Скачать fb2
Загадки истории России

Загадки истории России

Аннотация

    Эта книга расскажет вам о вещах, далеко выходящих за рамки обычных для науки нерешенных проблем. Почему ученые и краеведы с таким неиссякаемым упорством ищут легендарную библиотеку Ивана Грозного или Землю Санникова? А «Тунгусское диво»? Что взорвалось над сибирской рекой в 1908 году: комета, метеорит или космический корабль из иных миров? Не менее значительными подчас оказываются и загадки истории венценосных правителей России. Мог ли победитель Наполеона Александр I отказаться от трона и славы, чтобы пойти по бесконечным русским просторам тихим странником, старцем Федором Кузьмичом?.. История чудотворных икон и Янтарной комнаты, загадки биографии княжны Таракановой и Феликса Дзержинского, даже повествование о Мюнхгаузене, который, оказывается, был русским поручиком, — вот о чем эта книга.


Николай Непомнящий Загадки истории России


Анна Ярославна: русская княжна на французском троне

    Она жила много столетий назад и была дочерью киевского князя Ярослава Мудрого. Совсем юною ее выдали замуж за французского короля Генриха I. Говорят, что Анна была красавицей, знала несколько языков и на удивление всем прекрасно гарцевала на коне. Вот, пожалуй, и все точные сведения о ней, дошедшие из глубокого прошлого. Не сохранилась даже могила Анны Ярославны. Более того, никому не известно, в какой стране ее похоронили.
    Во Франции ее глубоко почитают до сих пор. Вот что рассказывает журналист Никита Шевцов.
    — Приехав в Реймс, я неподалеку от знаменитого собора увидел панно, на котором начертаны имена всех французских монархов и их жен, которые короновались в этом городе. И среди них имя королевы Анны, которую 19 мая 1051 года короновал вместе с ее супругом Генрихом I архиепископ Реймский Ги де Шатильон.
    Остановив свой выбор на Анне, французский король руководствовался чисто политическими соображениями. Ведь если верить историческим свидетельствам, его больше интересовало общество молодых пажей, чем красивых женщин. В ту далекую эпоху за Киевской Русью прочно утвердился авторитет мощного европейского государства, с которым считались и перед которым даже заискивали. Многие иностранные властители считали честью для себя породниться с Ярославом Мудрым. А тот в свою очередь позволял себе выбирать, подыскивать для дочерей наиболее подходящих женихов.
    Не случайно Анастасия, одна из сестер Анны, стала венгерской королевой. Другая сестра — Елизавета — вышла замуж за норвежского монарха. Первоначально Анну сватали за германского короля Генриха III. Но их брак не состоялся. И тогда возникла кандидатура французского короля Генриха I, который к тому времени овдовел. Ему много говорили о том, что далеко-далеко, в славянских краях, живет молодая, красивая, образованная и умная принцесса. Последние два ее качества особенно заинтриговали Генриха, который, как и подобало многим «просвещенным» монархам той эпохи, был неграмотным.
    Но не так-то легко оказалось заполучить в жены дочь киевского князя. Первое свадебное посольство Генриха вернулось ни с чем. И лишь второе сумело получить согласие Ярослава Мудрого. После этого Анна оказалась во Франции.
    Средневековые хроники повествуют о ней как о мудрой и справедливой королеве, глубоко почитавшей, хотя и не любившей своего мужа. Судя по всему, она оказывала влияние на управление страной. Во всяком случае, на некоторых из дошедших до нас государственных документах стоит ее подпись.
    Существует предположение, что Анна в силу физиологических особенностей своего супруга долгое время не могла подарить ему наследника. Чтобы вымолить его у Всевышнего, она основала в городе Сен-Лисе, где поселилась королевская чета после свадьбы, аббатство Сен-Венсен. Оно существует и поныне, хотя, конечно же, многое изменилось за тысячу лет в архитектурном облике его зданий.
    Сен-Лис расположен примерно в сорока километрах к северу от Парижа, совсем недалеко от столичного аэропорта «Шарль де Голль», мимо которого круглосуточно проносятся потоки машин. Автомобильную трассу пересекают широкие переходы, по которым выруливают на взлетно-посадочную полосу огромные воздушные лайнеры. Едешь по автомагистрали и кажется, что самолеты вместе с машинами тоже мчатся по ней. Но это уже XXI век. А всего в нескольких десятках километров от аэропорта — огромный собор с резными порталами, узкие улочки, где нет ни одного дерева, и аккуратная рыночная площадь, окруженная домами, верхние этажи которых поддерживают могучие каменные столбы с арками. Все сохраняется, как во времена средневековья.
    Оказавшись в запутанном лабиринте построек, я поначалу растерялся и не мог представить, где же находится аббатство. Зашел в трапезную собора и поинтересовался у прихожан, как же попасть туда. «А, это то самое аббатство, — услышал в ответ, — которое основала Ан де Киев». И мне стали объяснять самый короткий путь. Уже из этого разговора я понял, что об Анне Ярославне помнят в Сен-Лисе. Королеву здесь называют не иначе как Анна Киевская.
    В аббатстве сейчас разместился лицей. Был воскресный день, поэтому занятия не проводились. Вокруг древних построек — пустынное пространство. Подойдя поближе к древнему храму, я увидел женскую статую из камня. В одной руке она держала миниатюрную конструкцию собора, а в другой — лотос, символ королевской власти. На постаменте надпись: «Анна Киевская. Королева Франции. Она основала сию обитель под покровительством Святого Венсена 21 апреля 1060 года».
    Господь Бог услышал молитвы Анны и подарил ей троих сыновей, старший из которых, Филипп, после смерти своего отца стал королем Франции. Но ему было всего девять лет, а потому вместе с ним правила и его мать. Королева никогда не забывала близкое ее сердцу аббатство. Сохранился документ: «Я употребила свои личные средства, которые мой супруг король Генрих преподнес мне в дар в день нашей свадьбы. С одобрения моего сына и с согласия всех знатных рыцарей королевства я предоставляю все деньги этому аббатству, чтобы там могли жить и служить Богу монахи в соответствии с законами Святых Апостолов и Блаженною Августина».
    Примерно через год после смерти короля Анна вновь вышла замуж. Ее избранником стал граф Рауль де Крепи де Валуа — потомок Карла Великого. Но граф уже был женат, а потому Папа Римский Александр II, изучив жалобу жены Рауля де Крепи, отказался признать этот брак. Однако недовольство Папы не помешало супругам вместе с Филиппом практически втроем управлять страной. Так продолжалось до 1074 года, пока Анна опять не овдовела.
    Никто не знает, как сложилась ее дальнейшая судьба. Последняя подпись королевы относится к 1075 году. Есть версия, что она умерла в 1089 году. Во всяком случае, именно тогда церкви Святого Квентина были преподнесены богатые дары для молитв за упокой души скончавшейся королевы. Но где же находится ее могила? В 1682 году монах отец Менетрие обнаружил в одной из расположенных неподалеку от Парижа церквей надгробный камень с изображением женщины с короной на голове. На нем можно было разобрать написанное по-латински имя «Агнес». Не исключено, что именно здесь и похоронили королеву, учитывая, что имена «Анна» и «Агнес» часто воспринимались как схожие. Но церковь, где обнаружили надгробие, возникла в 1220 году, намного позднее смерти Анны. Так что, скорее всего, монах нашел захоронение другого человека.
    Есть и другая версия. Она подробно излагается в вышедшей в 1988 году во Франции книге «Под небом Новгорода». Роман, написанный Режин Дефорж, вызвал колоссальный читательский интерес и превратился в настоящий бестселлер. Автор попыталась рассказать о жизни и смерти Анны Ярославны. К сожалению, книга из-за желания автора максимально приблизить читателей к описываемой эпохе изобилует натуралистическими сценами, что явно не идет ей на пользу. Но в целом она проникнута любовью и сочувствием к дочери Ярослава Мудрого: «Жители Сен-Лиса с огромной радостью увидели одетую в меха королеву. Проходя по городским улицам, она останавливалась у прилавков, беседовала с торговцами и ремесленниками, бросала милостыню нищим, которые следовали за ней на почтительном расстоянии, ласкала детей и пробовала молоко, которое надаивали в ее присутствии. Королева смеялась над шутками своих придворных и вместе с простым народом присутствовала на мессе».
    Если верить автору, королева Анна пользовалась уважением и поддержкой многих влиятельных рыцарей, в том числе знаменитого герцога Нормандского по прозвищу Вильгельм Завоеватель — покорителя Англии. Именно он среди других знатных особ присутствовал при отплытии Анны на свою родину. С согласия своего сына королева покинула Францию и отправилась в Новгород. Трудно сказать, что побудило ее к этому решению. Но Р. Дефорж строила свою версию не на пустом месте. Легенда гласит, что Анна вновь оказалась на Руси.
    Однако ей не суждено было живой добраться до Новгорода. В пути она тяжело заболела и умерла у самых городских стен. Согласно завещанию королевы ее похоронили по языческому обряду, уложив тело на подожженный плот, который пустили по воде.
    Об Анне вспоминают не только во Франции, но и в нашей стране. Сотрудницы информационного туристического центра в Сен-Лисе, рассказывая об истории города, вспомнили, например, как в начале 1960-х годов во время официального визита во Францию его посетил советский руководитель Н.С. Хрущев, который, оказывается, очень интересовался судьбой Анны Ярославны.

