, вы и свиту прихватили.
    Официантка проскочила мимо, не взглянув на них.
    — Итак? — спросила Кейт.
    — Эти люди — Крейг Мэллой и Сьюзен Погновски.
    — Погновски?
    — Да, польская фамилия. Она из Баффало, штат Нью-Йорк. А Мэллой из-под Филадельфии, штат Пенсильвания.
    Официантка остановилась возле них, держа в руках меню. Кейт заказала кофе. Мужчина ничего не хотел.
    — Они женаты? — спросила Кейт.
    — Хм? Нет. Не женаты.
    — И кто они?
    — А вот это уже интересно, — ответил он, наклоняясь над столом и ухмыляясь.
    В этот момент кто-то из шумной толпы туристов в углу отпустил шуточку, и толпа взорвалась хохотом. На стол с грохотом опустилась глиняная пивная кружка. Маленький грузовичок-развозчик, стоявший с работающим двигателем перед входом, тронулся на первой скорости и уехал, оставив за собой тишину, в которой ясно и четко слышался каждый звук. Из кухни вырвались шипящие и шкворчащие звуки, когда официантка вылетела оттуда, таща огромное блюдо с жареной картошкой. Со школьного двора за углом донесся взрыв смеха. Потом крик ее собственного старшего сына с той стороны улицы — он забирался на какое-то сооружение для лазания.
    Когда весь этот шум стих, мужчина сказал:
    — Они американцы. Из ФБР.
    Кейт как громом ударило. Глаза широко раскрылись, нижняя челюсть отпала да так и повисла.
    ФБР? Она попыталась постичь эту информацию, но мысли путались. Она посмотрела в окно на своих играющих ребят, на Декстера, усевшегося на скамейку спиной к Кейт и лицом к слабым лучам солнца, висевшего над южным горизонтом.
    — И еще кое-что интересное, — продолжал мужчина. — Их, скажем так, взяли взаймы.
    Кейт перевела на него недоумевающий взгляд.
    — Их временно перебросили сюда, передали в состав особой группы.
    Она вопросительно приподняла бровь.
    — В распоряжение Интерпола.

Глава 15

    Кейт шла на действующий по средам рынок на Пляс Гийом — цветы и продовольственные товары, мясники и кондитеры, рыботорговцы и грузовик с жареными цыплятами. Там торговал один жилистый маленький француз, всегда страстно расхваливавший свои альпийские сыры. И бельгиец, не предлагавший ничего, кроме лука и чеснока. Был здесь и прилавок со свежей итальянской пастой, лоток с лесными грибами, киоск с оливками. Имелась также сюрреалистически болтливая женщина, продающая блюда из Бретани, а также пара краснолицых коротышек, предлагающих всем копченое мясо тирольского приготовления, не знавшая ни слова по-французски, не говоря уж об английском.
    Она постояла в трясущейся от холода очереди за жареными цыплятами, погрузившись в раздумья. Хорошая новость — если возникнет склонность отыскивать во всем этом нечто хорошее — заключалась в том, что она отнюдь не сходит с ума. Так называемые Маклейны на самом деле оказались агентами федеральной службы, работающими под прикрытием. Но чем они здесь занимаются, что готовят? Человек Хайдена в Берлине не располагал более никакой информацией и не мог ее добыть, не возбуждая подозрений, и открытым текстом признал, что не желает идти на такой риск. Спорить с ним было бесполезно. Нет, конечно, она могла и даже начала спорить, но безуспешно.
    Кейт разделяла со многими своими коллегами по ЦРУ вечную неприязнь к федералам, отчитывавшимся в Гувер-Билдинге.[63] Вражда между шпионами и копами была совершенно иррациональным явлением, она родилась из политических соображений и пристрастий руководителей этих учреждений, которые постоянно раздражали и беспокоили друг друга и скверно планировали свои операции, стремясь привлечь внимание череды «папочек», проживавших в известном доме на Пенсильвания-авеню.[64]
    Но как бы Кейт ни относилась к ФБР, эти агенты находились сейчас в Люксембурге. Зачем?
    Это вряд ли имело отношение к ней лично. Они вполне могли преследовать какого-нибудь сбежавшего преступника — убийцу, террориста, владевшего номерным счетом в Люксембурге, миллионы евро — или миллиарды? — которые мог снять только он сам, лично. Значит, рано или поздно он вылезет на поверхность. Вот чем Билл и Джулия занимаются в Европе — ждут, когда этот парень появится, чтобы его арестовать.
    Они также могут расследовать некую операцию по подпольной торговле наркотиками или оружием, по отмыванию денег в гарантирующих анонимность банковских механизмах Люксембурга. Возможно, они отслеживают курьеров, снующих туда-сюда, пользуясь отнюдь не чрезмерной внимательностью таможенной службы в аккуратном маленьком местном аэропорту — таскают себе чемоданы, битком набитые долларами, вывезенными из разных американских гетто в штаб-квартиры наркокартелей в Южной Америке, а затем упакованными и сданными в багаж на самолеты «Эр Франс» или «Люфтганзы», направляющиеся из Рио или Буэнос-Айреса в Париж или Франкфурт и далее, после пересадки, в Люксембург. Такие курьеры, несомненно, покидают Европу с уже чистыми легальными банковскими чеками в кармане. Вот агенты ФБР и следят за ними, собирают на них досье.
    Кейт заказала poulet fermier[65] и petit pot[66] картошки, запеченной в жире, стекшем с этих кур при жарке.
    Итак, зачем они здесь, в Люксембурге? С какой стати ФБР отдает своих агентов «взаймы» Интерполу и направляет их в Великое Герцогство?
    Надо было считаться и с присутствием Декстера. Он-то чем тут занимается? Зачем оказался в Люксембурге? Он мог стырить деньги у кого-то из своих клиентов. Он в этот самый момент, вполне возможно, взламывает базу данных какой-нибудь корпорации, чтобы потом покупать акции на основе полученной таким образом инсайдерской информации.
    Или еще что-нибудь этакое в том же роде…
    Кейт засунула термобокс с цыпленком и печеной картошкой в холщовую сумку для провизии. Прошло уже много времени с тех пор, как она в последний раз пользовалась пластиковым пакетом.
    Или, например, самое очевидное: Интерпол вполне мог охотиться за ней, пусть и после долгого промежутка времени. В тот момент, когда она поднялась на этаж, где проживал Торрес в отеле «Уолдорф-Астория», — нет, когда появилась на вокзале в ДиСи[67] и заплатила наличными за железнодорожный билет до Нью-Йорка, — у нее уже возникло предчувствие, что в один прекрасный день этот шаг приведет к определенным последствиям. И они начнутся как раз в тот момент, когда она их меньше всего будет ожидать.
    Сумка Кейт едва вмещала ее покупки — каллы, багет, овощи и фрукты, цыпленок и картошка. Груз получился тяжеленный.
    Теперь она будет избегать Джулию, позволит себе передышку, создаст некую подушку безопасности и приватности. Это не долгосрочное решение проблемы; по сути дела, оно может даже оказаться контрпродуктивным. Но именно это ей сейчас нужно, как и цветы на обеденном столе и очищающее мозги погружение в кухонные дела, в готовку.
    Кейт свернула с площади на проезжую улицу, тротуар которой заполняли монашки. Их было, наверное, дюжины две, и все старые. Кейт задалась вопросом: а где они держат молодых? Прячут от мира, словно рассаду в теплице с контролируемой температурой?
    Она сошла с тротуара на мостовую, давая дорогу престарелым сестрам. И пошла по булыжникам, в глубоких щелях между которыми текли юркие ручейки — этакая лилипутская система каналов, миниатюрная Голландия. Монахиня, шедшая впереди, посмотрела на Кейт сквозь маленькие очки в тонкой металлической оправе.
    — Merci, madame, — тихонько произнесла она.
    Остальные, когда Кейт проходила мимо, сказали то же самое — бесконечный хор нежных «merci, madame», сопровождаемых короткими взглядами.
    Потом они пропали из вида, ушли. Кейт обернулась, осмотрела пустую улицу, мельком подумав, а были ли здесь вообще эти монашки или же просто ей привиделись? Следы их благочестия словно висели в воздухе, наполняя душу чувством вины.

    Кейт снова сидела в подвальном помещении спортивного центра, не в состоянии прислушиваться к гулу болтовни вокруг. Зазвонил телефон, где-то внизу, из чьей-то сумки. Никто не ответил. На втором звонке Кейт поняла, что это, должно быть, ее собственный запасной мобильник. Она еще никогда не слышала, как он звонит.
    Кейт рывком подняла сумку на колени. «Извините, пожалуйста». Огляделась вокруг, встала, вышла из кафе на лестницу.
    — Хелло?
    — Привет.
    — Дай мне минутку… Мне надо выйти… — Она уже добралась до верхней площадки, миновав мужскую раздевалку. Найти уединенное местечко. Теперь наружу, на холод, в полумрак, на темную североевропейскую улицу. Четыре пятнадцать пополудни, поздняя осень.
    — Стало быть, они из ФБР, — сказала она. Чтобы окончательно удовлетворить свое любопытство, Кейт еще раз позвонила в Чикаго, в архив, где хранились данные на выпускников, потом декану факультета, неохотно выдавшему ей адрес стариков — родителей Уильяма Маклейна, которых Кейт после нескольких дополнительных звонков обнаружила в Вермонте и в конце концов связалась по телефону с Луизой Маклейн, сообщившей, что двадцать лет назад — летом после выпуска — ее сын Билл, проходя опасный поворот на прибрежной дороге в Синке-Терре на арендованном мопеде «Веспа», не справился с управлением и врезался в каменное ограждение. Стена остановила дальнейшее продвижение мопеда, который превратился в груду искореженного металла на краю дороги. Но самого Билла после удара перебросило через низкую стену, и он рухнул с высоты в двести футов на каменистый берег.
    Билл Маклейн погиб в июле 1991 года.
    — Да, — ответил Хайден. — Я в курсе.
    — Мне необходимо выяснить, чем они занимаются.
    — Зачем? Ты теперь знаешь, что это не преступники, так что тебе не нужно беспокоиться по поводу своих, ну, скажем, ценностей. Они никого не собираются убивать в этом palais, даже не намерены провоцировать дорожные пробки. Так какое тебе до них дело?
    Именно тогда она поняла, что изучает Маклейнов с целью уйти от расследования деятельности собственного мужа. Создать себе образ внешнего врага — демонизировать его, как знает любой политик, гораздо более выгодно, нежели противостоять врагам внутренним.
    — Потому что они — часть моей теперешней жизни, — сказала она.
    На другом конце воцарилось долгое и весьма значительное молчание, и Кейт присоединилась к нему; они словно безмолвно согласились замять этот разговор, не нужный обоим, начавшийся со слов Хайдена: «У тебя есть, что от них прятать?»
    — О’кей, — сказал он. — В Женеве живет человек, с которым ты можешь переговорить. Кайл.
    Так. Значит, Женева. Хайден начал объяснять, как войти с ним в контакт, но Кейт застряла на предыдущей стадии своего расследования, соображая, как бы организовать полет в Швейцарию для краткой встречи с этим человеком.
    Такого рода предприятия она нередко устраивала в прошлом: смотаться накоротке в Мехико-Сити или в Сантьяго, сказав всем, что летит на конференцию в Атланту. Но это было давно, когда не приходилось изобретать кучу всяких предлогов, — у Декстера еще не было такой работы, требовавшей столько времени и непредсказуемых поездок. Во времена полной свободы она могла лететь куда угодно, как только возникала подобная необходимость.
    — Я… — Она замолчала, не желая произнести вслух, к каким выводам пришла: ей, видимо, понадобится несколько недель, чтобы устроить поездку в Женеву. Кейт вдруг остро пожалела об утрате той независимости, которой наслаждалась в прежней жизни. В те дни ей, несомненно, так не казалось.
    — Да? — подтолкнул ее Хайден.
    — А что, если в Париже? Или в Брюсселе? Или в Бонне? — Города, в которые она может смотаться за один день, причем вместе с ребятами; Декстеру можно будет сказать, что ей просто необходимо дать отдых мозгам.
    — Человек, который тебе нужен, находится в Женеве.
    — Но я не могу поехать в Женеву, — возразила она. Точно такое унижение она испытывала, будучи тинейджером, когда не решалась сказать друзьям, что нынче вечером не сумеет уйти из дому, поскольку должна ухаживать за родителями — заниматься калоприемником папочки и пролежнями мамочки. Смущение и замешательство от собственной зависимости, от невозможности принимать решения. — Ну, сейчас не могу, вот так, сразу.
    — Твои планы — это твое дело.
    — А нельзя с ним связаться через Сеть?
    — Конечно, можно. Но только если ты лично с ним знакома и он полностью тебе доверяет, и если ты обеспечишь безопасную связь. Но у тебя ничего этого не имеется. Значит, нет.
    — О’кей, — сказала она. — У меня один странный вопрос: они могут охотиться за мной?
    — Нет.
    Кейт немного подождала, но он не стал распространяться.
    — Откуда ты знаешь?
    — Если бы кто-то охотился за тобой, это были бы мы, — ответил Хайден. — Это был бы я.

    Утром она отвезла Декстера в аэропорт, где он взял напрокат машину для однодневной поездки в Брюссель. Домой он вернулся как раз к ужину, какой-то расстроенный, недовольный, еще более отчужденный, чем когда-либо. Он едва участвовал в разговоре за столом; возможно, настолько отвык от семейных трапез, что забыл, как это делается.
    Когда кто-то из детей в четвертый раз обратился к нему, а он не ответил, Кейт швырнула вилку на стол и вышла из комнаты. Она, конечно, понимала, что работа есть работа и ему нужно куда-то ездить. Но вот чего от него не требовалось, так это отсутствовать, сидя здесь.
    В кухне она взяла себя в руки и попыталась успокоиться. Она смотрела на коврик перед дверью, на столик, на котором валялись ключи, почта, мобильные телефоны и стояла плошка с мелкими монетами, на ковер, где они оставляли уличную обувь, маленькие ботинки и большие туфли.
    Туфли Декстера были в грязи — к подошвам прилипли комки глины, верх забрызган. Весь день шел дождь, непрерывно, но Кейт никогда не думала, что улицы Брюсселя представляют собой огромные пространства мокрой земли, которые Декстеру приходилось преодолевать по пути в банковский офис.
    Она уставилась на грязные туфли, стараясь отделаться от возникших подозрений. Она же обещала себе держаться в стороне от всего этого, отринуть подозрения, обещала, еще когда выходила за него замуж.
    Но ведь у всех людей есть какие-то секреты. Наличие секретов есть часть человеческого бытия, и любопытство по поводу чужих тайн тоже. Равно как и грязные фетиши, расслабляющие привязанности, позорные поражения, незаслуженные, недостойные триумфы, унизительные эгоистические наклонности и отвратительная бесчеловечность. Ужасные вещи, которые люди придумывают и делают, самое низкое, что есть в их жизни.
    Например, зайти в отель в Нью-Йорке и хладнокровно совершить убийство.
    Кейт никак не могла оторвать взгляда от туфель Декстера. Из обнаруженного факта, что Маклейны занимаются грязными делами, вовсе не следовало, будто ее муж чист аки младенец.
    Ее мысли вернулись на три года назад, в Вашингтон, округ Колумбия, в середину зимы, холодной и ветреной. Она спешила по улице, торопясь на встречу в здании МВФ, прикрываясь от ветра и проклиная себя за то, что не вызвала машину. На круговой подъездной дорожке к Библиотеке клуба армии и флота из такси высаживался пассажир, и Кейт рванула туда, чтобы перехватить машину, но кто-то вышел из дверей клуба и опередил ее. Кейт остановилась, оглядываясь в поисках другой машины. Это резкое похолодание случилось совершенно неожиданно.
    Ее взгляд упал на скамейку на Фаррагут-сквер, через улицу от нее. Это была не первая скамейка от угла и не вторая; она стояла ярдах в пятидесяти от входа в парк. И на этой скамейке, в своей безошибочно узнаваемой охотничьей шапке в красную клетку, которую она заказала по почте из Арканзаса, сидел Декстер. С каким-то незнакомым мужчиной.