Тайные маршруты русов

    Россия отметила в 1996 году 300-летие отечественного флота, выигравшего почти все каботажные сражения со времен Петра Великого и разгромленного в единственном морском сражении — при Цусиме, начинает свой рассказ кандидат географических наук Г. Анохин.
    Между тем руководство России и ее научные консультанты так и не заметили 1100-летнего юбилея своего же флота — речного и каботажного морского, вызывавшего почтение и наводившего ужас на обитателей Причерноморья, Приазовья и Прикаспия, одерживавшего как победы, так и горевшего под «греческим огнем» у стен столицы Византийской империи — Царьграда.
    Это было еще в те времена, когда напрямую через воды Черного моря плавали южнее Руси только торговые или боевые корабли византийцев, а русы на своих парусно-весельных, всегда бескилевых долбленках выходили из Киева по Днепру для каботажных рейсов, хотя и на большие расстояния вдоль берега. На не приспособленных для прямого плавания в открытом море, да и не имея ни навигационных приборов, ни вообще никакого опыта и знаний ориентации на водном пространстве без береговых, сухопутных ориентиров, русы плавали в пределах видимости берега вдоль него, а враждебные им тюркоязычные кочевники, печенеги, даже случайно оказывавшиеся напротив на суше, скакали на конях параллельно маршруту — ждали, как пишут древнерусские летописи, когда разыграется в море шторм и русы будут вынуждены вытащить на землю свои неприспособленные к высокой волне плоскодонные парусно-весельные суда и можно будет обрушить на славян удар стрелами, пиками и клинками!..
    Упоминание о первом таком набеге русов на Царьград в 866 году содержится в древнейшей из русских летописей — в тексте монаха Нестора в Лаврентьевской рукописи. Там со ссылкой как раз на греческие письменные источники об этой боевой операции русов с моря сказано предельно кратко: «В 6360 году (852 г. н. э.) началось 15-летнее правление царя Михаила и в годы именно этого правления стало известно о возникновении наименования Русская земля. О ней узнали после того, как при этом царе русь приходила на Царьград» (Полное собрание русских летописей, далее — ПСРЛ, СПб., 1846 г., с. 7).
    Наиболее подробно из всех летописных сводов раннего средневековья Руси, с более обстоятельным пересказом греческих рукописей, повествует так называемая Типографская летопись (ПСРЛ, т. 24, Петроград, 1921 г., с. 7): «В 6374 году (866 г. н. э.) был у греков царь по имени Михаил… И в этом году при этом царе приходила русь на Царьград, как об этом пишется в летописании греческом: на четырнадцатом году правления царя пришли Аскольд и Дир на греков, к Царьграду. Царь же отсутствовал, воюя против агарян на Черных реках, куда епарх послал к нему с послом весть о том, что русь пришла на Царьград. И царь тотчас воротился. А те уже вовнутрь вошли, много убийств христиан совершили, обступивши Царьград двумя сотнями кораблей. Царь же, едва войдя в город, явился тотчас с патриархом Фотеем в церковь святой Богородицы Валашской и всю ночь молитву сотворял, а затем с песнями вынес божественную ризу святой Богородицы и с плачем омочил в море, которое было кротким и тихим, да вдруг восстало бурей, с ветрами и волнами огромными, против наступавших. И разбило корабли, и смело безбожных русов, и к берегу пригнало избитых. И мало их, поверженных, полной беды избегли. И восвояси вернулись побежденные Аскольд и Дир, в малом числе пришли к Киеву».
    Случались и победные набеги флотилии русов на Царырад. Так, в 907 году князь русов Олег на двух тысячах кораблей, с конями на них, осадил Царьград и принудил греков дань платить, а в знак победы щит прибил на врата столицы данников (ПСРЛ, т. 24, Петроград, 1921 г., с. 9—10). Нестор сообщает также о том, что князь русов Олег вышел из Днепра в Черное море с 10 ООО судов! (Там же, с. 157.)
    У греков были свои колонии в Северном Причерноморье — и в южном Крыму, и вблизи устья самого Днепра. Поэтому была возможность усилить контроль над тайными выходами русов из Днепра в Черное море.
    У русов же даже до того существовали иные тайные маршруты для совершения опустошительных набегов в другое… Каспийское море для захвата добычи у иных народов — в Дербенте (Дагестан), на берегах Табаристана (Персия) и даже в легендарно богатом городе Бердаа (равнинный Карабах).
    Эти набеги на каспийский бассейн приходились обязательно на весну, когда едва сходил лед на степных реках. Ниже мы объясним, почему именно в апреле надо было прорываться на Каспий, пока же покажем варианты этих маршрутов с их волоками меж истоками рек.
    Из Днепра русы использовали русла двух его притоков.
    Верхний, выше трудоемких волоков вдоль порогов на большой излучине реки (от нынешних Днепропетровска до Запорожья): поднимались по реке Самаре, по ее левому притоку реке Волчьей и далее уже по ее левым притокам — рекам Гайчур, Мокрые Ялы (или ее правому притоку Кашлагач) или Сухие Ялы до их истоков, все в пределах современных Запорожской и Донецкой областей. Эти в прошлом глубоководные, до 30–40 метров, степные речушки-«канавы» берут начало из родников на северном склоне плоской (кроме нескольких каменных останцев) Приазовской возвышенности. После элементарного волока плоскодонных долбленок на 2–4 км на юг русы спускали свои корабли в сразу глубоководные истоки рек Берда, Кальчик или Кальмиус и по ним попадали непосредственно в Азовское море, по первой названной — возле современного города Бердянск, по остальным — возле современного города Мариуполя. Обилие судов с экипажами давало русам возможность грозно противостоять нападениям случайных групп печенегов, выпасавших свои отары овец и табуны лошадей на черноземных травостоях (сама тюркская этимология этнонима «печенег» означает «обитатель травостоя, пастбища»).
    Нижний, ниже знаменитых порогов, прямо за островом Хортица: входили в реку Конка, а от ее истоков — в исток Берды и по ней сплавлялись в Азовское море. Конка тысячу лет назад, когда климат в степях был влажнее и теплее, вообще обеспечивала выход в бассейн Азовского моря без волока. Ибо западнее высшей точки Приазовской возвышенности — Бельмак-Могилы (324 м) — водораздел раздваивается на запад и от подножия вершины из естественного водохранилища родниковых потоков существовала трифуркация — сток вод на три стороны света: на север — Конка, в Днепр; на запад и далее на юг — Молочная, в Азовское море; на юг — Берда, а также Обиточная, и из них в Азовское же море!
    Отправляться из Азовского в Каспийское море по Дону в Волгу с волоком меж их великими излучинами было невозможно — могучее Хазарское государство господствовало как раз в низовьях Волги. Поэтому флотилии русов избирали один из двух вариантов выхода на волок в Каспийское море — по реке Ее или по реке Маныч, от устий. По пути в Таганрогский залив плывшие от устья Берды назначали сбор или отстой на случай штормовой погоды на Долгих островах, следующий отстой — у Ейской косы и островов в устье Ейского лимана. Если флотилия выходила из Кальчика или Кальмиуса, местами отстоя были Миусский лиман, а следующий до входа в реку Дон — мелководная Андреевская бухта, что восточнее современного города Таганрога.
    Поднимаясь по Ее, русы из истока ее верхнего правого притока волочили суда в реку Средний Егорлык или от истока самой Ей — в реки Рассыпную или в Калалы; все три последние названные реки — уже бассейн верховий реки Маныч.
    Если отправлялись в Дон — хотя этот вариант был более распознаваем хазарами, — то тотчас от устья Маныча поднимались непосредственно в озеро Маныч-Гудило. Ейский и Дон-Манычский варианты уже у озера Маныч-Гудило становились единым маршрутом, ибо здесь, на Азовско-Каспийском водоразделе Ергени, подземные, конца марта — начала апреля, половодья с гиганта Большого Кавказа — горы Эльбрус — вспучивались наружу, создавая бифуркацию, то есть сток реки одновременно и непосредственно с водораздела в обе его стороны! Бифуркация могла длиться пару недель и больше, и только в этот период флотилия русов могла без волока по земле плыть по Восточному Манычу и реке Куме на юго-восток — в Каспийское море!
    «Русы, как стаи саранчи!» — писали арабские источники тысячелетие назад. Они появлялись на улицах древнего Дербента, на южном берегу Каспия уже в 860–880 годах и в 914 году, а в 944-м захватили в нижней трети бассейна реки Куры город Бердаа и довольно долго держались в нем, уже сами в осаде, оставив флотилию на Куре под охраной части своих воинов.
    Возвраты из каспийских набегов первоначально происходили все-таки через низовья Волги, с данью хазарам от награбленного. Когда же хазары пожелали большего (или всего награбленного) и уничтожили в стычках большую часть кораблей и участников, возврат через Волгу (тем более через Ергени, когда бифуркация давно закончилась) стал невозможным. Тогда, в новом набеге, возможно, именно после Бердаа, последовал фантастический прорыв русов через закавказский водораздел каспийско-черноморского бассейна! Поднявшись на кораблях по средней трети реки Куры, русы перед указанным выше водоразделом покинули их, захватили в плен много местных мужчин и использовали их в качестве носильщиков трофеев русов при переходе по какому-то из перевалов в Западную Грузию. Арабские источники не называют топонима перевала, а так как в апреле, да и в начале мая на них еще лежит снег, надо думать, что пробную толпу заложников русы бросали, чтобы вызвать снежную лавину, затем пускали носильщиков с грузами, а сами замыкали шествие. Уже на черноморском берегу, захватив нужное количество судов, русы каботажно добирались в Азовское море и знакомыми им маршрутами — в Днепр и в Киев!
    Более пятидесяти из семидесяти прожитых лет, с 1942 года, я отдал поискам сначала «тайных маршрутов русов», а затем — «Путя из варяг…». Изучил, сначала еще юношей в оккупированном немецкими фашистами Таганроге, дореволюционных российских классиков истории (кто знает, например, такого: Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах… с половины VII века до конца X века по Р.Х. Санкт-Петербург, 1870 г.?!) по личной библиотеке русского графа, так и не сумевшего покинуть Россию из тогда еще деникинского Таганрога (там был штаб Добровольческой армии) и позволившего мне познакомиться с сотнями книг — его последним богатством. Уже летом 1943 года я осмотрел окончание Миусского полуострова, устье Миусского лимана и обошел по берегу весь лиман, понимая его как место первого отстоя флотилии русов. Другой отстой, в так называемой Андреевской бухте восточнее Таганрога, я хорошо знал еще в 30-е годы, будучи таганрожцем, купаясь в ее теплых водах, переплывая на лодке в села на ее берегах — Маяковку, Бессергеновку, Приморку… Здесь водная стихия никогда не вздыбливалась штормами, поэтому там десятилетиями — отстой парусно-весельным судам таганрогского яхтклуба; именно здесь, а не у южного или западного берега таганрогского полуострова.
    А в сентябре 1943 года, участвуя в составе 2-й Гвардейской армии в освобождении Донецкой и Запорожской областей, я меж боями всматривался в дербенды — места возможных проходов-волоков между истоками степных рек Днепровского и Азовского бассейнов, особенно тщательно как раз на водоразделе между верховьями рек, с севера Гайчур и Конка, а с юга Берда и Молочная, где в сухой сентябрь — октябрь 1941 года, как я знал уже тогда, не могла пройти, отступая, наша техника, проседая в подпочвенные грязи. Ведь тысячелетие назад здесь была трифуркация от обильных, в условиях более влажного климата, грунтовых вод…
    Между прочим, треть тысячелетия назад запорожские казаки пользовались речными маршрутами, чтобы попасть из Сечи к донским казакам. Кратчайший путь им был бы по реке Конке с волоком в реки Молочная или Берда. Однако из-за главного враждебного соседа в XVI–XVII веках — крымских татар, — который контролировал ближайшие к полуострову степи и реки, запорожские казаки поднимались на чайках от Сечи вверх по Днепру, с волоками обходя пороги, входили в устье реки Самары, плыли до ее истоков или истоков ее правых порогов и волоком попадали в реку Северский Донец и из него — в нижний Дон.
    В 1947–1950 годах, будучи студентом исторического факультета Днепропетровского госуниверситета, и в 1950—1953-м как преподаватель Днепропетровского техникума физкультуры с организованными мною группами путешественников, я обошел пешком в разные времена года берега Самары, Волчьей и левых притоков последней до их истоков, переваливал к истокам рек бассейна Азовского моря; повторил все это 20 лет спустя как научный сотрудник Академии наук СССР, подступившись затем к теме моделирования всех вариантов волоков «на пути из варяг» из бассейна Ильмень-озера. К тому времени я изучил уже всю литературу по теме проблемы варяги-русы на всех германских языках, а также украинском, польском и латыни. С 1975 по 1979 год мне удались особые поиски: промоделировал тайные маршруты русов на Северном Кавказе в сезон бифуркации через Ергени и в Закавказье, где прошел три из четырех возможных перевала на Черноморско-Каспийском водоразделе — Сурамский (920 м), Зекари (2182 м) и Годердзи (2052 м), последний как раз в апреле, когда, как и в арабских источниках указывалось, лежал глубокий снег; я искусственно вызвал снежную, губительную лавину и пошел лишь при второй, чахлой, надеясь уцелеть, и уцелел!
    Результат более чем полувековых поисков — этот максимально краткий научный очерк и карта, вычерченная лично мною, впервые воссоздающая ситуацию 1100-летней давности и мест современных городов Запорожье и Днепропетровск у бывших волоков вдоль множества порогов и современных городов у берегов как бы эллинской Меотиды — Бердянска, Мариуполя, Таганрога и Ейска, стоящих на древних тайных маршрутах русов, у истоков рождения и становления Руси с ее уже тогда грозным, хотя и каботажным морским флотом!..
    Более 1100 лет назад восточные славяне — русы — имели свой флот, и флотилии русов бороздили воды Черного, Азовского и Каспийского морей, проходили по рекам, облегчающим доступ в эти моря, участвовали в боях. Более 1100 лет назад, а не только 300 лет!

Где была Куликовская битва?

    Историки утверждают, что они наконец установили точное место Куликовской битвы. В отличие от официальной версии, одно из ключевых сражений русской истории происходило вовсе не в чистом поле, а на большой лесной поляне, утверждает Н. Дьячкова.
    Из школьных учебников нам известно: 8 сентября 1380 года на Куликовом поле произошло судьбоносное сражение, в котором русская рать под предводительством князя Дмитрия одержала победу над войском Мамая. За свой полководческий талант князь Дмитрий был прозван Донским. Но вот о точном месте битвы историки спорят до сих пор. Официальная историография утверждает: Донское, или Мамаево, побоище, позднее названное Куликовской битвой, произошло на территории современной Тульской области при слиянии Дона и Непрядвы. По крайней мере, на это указывают летописи. Впрочем, литературные источники XIV–XV веков — «Задонщина» и «Сказание о Мамаевом побоище» — дают лишь художественное осмысление сражения, а о точности и достоверности при определении места сражения с их помощью говорить не приходится. Более точные сведения содержатся в Рогожском летописце, в Новгородской первой летописи и в летописной повести о Куликовской битве. Эти источники так описывают место сражения: «Поле чисто на усть реце Непрядвы», что означает «при устье Непрядвы» или «недалеко от устья Непрядвы». Историки осторожно пытаются определить это самое «недалеко». Если считать, что в средние века для пешего «недалеко» равнялось трем километрам (0,1 «днища» — дневного перехода), а для всадника — шести километрам (0,2 «днища»), то можно определить три стратегические точки, вокруг которых разворачивалась битва. Первая точка — устье Непрядвы (указывается в договоре 1381 года с Олегом Рязанским), вторая точка — расположение русских войск в верховье реки Смолки, третья точка — расположение Мамаевых орд, как предполагается, на северной окраине села Хворостянка. Такова официальная версия. Однако в последние годы появились работы, в которых версия эта подвергается сомнению. Например, профессор Анатолий Фоменко, автор известных книг по новой хронологии истории считает, что Мамаево побоище произошло вовсе не на Куликовом поле, а совсем в другом месте. Один из аргументов Фоменко: на предполагаемом месте битвы не найдено никаких ее следов: «Ни могильников, а ведь полегло якобы много десятков или даже несколько сотен тысяч человек, ни остатков оружия: стрел, мечей, кольчуг. Возникает законный вопрос: там ли ищут Куликово поле?»
    Но вот недавно специалисты Института географии РАН совместно с археологами Государственного исторического музея и сотрудниками Государственного военно-исторического и природного музея-заповедника «Куликово поле» завершили масштабную работу по созданию палеогеографической карты, с доподлинной точностью восстанавливающей исторический ландшафт Куликова поля. У ученых теперь практически не осталось сомнений, что знаменитое сражение происходило на относительно небольшом открытом участке площадью примерно три квадратных километра на правом берегу реки Непрядвы, со всех сторон окруженном густыми лесами.

В месте слияния Непрядвы и Дона

    Сегодня территория музея-заповедника «Куликово поле» — это открытая всем ветрам степь, и даже трудно себе представить, что некогда здесь шумели дремучие леса. Многих исследователей это и ввело в заблуждение — они искали место битвы на просторе, не подозревая о том, что оно могло быть ограничено небольшой территорией, свободной от леса, например, очень большой поляной. Перед географами стояла задача поэтапно реконструировать ландшафт места Донского побоища. Им пришлось прежде всего учитывать то, что развитие природы подчинено периодическим колебаниям — ритмам разной степени интенсивности. Ученые утверждают: наиболее конструктивный ритм для местной лесостепи — так называемый 2000-летний ритм Шнитникова. Как правило, каждые 2000 лет на границах резких изменений тепло- и влагообеспеченности происходит перестройка локальных ландшафтов, в том числе изменение характера флоры, гидрологического режима и почвообразовательных процессов. Время Куликовской битвы как раз приходится на переход от теплой влажной фазы (пика разрастания лесов в северной степной зоне) к более холодной. Период после Куликовской битвы характеризуется суровыми погодными условиями, в литературе он известен как малый ледниковый период, длившийся на протяжении XV–XVIII вв. Для этого времени характерны суровые зимы, короткий вегетационный период, активная эрозия почв, способствовавшая выравниванию рельефа. Все это, естественно, привело к тому, что сегодняшний ландшафт места сражения лишь отдаленно напоминает тот, какой был здесь во времена Дмитрия Донского.
    Вот что рассказала палеогеограф Майя Гласко: «Высказывалось, например, мнение, что битва могла состояться на левобережье Непрядвы, но оно было сплошь покрыто лесными массивами, где коннице не то что разъехаться, а даже выстроиться было бы негде. Мы подробно изучили месторасположение лесных массивов на данной территории в XIV веке и увидели, что на правом берегу Непрядвы можно очертить открытое степное пространство, не очень широкое, но в которое вполне вписываются масштабы сражения. Это был узкий участок, единственный на берегу Непрядвы, где могли сойтись в битве многотысячные войска. Конечно, не сотни тысяч, как говорится в летописях. Максимум здесь могло выстроиться тысяч шестьдесят воинов с той и другой сторон».
    Составленная палеогеографическая карта района Куликова поля дала историкам важный аргумент в пользу того, что битва произошла именно при слиянии Непрядвы и Дона. Дело в том, что описанный исследователями ландшафт — относительно узкое открытое пространство, окруженное лесами, — как нельзя лучше соответствует характеру развернувшегося там боя. По-видимому, Дмитрий Донской очень грамотно подошел к выбору места сражения, воспользовавшись тем, что за дубравами мог укрываться его засадный полк. Исследователи считают, что если бы битва состоялась в открытом поле, то Мамай легко справился бы с русской дружиной ведь тактика монголов известна. Сначала мощная «артподготовка» — легковооруженные всадники расстреливали с дальней дистанции плотные построения противника из мощных луков, а затем кинжальные удары тяжелой кавалерии рассекали боевые порядки и опрокидывали врага. Однако в данном случае князь Дмитрий не дал Мамаю воспользоваться преимуществами хваленой монгольской тактики: русские воины то и дело предпринимали лобовые контратаки в узком месте — между двумя дубравами — и быстро отступали, снова укрываясь за лесом. По мнению военных историков, князь Дмитрий Донской придерживался тактики суимных боев (стычка, сшибка), чтобы неожиданными атаками сбить противника с толку и не дать ему сконцентрировать силы и осуществить массированный главный удар. Историки считают, что сражение представляло собой скоротечные кавалерийские стычки с последующими маневрированием и перестроением.
    Бой, судя по всему, был тесным, кровопролитным и скоротечным. По современным меркам он длился совсем недолго — около трех часов. По оценкам военных историков и археологов, русская рать насчитывала не 100 тысяч человек, как указывается в летописях, а не более 20–30 тысяч. Можно предположить, что численность монголов была примерно такой же. Едва ли осторожный Дмитрий Донской пошел бы на решающую битву с армией, значительно превосходящей по численности его войско. Таким образом, получается, что в битве с двух сторон участвовало приблизительно 60 тысяч человек, больше куликовская поляна вместить не смогла. Впрочем, по оценкам некоторых военных историков, даже эти данные могут быть завышены.
    В сражениях такого рода, уверяют историки, погибало обычно от 10 до 15 процентов личного состава каждой армии. Значит, и в ходе Мамаева побоища пали от 6 до 9 тысяч воинов. Этот факт подтверждает и то, что археологических находок, связанных с Куликовской битвой, уцелело не так много, как хотелось бы исследователям. И могильник павших воинов до сих пор не найден потому, что это не курган, как предполагалось раньше, а относительно небольшое захоронение площадью примерно 50 квадратных метров. Археолог Государственного исторического музея Михаил Гоняный знает о существовании древнерусского могильника в районе села Монастырщина, что расположено на слиянии Дона и Непрядвы. Правда, в настоящее время на этом месте стоит деревня. Михаил Гоняный планирует провести здесь в нынешнем году геофизические исследования.

Следы все-таки есть…

    Особо следует сказать о якобы полном отсутствии материальных следов сражения. Это не совсем так. Следов знаменитой битвы на сегодняшний день действительно найдено немного, но этому есть свое объяснение. Историки полагают, что основная масса оружия (включая наконечники от стрел), кольчужные доспехи, конские сбруи были собраны сразу же после битвы, 8 сентября 1380 года. Оружие и металлические изделия в те времена ценились очень высоко, а мародерство на поле битвы не считалось преступлением.
    В 1799 году на участке, о котором идет речь, были проведены первые распашки. Местные помещики предлагали хорошее вознаграждение за ценные находки, поэтому крестьяне перепахивали поле плугом вдоль и поперек и продавали хозяевам земли найденные предметы. Необходимо отметить, что места обнаружения находок сосредотачиваются строго на очерченной палеогеографами территории. Значительная часть реликвий, найденных в XIX веке, находилась на участке между селами Монастырщина и Хворостянка. На протяжении XIX и XX веков здесь также нередко находили вещи времен Куликовской битвы. Среди наиболее ценных находок — золотые перстни и кресты XIV века.
    Современные исследователи каждый сезон отправляются на Куликово поле, вооружившись металлоискателями. И если обнаруживается вдруг что-то стоящее — это бесспорная сенсация. К примеру, летом 2000 года на месте сражения была найдена пластина от панцирного доспеха. Скорее всего это фрагмент подола пластинчатого панциря, стягивавшегося ремешками. Как утверждает специалист по военной археологии Государственного исторического музея Олег Двуреченский, «русские воины позаимствовали идею изготовления пластинчатых доспехов у монголов, после середины XV века таких пластин не производили». Интересно, что спустя два года, в 2002 году, в непосредственной близости от места предыдущей находки были обнаружены фрагмент кольчуги и подпружная пряжка. Обрывок кольчуги представляет собой девять колец из латуни, соединенных друг с другом. По мнению Олега Двуреченского, этот кусок из цветного металла предназначался не для защиты, а для украшения дорогого доспеха, судя по всему, русского воина. Олег Двуреченский поясняет: «Почему удалось найти именно украшение из латуни? Цветной металл, в отличие от железа, в земле не пропадает. И потом, на этом месте была сшибка, люди секлись, и с них летели куски доспехов. Крупные вещи с убитых и раненых были собраны сразу же. Наш же удел сегодня — находить только мелкие, незаметные глазу фрагментики, спрятавшиеся под землей. Кстати, фрагмент кольчуги лежал под землей на глубине всего 30 сантиметров. На этом месте никогда не жили люди, всегда было чистое поле, поэтому земля сильно не «наросла». Не случайно в местечке под названием Зеленая Дубрава, где сейчас леса нет и в помине, а в XIV веке стояла густая непроходимая дубрава, в последние годы археологи находили немало наконечников стрел». Эксперты по вооружению установили, что найденные вещи принадлежат строго определенному временному отрезку — с середины XIII до середины XV веков. Согласно же летописям, на слиянии Непрядвы и Дона в этот период была только одна битва — Куликовская. В числе последних находок, относящихся, по мнению археологов, непосредственно к Куликовской битве, — походный ножичек с длиной лезвия всего два сантиметра, а также подпружная пряжка и втулка от копья. Факт находок вооружения — фрагменты русской кольчуги и пластины доспеха монгольского типа, находящиеся близко друг от друга, в чистом поле, именно на том участке, который определили палеопочвенники как безлесный, пустой, — лишний раз свидетельствует в пользу исследователей, утверждающих, что Донское побоище происходило именно здесь. «Мы будем продолжать искать предметы, принадлежащие воинам, — говорит Михаил Гоняный. — Их много не будет. Но они будут обязательно».