    Когда Декстер заснул, Кейт села перед камином и начала составлять список всех возможных причин, по которым ФБР могло отдать своих агентов «взаймы» Интерполу, чтобы они работали здесь, в Люксембурге, где их жизнь неожиданно переплелась с жизнью бывшей сотрудницы ЦРУ. Каждой такой возможности Кейт давала цифровое значение, оценивая ее силу и вероятность. И самые низкие оценки — от единицы до пяти баллов — присвоила объяснениям, не имевшим ничего общего с ней самой или Декстером. Далее следовали вероятные причины, связанные только с Декстером, по ее оценке — от трех до семи баллов. И большая их часть была совершенно безобидной.
    Но имелись также варианты и сценарии, которые крутились вокруг нее самой, оцененные в восемь и девять баллов, вне зависимости от уверений Хайдена, что эти агенты охотятся не за ней. Весьма вероятно, что это стало результатом путаницы или недоразумения; в отношениях Бюро и Управления всегда присутствовали ложь и конфликт интересов. Могло случиться и так, что они ее защищают, следят за кем-то, охотящимся на нее. Или же следует признать, что ее уход из ЦРУ был слишком внезапным и, возможно, подозрительным; могли также появиться какие-то новые данные или свидетельства, привлекшие внимание ее бывшего начальства, и в результате она стала подозреваемой в преступлении, к которому не имела никакого отношения.
    В итоге она аккуратно положила список на тлеющие угли затухающего камина.
    В ту холодную ветреную ночь в Вашингтоне, когда в старых шестифутовых окнах тряслись и дрожали в переплетах стекла, Кейт билась над проблемой: спросить ли Декстера о его появлении на Фаррагут-сквер и как это лучше сделать? В конце концов она решилась на нейтральный вопрос: «Что-нибудь особенное было сегодня?» И получила в ответ: «Не-а».
    Тогда она отложила эту проблему в долгий ящик, запечатала в конверт и упрятала поглубже в память, чтобы открыть, когда потребуется. Она не желала знать секреты своего мужа, если, конечно, это не станет абсолютно необходимо.

Глава 16

    — Привет! — сказал Декстер. — Как делишки? — В трубке трещали статические разряды, как обычно, когда он звонил из этих автоматов, этих приютов уголовников, из этих мест, куда мотался, по всей вероятности, помогая всяким мошенникам укрывать свои денежки или чем он еще там занимался, вынужденный лгать собственной жене.
    Кейт вздохнула, замотанная детьми, злая на мужа.
    — Отлично, — ответила она, отходя подальше от детей. — Все просто прекрасно.
    — Действительно? Твой голос…
    — Какой?
    — Ну, не знаю…
    Она выглянула в окно, на восточный край неба, освещенный слабеющим светом, переходящим в мерзкие сумерки без видимого захода солнца.
    — Все в порядке?
    Все далеко не в порядке, отнюдь. Но что она могла сказать, пользуясь открытой линией с Цюрихом?
    — Да, — ответила она резко, словно выплюнув это односложное слово как сигнал, что тема закрыта. — И когда ты вернешься?
    Пауза. Потом:
    — Да, я как раз об этом…
    — Черт бы тебя побрал!
    — Да-да, я знаю. Мне, правда, очень жаль.
    — Завтра День благодарения, Декстер. День благодарения!
    — Ага. Но люди, на которых я работаю, не знают, что такое День благодарения. В их календаре завтра — просто четверг.
    — Да как бы там у тебя ни было, это что, не может подождать?! — спросила она. — Пусть кто-то другой этим займется!
    — Послушай. Мне это так же не нравится, как и тебе.
    — Это просто слова.
    — Что ты хочешь доказать?
    И зачем она затеяла эту ссору?!
    — Ничего!
    Молчание.
    Ну положим, она отлично знала, зачем затеяла ссору. Потому что была в ярости, потому что ФБР и Интерпол по какой-то причине суют нос в ее дела, потому что однажды приняла ужасное решение, и оно будет вечно ее преследовать, к тому же единственный во всем мире человек, которому она верила безоговорочно, лжет ей.
    Возможно, он лжет с какими-то благородными целями. А может, его ложь вовсе не причина ее злости. В конце концов, он не заставлял ее заниматься низкими, аморальными делами. И не заставлял держать это в тайне. Он не принуждал ее заводить детей, приносить в жертву свои амбиции и честолюбие, навсегда бросить работу и уехать за границу. Он не неволил ее заботиться о детях, заниматься уборкой и покупками, готовкой и стиркой — и все это без его помощи. Он не обрекал ее на одиночество.
    — Я могу с ними поболтать?
    На ум приходили едкие реплики. Но она их так и не высказала. Потому что вовсе не на Декстера разъярилась. Это была она сама. И возможно, Декстер вовсе не врал ей, никогда не врал.
    Она положила телефон на стойку и отошла от нее, словно от сгнившего, протухшего персика.
    — Бен! — позвала она. — Джейк! Папа звонит!
    Прибежал Бен.
    — Мне надо в туалет. Я какать хочу. — Он был в панике. — Можно, я сперва покакаю?
    Кейт затеяла эту ссору, потому что завтра День благодарения, а она не ощущала благодарственного настроения.

    Кейт растянулась на софе, просматривая разные каналы, спортивные передачи из Италии, футбол из Испании, убогие драмы производства Би-би-си и бесконечный набор программ на французском и немецком. Дети наконец уснули после изматывающего разговора об отсутствии Декстера. Они скулили и плакались, а Кейт пыталась — героически пыталась, по ее собственной оценке! — подавить растущее раздражение и иррациональное желание заклеймить и обругать его или, наоборот, выставить все в благоприятном свете. Она по-прежнему пыталась поддержать мужа и детей, пыталась не забывать, что таким образом поддерживает и себя.
    Ей слышался смех тинейджеров, доносившийся из бара в квартале отсюда, пронзительные выкрики, отдающиеся эхом от булыжной мостовой. Она уловила несколько слов на английском. Это были юные экспаты, лет шестнадцати-семнадцати, они курили «Мальборо лайтс» и пили коктейль «Ред булл», это водочное пойло, от которого их потом рвало в вестибюлях многоквартирных домов, окружавших эти пабы, а португалки-уборщицы, приходившие на работу еще до рассвета, таща за собой здоровенные ведра на стальных колесиках со швабрами, торчащими ручкой вверх, первым делом осматривали ближайшие вестибюли и убирали блевотину тинейджеров.
    Это не вина Декстера, он не повинен в ее злости. Это ее собственная вина. Все решения, приведшие к нынешнему положению, были ее собственными. Включая решение ни в чем его не подозревать.
    Она уставилась на мерцающий экран, это был какой-то голландский канал, и по нему шел недублированный американский телефильм середины восьмидесятых. Прически и одежда, машины и мебель, даже светильники — все выглядело точно так, как и должно было выглядеть. Интересно, сколь многое можно почерпнуть из единственного кадра на экране!
    Кейт больше не желала открещиваться от своих подозрений в отношении Декстера. Теперь она уверилась, что до сего момента занималась именно таким вот открещиванием.
    Но ей и не хотелось вступать с ним в конфронтацию, ругаться, требовать каких-то объяснений. Он был не так уж глуп и мог сконструировать вполне приемлемую ложь. Допрос, выяснения не принесли бы никаких результатов, лишь насторожили бы его, убедили, что она что-то подозревает. Задавать ему вопросы — не способ понять происходящее. Если бы он захотел сказать правду, то давно бы это сделал. Но он не захотел.
    Кейт уже знала, как действовать. Но сперва Декстер должен вернуться домой.

    — Привет, семейство! — закричал Декстер от двери. В руке у него была бутылка шампанского.
    — Папа! — Мальчики бросились к нему в объятия. Кейт только что усадила их за обеденный стол, застеленный газетами, на которых стояли два новеньких набора акварельных красок, куча кисточек и целая батарея баночек с водой. Тема рисунка: «Что я хочу сделать в следующие праздники». Кейт задала тон, изобразив некую сцену в Альпах, — так она начала свою пиар-кампанию с целью переменить их планы на Рождество, одновременно заняв ребят делом. Двух зайцев одним выстрелом. Мальчики нарисовали собственные варианты снежных сцен, и Кейт прикрепила их к дверце холодильника. «Ты хитрющая сука», — признала она, сочтя это очень точным определением.
    — А это зачем? — Кейт ткнула кухонным ножом в сторону бутылки, украшенной гербами, медалями и золотой фольгой, усеянной капельками конденсата.
    — Папочка, иди посмотри, что я нарисовал!
    — Минутку, Джейки, — сказал он и повернулся обратно к Кейт. — Мы будем праздновать. Я — нет, мы — заработали сегодня двадцать тысяч евро.
    — Что?! Как здорово! Откуда? — Кейт сумела убедить себя, что ее низкие подозрения ничего не стоят. Ей следовало быть выше подозрений.
    — Помнишь, я тебе рассказывал про деривативы?
    — Нет. И что это вообще означает?
    После достаточно продолжительной паузы он сказал:
    — Не важно. Но в любом случае я нынче ликвидировал кучу разных финансовых инструментов, и доход составил двадцать кусков.
    Декстер открывал дверцы шкафа в поисках винных бокалов.
    — Вон там. — Кейт указала нужное направление кухонным ножом. Сейчас, когда он наконец рядом, нож стал как-то неуместен. И она положила его на стол.
    Декстер вытащил пробку и разлил шампанское по бокалам. Пена взметнулась к самым краям и стала медленно оседать.
    — Ура!
    — Ура, — ответила она. — Мои поздравления.
    — Папочка! Ну пожалуйста!..
    Кейт перенесла бутылку в столовую. Декстер присел к столу, пытаясь понять, что изображено на сохнущих акварелях. Художество вышло довольно абстрактным.
    Он выглядел совершенно счастливым. «Сейчас, — решила Кейт, — вполне подходящий момент».
    — Я вот тут подумала, — начала она, — что вместо Midi[68] нам лучше поехать кататься на лыжах. На Рождество.
    — Ха! — Обычная его прелюдия перед шуточками и насмешками. — Тебе явно не хочется, чтобы эти денежки немножко отлежались и остыли, а?
    — Нет, дело совсем в другом. Я и раньше об этом думала… ну, ты сам знаешь. А на лыжных курортах еще полно свободных мест.
    — Но юг Франции, — возразил он, — входит в пятерку наших приоритетов.
    Пятерка наших приоритетов. Сейчас в этом списке значились Париж, Лондон, Тоскана, Коста-Брава и юг Франции в очень широком смысле — Ривьера или Прованс, может, Монако, которое, в общем-то, уже не Франция, однако на практике почти то же самое, если не вдаваться в логистические детали.
    Декстер обсуждал с Кейт этот список еще в Лондоне, несколько недель назад. Международная школа с преподаванием на английском вдруг закрылась по каким-то причинам, поэтому они быстренько сложили сумки и рванули в аэропорт, успев на ранний рейс, добрались до отеля к десяти утра, бросили там вещи и ринулись в город, окунувшись в мерзкую осеннюю погоду и атмосферу всех этих маленьких улочек и площадей, кованых ворот и изгородей, строгих фасадов и уютных на вид каретных сараев и мощенных булыжником извозничьих дворов. И в ласкающие ухо звуки английского языка — везде и всюду.
    Они ненадолго задержались, любуясь великолепным видом Уилтон-Кресент, полукольцом обнимающим Белгрейв-сквер, — здесь повсеместно торчали камеры наружного наблюдения. Декстер настоял, чтобы они непременно посмотрели этот район, эту улицу. Она тогда не поняла, зачем ему это.
    Кейт наблюдала, как дети бегают по тротуару, возбужденные одним только видом. Да много ли им надо…
    У тротуара напротив них стояли винтажный «роллс-ройс» и новехонький «бентли», сверкая эбонитово-черным лаком и сияющим хромом. Декстер взглянул на номер дома, сделал несколько шагов к следующему и остановился. Дома были совершенно одинаковые.
    — Возможно, когда-нибудь мы здесь поселимся.
    Она изумилась:
    — Да у нас вовек не будет столько денег!
    — А если за деньгами дело не станет? Где бы ты хотела тогда жить? Здесь?
    Она лишь пожала плечами, отмахнулась от него. Глупые мечты!
    Он тогда назвал ей эту «пятерку приоритетов», и она заразилась его планами. Вместо Коста-Брава предложила Нью-Йорк.
    — Может быть. Когда-нибудь, — ответил он. — Но мне не хочется фантазировать на тему жизни в Штатах. Не сейчас. Пофантазируем лучше, где мы будем жить в Европе. Когда я разбогатею.
    — Неужели? И когда конкретно ты собираешься разбогатеть?
    — Ну, не знаю, — поскромничал Декстер. — У меня есть план. — Развивать эту тему он не стал, а ей и в голову не пришло, что у него действительно имеется некий план разбогатеть. И вообще, разве такое ему по силам?!
    — Итак, хочешь покататься на лыжах? — спросил он, окруженный детьми и плодами их воображения. — И как мы туда попадем? Нет смысла тащиться двенадцать часов на машине.
    — Ну, это лишь один из вариантов.
    Декстер поднял глаза, словно глядя поверх очков, которых никогда не носил и не имел. Жест, заимствованный из какого-то фильма.
    — Я готова признать, что это не лучший вариант, — сказала Кейт. — Можно и самолетом.
    — Куда?
    — В Женеву, — небрежно ответила она, словно это была не самая важная причина для такой поездки.

    За шампанским перед ужином последовало белое бургундское, жаркое из телятины, а потом Кейт достала бутылку «Арманьяка», который Декстер потихоньку потягивал — один бокал, второй, — пока она укладывала мальчиков.
    Затем они говорили о лыжах, об отпуске, выпили еще бренди, включили музыку, а в камине горел огонь; за сим последовали любовные игры на диване и весьма энергичный секс прямо на полу. Завершили они все это поздно, выпив еще, и немало.
    Так что утром Декстер спал долго, как это обычно бывало после «Арманьяка». Когда Кейт вернулась, отвезя детей в школу, он все еще был дома — редкий случай — и неспешно собирал свои вещички, готовясь уходить. Они обменялись нежным поцелуем у двери, которую она закрыла за ним, и мощный тяжелый замок щелкнул, запирая вход.
    Кейт стояла в передней, возле столика с ключами. В углу валялось несколько кусочков засохшей грязи, отброшенных к плинтусу, — физические свидетельства занятий Декстера на прошедшей неделе, когда он заявил, что едет в Брюссель.
    Ключи были по-прежнему у нее в руке, пальто она снять не успела. Кейт дождалась, пока прекратилось гудение лифта, и тоже вышла.

    Она чувствовала всю унизительность своих действий, почти физически ощущала патологическую неправильность подобного поведения — слежки за собственным мужем с целью выяснить, где расположен его офис. За десять минут пешего перехода до бульвара Руаяль Декстер ни разу не оглянулся, не проверил, нет ли за ним хвоста. И не делал попыток от кого-то спрятаться, что-то скрыть.
    Он быстро прошел через общественные помещения первого этажа невзрачного восьмиэтажного здания — голый бетон конца шестидесятых, немодное, уродливое, чисто функциональное сооружение. В открытых коридорах теснились разные заведения — химчистка, бутербродная, табачная лавочка, пресса, аптека, ресторанчик итальянской кухни. В Люксембурге повсюду торчали печи для выпечки пиццы, работающие на обычных дровах, да и по всей Европе тоже; точно так же обстояло дело со свежей моцареллой. Пицца обычно оказывалась очень вкусной.
    Декстер вошел в застекленный вестибюль и нажал кнопку вызова лифта, подождал, вошел в кабину с мужчиной такого же возраста. И поехал на третий или на пятый этаж.
    Кейт обошла по периметру это похожее на бункер здание — все входы в него просматривались с поста охранника, сидевшего за столиком в вестибюле. Она оглядела окна: без внешних карнизов, четыре стороны дома выходят на забитые улицы, на переполненные людьми тротуары со множеством магазинчиков розничной торговли — через квартал отсюда расположен местный общественный центр и центральный автобусный парк; повсюду снуют чиновники и прочие официальные лица и военные, везде мундиры, оружие и камеры наблюдения, бульвар битком набит международными банками, улицы вокруг заполнены машинами банкиров, заезжающих в свои подземные гаражи, — приглушенных цветов «ауди», и «БМВ» людей семейных, и роскошные желтые «ламборгини», и красные «феррари», которыми управляют холостяки.
    Деловой центр, сплошной бизнес и государственные учреждения. Безопасность обеспечена по высшему разряду. Гораздо лучше, чем вокруг офиса Билла. И нет ни единого способа проникнуть туда через окно.
    Здесь ей придется воспользоваться парадным входом при полном свете дня.