В поисках Земли Санникова

    «Оставив нарты у подножия плоской черной скалы, поднимавшейся невысоко над снегом, все пятеро поднялись на самый гребень и остановились в двух шагах от края огромного обрыва, которым оканчивался этот снеговой склон…», — начинает свое расследование историк географических открытий В. Малов.
    Имена путешественников, о которых идет речь, знакомы, без сомнения, очень многим читателям. Ведь и в эту самую минуту кто-то наверняка перелистывает страницы научно-фантастического романа «Земля Санникова», написанного замечательным ученым, академиком Владимиром Афанасьевичем Обручевым, впервые или заново следя за приключениями Горюнова, Ордина, Костякова, Горохова и Никифорова, отправившихся в экспедицию на поиски большого острова, расположенного севернее Новосибирского архипелага. Вот каким они увидели этот остров — продолжим цитату: «Вместо сплошного снега и льда, которые нужно было ожидать на такой высоте, почти в тысячу метров над уровнем моря, под широтой в 79 или 80 градусов, путешественники увидели перед собой картину пробудившейся весенней природы, хотя была только половина апреля, когда и под Якутском, на 15–17 градусов южнее, весна еле намечается первым таянием снега.
    Вниз от края обрыва мрачные черные уступы, на которых белел снег, уходили в глубь огромной долины, расстилавшейся на север до горизонта. На дне ее зеленели обширные лужайки, разделенные площадями под кустарниками, или леса, уже чуть подернувшегося зеленью первых листочков. В разных местах среди лужаек сверкали зеркала больших или малых озерков, соединенных серебристыми лентами ручьев, то скрывавшихся в чаще кустов, то появляющихся на лужайках. Над более далекими озерами клубился белый туман — они словно дымились. На западе, за этой зеленой долиной, поднималась чуть ли не отвесной стеной высокая горная цепь, гребень которой был разрезан на остроконечные вершины, подобные зубьям исполинской пилы; на них полосами и пятнами лежал снег, тогда как ниже на обрыве его почти не было. Солнце уже опустилось за эту цепь, и вся долина погрузилась в вечернюю тень.
    Цепь гор уходила на север за горизонт, скрываясь в тумане, покрывавшем отдаленную часть долины. Туда же, на север, насколько можно было видеть, тянулась и гряда, на гребне которой стояли наблюдатели и которая была ниже противоположной. На юге и та и другая как будто соединялись, совершенно замыкая долину с этой стороны…»
    Теплой, согретой подземным теплом вулкана, обетованной чудесной землей нарисовала Землю Санникова фантазия автора захватывающего романа. Она населила ее племенем онкилонов, будто бы ушедших когда-то с материка и, совершив длинный, трудный путь по льдам, обосновавшихся на новой родине. Здесь будто бы водились самые разные животные, богата и разнообразна была и флора острова… Воистину такую чудесную землю стоило искать, терпя на пути лишения и стужу — награда впереди была прекрасна!
    Фантазия, вымысел… Но ведь в существование Земли Санникова, как знают читатели увлекательного романа, верили когда-то реально. Писатель построил сюжет своего произведения, отталкиваясь от подлинной географической легенды.
    «Четверг 21 июня 1900 г. Кронштадт, борт «Зари», 11 часов вечера. Сегодня в 2 часа пополудни мы снялись с якоря в Петербурге у семнадцатой линии на Неве, где стояли у набережной 22 дня. Многие глубоко запечатлевшиеся в памяти образы и нахлынувшие за последние недели воспоминания так нагромаздились друг на друга, что мне не удается еще привести в ясность свои впечатления. Во всяком случае, достоверно то, что положено начало экспедиции, которой я так долго добивался. Начало ли? Правильное ли это слово? Когда же именно было положено начало? Было ли это в 1886 году, когда я видел Землю Санникова, было ли это в 1893 году, когда, находясь на Новосибирских островах, я мысленно представил себе возможность достигнуть с острова Котельного Земли Санникова быстрым переходом на собачьих нартах? Было ли это после опубликования моего плана в 1896 году или же начало было положено, когда я прошлой весной передал президенту Академии наук свой отчет о плавании на «Ермаке»? Что считать началом? Как бы то ни было, фактически экспедиция началась сегодня, 21 июня 1900 года, в теплый ясный день, когда мы снялись с якоря и капитан Коломийцев вывел с большим мастерством «Зарю» без помощи буксира из устья Невы мимо множества судов и когда мы взяли курс на Кронштадт. Из наших глаз мало-помалу исчезали друзья, собравшиеся на набережной и на окружавших «Зарю» пароходах и лодках. Они долго еще посылали нам вслед прощальные приветствия и кричали «ура»…»
    Так описывает в своем дневнике начало экспедиции на поиски Земли Санникова замечательный русский исследователь Эдуард Васильевич Толль.
    Человек исключительно одаренный, отличавшийся большой широтой научных интересов — таким был Толль. И еще — он был увлекающимся и в то же время крайне целеустремленным человеком. Целью его жизни стали поиски Земли Санникова, будто бы находившейся в Северном Ледовитом океане где-то возле Новосибирских островов.
    Наверное, это может показаться удивительным, но это действительно так: в Северном Ледовитом океане тоже искали на протяжении столетий немало легендарных земель, и именно это во многом способствовало подлинным географическим открытиям. Здесь снова стоит вспомнить слова Александра Гумбольдта, сказанные им об Эльдорадо: «Попытки завоевать эту легендарную страну принесли пользу географии, как нередко приносят пользу истине ошибки или смелые гипотезы». Эти слова в полной мере можно отнести ко многим из экспедиций в Арктике. Правда, в истории географических открытий, сделанных когда-либо в северных высоких широтах на пути за географической легендой, больше было ошибок, чем смелых гипотез. И первая из таких ошибок относится еще к XVII веку.
    Мы не так уж много знаем о «служилом человеке» Михаиле Стадухине, но географическая легенда, связанная с его именем, прожила больше ста лет. В 1641 году он вышел с несколькими спутниками из Якутска к верховьям Индигирки, а потом на небольшом судне — коче — спустился по реке к океану и прошел вдоль его берега до устья другой реки — Колымы. Это было время великих географических открытий в Сибири, которые одно за другим делали русские землепроходцы; открытие Колымы и стало той строкой, что внес в летопись открытий Михаил Стадухин. А во время плавания в океане — его коч шел, близко держась берега, — землепроходец видел на севере, по левую руку, «горы снежные и пади и ручьи знатны все».
    Что это была за земля? Стадухин не сомневался, что видел южный берег какого-то громадного острова, который начинается где-то возле устья реки Лены и тянется далеко на восток, за Колыму. Вот такое свидетельство Михаила Стадухина донесла до нас история: «Идучи от Лены от Святого Носа и к Яне реке, и от Яны к Собачьей, Индигирка тож, и от Индигирки к Ковыме реке (Колыма. — Авт.) едучи, и горазд тот остров в виду».
    О том, что это за земля, Стадухин расспрашивал местных жителей. Они подтверждали: в океане действительно есть остров, до которого, когда океан покрывается льдом, можно на оленях дойти всего за один день…
    Так и появилась географическая легенда о «великом острове» в Северном Ледовитом океане, расположенном против берегов Восточной Сибири. В существование этой обширной земли верили и многие десятилетия спустя после плавания Стадухина, однако в основе этой географической легенды лежало лишь то обстоятельство, что реально существующие небольшие острова, расположенные против устьев восточно-сибирских рек и соединенные между собой ледяными полями, невольно показались землепроходцу одной громадной сушей. А свидетельства местных жителей? Что ж, здесь не было ошибки: они действительно посещали эти разрозненные острова, охотясь на песцов и нерпу.
    Прошло более ста лет, и географы заговорили о другой гипотетической земле, получившей название «Земли Андреева». Весной 1763 года сержант Степан Андреев, вышедший из Анадыря, на собачьих упряжках объехал Медвежьи острова, известные русским уже с середины XVII века, и дал их беглое описание. С одного из островов сержант заметил на севере темное пятно, которое посчитал какой-то землей. Год спустя Андреев специально отправился на поиски этой земли и 22 апреля увидел «остров весьма не мал… низменной, одним концом на восток, а другим на запад, а в длину так, например, быть имеет верст восемьдесят».
    Так появилась на картах гипотетическая «Земля Андреева». Однако уже через пять лет ее существование было подвергнуто сомнению.
    Давайте посмотрим на современную карту. В группе островов Медвежьих можно найти острова Пушкарева, Леонтьева, Лысова. Это имена людей — прапорщиков-топографов, — что отправились вместе с небольшим отрядом специально на поиски увиденной Андреевым земли, которую сам он так и не сумел достичь. Весной 1769 года топографы переправились из Нижне-Колымска на собаках на Медвежьи острова и впервые детально обследовали этот маленький архипелаг. Позже, отправившись с самого восточного из Медвежьих островов, они проехали по льдам несколько сот километров на северо-восток, но не нашли никаких следов виденной Андреевым земли. Год спустя они продолжили поиски, но столь же безрезультатно. Вероятно, Земля Андреева была лишь громадной ледяной глыбой, которая издали могла показаться островом…
    Шли годы, десятилетия. На карту высоких широт наносились новые острова, уточнялись очертания их берегов. Но вместе с тем появлялись, однако, и новые географические легенды. Такой легендой, также просуществовавшей больше ста лет, стала Земля Санникова.
    Еще в начале XIX века русский промышленник Яков Санников будто бы увидел к юго-западу от острова Котельного — одного из Новосибирских островов — большую землю. Однако сам он не побывал на ней, потому что путь преграждали большие полыньи, остающиеся открытыми в течение почти всего года.
    Санников действительно открыл ряд островов в Северном Ледовитом океане — Столбовой, Фаддевский, Новая Сибирь. Никто не усомнился в том, что Земля Санникова тоже существует на самом деле. Однако никому так и не удавалось достичь ее. Толль решил, что первым на эту землю ступит именно он.
    Нет, на этом каменистом, покрытом снегом и льдами клочке земли нельзя было ожидать встречи с редкими животными, не росли там, без всякого сомнения, и разнообразные растения, вряд ли она была населена. Но ведь эта земля еще не была изучена, описана, еще ни разу на нее не ступала нога человека — именно в этом и состояла ее притягательность для исследователя начала XX века. И хотя во время прежних своих полярных экспедиций, в 1885–1886 годах и в 1893 году, Эдуард Васильевич Толль проводил самые разнообразные исследования — геологические, метеорологические, ботанические, географические, Земля Санникова стала для него всеобъемлющим символом поиска.
    Он окончил один из старейших российских университетов — Юрьевский (ныне Тартуский). Первое путешествие совершил — это кажется довольно неожиданным для будущего полярного исследователя — по Средиземному морю: сопровождал в научной поездке своего бывшего учителя зоологии профессора М. Брауна. Во время этого путешествия Толль изучал фауну Средиземного моря, знакомился с геологическим строением некоторых островов. А в 1885 году, спустя три года после путешествия в теплые средиземнорские края, Э.В. Толль принял участие в большой полярной экспедиции, организованной Российской Академией наук для «исследования прибрежья Ледовитого моря в Восточной Сибири, преимущественно от Лены по Яне, Индигирке, Алазее и Колыме и пр., в особенности больших островов, лежащих в не слишком большом расстоянии от этого берега и получивших название Новой Сибири…».
    Это было путешествие, определившее всю его дальнейшую жизнь. Во время его, в 1886 году, он впервые увидел ту самую землю, которую когда-то описал промышленник Яков Санников. Это случилось 13 августа. «Горизонт совершенно ясный, — записал в своем дневнике Э.В. Толль. — Вскоре после того, как мы снялись с устья реки Могур-урях, в направлении на северо-запад 14–18 градусов ясно увидели контуры четырех гор, которые на востоке соединялись с низменной землей. Таким образом, сообщение Санникова подтвердилось полностью. Мы вправе, следовательно, нанести в соответствующем месте на карту пунктирную линию и надписать на ней: Земля Санникова…»
    Земля Санникова… Как предположил Толль, она, очевидно, была сложена из базальтов, точно так же, как и некоторые другие острова Новосибирского архипелага, например, остров Беннета. Она отстояла, по его мнению, от уже исследованных островов на 150–200 километров к северу.
    Семь лет спустя состоялась вторая экспедиция Э.В. Толля в высокие широты, теперь он сам был ее руководителем. Основной целью были раскопки тела мамонта, обнаруженного на побережье Восточно-Сибирского моря. Кроме того, проводились и инструментальные наблюдения, определялись астрономические пункты — это позволило во многом исправить и уточнить географические карты того времени…
    Эти путешествия были для Толля временем, когда окончательно происходило его становление не только как ученого, но как человека, личности. Характер его становился тверже, решительнее. Свое мнение, свои убеждения он готов был отстаивать в любых инстанциях. Это показали, например, события, предшествующие началу второй экспедиции.
    Хотя Толль был назначен ее руководителем, специальная комиссия, созданная Российской Академией наук для разработки плана экспедиции, предложила инструкции, во многом ограничивающие деятельность ученого. Вот выдержка из документа, подтверждающая это: «При этом комиссия считает своей обязанностью подтвердить, что разыскание и тщательная раскопка трупа мамонта есть первоначальная и главнейшая цель экспедиции. Академия, следовательно, ожидает от Вас особых стараний для успешного выполнения этой основной задачи экспедиции и не изъявляет согласия на ускорение или упрощение работ по раскопке мамонта ради уделения большего времени исследованию реки Анабары, включенного в программу экспедиции лишь на случай, если заявленные трупы не оправдают ожиданий…»
    Толль, однако, проявил твердость. Экспедиция, на его взгляд, могла принести более разнообразные и важные результаты, чем только раскопки тела мамонта, и он оказался прав, добившись более широких полномочий. Раскопки останков мамонта оказались не очень интересными: были обнаружены лишь небольшие остатки кожи ископаемого животного, покрытые шерстью, части ног да нижняя челюсть. Зато другие результаты экспедиции, продолжавшейся год и два дня, были значительно важнее.
    Маршрут Толля пролег от верховьев реки Яны до северного берега острова Котельного, а затем — до Хатангской губы. Экспедиция произвела 4200 километров маршрутной съемки. Первым из исследователей Эдуард Васильевич Толль дал описание плоскогорья между реками Анабар и Попигай. На карте остались предложенные Толлем географические названия — хребет Прончищева и хребет Чекановского. Экспедиция вела подробный метеорологический журнал. Собраны были немалые палеонтологические материалы, которые впервые позволили получить представление о геологическом строении района Анабары и Хатанги. А к этому надо добавить и собранные экспедицией весьма обширные ботанические, зоологические, этнографические коллекции…
    Большая серебряная медаль имени Н.М. Пржевальского — вот награда, которую получил Эдуард Васильевич Толль от русского географического общества, высоко оценившего результаты его путешествий. Да и Академия наук, прежде желавшая ограничить его самостоятельность, наградила ученого денежной премией. Имя исследователя стало известным; он участвует в работе Международного геологического конгресса в Цюрихе, русское географическое общество командирует его в Норвегию для приветствия от имени общества знаменитого путешественника Фритьофа Нансена на устраиваемых в его честь торжествах.
    Время, проведенное в Норвегии, Толль использовал для новых исследований: он изучал ледники покровного типа, характерные для Скандинавии. Вернувшись в Россию, ученый оставил службу в Академии наук и переехал в Юрьев, где начал писать большой научный очерк о геологии Новосибирских островов и работу о важнейших задачах исследования полярных стран. Это был широкий и развернутый план дальнейшего научного наступления на Арктику, руководство к действию для исследователей самых разных специальностей.
    В эти годы, оказавшиеся весьма плодотворными, ученый проводил и разнообразные исследования в Прибалтике: изучал, например, развитие древних ледниковых отложений и колебания Балтийского моря в послетретичный период…
    Позже Толль плавал на первом русском ледоколе «Ермак», построенном по предложению другого замечательного русского ученого — адмирала С.О. Макарова, ставшего ему близким другом.
    И не переставал мечтать о том времени, когда он сможет отправиться еще в одну экспедицию — специально снаряженную для того, чтобы достичь Землю Санникова.
    21 июня 1900 началась эта экспедиция на шхуне «Заря». Академия наук России наконец сочла возможным выделить средства на поиски предполагаемой суши к северу от Новосибирских островов.
    Несколько ученых разных специальностей и небольшой экипаж «Зари» — таков был состав экспедиции. В путь отправились исследователи-энтузиасты, люди, похожие на своего руководителя. Маленькое судно отошло от Васильевского острова — оно стояло неподалеку от того места, где высится памятник первому русскому путешественнику вокруг света — И.Ф. Крузенштерну. Словно бы сам великий мореплаватель провожал Э.В. Толля в его экспедицию.
    Толль верил в успех. Этой непоколебимой верой было пронизано все его выступление на общем собрании Российской Академии наук, состоявшемся незадолго до начала экспедиции; ученый подробно рассказывал на нем о своих планах. И, как свидетельствуют современники, ему удалось заразить этой твердой верой все собрание, даже тех людей, которые привыкли всегда во всем сомневаться, а таких в любые времена достаточно среди ученых. Твердо, уверенно, он один за другим приводил многочисленные научные факты, которые, казалось, действительно неопровержимо свидетельствовали: да, Земля Санникова существует на самом деле, усомниться в этом невозможно.
    Давайте вспомним эти факты: ведь уверенность Толля была основана не только на том, что он сам в 1886 году увидел на горизонте «контуры четырех гор, которые на востоке соединялись с низменной землей».
    Сообщение Якова Санникова о том, что он видел землю, подтверждалось и открытием американского капитана Де-Лонга. На своем судне «Жаннета» он открыл севернее Новосибирских островов остров Беннета — название дано в честь американского газетного «короля», финансировавшего экспедицию, — а ведь Санников в свое время тоже видел этот остров!
    Факты, подтверждающие существование Земли Санникова, принесло, по мнению Толля, и арктическое путешествие на судне «Фрам» Фритьофа Нансена, совершенное в 1893–1896 годах. В районе 78 градусов северной широты и около 140 градусов восточной долготы Нансен видел стаю бекасов; как считал норвежский исследователь, это служило бесспорным доказательством того, что где-то рядом есть неизвестная суша. Да и само направление движения «Фрама», вмерзшего в лед и дрейфующего вместе с ним, казалось, тоже свидетельствовало: поблизости должен быть остров. Существование Земли Санникова подтверждалось, наконец, и геологическим строением Новосибирских островов — породы, слагающие их, должны были и севернее образовывать выступы, поднимающиеся над уровнем моря…
    Эту веру, оптимизм своего руководителя разделяли и участники экспедиции, и экипаж «Зари». Дневниковые записи Толля, которые он делал почти каждый день, хорошо это показывают. Вот как, например, исследователь описывает встречу на «Заре» нового, 1901, года: «Театральное представление прошло довольно удачно… После продолжительного антракта был показан новогодний апофеоз. В полутьме перед нами стоял сгорбленный трясущийся старик на дрожащих ногах с ниспадающими седыми волосами. Он опирался на посох. Это был старый год. Обращаясь к зрителям, он произнес несколько слов слабеющим голосом. При его последних словах часы ударили двенадцать, тогда старец пригнулся к земле и исчез со сцены. В это время на заднем плане обрисовалась ярко освещенная магнием молодая сильная фигура, художественно задрапированная в светлый флагдук, с голубой, украшенной звездами короной на голове. В руках у нее был транспарант, на котором светились пламенно-алые буквы двух слов: «Земля Санникова!». Более осмысленного воплощения наших стремлений в новом году вряд ли можно было себе представить. Пока я обдумывал несколько слов признательности, раздался голос Бирули (один из ученых экспедиции. — Авт.): «Спасибо, спасибо!». Не успев подготовить красивую речь, я поднял бокал рому за здоровье нашей прекрасной команды и сказал только, что она показала своей серьезной работой высокую сознательность при выполнении задач экспедиции, а своей веселой игрой и остроумием сократила всем нам зимнюю ночь».
    Экспедиция продолжалась. И, конечно, Толль и не подозревал о том, что она окажется для него последней…
    Первая зимовка «Зари» прошла у полуострова Таймыр. Затем судно перешло к острову Котельному — одному из островов Новосибирского архипелага. Здесь экспедиция провела вторую зимовку. Подойти к Земле Санникова из-за льдов было невозможно. Тогда Э.В. Толль принял решение: вместе с ученым Ф.Г. Зеебергом и двумя местными жителями-промышленниками он отправится к земле, которая так его манила, на нартах, а там, где путь преградят полыньи, на байдарках. Прежде всего четверо отважных людей должны были переправиться на остров Беннета, затем к Земле Санникова. По намеченному плану некоторое время спустя, когда позволят льды, «Заря» должна была подойти к острову Беннета и взять на борт четверых путешественников, которые, если удастся, уже должны были побывать на Земле Санникова и вернуться назад.
    Цель, к которой так стремился Толль, была близка. Он деятельно готовился к предстоящему путешествию. В эти дни в его дневнике появляются такие строки: «Среда 21 мая. Остро ощущаю правоту слов Гете: «Юг хранит много сокровищ! Но одно сокровище севера влечет непреодолимо к себе, словно сильный магнит».
    Итак, бесповоротно решено — только через ту «неведомую гавань» на Беннете бежит мой путь на родину!
    Покину «Зарю» спокойно. Только бы мне достигнуть цели! Если за нами придет «Заря», то наша яхта быстро помчится с попутным ветром обратно на юг, после того, как на севере будут обретены сокровища науки; если же «Заря» не придет и мы останемся зимовать, то приложим с Зеебергом все силы к тому, чтобы как можно лучше использовать этот год!
    …Чтение научных книг пробуждает во мне с каждым днем все больше соблазна к исследованию острова Беннета.
    Период восточных ветров как будто закончился. Возможно, что в связи с этим полынья плотнее сомкнется, но тогда при гребле нам будет дуть встречный ветер. Если же полынья станет шире, у нас будет попутный ветер, тоже хорошо!
    Понедельник 26 мая… Как туго натянутые струны напряжены мои нервы перед этим прыжком через полыньи и горы, через торосы и моря для того, чтобы через шесть месяцев вернуться обратно на родину! Завтра надо приняться за приготовления с удвоенной силой, так как днем снег заметно тает. Не позже конца этой недели надо трогаться в путь.
    Понедельник 2 июня. Все еще здесь. Бесконечно много дела перед отъездом…»
    В этот же день, 2 июня 1902 года, Толль передал подробную инструкцию капитану «Зари»: «Что касается указаний относительно Вашей задачи снять меня с партией с острова Беннета, то напомню только известное Вам правило, что всегда следует хранить свободу действия судна в окружающих его льдах, так как потеря свободы движения судна лишает Вас возможности исполнить эту задачу. Предел времени, когда Вы можете отказаться от дальнейших стараний снять меня с острова Беннета, определяется тем моментом, когда на «Заре» будет израсходован весь запас топлива для машины до 15 т угля.
    Представляя себе приблизительно ту же картину, которую мы видели в прошлом году, именно пояс непроницаемого льда около 14 миль, окружающий южный конец острова Беннета, Вы, приставая к границе пака, отправите партию нескольких опытных и смелых людей к мысу Эмма. Если обстоятельства дозволят, то было бы желательно с ними же отправить некоторое количество консервов для устройства депо для будущих экспедиций.
    На чертеже Де-Лонга восточный мыс на южной оконечности острова назван мысом Эмма. По его указанию, берег здесь скалистый и настолько узок, что американцы с трудом разбили здесь свои палатки: поэтому и керн (груда камней, под которой была спрятана записка, свидетельствовавшая о пребывании на острове участников экспедиции на «Жаннете». — Авт.) экспедиции «Жаннеты» поставлен восточнее мыса Эмма. Там, вероятно, и будет наш знак, который укажет людям, в каком направлении нас искать. Около этого пункта одна часть нашей партии с 7 до 21 августа будет наблюдать за условленными сигналами.
    Если поиски наших следов приведут к отрицательным результатам или Вы вследствие неимения более 15 т угля будете принуждены взять обратный курс, не сняв меня с партией, то Вы с этим количеством угля дойдете на «Заре» по меньшей мере до острова Котельного, а идя частью под парусами, быть может, и до Сибирского материка.
    …Если летом нынешнего года лед около Новосибирских островов и между ними и островом Беннета совсем не исчезнет и не даст, таким образом, плавать «Заре», то предлагаю Вам оставить судно в этой гавани и вернуться со всем экипажем судна зимним путем на материк, следуя известному маршруту с острова Котельного на Ляховские острова. В таком случае Вы возьмете с собой только все документы экспедиции и важнейшие инструменты, оставив здесь остальной инвентарь судна и все коллекции. В этом же случае я постараюсь вернуться до наступления морозов к Новосибирским островам, а затем зимним путем на материк.
    Во всяком случае, твердо верю в счастливое и благополучное окончание экспедиции…»
    На следующий день, 3 июня 1902 года, Толль передал капитану пакет, на котором была такая надпись: «Открыть в случае гибели экспедиционного судна и возвращения без меня экипажа на материк или в случае моей смерти».
    В последней телеграмме домой Толль сообщал: «Сегодня отправляюсь к острову Беннета. Все благополучно. Прошу тебя не беспокоиться, если «Заря» нас оттуда не снимет. Я надеюсь до зимы вернуться на Новую Сибирь и зимой на материк, а если нужно, перезимую на Беннете; нам одни птицы дадут годовой запас мясного провианта. В последнем случае вернусь с Беннета в мае будущего года на Новую Сибирь и летним путем по тундре со Святого Носа до Булуна, так что в сентябре буду в Якутске…»
    Толль покинул «Зарю» вечером 5 июня. Его спутниками были астроном экспедиции Ф.Г. Зееберг и промышленники-якуты Николай Дьяконов и Василий Горохов.
    …К горизонту протянулась по снегу тонкая ниточка следа: собачьи упряжки уносили на нартах четырех отважных путешественников, имевших при себе, кроме снаряжения и инструментов, запас продовольствия на два месяца.
    Дневник, который вел Толль, остался на «Заре». Позже он был доставлен в Петербург и передан в Академию наук. Благодаря этому документу, сегодня мы почти во всех подробностях знаем о том, как проходило последнее путешествие Эдуарда Васильевича Толля. Правда, о том, что происходило после 5 июня 1902 года, известно гораздо меньше. И совсем ничего мы не знаем о том, какими были последние дни четырех отважных людей, решивших во что бы то ни стало достичь Земли Санникова.
    «Заря» не смогла подойти к острову Беннета в назначенное время из-за ледовых условий, хотя капитан шхуны делал героические усилия, совершая одну попытку за другой. Наконец, когда были перегружены последние запасы угля из трюма в бункерные ямы, выяснилось, что осталось всего около девяти тонн топлива. К тому же этот уголь, поднятый с самого дна трюма, оказался некачественным: он был сильно измельчен и смешан со льдом замерзшей трюмной воды. Угля такого качества для суточного движения судна требовалось больше четырех тонн; таким образом, оставшихся девяти тонн хватило бы лишь на два дня.