Глава 17

    — Мамочка! Иди сюда, скорее!
    Джейк внезапно вскочил из-за стола на игровой площадке, задыхаясь от волнения.
    Прошло уже много дней в обычной суете, как в густом тумане, — сплошь уборка кухни, закупки провизии, чистка кастрюль. Поиски подарков для школьных учителей, пока дети рисовали поздравительные праздничные открытки для своих лучших друзей, посещение рождественских концертов. Утренние посиделки за кофе и ленчи с другими мамочками. Посещение рождественских рынков и распродаж.
    У Кейт было множество причин не видеться с Джулией. День за днем она увеличивала дистанцию между ними, устанавливала подушки безопасности, защиту от любого случайного взрыва. Больше времени проводила с англичанкой Клэр или с датчанкой Кристиной.
    — Что случилось, милый? — спросила она у Джейка. — С Беном все в порядке?
    — Бен в порядке.
    Кейт с облегчением перевела дыхание.
    — Это Колин расшибся.
    Тут же рядом возникла Клэр. Они вместе скатились по травянистому склону к пиратскому кораблю. Там уже собралась группа детей, окруживших лежавшего на засыпанной гравием площадке мальчика, на макушке у него была открытая рана, из которой текла кровь.
    — Ох, дорогой мой! — выдохнула Клэр, осматривая голову Колина. Мальчик был в шоке. Она обернулась к Кейт: — Я не хотела бы тащить Жюли с собой в больницу. А Себастьян, конечно же, сейчас в Риме. — Она сняла кашемировый шарф и промокнула кровь на голове Колина, потом плотно прижала его к ране, пытаясь остановить кровотечение. — Если вы не против, — продолжала она довольно спокойно, — я бы попросила вас приглядеть за Жюли в наше отсутствие. Боюсь, мы застрянем на несколько часов в этой педиатрической клинике.
    — Да-да, конечно.
    Клэр взглянула на часы:
    — Скоро ужин. Но Жюли съест все, что дадут. Правда, милая?
    — Да, мам.
    — Вот и умница.
    Клэр улыбнулась Кейт слабой, но искренней улыбкой. Взяла своего младшего ребенка на руки и направилась к машине, чтобы ехать в больницу. Именно такого несчастья Кейт опасалась больше всего: на кону сейчас стояло здоровье ребенка — здесь, в чужой стране, где все говорят на непонятном языке, а ты одна-одинешенька.
    Кейт всегда была уверена, что она — женщина сильная. Но ей не приходило в голову, что сильных женщин вокруг полным-полно и они живут обычной повседневной жизнью, в которой нет необходимости носить оружие и толкаться среди отчаянных мужчин, а вместо этого спокойно везут пострадавшего ребенка в клинику, даже находясь вдали от родного дома. Вдали от родителей, от родственников. От школьных приятелей и бывших коллег по работе. Там, где им не на кого опереться, кроме самих себя.

    На следующий день Кейт ступила на мощенную булыжником узкую улочку, отправившись за очередной сумкой для подарков, украшенной ленточкой, — снова презента к очередному дню рождения, а детей — на игровую площадку перед длинным торговым моллом, теперь в бельгийском пригороде.
    — Ох, бог ты мой! — Джулия остановилась прямо перед ней. Рядом стоял пожилой мужчина. — Как поживаешь? — Она наклонилась и поцеловала Кейт в обе щеки.
    — Привет, Джулия. Извини, я не отвечала на твои звонки, просто была…
    Но Джулия лишь отмахнулась.
    — Познакомьтесь, это мой отец, Лестер.
    — Зовите меня просто Лес.
    — Пап, это Кейт. Одна из моих близких подруг.
    — Очень рад.
    Кейт осмотрела его — неподходящий человек, неподходящая встреча.
    — Я тоже рада.
    Этот типчик, Лес, был в стандартной униформе американского пенсионера — штаны цвета хаки, рубашка-поло с открытым воротом, уличные ботинки. Пуловер из овечьей шерсти с надписью Highlands на груди — миленький такой пуловерчик, видимо, подарочек от сотрудников по корпорации по случаю выхода на пенсию, мода конца девяностых. Подобный тип одежды носят отставные сотрудники правоохранительных органов, стараясь выглядеть кем-то иным.
    — Вы сюда надолго? — спросила Кейт. — И откуда сейчас?
    — Прямо из дома! Да, я решил, что наконец пришло время приехать и поглядеть на этот городок, навестить мою маленькую Джульку. Прелестный городок, не правда ли?
    Кейт поразилась, с какой наглостью этот тип проигнорировал ее первый вопрос.
    — Всего неделя прошла после Дня благодарения, — заметила она. — В такое время люди обычно не навещают родственников.
    Лестер улыбнулся:
    — Ну что тут скажешь? Я не подхожу под общие стандарты.
    — Слушай, Кейт. — Джулия положила руку на ее плечо. — Что вы делаете нынче вечером? Как насчет того, чтобы вместе с Декстером присоединиться к нам за ужином?
    Кейт вытаращила глаза, судорожно пытаясь найти причину для отказа, но поняла, что это просто глупо.
    — Конечно, мы приедем.

    — Папочка!
    — Привет, Джейк! Как ты?
    — Папочка, посмотри, что я соорудил! — Джейк держал в руках обрезки картона от коробок из-под круп — они были склеены, скреплены липкой лентой и пришпилены степлером к половинкам пластиковых бутылок от воды. Кейт в последнее время собирала всякое барахло, годное для переработки. Складывала кусочки ткани, осиротевшие одинокие носки, старые спортивные штаны — но это предназначалось совсем для другой задумки. Она решила расширить границы детского творчества, дополнив его простенькими кулинарными навыками — например, чисткой яблок для яблочного соуса, отбивкой мяса для шницеля и так далее. Она задумала использовать активность детей в своих занятиях, не считая ее больше досадной помехой.
    — Здорово, — неуверенно сказал Декстер, осматривая странное сооружение. — И что это такое?
    — Это робот! — Как будто и так непонятно.
    — Да, конечно. Отлично сделано! — одобрил Декстер. — Прекрасный робот. — Он повернулся к Кейт: — Значит, приехал папаша Джулии? А ты нашла, кто посидит с детьми?
    — Бебиситтер будет здесь через несколько минут. Мы встречаемся с ними в ресторане в семь. Но придут только Джулия и ее отец. Билл не может. Или не хочет.
    — Ну и ладно. — Декстер бросил взгляд на часы, резко повернув руку, чтобы видеть циферблат. — Ну, ребята, а вы чем занимаетесь? И что будем делать? Папа дома, до ужина можно кое-что успеть, так что займемся, чем вам хочется.
    — «Лего»!
    Декстер, казалось, был взвинчен, чем-то раздражен, слишком энергичен. Какой-то возбужденный, даже ошалевший. Может, наркотики? Вот это окажется сюрприз!
    — О’кей, пусть будет «Лего». Поехали! — Он открыл дверцу шкафа, вытащил коробку. — В бюро один ящик разболтался, — вдруг сообщил он без какой-либо причины. Кейт никакого разболтанного ящика не замечала. И была удивлена этим неожиданным всплеском интереса к домашним делам. — Вы, ребята, начинайте с «Лего», а я пока что-нибудь придумаю насчет этого ящика.
    Нет, Декстер совсем не такой человек…

    — Итак, почему вы здесь оказались? В Люксембурге.
    Они сидели в угловом кабинете пивного ресторана на Пляс д’Арм. Площадь перед ними пестрела деревянными лотками для рождественского рынка, увешанными светильниками и украшенными венками. Стук молотков и завывание портативных электрогенераторов сквозь то и дело распахивающиеся двери проникали в зал вместе с холодом. Зимой в Люксембурге вообще не следует снимать свитер и куртку. Холод подстерегает везде и всюду.
    — Из-за моей работы. Я занимаюсь банковским делом.
    — Банковским? Да нет! Какие могут быть банковские дела в Люксембурге?! — Лестер с его красномордой веселостью и беззлобным сарказмом старательно создавал образ «отец подруги», каким его описывают в романах. Он переоделся, сменил свои одежки для гольфа на темно-синий блейзер, глаженые брюки цвета хаки и оксфордскую рубашку, застегивающуюся сверху донизу. Как будто прямо из офиса, только галстук оставил в своем «бьюике». Карикатура на самого себя.
    — Вы вообще откуда, Лес? — спросила Кейт.
    — Ну где мы только не жили, правда, Джулька? Но теперь я обитаю возле Санта-Фе. Бывали в тех местах?
    — Нет, кажется, не бывала.
    — А вы, Декстер?
    Он покачал головой. Жуткий выброс энергии иссяк, теперь он был тих и скромен.
    — Прекрасная там местность. Очень красиво.
    — А вообще вы из Чикаго? — спросила Кейт.
    — Ага, мы там жили некоторое время.
    — Я и там никогда не бывала.
    — Хм. Но наверняка вы успели покататься по Европе. Джулия говорила, что тут все этим занимаются. Так?
    — Да, наверное.
    — Вот и я собираюсь — куда я собираюсь? Ну, к примеру, в Амстердам, в Копенгаген, в Стокгольм. Есть какие-нибудь идеи на этот счет? — Лес перевел взгляд с Кейт на Декстера и обратно на Кейт, давая тем самым понять, что именно от нее ожидает ответа.
    — А что вас конкретно интересует? — спросила она.
    — Отели. Рестораны. Достопримечательности. Я в этих краях никогда раньше не бывал, да и вряд ли соберусь сюда снова. Решил поглядеть на эту часть света, пока еще не помер.
    Кейт улыбнулась:
    — Из этих трех городов мы были только в Копенгагене.
    Принесли заказанные блюда, огромные тарелки, заполненные чем-то коричневым и бежевым — свиная лопатка, баранья нога. Перед Кейт поставили шницель с жаренной в масле картошкой. Единственной зеленью на столе была мелко нарубленная петрушка.
    — А где вы живете? — спросил Лес. — Гостиница приличная?
    — Неплохая.
    — Сколько звезд?
    — Кажется, четыре. Может, три.
    — Нет, боюсь, мне это не подходит. С моим старческим маразмом мне нужно только пять звезд.
    — Тогда ничем не могу помочь, Лес. — Кейт бросила взгляд на Джулию, которая тоже сидела тихо и выглядела сонной.
    — Тут, Лес, боюсь, мы вас разочаруем, — улыбнулась она. — У нас дети и скромный бюджет, мы вообще-то не гоняемся за самым лучшим.
    — Ограниченный бюджет? А я-то полагал, что все вы, люксембургские банкиры, богаче самого Креза. — Теперь он смотрел на Декстера.
    — Возможно, — сказал тот. — Но я-то не банкир. Я занимаюсь банковским делом, но моя работа больше связана с Ай Ти.
    — Ай Ти? — Лес, казалось, был потрясен. — Однако!
    — Разве это так необычно?
    — Нет-нет, совсем нет. Просто я никак не думал, что люксембургский банк возьмет на работу американца для занятий в области Ай Ти.
    — Почему нет? — спросил Декстер.
    — Ну, это вроде стало уже специализацией не Америки, а всего остального мира. Не так ли?
    Декстер опустил взгляд в тарелку.
    — Понимаете, то, чем я занимаюсь, больше связано с системами безопасности. Я консультант по этим вопросам. Помогаю банкам обеспечить непробиваемость их защиты.
    — И как вы это делаете?
    — Самое главное здесь — постараться поставить себя на место хакера. Определить, что он может предпринять. И как будет это делать. Я пытаюсь провести атаку на компьютерную сеть и найти в ней слабые места, на которые может наброситься хакер. Я задаю себе вопрос: за чем он станет охотиться? И как постараться это найти?
    — Вы имеете в виду слабые звенья в компьютерных сетях?
    — Да. Но также и человеческие слабости.
    — А что это означает?
    — Это означает слабости, заставляющие людей терять бдительность. И доверять тем, кому доверять не следует.
    — Вы имеете в виду манипулирование людьми?
    — Да. — Декстер и Лестер смотрели в глаза друг другу. — Полагаю, именно это.

    Только после секса Кейт больше всего хотелось поговорить с Декстером. Сообщить ему, что Билл и Джулия — агенты ФБР. Рассказать, что она знает о его вранье, и потребовать объяснений.
    Во время работы в ЦРУ беседы в постели значительной роли не играли. Но теперь она осознала, какие это дает огромные преимущества и выгоды — заниматься сексом с человеком, чтобы заполучить нужную информацию. И даже задумалась, не могло ли осознание этой истины полностью поменять в прошлом ее карьеру и поведение.
    Она уставилась в потолок спальни, снова не в силах завести разговор. Даже имея возможность начать с нейтрального «Лестер вовсе не отец Джулии», она не могла заставить себя открыть рот.
    Декстер собирается на пару дней в Лондон. Можно подождать.

Глава 18

    — Тебе вовсе не нужно ехать, — заявил Декстер, складывая вещи. — Я могу взять такси. — Он закрыл дорожную сумку, коротким агрессивным движением застегнув молнию. — Или тебе так нравится посещать наш маленький уютненький аэропорт? Или так хочется наконец от меня избавиться?
    — Ага, просто секунды считаю, — сказала она, намеренно не глядя в его сторону.
    Он забрал со столика в передней свою связку ключей и сунул ее в сумку компьютера. Связка была на серебряном кольце с брелком, которое ему презентовал агент из бюро недвижимости, когда они заперли свой дом в округе Колумбия. На брелке были выгравированы его инициалы. Кейт получила точно такой же, но давно убрала его в шкатулку с украшениями. Пользоваться похожими друг на друга кольцами для ключей — значит, навлекать на себя беды и несчастья.
    Теперь на кольце Декстера висели ключи от их люксембургской квартиры, а также два незнакомых, как она заключила, от его офиса, плюс один маленький ключик от велосипедного замка, которым он редко пользовался, если вообще когда-нибудь пускал в дело. И еще одно устройство там болталось — флешка в прочном стальном корпусе, закаленном, недоступном чужим рукам, с секретными кодами и паролями и даже с системой самоуничтожения. Такое где попало не приобретешь, это серьезный гаджет.
    — Так ты в Лондон летишь? — спросила она, прикрывая за собой дверь.
    — В Лондон.
    Спустившись в подземный гараж, Декстер засунул сумку с компьютером и прочную дорожную сумку «Самсонайт» в багажник, уложив их на черный коврик, профессионально вычищенный несколько недель назад на парковке под торговым центром в Кирхберге, куда Кейт записалась заранее; его мыли, пока она занималась шопингом наверху: бакалея, DVD, игрушки, рождественские подарки, упаковка нижнего белья для мальчиков, которые росли так быстро, что каждые несколько месяцев им приходилось закупать все новое, большего размера, поскольку старое становилось маленьким и тесным.
    Кейт открыла водительскую дверцу и притворилась, будто раздумывает, не снять ли пальто. Потом прошла к багажнику. Бросила нервный взгляд на мужа, хотя твердо знала, что ее не видно ни в зеркале заднего вида, ни в боковых; она была точно уверена, что находится вне поля зрения Декстера.
    Верхний свет в гараже погас, отключенный автоматическим таймером. Теперь освещение исходило только от светильников в салоне машины — слабеньких, установленных в местах, где можно удариться обо что-то головой или споткнуться.
    Кейт нащупала сумку с компьютером и аккуратно положила на нее свое пальто — тяжелую груду синей шерсти, шелковой подкладки и латунных пуговиц. И покашляла, заглушая звук открываемой молнии. Ухватила кольцо с ключами, зажала их в ладони, чтоб не зазвенели. Снова покашляла, закрывая молнию, и сунула ключи в карман, одновременно захлопнув заднюю дверцу. И хотела было…
    Декстер стоял рядом. Кейт замерла на месте, задержав дыхание. Застукал!
    Он уставился на нее, она — на него. Прошло несколько секунд. Так. Все пропало!
    — Ты что тут делаешь?
    Она молчала, не в силах открыть рот.
    — Кейт?
    Вокруг было темно, она не видела выражения его лица.
    — Кэт?!
    — Что?
    — В сторонку можешь сдвинуться? Пожалуйста.
    Она сделала шаг назад, и Декстер открыл заднюю дверцу универсала. Схватил сумку с компьютером. И посмотрел на Кейт. Зажглось освещение багажного отсека, и ей стало видно его лицо — на нем было написано беспокойство и замешательство. Она стояла как парализованная. Что теперь будет? Что станется со всей ее жизнью?
    Декстер расстегнул молнию, сунул руку в сумку, пошарил. Снова бросил на нее вопросительный взгляд и опять стал шарить внутри, хмуря брови.
    Кейт не шевелилась.
    В конце концов Декстер вытащил из сумки пластмассовую коробку, опутанную проводами.
    Она по-прежнему не могла двинуть ни единой мышцей. Просто не могла.
    — Мне показалось, что я забыл блок питания. — Он поднес коробку к ее лицу — доказательство, что не забыл этот блок, доказательство для них обоих, к огромному их облегчению, хотя и по совершенно разным причинам.

    Кейт, шатаясь, доползла до передней дверцы, плюхнулась на водительское сиденье. Повернула ключ в замке зажигания, дрожащей рукой включила ближний свет фар и нажала на кнопку ПДУ, открывая гаражную дверь. Включила скорость, пока Декстер возился с замком ремня безопасности.
    В своей жизни Кейт лгала многим, лгала часто, чрезмерно часто, и не раз оказывалась на волосок от разоблачения. Но сейчас она обманывала собственного мужа, лгала ему, а это совсем другое. Такое невозможно считать игрой; невозможно притворяться, делать вид, будто это не их реальная жизнь.
    — С тобой все в порядке? — спросил Декстер.
    Боясь не совладать с голосом, она просто кивнула.
    До аэропорта они добрались за десять минут. Декстер сделал по дороге слабую попытку поболтать, но Кейт отвечала лишь односложными «да» и «нет». Так что он сдался и замолк, оставив ее в покое.
    Она объехала по кругу клумбу при въезде и направила машину к маленькому зданию аэропорта. Дальше последовал промежуток в одну минуту от прощального поцелуя до стойки регистрации. Тут почти никогда не было очередей, и редко хоть одна душа задерживалась на таможенном контроле. Расстояния здесь измерялись в шагах, а не в километрах, как в аэропорту имени Даллеса или во Франкфурте. От дверей их квартиры до выхода на посадку ходу было едва ли двадцать минут.
    — Спасибо, — сказал Декстер, клюнул ее в щеку и улыбнулся. И прошел на посадку. Вокруг все занимались тем же самым — целовались на прощание и выходили в двери, вылезали с пассажирских сидений других немецких машин, собирали багаж, ощупывали карманы в поисках паспортов и билетов, выдавали разные варианты только что сказанного Декстером — «Через пару дней вернусь» — и при этом думали о чем-то совсем другом.

    Из дома Кейт вышла в тот момент, когда зазвонил телефон — еще один входящий звонок от Джулии Маклейн. Кейт нажала кнопку отбоя — уже в который раз.
    Она пошла по улице под слабым дождиком — ледяной декабрьской изморосью. Было на градус выше температуры, при которой дождь обратился бы в снег. Она шла, повторяя в обратном направлении собственный путь, проделанный в прошлый раз, когда она следовала за мужем. Этой же дорогой она ходила на уроки французского, к знакомому мяснику или на почту. Так начинались все ее ежедневные странствия и перемещения — мириады задач, которыми вечно озабочена любая домохозяйка.
    Через вестибюль она проследовала, даже не взглянув в сторону охранника, вызвала лифт, поднялась на третий этаж вместе с парой итальянских банкиров, ехавших на пятый. Кейт не знала, где находится офис Декстера, — она ведь не последовала за ним в тот раз, но подозревала, что на двери не будет никакой таблички, никаких указаний, никаких фамилий. Она быстро обнаружила такую дверь, почти в самом конце коридора, освещенного флуоресцентными лампами. Первый же ключ, который она пустила в ход, открыл замок — как легко! — и дверь отворилась.
    Кейт вошла в маленькую переднюю, едва освещенную, и перед ней, в паре футов, оказалась еще одна дверь — пространство, достаточное максимум для двух человек. Но предназначенное для одного.
    Панель с номерными кнопками, огоньки горят красным — на противоположной стене.
    Сколько комбинаций можно будет попробовать? Когда система автоматически отключится? После трех неправильных попыток? После двух? Или у нее будет только один шанс, одна ошибочная попытка, после чего кодовый замок сработает, пошлет эсэмэску ему на телефон или электронное сообщение на какой-нибудь секретный адрес?
    В голове мелькали сочетания цифр, вернее, предположения насчет их комбинации: годовщина свадьбы, дни рождения детей, его день рождения или ее или, возможно, его матери или отца, номер телефона в детстве или те же цифры, но переставленные, еще какой-нибудь подменный код…
    Как угадать, что за код он использовал? Если, к примеру, что-то совсем идиотское…

    Она уже была дома, когда снова зазвонил ее мобильник — номер незнакомый, длинная вереница цифр, видимо, из-за границы.
    — Bonjour. — Она и сама не знала, почему ответила по-французски.
    — Это я.
    — Ох, привет!
    — Я забыл свои ключи, — сказал Декстер. — Или, что еще хуже, потерял их.
    — Да ну!
    — А они мне ужасно нужны. Данные с флешки.
    Она бросила взгляд на его ключи — они лежали в керамической вазе на столике в передней, точно там, где он оставил бы их, если бы оставил — нарочно или случайно.
    — И что ты предлагаешь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, никак не связанный с тем, что он, видимо, считает личной трагедией.
    — Ты дома?
    — Да.
    — Можешь их поискать?
    — Где?
    — Там, где я их обычно оставляю.
    — О’кей.
    Она вышла в переднюю, постояла у столика, глядя на лежавшие в вазе ключи.
    — Нет, здесь их нет.
    — Может, посмотришь в машине? Может, они выпали, когда я проверял, на месте ли блок питания.
    — Конечно. — Она спустилась в подземный гараж, заглянула в пустой багажник. — Да, они здесь.
    — Слава Богу! — Голос звучал хрипло, прием тут был паршивый, это же все-таки гараж.
    Она молча направилась обратно к лифту.
    — Послушай… — начал он и запнулся.
    — Да?
    «Он сейчас думает, — поняла она. — Ну вот пускай и подумает».
    — Можешь сделать мне одолжение?
    — Конечно.
    — Возьми ключи и включи компьютер.
    — Минутку. — Кейт прошла в гостевую комнату, села к лэптопу. — Что дальше?
    — Комп включен? Вставь флешку в порт.
    Она вставила гаджет в гнездо.
    — Готово.
    — О’кей. Теперь кликни два раза.
    На экран выскочило диалоговое окно.
    — Имя пользователя, — сказал он, — такое: AEMSPM217. Код доступа: MEMCWP718.
    Она записала эти две последовательности, прежде чем набрать их на клавиатуре, оставила себе для памяти — они были слишком сложны для мгновенного запоминания. Мысли неслись галопом, пытаясь определить, что могут обозначать эти цифры, но ничего путного в голову не приходило. Ничего знакомого.
    — Что это за цифры?
    — Их выдал генератор произвольных чисел. А я запомнил.
    — Зачем?
    — Затем, чтобы получить абсолютно непробиваемый код. А теперь, пожалуйста, два раза кликни по верхней иконке. Синее «I».
    Это позволило открыть приложение, на экране замелькал незнакомый логотип, потом открылось маленькое окно, еще одна серия букв и цифр — полная тарабарщина.
    — Прочти мне все, что там есть.
    — Это тоже выдал генератор произвольных чисел?
    Он не ответил.
    — Зачем тебе это?
    — Кэт! Перестань!
    — Черт бы тебя подрал, Декстер! Ты же ничего мне не рассказываешь!
    Он тяжко вздохнул.
    — Это программа, которая вырабатывает меняющиеся пароли. С ее помощью я открываю свои файлы. Каждый день — новый код.
    — А тебе не кажется это несколько странным?
    — Не кажется. Это то, чем я занимаюсь, Кэт. Работа у меня такая. И что тут странного?
    — Нет, я… Я не то хотела сказать… Извини.
    — Ладно, о’кей. Прочти мне, пожалуйста, новый код.
    — CMB011999. — Она тут же записала его и для себя. Он повторил.
    — А почему ты не держишь эту программу в своем компьютере?
    Он снова вздохнул, прежде чем ответить:
    — Потому что все компоненты многоэтапной системы безопасности необходимо хранить по отдельности. Не важно, насколько хороша система защиты, любой компьютер, включая мой, подвержен хакерским атакам. Любой компьютер, любую систему можно взломать. Любой компьютер могут украсть. Или правоохранительные органы могут его конфисковать. Он может взорваться, сгореть, если вылить на него литр керосина, его могут разбить какой-нибудь железякой, стереть память с помощью портативного низковольтного электромагнитного излучателя.
    — Ха!
    — Вот поэтому я и записал на флешку все случайно генерированные коды и пользуюсь меняющимися паролями, созданными с помощью внешнего устройства. Твое любопытство удовлетворено?
    — Да.
    — Прекрасно. Значит, я могу вернуться к работе?
    Он отключился. Кейт уставилась на диалоговые окна на экране, потом резко поднялась со стула.

    Снова на улице, на мокрых и скользких булыжниках мостовой, в плотном ледяном тумане, мимо тихих особняков и кварталов рядом со своим домом, через скромную Пляс-дю-Театр, мимо бетонного колпака над общей парковочной площадкой рядом с маленьким театром, по узким, засаженным по краю деревьями тротуарам рю Бомон — дорогие магазины детской одежды, шоколада, антиквариата, шикарно одетые женщины заходят на ленч в роскошные рестораны, японки и итальянки, — потом следует запруженный транспортом перекресток, пересечение с улицей де ла Порт-Нев, и снова на безвкусный бульвар Руаяль. И все время в нервном напряжении.
    Кейт натянула перчатки.
    Она вновь оказалась в бетонном бункере офисного здания. Поднялась в пустом лифте, прошла по длинному серому коридору и снова ступила в маленькую темную переднюю. Пальцы замерли над светящейся клавиатурой электронного замка. Она ощущала, как от кнопок исходят слабые электрические разряды, пробивая расстояние в сантиметр, отделявшее их от ее пальцев, как они проходят сквозь нее. Словно дрожь предвкушения.
    Код наверняка не сегодняшний, только что сменившийся; вряд ли Декстер полагается на память флешки, чтобы попасть к себе в офис. Это, наверное — нет, наверняка! — должен быть код, который он знает на память, он точно такой же каждый день, он не меняется. Это явно тот самый пароль, который он ей сообщил так неохотно. Она повторила это себе раз десять, нет, двадцать, пока шла сюда; это должен быть тот же самый пароль. Должен.
    А разве нельзя допустить, что, введя неправильный пароль, она будет заперта в этой маленькой передней до прибытия полиции? Или ее ударит током?
    Ей не нужно было сверяться с записью на бумажке, которую она держала в левой руке. Она набрала M, потом E и быстро остальное: MCWP и 718.
    Затем нажала на кнопку с зеленой стрелкой и замерла в ожидании, затаив дыхание…
    Замок щелкнул. Она выдохнула и распахнула дверь.
    Перед ней был еще один типично мужской офис, частное помещение, секретное, тайное, закрытое для реальных жен, так сказать, патентованных. Бумаги валяются. Фотографии в рамках — Кейт и мальчики, отдельно и вместе. Даже их свадебная фотография, черно-белая, незнакомый ей снимок, о существовании которого она и не подозревала и уж тем более не отдавала вставить в рамку, не перевозила через океан и не вешала на стену в этом тайном помещении.
    Она даже испытала некоторое облегчение при виде этого фото, словно получив доказательство чего-то хорошего, доброго.
    Письменный стол, настольный компьютер, телефон, какой-то очень сложный калькулятор, принтер. Совершенно нормальные, обычные вещи, ручки, степлер, папки, «исходящая почта», зажимы для бумаг и скоросшиватели.
    Полки, уставленные коробками с бумагами, с крупными этикетками, написанными от руки, TECH, BIOMED, MFTG, REAL EST DERIV. Пачки газет — «Файнэншнл таймс», «Инститьюшнл инвестор».
    Она не могла понять, для чего все эти вещи. Нет, понимала, что это такое, но зачем собрано здесь?
    Кейт села на вращающийся стул, высокий, эргономический, удобный, с изменяемой высотой сиденья. Посмотрела на экран дисплея, на клавиатуру, мышь и динамики, на наушники и внешний драйвер, на странную непонятную панель с окошком.
    Нажала на кнопку «Вкл.», прислушалась к жужжанию компа, глядя на загорающийся экран. И по какому-то наитию ввела имя пользователя и пароль, затаив дыхание и волнуясь, что в лэптопе Декстера и в этом компьютере используются разные системы безопасности, но тем не менее продолжая убеждать себя в обратном.
    Так оно и оказалось.
    Экран мигнул, из черного стал белым, зажужжал жесткий диск, открылось диалоговое окно, потом возник красный восклицательный знак и указание: «Проверка отпечатка пальца».
    Кейт посмотрела на странную панель на столе и поняла, для чего она нужна. Снова поражение.
    Она выключила компьютер.
    Потом подошла к книжным полкам и стала доставать бумаги из коробок, просматривать толстые пачки профессионально распечатанных отчетов о доходах, рекламных проспектов, информационных брошюр для потенциальных инвесторов, протоколов собраний акционеров — отличная мелованная бумага, многоцветные шрифты и диаграммы взлетов и падений курсов акций, оси координат, огромные хвастливые цифры в правом нижнем углу — сотни миллионов, тысячи миллионов.
    Были там и графики и таблицы, с комментариями и пометками, сложенные вдвое, с потрепанными углами, с множеством замечаний. Обведенные кружками цифры, стрелки-указатели. Записи на полях, нацарапанные как курица лапой.
    И это офис?! Нет, это не офис специалиста по системам безопасности. Это рабочее место банкира-инвестора. Или управляющего каким-нибудь трастовым фондом. Или советника по финансовым вопросам. Все эти вещи принадлежат человеку, который занимается совсем не тем, чем занят ее муж; в этом помещении обитает некто, ее мужем не являющийся.
    Кейт снова огляделась, пробежав глазами по ровненько висящим фотографиям, по окнам, выходящим на улицу с медленным движением, на офисное здание через дорогу, такое же уродливое, как это, но продукт иной архитектурной причуды. Потом поймала свое отражение в стекле, и это отвлекло ее от реальности, и она прошлась взглядом по всей комнате, как бы вывернутой наизнанку, в которой углы находятся в противоположных концах, и в одном из них висел ужасный предмет, там, где две стены сходились с потолком, и она резко обернулась в панике, в жуткой панике, поэтому сперва обратилась не к тому углу, потом определила нужный, подошла к этому предмету, сделав шаг, потом еще один, и тогда поняла — и утвердилась в этой мысли, — что предмет, на который она смотрит, тот, что висит в углу под потолком, это устройство, аппарат, он тоже смотрит на нее, этот кусочек стекла размером с монету, заключенный в пластиковый корпус.
    Видеокамера.