    Скрепя сердце, капитан был вынужден отказаться от дальнейших попыток снять Толля и других исследователей с острова Беннета. К тому же истек назначенный самим Толлем срок — «Заря» должна была подойти к острову до 3 сентября. Наконец, капитан вскрыл пакет, врученный ему Толлем, с надписью: «Открыть в случае гибели экспедиционного судна и возвращения без меня экипажа на материк или в случае моей смерти». Предписание, оставленное Толлем, оказалось следующим:
    «Поручая вам вести весь личный состав Русской полярной экспедиции, ученый персонал и команду судна экспедиции на яхте «Заря» или другим, указанным мною в инструкции от 19 мая, путем до сибирского берега и дальше на родину, — я передаю Вам в целях единодушного исполнения этой задачи, на тот случай, если Вам не удастся снять меня с острова Беннета, или на случай моей смерти, все права начальника экспедиции…»
    «Заря» повернула на юг. День спустя она встала на якорь возле одного из островов в бухте Тикси. А еще через несколько дней к острову подошел пароход «Лена», и немедленно началась перегрузка на него обширного научного материала, собранного за два года экспедицией Толля. Потом, поднявшись на пароходе по Лене, участники экспедиции добрались до Якутска. В декабре 1902 года они вернулись в Петербург, откуда два года назад началось их путешествие на поиски Земли Санникова.
    Теперь некоторым из них предстояла новая экспедиция в те же места. На этот раз — спасательная.
    Положение, в котором оказались Э.В. Толль и его спутники, встревожило Академию наук. Его друзья, в том числе и адмирал С.О. Макаров, тоже были всерьез обеспокоены. С.О. Макаров объявил, что готов сам немедленно идти на поиски Толля на своем ледоколе «Ермак». Однако флотское командование относилось с недоверием к возможностям работы ледокола в тяжелых ледовых условиях. Макаров продолжал настаивать; он написал специальную работу, которая должна была убедить всех скептиков в том, что ледокол «Ермак» способен форсировать тяжелые арктические льды — разве не доказали это прошлые плавания первого русского ледокола? Но адмиралу-ученому так и не суждено было отправиться на поиски своего друга. Специально созданная Комиссия по снаряжению Русской полярной экспедиции, несмотря на все доводы, все же заключила, что для выполнения специальных работ ледокол Макарова не подходит: как считали члены Комиссии, судно имеет слишком большую осадку и к тому же состав его команды чересчур велик, если экспедиции придется провести вынужденную зимовку.
    Принятый план был другим: спасательная экспедиция должна была добраться до острова Беннета на вельботе с яхты «Заря», которая все еще оставалась в бухте Тикси. Как считали в ту пору, Толль и его спутники вынуждены были зазимовать на острове Беннета, и что спасти их будет не так уж трудно…
    15 августа 1903 года вельбот с несколькими членами спасательной экспедиции вышел в открытое море и взял курс на мыс Эмма острова Беннета.
    Переход оказался сравнительно легким и быстрым. Море было открытым, льда не было. Уже через день, 17 августа, вельбот подошел к южному берегу острова Беннета, и перед участниками экспедиции открылась живописная картина. В море спускались с высокой земли два ледника. У берега плавали сверкающие на солнце айсберги. Над берегом и прибрежной морской гладью носились сотни птиц, на льдинах можно было увидеть черные пятна тюленей.
    Следы экспедиции Толля найдены были почти сразу же, едва только вельбот подошел к берегу: на прибрежной отмели лежал блестящий предмет, который оказался крышкой от алюминиевого котелка. Однако, согласно условию, Толль должен был оставить сведения о себе на мысе Эмма. И на следующий день, после первой ночевки на острове, несколько человек отправились к этому условленному месту…
    Еще не дойдя до мыса, участники спасательной экспедиции нашли две стоянки Толля. На них были обнаружены следы костров, рубленые бревна плавника, служившего топливом. А на мысе Эмма сразу же были найдены документы: в груде камней, сложенных рукой человека, лежала бутылка с тремя записками.
    «21 июля благополучно доплыли на байдарах. Отправимся сегодня по восточному берегу к северу. Одна партия из нас постарается к 7 августа быть на этом месте. 25 июля 1902 г., остров Беннета, мыс Эмма. Толль».
    Вторая записка оказалась более пространной. Она была озаглавлена «Для ищущих нас» и содержала подробный план острова Беннета. Наконец, третья записка, которая была подписана Зеебергом, содержала такой текст:
    «Нам оказалось более удобным выстроить дом на месте, указанном на этом листе. Там находятся документы. 23 октября 1902 года».
    Разгадка судьбы, постигшей Толля и его спутников, была совсем рядом, близко. Едва дав себе короткий отдых, люди, искавшие следы отважного исследователя, поспешили к месту, указанному в третьей записке.
    И здесь, на низком, отлогом берегу, были сделаны самые важные, самые обширные находки. Находки, которые все объяснили, и, увы, не принесли радости.
    Прямо на берегу нашли два песцовых капкана и четыре ящика, в которых лежали собранные Толлем геологические коллекции.
    Неподалеку находился небольшой домик; до половины он был заполнен снегом, который смерзся, превратившись в твердую ледяную глыбу. На грубых дощатых полках найдены были анемометр, ящик с мелкими геологическими образцами, жестянка с патронами, морской альманах, незаполненные записные книжки, банки из-под пороха и консервов, отвертка, несколько пустых склянок. Когда же попробовали расколоть лед, заполнивший избушку, из-под груды камней появился на свет обшитый парусиной ящик, в котором лежал еще один документ. Это был краткий отчет Толля, составленный на двух языках и адресованный на имя президента Российской Академии наук. С волнением участники экспедиции прочитали: «В сопровождении астронома Ф.Г. Зееберга и двух промышленников… Николая Дьяконова и Василия Горохова, я отправился 5 июня из зимней гавани «Заря» (губы Нерпичьей острова Котельного). Мы шли по северным берегам острова Котельного и Фаддеевского к мысу Высокого острова Новой Сибири. 13 июля взяли курс на остров Беннета. Лед был в довольно разрушенном состоянии. 25 июля в расстоянии 3 миль от мыса Высокого лед был окончательно разломан ветром. Приготовляясь к плаванию на байдарах, мы убили здесь последних собак. Отсюда нас несло на льдине нашего лагеря в течение 4 с половиной суток 48 миль по курсу. Заметив затем удаление нашей льдины на 10 миль к югу, оставили ее 31 июля. Проплыв благополучно на двух байдарах оставшиеся 23 мили до острова Беннета, 3 августа высадились у мыса Эмма.
    По съемке астронома Зееберга, определившего здесь сверх того, как и по пути, магнитные элементы всего в 10 пунктах, остров Беннета — не больше 200 квадратных километров. Остров Беннета представляет плоскогорье не выше 1500 футов (457 м). По геологическому строению остров Беннета является продолжением Средне-Сибирского плоскогорья, сложенного и здесь из древнейших осадочных пород (кембрийских), прорезанных извержениями базальтов. Местами сохранились под потоками базальтов флецы бурого угля с остатками древней растительности, именно хвойных. В долинах острова изредка лежат вымытые кости мамонтов и других четвертичных животных.
    Ныне живущим обитателем острова Беннета, кроме белого медведя и временного гостя моржа, оказался олень: стадо в 30 голов водилось на скалистых пастбищах острова. Мы питались его мясом и шили себе необходимую для зимнего обратного пути обувь и одежду. Следующие птицы жили на этом острове: 2 вида гаг, один вид куликов, снегирь, 5 видов чаек и между ними розовая. Пролетными птицами явились: орел, летевший с юга на север, сокол — с севера на юг и гуси, пролетевшие стаей с севера на юг. Вследствие туманов земли, откуда прилетали птицы, так же не было видно, как и во время прошлой навигации, — Земли Санникова.
    Мы оставили здесь следующие инструменты: круг Пистора и Мартенса с горизонтом, инклинатор Краузе, анемометр, фотографический аппарат «Нора» и некоторые др.
    Отправимся сегодня на юг. Провизии имеем на 14–20 дней. Все здоровы. Э. Толль. Губа Павла Кеппена острова Беннета, 26 X — 8 XI 1902 г.».
    Можно было понять из этого документа: Толль не утратил веры в существование Земли Санникова, однако так и не сумел из-за туманов разглядеть ее с острова Беннета. И еще — когда уже кончались запасы продовольствия, Толль и его спутники приняли решение пробиваться по льдам на юг…
    Разбив сплошную груду льда, до половины заполнившую избушку Толля, участники спасательной экспедиции действительно нашли на ее полу испорченный фотоаппарат, некоторые инструменты и ящик с нетронутыми фотографическими кассетами. Ничего больше обнаружить не удалось и, захватив документы и собранные Толлем геологические образцы, спасательная партия вернулась к тому месту, где стоял вельбот.
    Экспедиции пришлось быстро покинуть остров Беннета: ухудшающаяся погода не позволила бы благополучно проделать обратный путь на хрупком вельботе, и к тому же начал иссякать запас провизии и патронов. И, установив на острове памятный столб с датами пребывания здесь Толля, люди, нашедшие его след, вернулись на остров Новая Сибирь.
    Что могло заставить Толля решиться на столь рискованный шаг, как переход по морскому льду в полярную ночь? Ведь сам он, как это видно из инструкций, отданных капитану «Зари», из последней телеграммы жене, намеревался, если «Заря» не придет в назначенный срок, остаться здесь на зимовку. На острове Беннета нетрудно было заготовить обширный запас продовольствия на зиму: здесь были и птицы, и олени. Но, очевидно, Толль был уверен в том, что яхта обязательно придет на остров, а потом, когда выяснилось, что надежды на это больше нет, заниматься промыслом было уже поздно: птицы улетели, олени ушли от преследования на лед.
    И, по сути, трагическая судьба, постигшая Э.В. Толля и трех его спутников, была уже выяснена. Отчаянный поход во мгле черной полярной ночи, с самыми скудными запасами еды, почти наверняка должен был привести путешественников не к обжитым людьми местам, где можно было ждать помощи, а к трагической гибели…
    Рассказывая о поисках Земли Санникова, о судьбе Эдуарда Васильевича Толля, пришлось привести немало подлинных документов — отрывки из его дневника, его инструкции, записки, найденные спасательной партией. Теперь же остается только вспомнить еще один. 22 ноября 1904 года состоялось заседание Комиссии Российской Академии наук, участники которого вынуждены были определить: «1. В связи с тем, что море между Новосибирским архипелагом и островом Беннета, куда Толль выступил с «Зари» 5 июня 1902 г., вероятно, никогда не замерзает, его партии предстояло передвигаться на каяках, на которые невозможно грузить необходимое снаряжение. Как видно из донесения Толля, 13 июля, отъехав всего 5,5 км от берега Новой Сибири, партия была вынуждена перебить всех собак и плыть дальше на льдине, а потом на каяках. На остров Беннета путешественники прибыли 3 августа с минимальным запасом пищи, одежды, охотничьих принадлежностей и многих необходимых инструментов. Первое время партия питалась мясом оленей, из шкур которых шили себе обувь и одежду, но вскоре распуганное оленье стадо, очевидно, ушло с острова площадью в 200 кв. км на береговой припай, где и погибло. Спустя три месяца партия, лишенная запасов продовольствия, выступила по окончании исследования острова на юг в разгар арктической ночи с запасом продовольствия на 14–20 дней, но не имея смены одежды на случай ее промокания и не имея горючего для приготовления пищи, а главное — для получения пресной воды.
    2. Из записей метеорологического журнала А.А. Бялыницкого-Бирули, который он вел 200 км южнее — на острове Новой Сибири — видно, что в 1902 г. температура к 9 сентября упала до -21 градуса и до времени ухода Э.В. Толля с острова Беннета (8 ноября) неизменно колебалась между -18 и -25 градусов. При таких низких температурах на пространстве между островом Беннета и Новосибирским архипелагом нагромождаются высокие труднопреодолимые торосы. Затянутые льдом и предательски запорошенные снегом промежутки между торосами во мраке полярной ночи становятся еще опаснее, чем при путешествии в светлое время года. Обширные полыньи, покрытые тонким слоем ледяных кристаллов, совершенно не видны в густом тумане. При движении по полынье байдарка покрывается толстым слоем льда, а двухлопастные весла, обмерзая, превращаются в тяжелые ледяные глыбы. Кроме того, ледяное «сало» спрессовывается перед носовой частью байдарки и еще более затрудняет движение и обмерзшая байдарка легко переворачивается. При таких обстоятельствах трещина во льду шириной всего лишь в 40 м представляла непреодолимое препятствие для перехода партии.
    3. Принимая во внимание, что со дня ухода партии с острова Беннета, 8 ноября 1902 г., протекло уже с лишком два года — время вполне достаточное для выхода кого-либо из членов партии к местам населенным и слишком продолжительное для того, чтобы при указанных выше условиях снаряжения кто-либо из них мог просуществовать на льду или в местах пустынных, — Комиссия пришла к убеждению, что всех членов партии нужно считать погибшими».
    Все же, несмотря на такой документ, Комиссия назначила премию за «отыскание всей партии или части ее» и другую премию, меньших размеров, «за первое указание несомненных следов ее».
    …Эти премии так никогда и никому не были присуждены.
    Нет, онкилоны никогда не существовали. Да и самой Земли Санникова, как это совершенно точно известно теперь, никогда не было. Ее напрасно искали впоследствии, уже в советское время, и ледокольные и воздушные экспедиции. Как считают теперь ученые, скорее всего она была лишь огромной ледяной горой, просуществовавшей века и наконец исчезнувшей — в Северном Ледовитом океане были и другие такие призрачные острова, правда, меньшего размера… Так что же, напрасными оказались поиски Э.В. Толля, напрасной была сама цель, к которой он так стремился многие годы?
    Нет, конечно! Ведь экспедиции Толля дали огромный научный материал. Были во многом уточнены географические карты, экспедиция на «Заре» проводила океанографические и астрономические исследования, проложила путь в этот район Арктики многим другим людям.
    А герой этих поисков, замечательный русский ученый Эдуард Васильевич Толль, сам стал географической легендой. Легендой, которая многих вдохновила на другие трудные маршруты.