    Сорок минут спустя она уже сидела в машине и дожидалась, когда пробьет три часа. Снова все то же самое. Моросящий дождик превратился в настоящий ливень, который никак не проигнорируешь. В ледяной ливень.
    Она смотрела, как другие мамаши бегут во двор школы, сжимая в руках зонтики, поплотнее запахивая плащи, как вода стекает по нейлону, и коже, и прорезиненной ткани. Некоторые тащили младенцев и малышей постарше, заталкивали их на детские сиденья машин или в прогулочные коляски, борясь с ледяным потоком, льющимся сверху. Какой ужас.
    Из-за дождя вся эта толпа скопилась в краткий период времени. В обычные дни мамаши прибывали сюда как бы поэтапно, группами, и начиналось это довольно рано, с половины третьего. В обычные дни было не так заметно, какое это неорганизованное стадо.
    Так. Значит, видеокамера.
    Кейт не могла даже на минутку отрешиться от мысли о ней. Когда Декстер станет проверять видеозаписи? А если сигнал с камеры поступает на сервер, и кто-то следит за его офисом постоянно? Кто? И постоянно ли? Или же все идет только в память компьютера? Имеет ли Декстер возможность проверять записи прямо из Лондона? Или же должен вернуться в Люксембург, в офис? А это случится не раньше чем через две недели, после Нового года.
    И вообще, неужели все эти папки с бумагами принадлежат именно ему? Или какому-то его клиенту, кто бы он ни был? Может, камера видеонаблюдения тоже собственность этого клиента? И вообще все это непонятное содержимое офиса не принадлежит Декстеру?
    Кейт выбралась из машины, борясь с непрерывным потоком вопросов, ступила под дождь, присоединилась к стаду мамочек, зашагала вместе с ними, вошла в школьный двор как раз в тот момент, когда первые дети начали выскакивать из дверей и прыгать прямо в лужи, свободные, счастливые, не обращая внимания на жуткую погоду. Вообще ни на что не обращая внимания.
    Интересно, когда именно ее застукают и прихватят? И кто?

    В мозгу Кейт все время крутилась одно и то же выражение: «Польза сомнений». Она должна была все рассказать Декстеру, разрешить его сомнения. И он должен был все рассказать ей, разрешить ее сомнения. И вообще это следовало бы внести во взаимные клятвы, которыми обмениваются при заключении брака. Это более важно, чем «в богатстве и бедности, в здравии и в болезни любить и поддерживать, пока смерть не разлучит нас». Польза сомнений.
    Ну и как ей теперь с ним объясняться?! Какие рациональные причины привести, чтобы оправдать свое проникновение в его офис, то, что она сперла у него ключи, вломилась к нему, разнюхивала и высматривала?
    Может, поддерживать иллюзию, будто ключи выпали из его сумки? Или сказать, что он сам дал ей все коды и пароли, сообщил их по телефону, а она просто не сумела противостоять искушению?
    Или же избрать агрессивный метод: она ведь вполне могла свалить все на свое неуемное любопытство, проистекающее из его чрезмерной секретности. «Если бы ты сам мне все рассказал, — могла она ему заявить, — все, что угодно, тогда, возможно, мне бы это совсем и не понадобилось. Это все твоя вина, — могла бы она бросить ему обвинение. — Ты сам меня заставил так поступить».
    Но как — как?! — объяснить, откуда ей известно, где расположен его офис?
    И еще одно: если всю эту проклятую ситуацию перевернуть наоборот, какие он сможет привести объяснения?
    Он, вполне вероятно, занимается именно тем, о чем говорил ей: работает в банке консультантом по системам компьютерной безопасности. И связан исключительно с электронной памятью. Вся его информация находится в компе, в который ей нет доступа. На бумаге — никаких сведений касательно профессиональных дел. А зачем же тогда все эти папки в его офисе? Или это развлечение в свободное время, хобби, любительские упражнения?
    Или что? Что-то другое?
    Декстер, несомненно, каждый месяц делал весьма значительные прибавления к их текущему счету и больших сумм с него не снимал. Кто-то хорошо платил ему за что-то. Кто? И за что?
    И конечно же, никакая не случайность, не простое совпадение, что Джулия и Билл, как выяснилось, служат в ФБР и откомандированы в распоряжение Интерпола: они, по всей вероятности, расследуют нечто, связанное либо с ней, либо с Декстером. Почему?
    У Кейт было такое ощущение, что она слишком долго прожила тайной жизнью, когда никто ничего не знал о ней, о том, кто она такая и чем занимается. А теперь положение радикально изменилось, все эти люди каким-то образом оказались по ту сторону баррикады — к огромному сожалению! — и ей необходимо кардинально пересмотреть все, во что она когда-то заставила себя поверить, все, относящееся к ее мужу.
    Она нагнулась над мальчиками, проверила, как пристегнуты их привязные ремни — кожа при прикосновении к холодным металлическим пряжкам тут же мерзла, острые углы врезались в ладонь.
    Конечно, Декстер, вполне вероятно, ни в чем не виновен. У него могут найтись объяснения — да и она о них уже не раз думала или даже не может себе представить. А виновной окажется она сама. Именно она — цель расследований Интерпола. А ее преступление — дело Торреса.
    Она забралась на водительское сиденье.
    Чего она никак не могла объяснить, так это то, каким образом давно забытое дело вновь стало объектом расследования. Либо имеются какие-то улики против нее, улики пятилетней давности, либо их нет. Но ничто из ее жизни в Люксембурге не имеет даже косвенного отношения к произошедшему тогда в Нью-Йорке, к тому, что она изо всех сил старалась похоронить в памяти. Именно это заставило ее понять, что она больше не может оставаться на оперативной работе. Заставило осознать, что она теперь недостаточно сильна и не столь рационально мыслит, чтобы сохранять былую объективность. Отделять свои панические материнские инстинкты от профессиональной ответственности. Она уже не могла доверять себе, быть уверенной, что всегда поступает правильно; да и самой ей больше доверять нельзя. Ей следует уйти с этой работы. И она ушла.
    Но отставка ничего не изменила в отношении уже сделанного. Того кусочка в ее прошлом, от которого она никак не могла убежать.

Глава 19

    Посол стоял в дальней части холла, возле круглого стола, на котором красовалась огромная ваза, битком набитая разнообразными цветами — сплошные ветви и побеги, бутоны и соцветия всех оттенков, размеров и форм. Совершенно беспорядочное сооружение. Никакая не икебана.
    — Добро пожаловать, — сказал он. — Меня зовут Джозеф Уильямс. — Он протянул Декстеру руку. — А это моя жена Лоррен. Рад, что вы смогли приехать на наш рождественский прием.
    Последовал обмен рукопожатиями, двое на двое, неудобно, руки крест-накрест. И все неловко засмеялись.
    — Мы, конечно, уже встречались, — обратилась к Кейт его жена. И подмигнула, будто они знали какой-то секрет, помнили о неком событии. Но нет, ничего такого между ними не было; просто эта женщина из тех, что любят подмигивать по любому поводу.
    — Итак, Декстер? — спросил посол. — Вы ведь здесь новичок?
    — Почти четыре месяца.
    — Ну, для Люксембурга это целая вечность, не правда ли? — Посол весь затрясся от смеха над собственной шуткой, которая и шуткой-то совсем не была. — Мы здесь уже два года, а ощущение такое, будто целых двадцать. Не так ли, дорогая? — Ответа посол ждать не стал и на него не рассчитывал. Он заботливо положил руку на плечо Декстера: — Устроились нормально?
    Декстер кивнул, ему все это явно надоело. К тому же он устал. Он только что вернулся из Лондона, всего час назад. И еще не был в своем офисе, куда забралась Кейт, где она все высматривала и вынюхивала и ее застукала видеокамера. И у него не будет возможности попасть туда еще полторы недели: завтра утром они убывают в Женеву.
    — Отлично, отлично, — промолвил посол. — Ну что же, мы очень рады вашему визиту. У нас так мало возможностей собрать здесь всю американскую диаспору. Пожалуйста, возьмите что-нибудь выпить. Cremant[70] в свободном доступе. — И он снова рассмеялся над очередной своей шуточкой, краснорожий, с мокрым ртом. Либо пьян, либо просто идиот. Скорее всего и то и другое.
    Кейт и Декстер вежливо откланялись, а к послу уже подходила другая пара, внеся с улицы порыв ледяного ветра, и громкий голос посла и его вымученные шуточки преследовали их до самой гостиной, набитой вычурной мебелью и дорогущими безделушками, небольшими бронзовыми статуэтками и декоративными фарфоровыми тарелками, резным стеклом и инкрустированным красным деревом, изобилием мягких подушек и полосатой обивочной ткани.
    — А-а, привет, привет! — К ним подходила Эмбер и еще какая-то женщина, насколько помнила Кейт, приехавшая из американской глухой провинции. Из Оклахомы? Она все время говорила про церковь. У нее все и всегда сплошной «супер». Вот, к примеру, она суперумненько сделала, что купила эту супермодную блузку в этом супершикарном магазине.
    — Привет, — сказала женщина слишком громко. И пошатнулась, пролив вино. — У-упс!
    — Бог ты мой, — шепнул Декстер на ухо Кейт. — И когда же этот прием начался? Вчера, что ли?
    — Я Мррнда, — сказала женщина Декстеру. — Пррриятно пзнакомться.
    — Миранда? — переспросил Декстер.
    — Точччно.
    — Рад встрече. Ну и как этот cremant?
    — Суперклассный.
    Кейт оглядела зал — целое море незнакомых лиц. На приеме доминировал солидный контингент людишек, вечно циркулирующих повсюду, выдавая себя за истинных американцев, по каким-то причинам высланных из страны и носящих значки в виде американского флага. И ведут они себя так, будто сами ни за что не согласились бы жить в Европе, но вынуждены были сюда перебраться вопреки своей воле и оказывая при этом мощное сопротивление. Этакие борцы за свободу.
    Кейт же со своей стороны давно приняла решение подружиться с неамериканцами, со всеми другими людьми, из иных стран мира, которых только можно встретить в Европе. Но случилось так, что в их число попала Джулия. Проникла, пробралась сквозь ограждение. Словно выполняла какое-то задание.
    Появился официант с серебряным подносом, полным роллов с ветчиной. Все замотали головами, отвергая его вместе с копченым мясом.
    Кейт заметила Джулию в соседнем зале — та рассматривала памятные фотографии, украшавшие стену. Кейт поискала глазами Билла, просканировала пространство между несколькими дюжинами голов, окружавших буфетную стойку и бар. Он оказался в самом дальнем углу, рядом с прелестной женщиной, которая, кажется, здорово кипятилась, выкладывая ему что-то очень деловое, но тихим голосом. Билл выглядел несколько сокрушенным; нет, он словно старался выглядеть сокрушенным.
    Джейн, вот как зовут эту прелестную женщину. Просто Джейн, которая была не так уж и проста в этом прекрасном зеленом платье, облегающем, с низким декольте и обнаженными плечами. Она была какой-то шишкой в Американском женском клубе, а ее муж — вторым человеком в посольстве или что-то в этом роде. Настоящие американцы, альфа-парочка.
    И тут до Кейт дошло: Джейн — та самая женщина, которой она звонила из Мюнхена, проверяя номер телефона, украденный из офиса Билла. Кейт как-то была в гостях у Джейн на утреннем кофе. Именно там она познакомилась с женой посла.
    Кейт направилась в соседний зал к Джулии. Встречи с ней все равно не избежать, и Кейт желала руководить процессом и все контролировать.
    Джулия то ли почувствовала ее приближение, то ли просто заметила отражение в стекле на фотографии. И медленно обернулась, когда Кейт оказалась в нескольких шагах от нее. Они обменялись поцелуями в щечку, в правую и в левую. Кейт ощутила запах джина. Его невозможно было не заметить.
    — Веселого Рождества! — сказала Джулия.
    — И тебе того же.
    — Ну и где ты пропадала все это время? Я тебя сто лет не видела. — Джулия оставила на ее телефоне несколько сообщений, на которые Кейт не ответила: она пока так и не сумела определиться, как себя вести с Джулией, выяснив, кто та на самом деле.
    — Ох, ты знаешь, с этими праздниками… — Кейт не стала распространяться дальше, да Джулия и не требовала объяснений. И хотя сейчас они действовали на разных уровнях в силу различной осведомленности, обе чувствовали, что их отношения стали недостаточно искренними, чтобы рассчитывать на правдивые ответы. Эта недостаточность не исключала, что одна из них начнет избегать другую, но не объяснит почему. Недостаточность, которую можно легко определить как нечестность, но и наоборот — как излишнюю честность.
    — Мне очень понравился твой отец. Удачно мы тогда встретились.
    Джулия улыбнулась:
    — Спасибо. Он, надо сказать, немного меня удивил.
    — Ах, вот как.
    — Ну, ты уже предвкушаешь выезд на юг Франции? — спросила Джулия. — Это будет отличная поездка.
    — Ох, — сказала Кейт, — вообще-то мы передумали.
    — Неужели? — Что-то в тоне Джулии, в ее явно фальшивом любопытстве и в выражении лица подсказало Кейт, что это для нее не новость.
    — Мы решили вместо этого отправиться кататься на лыжах.
    — На лыжах? Шутишь! Ведь мы тоже собрались!
    Согласно последним данным, полученным Кейт, Джулия и Билл намеревались на праздники поехать домой. В Чикаго.
    — А куда вы едете? — спросила Кейт, уже зная ответ.
    — Во Французские Альпы. В Верхнюю Савойю.
    Ну да, конечно.
    — И вы тоже? — Кейт постаралась, чтобы это прозвучало с энтузиазмом. Но ей никак не удавалось избавиться от удушающего припадка паранойи.
    — Невероятно! Надо там встретиться! И покататься вместе. Билл будет страшно рад.
    Кейт выдавила из себя улыбку:
    — Декстер тоже.
    — Декстер тоже что? — спросил Декстер, возникая рядом с ними. — Декстер тоже красив? — Он наклонился, поцеловал Джулию в обе щеки. — Или Декстер тоже сексуален?
    Джулия шлепнула его по груди.
    — Декстер тоже будет рад, что мы все вместе едем в Альпы.
    Он повернулся к жене, в глазах застыло обвинение.
    — Знаю-знаю, что ты подумал, — запротестовала Кейт. — Но это никакой не заговор! Я и понятия не имела, что они тоже туда едут. Джулия, скажи ему!
    — Она была не в курсе, — подтвердила Джулия. — Клянусь! Мы с Биллом совсем недавно об этом договорились. Всего пару дней назад.
    — Ты лжешь! — заявил Декстер вроде бы в шутку. — Я окружен женщинами, которые мне лгут!

    В сущности, никто здесь толком ничего не ел. Гости поклевывали, пощипывали, пожевывали что-то, не присаживаясь к столу, — к ужину не приглашали, так что даже вилки практически остались без употребления. Все действовали пальцами. В основном гости потребляли жидкости. Спиртное.
    Кейт уже потеряла счет выпитым бокалам вина — то ли пять, то ли шесть. Легкую джазовую музыку сменил классический рок, негромко транслируемый какой-то радиостанцией. Потом кто-то увеличил уровень звука, чтобы было лучше слышно «Отель „Калифорния“».
    Она стояла в центре маленькой гостиной, чуть покачиваясь. Сквозь алкогольный туман с трудом пробивалась слабая мысль: очень даже вероятно, что никто из собравшихся здесь людей не был тем, кем представлялся. Как и Кейт долгое время была совсем не тем, за кого себя выдавала.
    И теперь ей казалось, что и Декстер совсем не тот, кем кажется. Какого черта делают все те материалы в его офисе? Что он намерен предпринять, на что нацелился?
    Кейт огляделась по сторонам и обнаружила, что Джулию зажал в углу один из школьных папаш, по всеобщему мнению, тайный гомик. Билла нигде не было видно. Да и Джейн тоже, коль на то пошло.
    Кейт прихватила со стойки бара еще один бокал — наверное, лишний, — один из множества таких же, похожих на перевернутые кегли. И побрела с бесцельной устремленностью обратно через маленькую гостиную, трогая и гладя кончиками пальцев попадавшиеся по пути приятные на ощупь безделушки, разнообразные вариации холодного и гладкого стекла и бронзы, кованого серебра. Завернув за угол и выйдя в коридор, она достала из сумочки мобильник и нажала кнопку. Экран засветился.
    — Да, — сказала она своему личному мистеру Снаффлпейгусу.[71] — У тебя все в порядке?
    Одетый в темный костюм служащий, охранявший дверь, бросил на нее взгляд, и она улыбнулась ему, словно извиняясь.
    — Нет, милый, — продолжала она в трубку, изображая некий протест, — ты мне вовсе не мешаешь. Рассказывай, что у тебя за проблема.
    Охранник должен понять, что ей мешает, пока стоит там, где ему и положено, и подслушивает, как она вникает в объяснения, которые выдает этот «милый». Охранник надул губы, развернулся и сделал несколько шагов в центральный зал, в сторону кухни, или офиса, или еще чего-то служебного, оставляя женщину в приватной обстановке. Социальная инженерия, манипуляции людьми, вот что это такое.
    — Да, конечно, — продолжала Кейт тоном, полным сочувствия и озабоченности; конечно, «милый» заболел. Она начала подниматься по лестнице, так чтобы ее никто не видел, бесшумно ступая по ступеням, покрытым толстой красной ковровой дорожкой. Коридор наверху тянулся в обе стороны, слабо освещенный в одном конце, совершенно темный в другом. Она повернула в темноту. Все двери здесь были открыты, но свет нигде не горел. Кейт медленно и осторожно зашла в первую комнату. Маленькая пустая спальня. Шторы задернуты, почти полный мрак. Она вышла.
    Дверь в дальнем конце едва освещенного коридора резко отворилась, выпустив сноп яркого света. Показалась нога в туфле на каблуке, и Кейт метнулась назад в спальню.
    — Ох, перестань мне лапшу на уши вешать, — прошипела женщина. — Это, черт побери, все-таки рождественский прием, Лу! И ты должен быть здесь! — Продолжая говорить по телефону, она спустилась по лестнице.
    Теперь снова в коридор и в следующую комнату — она чуть больше, это кабинет с письменным столом, диваном и кофейным столиком. Кабинет. Шторы раздернуты, с улицы проникает свет, просачиваясь между голыми ветками деревьев, освещает одну стену, создавая подобие ксилографии. И в этой полуосвещенной стене имеется дверь, наполовину открытая.
    Кейт услышала чье-то тяжелое дыхание.
    Она заглянула в приоткрытую дверь — на полу скомканные трусики, брошенные на туфли, а над ними нога в чулке, задранная вверх, а еще выше — быстрым промельком — чернота между раздвинутых ног, а над ними задранная юбка, съехавшая набок блузка и обнаженный сосок, и выгнутая шея, открытый рот и раздувшиеся ноздри, зажмуренные глаза и плотно сомкнутые веки.
    — О-о-х! — со стоном выдохнула женщина. Мужчина быстро прикрыл ей ладонью рот, засунув большой палец между губ, и женщина прикусила его, блеснув зубной эмалью.
    Кейт замерла на месте. Она просто не могла не смотреть. И не слушать. Она даже ощущала запах.
    Женщина снова застонала.
    Она зажмурилась еще крепче, шея выгнулась круче. Кейт не могла сдвинуться с места.
    — О Боже! — Женщина конвульсивно содрогнулась, замотала головой. Света едва хватало, но было все же вполне достаточно, чтобы подтвердить: это «просто Джейн». А мужчина, конечно же, Билл.
    Кейт осторожно сдала назад, к двери, очень медленно, тихонько… уже почти выбралась… еще шажок…
    — Черт! — словно выплюнул Билл.
    Кейт завернула за угол, в коридор, как раз в тот момент, когда «просто Джейн» хриплым шепотом спросила: «Что такое?» — и добавила: «В чем дело?»
    Кейт бегом бросилась назад по коридору. И вниз по хорошо освещенной лестнице, ноги скользили по толстому ковру, она словно плыла. Охранник поднял на нее взгляд, но ничего не сказал. Она проскользнула мимо него, в холл. Надо спрятаться в гостевой комнате хоть на минутку. Она нажала на ручку двери, но та не поддалась. Заперто.
    В конце холла виднелась отделанная бронзой панель, вставленная, кажется, во вращающуюся дверь. Дверь на кухню. Кейт шагнула вперед, но тут дверь начала открываться, и она замерла на месте.
    Дверь отворилась еще шире, и она услышала смех мужчины, хихиканье женщины, оба звука — оба голоса — страшно знакомые, и тут дверь распахнулась полностью, первым вышел мужчина, женщина — за ним.
    Декстер. И Джулия.

    — Кейт! — воскликнула Джулия, прямо-таки светясь от радости. Это выглядело ужасно фальшиво — маска, которую женщина напяливает на себя, притворяясь, будто ничего плохого вовсе не делала.
    Декстер покраснел, вспыхнул.
    Кейт чувствовала необходимость как-то объяснить свое появление здесь, но объясняться-то должны эти двое. И она сдержалась.
    — Привет, — сказал Декстер, кратко и неубедительно, хотя и не давая повода для обличений.
    Кейт смотрела на них, переводя взгляд с одного на другую и обратно, то на собственного мужа, то на якобы подругу. Это, конечно, не случайность, но несколько неожиданно. По крайней мере от Декстера она такого не ожидала.
    Так они и стояли в коридоре возле кухни, все трое. Секунды тянулись как вечность. Джулия не произнесла ни слова, Декстер тоже больше не выдавил из себя ни звука. И с каждой миллисекундой этого молчания они выглядели все более виноватыми.
    — И чем же вы тут занимались? — спросила в конце концов Кейт.
    Они посмотрели друг на друга, Джулия и Декстер. Джулия снова захихикала. Они вдруг стали похожи на брата и сестру или на старинных друзей, а вовсе не на парочку прелюбодеев.
    — Идем-ка сюда, — сказал Декстер, взяв Кейт за руку.
    Кухня была огромная и профессионально оснащенная. Мощный рабочий центр, этакий остров — многочисленные плиты, вытяжные колпаки над ними, открытые шкафы, висящие на крючках сковородки и кастрюльки, столы и стойки, банки со специями и соусами, огромные котлы.
    Джулия направилась к буфету, открыла его и что-то достала.
    — Вот, возьми, — сказала она.
    Кейт застыла в замешательстве. Посмотрела на то, что ей протянули, потом снова на Джулию.
    Декстер же прошел в дальний конец кухни, к некоему большому сооружению со стальными дверцами — холодильнику или морозильнику. Он тоже что-то оттуда достал, захлопнул дверцу, повернулся к Кейт.
    Она поглядела на то, что ей протягивал муж, потом на то, что достала ее подруга. Мороженое и ложка.
    Кейт не могла отделаться от ощущения, что застукала их за чем-то незаконным, неправильным, тайным. Не за мороженым, конечно, это уж слишком явно. За чем-то другим.

    Сегодня, 12 часов 41 минута.
    Кейт бредет по улицам около Сен-Жермен-де-Пре, погруженная в размышления, пытается определить, что означает ее случайное открытие, найти объяснение неопровержимому доказательству, найденному в выпускном альбоме. Доказательству того, что Декстер и женщина, ныне именующая себя Джулией, познакомились не два года назад в Люксембурге. Они познакомились двадцать лет назад. В колледже.
    Утренний дождь прекратился, теперь по небу несутся маленькие тучки, оставляя за собой проблески яркого солнечного света, а налетающий порывами ветер гонит опавшие листья.
    Кейт идет через террасу кафе «Флора», где два года назад они всем семейством устроили себе передышку после пройденного мальчиками школьного собеседования и перед тем, как поспешно выбрали себе квартиру. Знаменитое кафе, его бело-зеленый фарфор известен по всему свету. Это тот Париж, что восхваляется во всех путеводителях, Париж Пикассо. Теперь здесь дом Кейт.
    Такую жизнь она никогда не предвидела, не предвкушала.
    Прошлый год, проведенный в Париже, был намного лучше, чем предыдущий в Люксембурге. А следующий год, она в этом убеждена, будет вообще супер. Ей очень нравятся ее новые друзья, с которыми они с Декстером познакомились за этот прошедший год; она надеется сблизиться с ними еще больше. И познакомиться с новыми людьми. Она вдруг осознала, что ей нравится знакомиться с новыми людьми.
    Она сворачивает на рю Аполлинер и оказывается напротив кафе «Бонапарт» с его веселыми маркизами в полосочку.
    Кейт полюбила играть в теннис. Она стала им заниматься год назад, сначала по три раза в неделю — изнурительные занятия, жуткий темп, чтобы по-быстрому чему-то научиться, поскорее влиться в мощный коллектив школьных мамочек, всегда игравших в Люксембургском саду. К концу года она считалась одним из лучших игроков в своей группе. Но она отнюдь не юная, не слишком высокая и не очень быстрая и никогда не станет такой, так что великой теннисисткой ей не быть. Просто хорошим игроком. И теперь она может играть с Декстером.
    Сейчас, когда он не так сильно занят на работе и ему не требуется ездить в командировки, у них полно времени и полно денег, чтобы развлекаться вместе, постоянно. Они превратились в перманентных туристов, здесь, в Париже. Их нынешняя жизнь — это некоторым образом мечта, ставшая реальностью.
    Но Кейт не может отрицать, что ей по-прежнему требуется что-то еще, больше уже имеющегося. Или просто нечто другое. Она ведь никогда не уподобится многим здешним женщинам, открывающим магазины детской обуви или бутики домашней утвари, импортирующим стильные пластиковые финтифлюшки из Стокгольма и Копенгагена. Она не намерена погружаться в изучение работ старых мастеров или экзистенциалистов. Не собирается бродить по окрестностям с папкой бристольской бумаги и набором пастелей. Или с лэптопом, вбивая в него новые главы очередного бессмысленного романа. Она не может себе представить, что водит на экскурсии маленькие группки отставников-пенсионеров, успешно продвигаясь от самых лучших булочных к самым лучшим магазинам сыров, открывая для них крытые рынки и обмениваясь рукопожатиями с фальшиво-дружелюбными продавцами.
    На свете есть множество вещей, которыми Кейт — она это точно знает — заниматься никогда не захочет и не будет.
    Ее нынешняя жизнь по любым меркам и стандартам просто отличная, но Кейт не стала бы отрицать, что скучает. Снова скучает. Это она уже проходила: на данный момент у нее гораздо больше уверенности в себе и самосознания. А значит, есть только одно решение данной проблемы. И нынче днем она сознает, что это решение вполне осуществимо — благодаря открытию, сделанному в альбоме выпускников колледжа, и она в силах использовать эту новую информацию.
    Ничего удивительного, что ей лгали эти секретные агенты, действующие под прикрытием. Ее никогда не печалили подобные штучки. Но предательство собственного мужа — совсем другое дело. У Кейт не было и тени сомнения, что Декстер любит ее и детей. Она не слишком беспокоится насчет его основных качеств: в общем и целом он хороший, добрый человек. Каковы бы ни были объяснения двуличному поведению Декстера и Джулии, они не исключают очевидного: он хороший человек, а не плохой.
    Кейт уже успела обдумать с полдюжины разных сценариев и все их отвергла. И теперь снова принимается за это, получив полчаса назад новое сообщение от Джулии: «Полковник мертв».
    Она сворачивает за угол, минует изящную дверь, ведущую в кафе «Le Petit Zink»,[72] из которой на тротуар выплескиваются сокровища ар-нуво, и теплое послеполуденное солнце ярко освещает песочного цвета дома на рю Сент-Бенуа.
    Элегантное местечко, изящно оформленный уголок. Изысканный поворот…
    Кейт резко останавливается и замирает посреди улицы, взгляд намертво прилип к чему-то впереди, мысли стремительно несутся по кругу и возвращаются к самому началу, к уверенности, к подтверждению, к осенившей ее блестящей мысли.
    Теперь она знает, что произошло.

Глава 20

    Кейт низко надвинула шляпку на лоб, закрываясь от порывов ветра, несущего холод с вершины возвышающегося вдали Монблана, — белые пики Альп, нависающие друг над другом, Альпы над Альпами, и так все пространство до самой Женевы, раскинувшейся на берегах озера Леман.
    Мороженое — вполне приемлемое объяснение. Все они слишком много выпили, еды в столовой почти не осталось, а ветчина им просто надоела. Никто больше не хотел этой ветчины. Здесь везде, куда бы ни пошел, предлагались сандвичи с ветчиной. В булочных и мясницких, в супермаркетах и кафе. В киосках и торговых моллах, в автоматах, офисах, в гимнастических залах — под стеклянными колпаками и на столиках. В аэропортах и самолетах. Проклятые сандвичи с ветчиной везде и всюду.
    Стало быть, они пошли в кухню, выискивая что-нибудь не-ветчинное. Сомнительное решение, ведь нужно пробираться через частные помещения посольства. Пьяная дурость. Вполне можно поверить.
    Кейт прошла через пассаж «Paquis» возле железнодорожной станции. Североафриканцы и арабы, ресторанчики, где подают кускус, сувенирные лавки, толстые коротышки — турецкие проститутки, курящие сигареты в дверных проемах домов из черного шлакобетона, тощие мужчины в мешковатых джинсах, мелькающие в темных углах. Отличное местечко, где можно купить пистолет; в таких райончиках она раньше не раз проделывала подобное. Кейт уже почти не сомневалась, что должна обзавестись оружием.
    Она перешла через Рону по Пон-дю-Монблан, нырнула в парк, в Жарден Англэ, весь заснеженный, безлюдный, где жгучий ледяной ветер вышибал из глаз слезы.
    Кейт должна была все время напоминать себе, что в офисе Декстера не открыла ничего действительно неправильного, незаконного. Все собранные там материалы вполне могли оказаться неотъемлемой частью его работы. Она его работу не знала и не понимала, никогда и никак. И не имела представления, с чем она связана и что собой представляет.
    Но, Господи помилуй, там же была видеокамера! Как она теперь объяснит ему, зачем залезла в его офис?! И как ей это удалось?!
    К счастью — или наоборот, к несчастью, кто знает? — Декстер вроде бы еще не подозревал, что она к нему влезла. А если уже знал, то, несомненно, он совсем не тот человек, за которого, как ей казалось, она выходила замуж.
    Кейт разминулась с какой-то женщиной, вроде бы знакомой, высокой и темноволосой, с густыми ресницами. Она никак не могла припомнить, кто это, но потом все же установила — бортпроводница с утреннего рейса. Стюардессы компании «Люкс Эйр» в своих веселеньких синих шарфиках практически навязывали пассажирам сандвичи с ветчиной, едва самолет оказывался в воздухе, стремясь раздать все закуски до окончания короткого перелета. Самолеты «Люкс Эйр» всегда выполняли только короткие рейсы.
    Кейт направилась вверх по склону, на рю Верден. Архитектура окружающих домов представляла здесь собой возносящиеся ввысь средневековые каменные строения, улицы были узкие, мощенные булыжником, потом шла прогулочная аллея вдоль парка, за ней укрепления, арки, тротуары, выстроившиеся террасами. Эта часть Женевы здорово напоминала Люксембург. Или Арлон. Или еще что-то, встречавшееся повсюду.
    В воздухе замелькали снежинки, медленно проносясь в сторону улицы, сплошь застроенной hôtels particulières[73] восемнадцатого века; их арочные дверные проемы вели во внутренние дворики. Это был настоящий ансамбль из трех впечатляющих зданий, прижавшихся друг к другу, словно фотомодели, позирующие перед камерой в эротической лесбийской позе, щечка к щечке, попка к попке.
    Конечно, вполне возможно, что у Декстера и Джулии роман. Они могли встречаться в квартире Джулии по утрам в любой рабочий день, когда Билл находился в своем странном офисе, качал штанги и гантели или искусно трахал Джейн — скорее всего и то и другое, причем одновременно, — а Кейт пила утренний кофе с какими-нибудь школьными мамочками, сидела с этими бабами, желчно сплетничающими по поводу отсутствующих мужей, в то время как ее собственный муж был совсем рядом, буквально за углом — в постели с ее лучшей подругой.
    Или, может, они просто забежали на минутку в кухню, выпили и обменялись поцелуйчиком?
    Может, это невинный флирт, просто развлечение — они же живые люди, еще не старые, еще не мертвые?!
    На рю де л’Отель де Билль почти все антикварные магазины были закрыты, аккуратно написанные от руки объявления извещали о рождественских каникулах: ferme[74] до начала января. Никаких подарков не купишь. В Штатах такое невозможно себе представить, чтобы какой-то магазин закрылся за два дня до Рождества.
    А если у них и впрямь роман? Что тогда делать Кейт? Понять? Простить? Не обращать внимания? А Декстер по-прежнему ее любит? Может, она ему надоела, ему с ней скучно? Или он этим занимается из мужского любопытства? Или просто «жутко захотелось»? Может, это всего лишь обычный мужской эгоизм или страх смерти? Или кризис среднего возраста? А раньше он такое проделывал? Может, он закоренелый бабник? И обманывал ее все эти годы? Может, на самом деле он последний мерзавец, а она и не подозревала? И целых десять лет пребывала в неведении?
    Или же его неверность — всего лишь случайное происшествие: он просто использовал выпавший шанс? Нечаянное преступление, совершенное по стечению обстоятельств? Может, она его соблазнила? Оба налились винищем, и она стала его искушать, а потом предложила напрямую, и он не мог ей отказать?
    На вершине холма улица перелилась в широкую Пляс дю Бург-де-Фур — сплошные кафе и фонтан посередине огромного пространства неправильной формы, вымощенного булыжником. Кейт посмотрела на часы — без двух минут три — и уселась в плетеное кресло рядом с газовым камином, выбрасывающим тепло в окружающий воздух, словно плюя в океан. И заказала кофе со сливками красивому и самодовольному официанту.
    Или это что-то более гнусное, чем секс?
    На другой стороне террасы мать и дочь в похожих меховых шапках курили одинаковые сигареты — этакие длинные и тонкие табачные зубочистки. Мать ласкала миниатюрную собачку, сидевшую у нее на коленях, мохнатую белую пушистость. Дочь сказала что-то, но Кейт не расслышала, они сидели слишком далеко. И слава Богу.
    Принесли ее кофе с завернутым в фольгу пирожным на блюдечке. Как всегда, как везде.
    Официант подошел к матери и дочери. Они рассмеялись в ответ на то, что он им сказал, опершись на спинку стула, наклонившись вперед, слегка заигрывая, флиртуя. Кейт услыхала шаги позади себя, тяжелую поступь мужчины по каменному полу. Оборачиваться не стала. Мужчина сел за соседний столик, их разделял только газовый камин и его раскаленный отражатель, этакая летающая тарелка.
    Вернулся официант. Мужчина заказал шоколад. Развернул свою газету — «Le Monde», сложил поудобнее. На нем было серое пальто, красный шарф, джинсы в обтяжку, остроносые черные туфли с зелеными шнурками. Кожа выскоблена и сияет, лицо выбрито чрезвычайно чисто, он более безволосый, чем Декстеру когда-либо удавалось выглядеть после бритья. Видок точно как у мальчиков с Дюпон-Серкл, что-то в подобных личиках прямо-таки голосит об их сексуальной ориентации.
    Кейт положила сумочку на столик. Достала путеводитель по Швейцарии и небрежно сложенную карту Женевы, а также ручку и маленький блокнотик.
    Официант принес мужчине горячий шоколад.
    Она вынула из кармана фотоаппарат, подняла его повыше и повернулась к мужчине.
    — Excuse-moi, — обратилась она к нему. — Parlez-vous anglais?[75]
    — Да, я говорю по-английски.
    — Можно вас попросить меня сфотографировать?
    — Конечно. — Он отодвинул стул и взял у нее фотоаппарат.
    Кейт огляделась по сторонам в поисках подходящего фона — фонтана, красивого здания, снега на траве. И чуть переставила свой стул. Отстранила путеводитель, чтобы тот не оказался на будущей фотографии. Между его страниц был уже засунут один снимок.
    — Вы остановились в Женеве по пути на какой-нибудь лыжный курорт?
    — Да. Мы уезжаем завтра. В Авориаз, на неделю.
    Мужчина велел ей передвинуться вправо и снова щелкнул затвором. Вновь появился официант, спросил у Кейт и у мужчины, не нужно ли чего-то еще, потом вернулся к матери и дочери. Видимо, из-за него эти женщины здесь задержались.
    Мужчина чуть приподнялся и застыл полуприсев. Наклонился вперед, протянул фотоаппарат, положил его на путеводитель Кейт. Почти незаметно вытащил фотографию из книжки и сунул ее в карман пальто. После чего взял свою чашку и сделал большой глоток шоколада.
    — Через три дня, — сказал он. — Может, через четыре. — Он положил на столик огромную монету; эти швейцарские монеты иногда напоминают спортивные снаряды вроде гирь. И зачем им нужна своя валюта?! Проклятые швейцарцы!
    — Потом я вас найду.