Тунгусское чудо: неожиданная разгадка?

    Про Тунгусский метеорит написаны уже тома. Каких только объяснений его феномена не предлагали! Пожалуй, наиболее фантастическая гипотеза принадлежит писателю-фантасту Александру Казанцеву, некогда предположившему, что над тунгусской тайгой потерпел катастрофу инопланетный космический корабль. Однако именно она, по словам профессора Ф. Нагатина, получила недавно серьезные фактические подтверждения.
    Доказательства нашлись в тайге в 700 км от эпицентра взрыва. На них случайно наткнулась геологическая партия под руководством Георгия Колодина, которая вела разведку недр в бассейне реки Вилюй.
    Для очередного привала исследователи выбрали на первый взгляд вполне обычную поляну на берегу безымянной речушки. Однако когда радист попытался выйти на связь с базой, то обнаружил, что на той же волне в наушники лезут непонятные сигналы, причем такой силы, что пробиться сквозь них радисту так и не удалось.
    Примитивная пеленгация показала, что источник радиопомех находится где-то неподалеку. Попытка выйти на него чуть не закончилась обвалом в самом буквальном смысле этого слова. В склоне обрыва, уходящего к реке, обнаружилось отверстие — что-то вроде входа в пещеру, наполовину заваленное песком.
    Раскопав лаз, геологи обнаружили целую анфиладу довольно просторных помещений. Первые из них были пусты — лишь кое-где виднелись обломки каких-то костей и непонятный мусор. Но по мере углубления в непонятную пещеру стали попадаться помещения, в которых находились довольно странные предметы — какие-то металлические тумбы, шкафы, ящики…
    Миновав беспрепятственно полтора десятка отсеков, импровизированная экспедиция уперлась в стену — точнее, в наглухо закрытую дверь, сбоку которой виднелось некое подобие пульта. Попытка открыть ее успехом не увенчалась. И тут один из геологов заметил, что по сторонам от дверного проема тянутся окна. Даже не окна, а просто прозрачные участки стены. В освещенном пространстве за ними можно было различить длинный ряд серебристых прямоугольников.
    «Зал саркофагов», как окрестили его геологи, уходил в темноту. Кто-то посветил вблизи окна и в то же мгновение вскричал от неожиданности. Чуть ли не в метре за «стеклом» валялись три существа невысокого роста, фигурами отдаленно похожие на человека. У одного из них, лежавшего навзничь, на месте головы виднелось выпуклое блестящее устройство. Все поспешили покинуть это мрачное и жуткое подземелье.
    — Появление на берегах таежной речки странного подземного сооружения, — полагает профессор Ф. Нагатин, — на мой взгляд, напрямую связано с тунгусской катастрофой. Гипотетический звездолет, войдя в атмосферу Земли, стал падать в западном направлении. Если учесть, что корабль был пилотируемым, то в нем, безусловно, была запроектирована спасательная капсула.
    За несколько мгновений до тунгусского взрыва — а он, как известно, произошел еще в воздухе — экипаж автоматически катапультировался. Учитывая траекторию падения — почти строго с востока на запад, корабль пролетал как раз над районом реки Вилюй. Поэтому находка в этих местах не противоречит известным науке фактам.
    Капсула, отделившаяся от основной части, на большой скорости врезалась в землю и ушла в грунт, оставив за собой проход в виде пещеры. По-видимому, от удара корпус в наиболее слабых местах разрушился. Образовавшиеся дыры позволили посторонним беспрепятственно проникать внутрь. Однако в уцелевших, наглухо задраенных отсеках теплится инопланетная жизнь, о чем красноречиво свидетельствуют сигналы «маяка», запеленгованные рацией. Не исключено, что они предназначены служить ориентирами для инопланетных спасателей. Продолжают функционировать аварийные энергетические установки, поддерживая экипаж в анабиозе. Сколько будет длиться такое состояние, неизвестно. Если не придет помощь извне, вероятно, целую вечность.
    До российских геологов на остатки корабля набредали охотники. Они первыми заметили, что люди после длительного пребывания в загадочном подземелье начинают болеть, многие умирают. Отчего? Возможно, виной всему радиация, исходящая от аварийных ядерных энергоустановок. А может, в округе пиратствуют иноземные вирусы и микробы… Во всяком случае, местные жители прозвали это место «Елюю Черкечех», что в переводе с якутского значит Долина Смерти.
    Уфологи Ю. Михайловский и А. Тугелев из поселка Чернышевский (Якутия) путем опроса бывалых охотников собрали по крупицам сведения, касающиеся странной находки. Если верить легендам, лет где-то 100 назад, а может, и много раньше на северо-западе Якутии произошла космическая катастрофа, связанная, по всей вероятности, с близким прохождением кометы, поскольку сопровождалась обильными песчано-грязевыми дождями и мощным потоком ледяных «игл».
    Но вместе с ними упали и еще какие-то объекты, быть может, даже искусственного происхождения. Угодив на мари и болота, они на протяжении десятилетий один за другим взрывались и каждый раз являли собой настоящее стихийное бедствие, после чего окрестности надолго оставались безжизненными.
    Потом поднималась буйная молодая поросль, привлекающая зверя. А где зверь — там и охотник. Действительно, кочевники постепенно обживали эти места… Однако взрывы повторялись. И так раз за разом.
    Когда же все вдруг прекратилось, Долина Смерти, за которой прочно закрепилась дурная слава, по-прежнему оставалась довольно безлюдной: ведь где гарантия того, что наступившее затишье — не пауза, лишь более длительная?
    В 1990 году «Немецкая волна» передала любопытное сообщение. Когда 40 лет назад на северо-западе Якутии начались ядерные испытания, одно из них по мощности оказалось несравнимо ни с каким другим (20–30 Мт вместо «расчетных» 10 кт!). Его зарегистрировали все сейсмические станции мира. Причина столь существенного расхождения так и осталась неизвестной. Предполагали, правда, что в летном режиме испытали компактную водородную бомбу небывалой по тем временам мощности, однако эксперты выяснили, что подобное устройство в СССР разработали позже.
    Но если это не водородная бомба, то не взорвался ли один ли из тех давних объектов, для которого испытательный взрыв стал подходящим детонатором? Кто знает, сколько их еще таится в здешних местах.
    А они есть — во всяком случае, если верить слухам. Вот характерный эпизод. Как-то охотник, блуждая в засушливый период по тайге, попытался добыть льда из булгуняха — ледовой линзы, сверху обычно прикрытой землей. Начав копать, под тонким слоем почвы обнаружил не лед, а красноватую металлическую поверхность очень большого, уходящего в мерзлоту купола. Ему стало не по себе, и он поспешил удалиться. Другой подобный случай: обнаружился то ли край, то ли выступ сантиметров в десять толщиной; на этот раз охотник просто не стал дальше копать — ему нужен был лед. Булгунях, по его словам, был с метр высотой и около 5–6 м в диаметре.
    Рядом с рекой Олгуйдах видели вонзившуюся в землю гладкую металлическую полусферу красноватого цвета и с таким ровным краем, что «режет ноготь». Толщина ее стенки — около 2 см. Стоит она накренясь, так что под нее можно въехать верхом на олене. Ее обнаружил в 1936 году геолог, но в послевоенное время следы затерялись. В 1979 году ее попыталась отыскать небольшая археологическая экспедиция из Якутска. Проводник — старый охотник, в молодости неоднократно видевший сооружение, — не смог ничего вспомнить, поскольку, по его словам, местность сильно изменилась. Так они и уехали ни с чем.
    Здесь проходит древний эвенский кочевой путь — от Бодайбо до Анныбара и далее до побережья. Вплоть до 1936 года на нем торговал купец Савинов, а когда он отошел от дел, жители постепенно покинули те места. Наконец, престарелый купец и его внучка Зина тоже решили переехать в Сюльдюкар. Где-то в районе междуречья Хэлдьюз дед привел ее к небольшой, слегка приплюснутой красноватой «арке», где за винтообразным проходом оказалось много металлических комнат, в которых они и заночевали. Как уверял дед, даже в самые сильные морозы в них тепло словно летом. Об этом припоминали и другие старожилы еще в послевоенные годы. Сейчас же на том месте огромный насыпной холм, в нескольких местах обнесенный крашеными камнями и обозначенный знаком радиоактивности.
    Один из объектов, судя по всему, был «похоронен» при возведении плотины на реке Вилюй — немного ниже порога Эрбийэ. По рассказу строителя Вилюйской ГЭС, когда соорудили отводной канал и осушили основное русло, в нем обнаружилась выпуклая металлическая «плешина». Вызвали начальство, но тогда было не до исследований — горел план. Наскоро осмотрев находку и придя к выводу, что это ерунда, оно отдало распоряжение продолжать работу.
    «Нам довелось познакомиться со старым охотником-эвенком, предки которого кочевали по этим местам не одну сотню лет, — сообщают уфологи. — Кое-что он слышал и о взрывах: будто сначала из-под земли вырывается до самого неба огненный столб вместе с облаками пыли, затем пыль сгущается в плотную тучу, сквозь которую виден только ослепительный огненный шар. Это сопровождается ужасным гулом и пронзительным свистом, и после нескольких громов подряд следует ослепительная вспышка, буквально испепеляющая все вокруг, раздается оглушительный взрыв, и в радиусе более 100 км валятся деревья, рушатся и трескаются скалы!.. Потом становится очень темно и холодно, так что гаснут даже пожары, а обугленные ветки покрываются инеем».
    Еще он рассказал, что где-то в районе междуречий Нюргун, Боотурв и Атарадак из земли выглядывает «шибко большая» трехгранная железная острога, а на междуречье Хэлюгир есть железная нора, и в ней лежат «худые черные одноглазые люди в железных одеждах», а невдалеке по урочищу Тонг Дуурайэ протекает ручей Оттоамох, где находятся «три хохочущие бездны», в которых все исчезает бесследно.
    Откуда появились эти объекты в здешних местах? Вот вам одна из рабочих гипотез: эти объекты прилетели к нам после разрушения Фаэтона — гипотетической планеты, некогда существовавшей между Марсом и Юпитером. На том месте ныне астероидный пояс, состоящий из множества обломков. Как утверждают некоторые уфологи, эти обломки образовались после термоядерного конфликта между жителями планеты. Уцелевшие спасались, кто как мог, на космических кораблях…
    В заключение отметим, что до сих пор еще никто не предпринимал серьезных попыток найти и обследовать хотя бы один из странных объектов, поскольку данная местность обширна даже по якутским масштабам и на редкость труднопроходима — сплошные завалы, мари, болота…
    Лишь благодаря случаю геологическая партия Г. Колодина не только нашла, но и достаточно обстоятельно описала обнаруженную «пещеру».