    На полпути к горам пошел снег. И чем выше они поднимались, тем сильнее он шел; движение по шоссе все больше замедлялось, обочины уже были забиты машинами, в основном универсалами, водители, опустившись на колени, возились в снежной слякоти, смешанной с гравием, надевая на колеса цепи противоскольжения. Дорога — настоящие американские горки, сплошные подъемы и спуски, один за другим, прямые участки всего по нескольку сотен ярдов, внешняя сторона шоссе резко и круто уходит вниз мимо зазубренных скальных выступов и прочно вцепившихся в склон сосен и рискованно высоко прилепившихся шале, окруженных строевым лесом.
    К утру понедельника снега выпало аж на три фута, всю ночь по небу летели облака, розово-серая заря была хорошо видна в окно спальни, выходящее на центральную площадь курортного городка Виллаж-дез-Анфан, на кафе и магазины. Кейт осторожно выбралась в гостиную и тут же замерла, завороженная открывшимся видом, — в первые тридцать шесть часов их пребывания пейзаж был окутан тучами, туманом и крутящимся снегом, а сейчас стал кристально чист, этакая шикарная рекламная картинка: Альпы, за ними еще Альпы, и вновь Альпы, Альпы, Альпы, все в белоснежном уборе, усыпанные снегом.

    Джулия подъехала, выкатилась за край лыжни, скользя без видимых усилий.
    — Бог ты мой! — воскликнула она. — Как здорово!
    И поцеловала Кейт в щеку. Билл тоже подъехал, обменялся рукопожатием с Декстером, похлопал его по плечу.
    Снег вокруг был слепяще белым, во все стороны открывались бесконечные роскошные виды, словно весь мир поместили под микроскоп, а линзы тщательно протерли. На севере виднелись четыре горных хребта, кусок озера, снова горы на его противоположном конце — едва видимые зазубрины под необъятной синевой ясного, чистого неба.
    — Поехали? — предложил Билл, отталкиваясь палками.
    — Поехали! — ответил Декстер, вдруг загораясь энтузиазмом. Он явно завелся. А раньше боялся, тащился неуверенно, испуганно, да и тяжеловато было кататься в такой жуткий снегопад, к тому же подъемник возносил на высокий склон толпы лыжников, на девять тысяч футов, на белейшую поверхность, где снег, лед и небо неотличимы друг от друга — не разглядеть горизонт, — где ничто не препятствует силам природы и некуда спрятаться, укрыться, откуда не видно трассы скоростного спуска, а видимость всего тридцать шагов, где ты лишь в секунде полета от самого отдаленного видимого предмета. После подъема туда Декстер отказался скатываться с самого верха и спустился к подножию горы, на спокойные трассы, вьющиеся между деревьями.
    — Я, черт побери, хочу видеть, куда меня несет, — заявил он.
    Скользя вниз по одной из таких легких трасс, Кейт невольно погрузилась в философские размышления. Она тоже, черт побери, хотела видеть, куда ее несет. И задумалась, возможно ли это вообще, особенно теперь.
    Сейчас они снова оказались возле вершины — здесь, на слепящем солнце, ощущения были совсем иными. Кейт сдвинула солнечные очки с защитного шлема вниз, поудобнее пристроила, чтобы полностью прикрыться от слепящих лучей, и мягкая резиновая окантовка нежно прижалась к щекам, ко лбу, упрятав глаза в нежно-розовый кокон. La vie en rose.[76] В памяти мелькнула сцена из прошлого: кровь, вытекающая на ковер из головы Торреса, его безжизненные, невидящие зрачки, голос плачущего ребенка.
    Кейт передернулась, отбрасывая воспоминание, и съехала к началу скоростной трассы, резко уходившей вниз, на обдуваемый всеми ветрами склон горы, где по ледяной поверхности крутились снежные вихри.
    — Я еду первым, — сказал Билл и рванул с места. Декстер явно был не в восторге от этой трассы и предстоящего спуска, но послушно последовал за ним. Потом Джулия.
    Кейт осталась стоять наверху, глядя вниз на этих троих, ждавших, когда она бросится вниз с утеса.

    У крутого поворота трассы Кейт ненадолго остановилась. С момента встречи с Кайлом в Женеве прошло три дня, настало время ему появиться, вылететь на лыжах из небытия, затормозить рядом и сообщить ей… сообщить о чем? Что эти агенты ФБР расследуют какое-то дело, не имеющее ничего общего ни с ней, ни с Декстером. Именно такого важного сообщения Кейт желала больше всего на свете.
    Кейт подождала еще с полминуты, глядя на засыпанный пушистым снегом белый пейзаж, на поля, напоминающие зефир. Но никто к ней так и не подъехал.
    Она сдалась и тронулась дальше вниз, неслышно скользя и поворачивая на мягком, как пудра, снегу, мимо вешек, отмечающих лыжню до самого низа, где добрых полдюжины трасс сливались воедино возле трех подъемников и нескольких кафе с сотнями раскладных стульев, выставленных на солнце, а вокруг развалились люди, снявшие с себя куртки, — курят, пьют пиво. Одиннадцать утра. Джулия и Декстер уже сидят в одном из таких кафе, расстегнув лыжные ботинки. Расслабились, отдыхают.
    Кейт присоединилась к Биллу. Они скатились вниз сквозь бурлящую толпу, пролетели сквозь ворота, остановились, воткнув палки в снег. И повернулись к подъемнику — очередное кресло, позвякивая, двинулось в их сторону, стальной запор в передней части сиденья ударил по сгибу колен, сильно ударил, заставляя быстрее, с нежданной резкостью усесться, и его углы впились в тело.
    Больше никто на подъемник не сел. Кресла устремились вперед, сначала почти горизонтально, потом резко вверх, под крутым углом, пошли над голым скальным выступом, усеянным паутиной минеральных включений, словно венами. Варикозный такой выступ.
    — Здорово возбуждает, не правда ли? — спросил Билл.
    Кресло подъемника достигло горизонтального участка над неглубокой долиной, врезавшейся в бок горы, с которой несся вниз стремительный поток, окруженный по сторонам соснами, наполовину засыпанными снегом, — высокие крутые склоны, ледяная на вид вода, валуны на дне, тысячи и тысячи камней, розовых и серых, белых и черных, коричневых и желтых, больших и маленьких.
    — Здорово нестись вниз и не знать, что тебе сейчас встретится.
    Кресла миновали провал и долину и поднялись над еще одним скальным выступом, потом прошли над длинным каменистым склоном, усеянным замерзшими сосульками и снежными заносами, бесконечными застывшими каменными лавинами и сугробами, наметенными какими-то великанами. Они забрались очень высоко, на одну из площадок на пути вверх, на пару тысяч футов, и кресла подъемника шли над горой не в двадцати футах над поверхностью, как обычно, но в пятидесяти, даже в шестидесяти.
    Потом кресла замедлили ход. И остановились.
    Здесь ничто не закрывало их от ветра, не защищало от холода. Здесь их тянуло обратно, назад — адекватная и нормальная реакция на то, что раньше тащило вперед и вверх. Третий закон Ньютона и в горах работает. Действие — противодействие. Сперва вперед, потом назад. Вперед — назад.
    Что-то заскрипело.
    У Кейт по спине прошла волна дрожи. Это ошибочный ход. Ей не следовало быть здесь наедине с Биллом.
    Ветер набирал силу, начал завывать, все сильнее раскачивая кресло подъемника. Петля крепления натужно скрипела. Страшный холод, слишком резкий в замершем на месте кресле, словно ощущаемый голой кожей.
    Кейт посмотрела наверх, где кресло крепилось к тросу петлей с зажимом, похожим на кончик ботиночного шнурка.
    — Боязно, да? Это называется наконечник.
    Билл склонился вперед, поглядел вниз.
    — Если упасть, как ты думаешь, разобьешься насмерть?
    Похожее на наконечник шнурка устройство крепилось к кабелю чем-то вроде огромных пассатижей. Кейт хорошо видела щель между двумя его губками, там, где они могут раскрыться.
    — Так что будет, как ты думаешь?
    Кейт посмотрела на него. Сквозь свои розовые очки она наблюдала на его лице нечто новое, чего раньше не замечала. Опасное выражение.
    — Тебе когда-нибудь приходилось бояться за свою жизнь, Кейт?

    Эдуардо Торрес проживал в номере люкс отеля «Уолдорф-Астория», в котором останавливаются президенты, когда приезжают в Нью-Йорк, чтобы сфотографироваться в здании ООН, в бродвейском театре или на стадионе клуба «Янкиз». Торрес, однако, остановился не в президентском люксе. Он не был президентом, никогда и нигде. Но считал, что должен им быть. И не просто президентом Мексики. У Торреса была грандиозная мечта — панлатиноамериканское сверхгосударство — El Consejo de las Naciones, Совет Наций, — лидером которого он станет, по сути дела, главой западного полушария и полумиллиарда людей, проживающих к югу от границы Соединенных Штатов.
    Но сначала ему требовалось организовать себе триумфальное возвращение из неофициального изгнания. Проиграв на выборах, он не сдался по-хорошему, нет, он начал выступать с громогласными возражениями и протестами. И вызвал в стране взрыв насилия, повлекший за собой ответную реакцию, что в итоге обернулось для экс-генерала весьма небезопасными последствиями. И он сбежал из своего временного лагеря в Поланко и перебрался на Манхэттен, где ему не нужно было нанимать целый полк, дабы обеспечить безопасный выход на ужин в ресторан. В Америке он чувствовал себя полностью защищенным всего с дюжиной телохранителей.
    Предыдущий год Торрес провел в попытках создать разнообразные политические альянсы и собрать деньги на следующие выборы или на государственный переворот. Впрочем, кто может знать, на что еще он надеялся, пытаясь прийти к власти, хотя ни один рационально мыслящий политический игрок не собирался его поддерживать ни в какой форме.
    Он уже начал впадать в отчаяние. И это отчаяние все больше превращало его в безнадежного, нежизнеспособного политика, что, в свою очередь, только усугубляло безысходность. Такой вот порочный круг.
    А Кейт в этот период как раз съездила в южные районы Мексики, и эта поездка, как оказалось, стала ее последней работой, последним заданием за границей. Она провела несколько не особенно тайных встреч с местными политиками, пытаясь подружиться с ними — или по крайней мере не сделать своими врагами, — с теми, кто мог стать следующим кандидатом в президенты: с генералами, предпринимателями, мэрами, со всеми, способными рано или поздно начать собственную президентскую кампанию. Кейт подолгу сидела в садах с темно-красными бугенвиллеями, карабкающимися вверх, цепляясь за выбеленные стены, без конца пила крепчайший кофе из разноцветных керамических сосудов, подаваемых на серебряных подносах ручной работы, и выслушивала бесконечные словоизлияния.
    Потом она вернулась в Вашингтон, к мужу и шестимесячному первенцу. Она шла по улице, возвращаясь после ленча в офис, когда к тротуару подъехала машина. Водитель опустил стекло:
    — Сеньор Торрес был бы благодарен, если бы вы согласились с ним встретиться и побеседовать.
    Кейт быстро взвесила открывающиеся перспективы и свой возможный ответ. Не важно, насколько иррациональным стал Торрес, он никогда не причинит вреда офицеру ЦРУ, да еще в Вашингтоне.
    — Он остановился в «Рице». И готов принять вас прямо сейчас.
    Кейт забралась на заднее сиденье и пять минут спустя уже входила в вестибюль отеля, где ее встретил телохранитель Торреса и предложил пройти в номер люкс.
    — Исключено, — ответила она. — Мы можем встретиться в баре.
    Сеньор Торрес присоединился к ней. Заказал бутылку минералки и спросил, как она поживает. Время приличий и любезностей закончилось через тридцать секунд, после чего он начал вещать с важным видом, разглагольствовать. Она в течение получаса выслушивала рассказы о свалившихся на него бедах, о его мечтах, его видении будущего Мексики и вообще всей Латинской Америки. Он чрезвычайно страстно, однако с помощью совершенно смехотворных и нелепых аргументов доказывал, почему ЦРУ должно поддержать именно его.
    Кейт всеми силами старалась выглядеть сомневающейся и пессимистичной, однако при этом не склонной ни к каким авансам и решительно не желающей конфронтации. Она знала Торреса уже лет десять. И не стремилась его обидеть или привести в ярость, если это не будет необходимо.
    Торрес попросил официанта принести счет. И сообщил Кейт, что утром возвращается в Нью-Йорк и с нетерпением ждет следующей встречи с ней, причем как можно скорее, при первой возможности. Она ответила, что обсудит вопрос со своим начальством.
    Он медленно кивнул, прикрыв глаза, словно выражая глубокую благодарность. Но слово «спасибо» не произнес.
    Кейт встала.
    И именно в этот момент Торрес сунул руку в карман пиджака и что-то достал оттуда. И молча положил на блестящий вишневым лаком стол.
    Она посмотрела на снимок. Это была фотография на глянцевой бумаге, три на пять дюймов. Она нагнулась ближе, чтобы рассмотреть изображение. Четкий и ясный снимок был явно сделан с помощью мощного телеобъектива.
    Кейт выпрямилась намеренно медленно, стараясь оставаться спокойной. Ее глаза перебегали с фотографии на человека по ту сторону стола.
    Торрес смотрел куда-то вдаль, словно эта не высказанная вслух угроза никак с ним не связана. Словно он был просто посыльным, а это гнусное дело касалось только Кейт и кого-то другого.

Глава 21

    Билл скатился по крутому неровному спуску — по одну сторону густой лес, по другую — скалистый обрыв, ограниченный указательными столбиками с черными верхушками, вехами, указывающими трассу для классных лыжников, недоступную Кейт с ее скромными способностями. Он, кажется, твердо вознамерился перетащить ее на более высокий уровень. Она, конечно, могла отказаться или все же попробовать и осрамиться. Но в любом случае это будет совсем иное, новое, приключение.
    Кейт с трудом спустилась по склону, бугрившемуся снежными заносами. Парочка бесстрашных тинейджеров промчалась мимо них и через секунду исчезла внизу. Кейт и Билл опять остались одни, в глубокой тишине, в молчании окутанной снегом горы на французско-швейцарской границе.
    Она пересекла ухабистую площадку в том месте, где горный подъем внезапно кончался на рубеже с небом. Приблизившись к краю обрыва, Кейт смогла бы увидеть местность позади этой горы, но ничего не разглядела: обрыв был слишком крутой. Здесь установили устрашающий предупредительный знак: падающий лыжник перекувырнулся в воздухе, одна лыжа соскочила, палка торчит вверх… Неизбежную смерть, вот что обещал этот знак.
    — У тебя отлично получается, — послышался за спиной голос Билла.
    Кейт это не убедило. Она решила остановиться, но передумала и продолжала двигаться, потом снова притормозила, но в итоге пошла все быстрее и быстрее, все больше нервничая и хорошо слыша, как Билл скользит и поворачивает позади нее, а слева ей был виден крутой обрыв — тридцать футов вниз, прямо к здоровенной куче каменных глыб, а потом еще двадцать до дна провала, и ее левая лыжа съехала вбок, к обрыву, зависла в воздухе…
    Она круто развернулась, устремляясь к более безопасному месту, вбивая в снег боковины лыж, сильно нажимая на ближнюю к обрыву, и резко остановилась, взметнув облако снежной пыли…
    И поняла — слишком поздно поняла, — что находится чересчур близко от края обрыва. Она еще переваривала это открытие — какую-то микросекунду, — когда услышала вопль…
    И почувствовала, как он палкой пытается столкнуть ее с дороги…
    И его лыжа скользнула по ее ботинку…
    Последовал сильный удар, его тело впечаталось ей в бедро и в торс, в плечо и в руку, после чего ее подбросило в воздух и она, кувыркаясь, полетела к краю трассы, к краю обрыва и, упав, покатилась по скоростному спуску и чуть вбок, в направлении глубокого провала и фатального исхода, и палки вырвались из рук, но еще волочились за ней на нейлоновых петлях, зацепившихся за запястья, и крутились, вертелись, и только одна лыжа оставалась закрепленной на ноге, а она все пыталась припомнить, доводилось ли ей когда-нибудь слышать какие-то советы — где угодно, в скаутских походах, на тренировках на «Ферме», может даже в телепередачах — ESPN или даже PBS[77] — насчет того, какое положение следует принять, когда падаешь на камни с пятидесятифутового обрыва…
* * *
    Кейт попыталась приподнять голову, но не сумела. Она не могла пошевелить ни шеей, ни плечами, ни руками. И ничего не видела, кроме слабого розового отсвета в почти полной темноте. Лицо было впечатано в плотный зернистый снег. Холод сковал кожу, ей даже показалось, что все мышцы заледенели, застыли, как глаза у лосося, попавшего в рыбачьи сети где-нибудь в Северной Атлантике, — навеки замерзшие, навсегда уставившиеся вбок.
    Казалось, какая-то жуткая тяжесть прижала ее, распластала, придавила спину и парализовала.
    Она попыталась пошевелить ступнями, но даже не поняла, удалось ли ей это; черт бы побрал эти лыжные ботинки!
    Она начала глубоко дышать, надеясь, что гипервентиляция легких хоть как-то поможет.
    Вдруг тяжесть, давившая спину, вроде как сместилась в сторону. А потом и впрямь сместилась — сперва давление усилилось, затем уменьшилось и наконец исчезло совсем.
    И Кейт что-то услышала.
    И решила, что теперь сможет сдвинуться с места. И сдвинулась, перевернулась, перекатилась, сперва торс, потом плечо и шея. Она подняла голову и обнаружила, что очки залеплены снегом, но она способна что-то различать во внешнем мире, и вновь услышала голос, и разглядела сквозь залепленные снегом очки Билла — он стоял над ней и спрашивал, как она себя чувствует, все ли в порядке.
    Все было в порядке.

    В горах темнеет быстро. К трем часам дня солнце опустилось низко, его косые лучи ложились на снег синеватыми полосами, тени исчезли.
    Кейт самостоятельно съехала вниз по легкой трассе для новичков — это была передышка после лихой и агрессивной езды, устроенной Биллом. Она быстро добралась до ворот высокоскоростного подъемника, к счастью, там не было очереди — ей хотелось побыть в одиночестве. Но к ней тут же подъехал лыжник.
    Это был мужчина. Кайл. Ну наконец-то!
    Ворота открылись, они вместе бросились к красной линии, обозначенной на резиновом коврике, и повернулись лицом к подъезжающему креслу. И тут к ним присоединился еще один лыжник, приехал со стороны Кейт, нарушив их уединение. Черт бы его побрал.
    Все трое уселись. Кайл опустил стальной запор.
    — Bonjour, — сказал он. Его едва было слышно из-за скрежета тронувшегося в путь кресла.
    Кейт подняла очки на лоб. И посмотрела на Кайла. Ну и тип, настоящий житель Женевы. Потом бросила взгляд на третьего попутчика. И заморгала от неожиданности — это оказался Декстер. Он сидел и улыбался ей.
    — Милый, — сказала она достаточно громко, чтобы Кайл точно расслышал. — Как это ты ко мне подкрался!
    — Ага, — ответил он, сияя спортивным энтузиазмом. — Точно, подкрался. Ну и как оно идет?
    — Превосходно, — заверила она. Интересно, слышал ли Декстер, как Кайл с ней поздоровался?
    Декстер наклонился вперед, глядя на Кайла поверх головы Кейт. Черт возьми!
    — Вы знакомы?
    «Господи, — про себя взмолилась Кейт, — сделай так, чтобы Кайл не свалял дурака!»
    — Нет, — ответил Кайл.
    — Но вы же поздоровались!
    — Обычная вежливость.
    Кейт смотрела прямо, пока эти двое говорили о чем-то поверх ее головы.
    — Меня зовут Декстер Мур. А это моя жена Кейт.
    — Кайл. Рад с вами познакомиться.
    — Вы здесь остановились? — спросил Декстер. — Или приехали из другого курортного местечка?
    — Заехал на денек. Я из Женевы. Я там живу.
    Кресло с грохотом прошло над опорной мачтой.
    — Мы решили тут покататься с еще одной американской парой. Сегодня прибыли, — сказал Декстер. — Это наши друзья из Люксембурга. Мы и сами там живем.
    Кайл никак не мог взять нужный тон, не знал, как продолжить этот разговор или как его прекратить. Кейт и сама не представляла, что нужно делать в такой ситуации. Так что сидела себе тихонько и помалкивала, пока мужчины обменивались ничего не значащими репликами.

    Билл снял перчатки, Кайл сделал то же самое, и они пожали друг другу руки. Все перезнакомились.
    — Мы обнаружили этого одинокого американца наверху, — пояснил Декстер. Они стояли на продуваемом ветрами склоне, который резко обрывался вниз, переходя в крутой спуск по полю, с одной стороны ограниченному замерзшими снежными валами, а с другой — непроходимыми для лыжников утесами и огражденному провисшим желтым канатом, вряд ли способным замедлить спуск, не говоря уж о том, чтобы остановить кого-то на пути к верному падению.
    Билл окинул Кайла взглядом.
    — Не может быть.
    Кайл улыбнулся, показав здоровенные белые зубы, хорошо выделяющиеся на покрасневшем от холода лице.
    Декстер взглянул на часы.
    — Нам пора. Автобус лыжной школы будет через несколько минут. — Он повернулся к Кайлу: — Выпьете с нами после лыжной прогулки?
    Кайл поколебался, но не слишком долго. Недостаточно долго, чтобы кто-то успел подумать, будто это нечто иное, а вовсе не обычные колебания человека, получившего неожиданное приглашение.
    — Конечно, — сказал он наконец. — С удовольствием.
    Темнело, солнце спряталось, зашло за гору, за иззубренный хребет, тянувшийся на юго-западе. Пятеро американцев извивающейся цепочкой, один за другим перевалили через гребень — боковины лыж издавали громкий скребущий звук, цепляясь за каменистые наносы, и этот скрежет перемежался свистящим шуршанием лыж по более мягкому снегу, шуршанием нейлона, трущегося о нейлон, и звяканьем палок, зацепивших ботинок. Кейт слышала, что Билл идет прямо позади нее, и не могла унять дрожь, то и дело пробегавшую по спине.
    Все молчали.
    Прошли поворот, и перед ними открылся centre de la station[78] — несколько высоких зданий, окружающих Виллаж-дез-Анфан, запряженные лошадьми сани, несущиеся с удивительной скоростью, — и все это окутано свежевыпавшим снегом с яркими точками электрических фонарей на его фоне — необычно насыщенный красками вид, контрастирующий с бесцветным обрывом каньона, долиной, множеством горных пиков и безграничной широтой лазурного неба.
    — Кто он такой, этот Кайл? — спросил Билл.
    Кейт безразлично пожала плечами:
    — Просто попутчик. Вместе ехали наверх.
    — Ага, как же, — фыркнул Билл. — Тогда я — королева Сиама.
    У Кейт голова пошла кругом. Она не поняла, почему Билл так сказал, и дважды пыталась объясниться, но не сумела придумать ничего подходящего, чтобы не выдать себя. Но ведь и молчанием можно себя выдать.
    — Не понимаю, что ты имеешь в виду.
    Порыв ветра поднял в воздух мягкий снег. Небо, казалось, с каждой секундой становилось темнее.
    — Объяснишься или нет?
    Билл секунду смотрел на нее в упор, потом резко оттолкнулся и умчался прочь, так ничего и не ответив.
    Объяснение могло быть только одно: он что-то знал. К тому же знал, что и ей это известно.
    Кейт тронулась следом за Биллом вниз по склону, потом свернула, следуя изгибу трассы, промчалась через плато и влетела в гущу толпы, теснившейся на центральной площади курортного городка — родители спешат на детскую площадку, повсеместные объятия и похлопывания по плечу, рукопожатия, карапузы плачут, наконец завидев мамочку после бесконечного и, вероятно, пугающего дня, проведенного без нее.
    Декстер заехал на территорию лыжной школы, а Джулия и Билл рванули в ближайшее кафе, чтобы занять там столик. Кайл и Кейт остались наедине. Они стояли бок о бок посреди главной улицы городка, окруженные тысячами людей.
    — Вам это совсем не понравится, — сказал он.
    Кейт смотрела, как Декстер наклонился, обнимая мальчиков, широко разведя руки. Несмотря на разделявшую их толпу, на царящий вокруг шум и бесконечное движение, на их шлемы и защитные очки, Кейт отлично видела, как ребята широко улыбаются. Ничем не запятнанная искренняя радость от воссоединения.
    — Вам совсем не понравится то, чем они занимаются, — повторил Кайл.
    Кейт обернулась к нему:
    — Да-да?
    — Они расследуют что-то, связанное с вашим мужем.

    Кейт даже пожалела, что совсем не удивилась; это действительно не удивило ее. Даже чуть-чуть не тронуло. Каких бы дел ни наделал ее муж, они не могут оказаться омерзительней ее собственных делишек в прошлом.
    — И чем он, по их мнению, занимается?
    Декстер стаскивал с ребят ярко-желтые жилеты с надписью «Premier Ski» — в этом наряде они походили на участников соревнований по слалому-гиганту.
    — Киберворовством.
    — И что он ворует?
    Внезапно вернулась Джулия.
    — Мы вон там сидим, — показала она.
    У Кейт замерло сердце, пропустило несколько ударов.
    — Вон в том бистро с зеленым навесом, — продолжала Джулия. Кейт едва разбирала ее слова в царящем вокруг шуме; Джулия ведь не могла услышать их разговор. Или могла?
    Дети уже подходили к ним, тащили свои лыжи, ухватив их наперевес, за ними шел улыбающийся Декстер. Кейт обняла сыновей, безуспешно стараясь хоть на секунду отвлечься от охватившего ее отчаяния.
    Все пошли по нетронутому снегу к толпе и к Биллу, сидевшему в одиночестве возле огромного стола для пикников; он походил сейчас на опозоренного начальника, только что изгнанного из совета директоров.
    Кайлу требовалась еще минута, может, даже всего несколько секунд наедине с Кейт.
    Все расселись вокруг грубо сколоченного стола, им принесли по чашке горячего шоколада, увенчанного шапками взбитых сливок, гигантские кружки пенистого пива и тарелки с яблочным пирогом.
    — Так, значит, — сказал Билл. — Вас зовут Кайл?
    — Верно, Билл.
    — И вы живете в Женеве?
    — Да.
    — Интересный город?
    — Не слишком.
    — Мы, кажется, знакомы. Мы раньше встречались?
    — Не думаю.
    Билл кивнул, но это был отнюдь не знак согласия.
    — А чем вы занимаетесь, Кайл?
    — Я адвокат. Но вам придется меня извинить, — добавил он, вставая. — Потому что этому адвокату требуется посетить туалет.
    Кейт поймала взгляд Билла, ощутила его подозрительность в отношении Кайла, которая так от него и исходила, чувствовалась даже на расстоянии, и ее охватила тоска, оставив в душе противный осадок.
    Она притворилась, что разглядывает людей вокруг — лыжников в лыжных костюмах и ярких куртках и шлемах, детишек, играющих в снежки, лающих собак, официанток, таскающих нагруженные пивными кружками подносы, бабушек в мехах, курящих тинейджеров. Потом поднялась с места.
    — Извините, — сказала она, опустив глаза.
    Она почувствовала, как Билл и Джулия переглянулись, поняла, что они обменялись сигнальными посланиями, заключавшими в себе вопросы, не последовать ли за Кейт в дамскую комнату, и кто именно за ней пойдет, и следует ли проделать это тайно и незаметно.
    — Я с тобой, — сказала Джулия. Ну конечно!
    Кейт прошла между столами и медлила на краю дороги, пропуская запряженную лошадью повозку и парочку бегущих мимо вопящих девочек. Одна из них обернулась, как раз вовремя, чтобы получить снежком в лицо, отчего у нее тут же пошла носом кровь, и она заревела во весь голос. Огромная капля крови упала в снег, за ней вторая, еще и еще, образовав у ног девочки небольшую лужицу. Появилась ее мамаша, на ходу ругая явно довольного маленького брата бедняжки, прижала салфетку к разбитому носику дочери. Кровь растекалась по снегу. Тот же самый кровавый узор, хотя и не в таком масштабе. Такая же растекающаяся кровь.

    Кейт провела скверную ночь после малоприятного завершения неожиданной встречи с Торресом в отеле; она, ко