Мюнхгаузен — русский поручик…

    О пребывании легендарного барона Мюнхгаузена в России обычно говорят неуверенно, вскользь; более того, многие сомневаются: покидал ли он пределы любимой Саксонии вообще? В родном поместье Боденвердер барон Мюнхгаузен — реальный прототип героя книг Р.Э. Распэ — слыл великолепным рассказчиком, чья жизнь изобиловала самыми невероятными приключениями. И что самое любопытное, в тех повествованиях барон ничего не придумывал, а рассказывал о том, что сам пережил, будучи корнетом, поручиком, а затем ротмистром российской армии. В России барон Мюнхгаузен прослужил более 13 лет, прибыв в 1737 году в качестве пажа к герцогу Антону Ульриху Брауншвейгскому — одному из высокопоставленных военачальников российской армии. Историк А. Полатов рассказывает:
    — В 1739 году Мюнхгаузен был зачислен корнетом в кирасирский полк, уже через год он получил звание поручика, а еще через 10 лет стал ротмистром. В Российском государственном военно-историческом архиве чудом сохранились подлинные рапорты поручика Иеронимуса фон Мюнхгаузена и распоряжения штаба кирасирского полка, касающиеся его судьбы. Эти подлинные документы — яркие свидетельства той далекой поры, они проливают свет на многие события не только в жизни барона, но и всей русской истории. К сожалению, сохранились только те рапорты и донесения, что датированы 1739–1741 годами, когда Мюнхгаузен был в чине поручика. Даже по ним можно понять, что барон был не лишен чувства юмора, а ситуации, в которые он попадал, иначе как комическими не назовешь.
    3 декабря 1740 года Мюнхгаузен был произведен в поручики. Узнав об этом знаменательном событии, новоиспеченный офицер уже 5 декабря пишет в полковую канцелярию: «…покорно прошу прислать мне надлежащую офицерскую амуницию, конский убор и прочее»… Конечно же барон надеялся, что он тут же справит новенький мундир и будет во всей красе щеголять перед молоденькими девушками. Но не тут-то было… Барона погоняли по инстанциям, однако нигде вожделенного мундира не нашлось. И лишь в некоей 6-й роте оказалась амуниция поручика Ушакова, видимо, убитого в бою. Ее-то и выделили Мюнхгаузену, и была она, конечно, не новая и особенно щеголять в ней не пришлось.
    В подразделении, где служил барон, процветали жульничество и воровство. Например, при починке 10 кирасирских ружей мастер Колокольников утаил 4 медных скобки, каждая стоимостью 2 рубля. В донесении в канцелярию полка Мюнхгаузен просит удержать эти деньги с кирасира или же прислать ему дополнительно эти злополучные скобки. А вот кирасир Федор Лебедев умудрился украсть 4 четверика овса (четверик — примерно 26,24 кг). Поручик Мюнхгаузен вынужден был взять кирасира под стражу и немедленно отправить рапорт с просьбой решить его судьбу.
    На многочисленные просьбы Мюнхгаузена выделить необходимых лошадей и фураж у штаба полка имелся неизменный ответ: «На пользование государевых кирасирских лошадей денег в полку не имеется, ибо на все принятые в нынешнем году куплено лекарств, из коих надлежащее число отправлено будет в Ригу». Но тем не менее настойчивому барону удается выбить средства, и уже 26 февраля 1741 года он пишет рапорт, что составил ведомости по раздаче провианта и фуража, купленных в рижском магазине.
    И уж совсем смешная история вышла со старыми седлами, находившимися в распоряжении Мюнхгаузена. То требовали их содержать в надлежащем порядке, чтобы забрать в починку, то грозились их отобрать, а кончилось все тем, что их было велено «оценить при содействии немецкой рижской ратуши и русской таможни», чтобы в дальнейшем продать.
    Полковое начальство не раз обрушивалось с гневом на барона Мюнхгаузена: мол, ордера не выполняются, рапорты подаются бестолковые, и поручалось поручику все донесения составлять самому и рассматривать все поступающие распоряжения. И уж совсем скверная история вышла с ветеринаром Эринком Фаншмитом, который был направлен в подразделение Мюнхгаузена. Фаншмит должен был заняться лечением «больных, хромых и прочих лошадей», но за 12 дней (с 7 по 19 марта) от него «никакой пользы лошадям не последовало». Что уж там произошло с ветеринаром, можно только догадываться, но скорее всего встретившиеся на радостях земляки кутили все это время. Но нагоняй в конечном итоге получил барон Мюнхгаузен, а с ветеринара — как с гуся вода.
    Однако не только нагоняи от начальства доставались бравому поручику, он и сам вершил солдатские судьбы. Например, 22 июня 1741 года к нему с рапортом обратился кирасир Феофан Томилов: мол, служит он уже 11-й год, ему 30 лет, вот надумал жениться, невеста — сестра рижского мещанина Лавизия Обросимова. Отзывы о ней хорошие, замужем не была, в рядах заговорщиков против российской армии не числится, потому просит поручика разрешить ему жениться. Сам Феофан Томилов в силу неграмотности написать рапорт не смог, и от его имени сделал это кирасир Федор Лебедев, в чем собственноручно расписался. Мюнхгаузен ставит резолюцию: «Жениться разрешаю». 21 августа Мюнхгаузен аттестует кирасира Петра Бомаршева: мол, в прежней должности служить не способен ввиду почтенного возраста, но может быть унтер-офицером в драгунском полку, за что он, поручик, и хлопочет.
    Барон Мюнхгаузен при случае мог проявить свой непреклонный немецкий характер. В течение 20 дней у него в подразделении находились прикомандированные кирасир Нелюбов и корнет Греков. На их лошадей было потрачено овса половина четверика и сена 9 пудов и 38 фунтов. Поручик в рапорте от 20 ноября 1741 года просит прислать фураж или же выделить средства для закупки его в рижском магазине. «Нежели оный фураж возвращен не будет, то впредь приезжающим из полка без фуража, хотя и взаимообразно, без ордеру давать не буду».
    Кирасирская служба в русской армии была одной из самых трудных, о чем свидетельствует случай, произошедший 31 августа 1741 года, когда из подразделения Мюнхгаузена бежали 2 солдата. Об этом поручик немедленно доложил непосредственно военному коменданту г. Риги, генерал-лейтенанту Д.Ф. Еропкину: «…Семен Кашлев, от роду ему 22 года, в службу взят в 1739 году апреля 15-го дня, ростом двух аршинов девяти вершков, приметами: волосы русые, глаза серые, лицом моложав. Второй, Дмитрий Коретников, от роду ему 35 лет, в службу взят в 1739 году апреля 16-го дня, ростом двух аршин восьми вершков, приметами: волосы русые, глаза серые, лицом ряб». Барон скрупулезно перечисляет амуницию солдат и просит принять все меры по задержанию беглецов. Ничего более о судьбе дезертиров не известно, однако надо полагать, что вскоре они были пойманы. Иначе не смог бы поручик Мюнхгаузен продолжить службу в российской армии.
    Известно, что в отставку он ушел в 1750 году в чине ротмистра и вернулся в родные края. Всю оставшуюся жизнь барон прожил в своем имении под Ганновером. В 70-летнем возрасте, когда умерла его жена, Мюнхгаузен женился вторично, но брак оказался неудачным. Крайне отрицательно отнесся барон к литературному опыту Р.Э. Распэ «Удивительные путешествия на суше и на море, военные походы и веселые приключения барона фон Мюнхгаузена, о которых он обычно рассказывает за бутылкой в кругу своих друзей». «Действительность была гораздо интересней», — признавался друзьям бывший российский офицер.
    Прямой потомок барона — Карл Мюнхгаузен — в настоящее время живет в Калининграде.

Свадьба в ледяном доме

    В 1725 году умер Петр Великий. Два года после него поцарствовала его любимая жена — Екатерина I. Еще три года управлял страной внук Петра Великого Петр II. Ему было 11 лет, когда он вступил на Российский трон, и всего 14 лет, когда умер в Москве, заразившись оспой. А в 1730 году на царский престол взошла Анна Иоанновна, дочь старшего брата Петра — Иоанна.
    Рассказывает И. Меттер:
    — Отзывы современников об императрице разноречивы. Но все сходятся на том, что она была жестока, коварна и сумасбродна. Ее любовник, фаворит и доверенное лицо — Курляндский герцог Эрнст Бирон — тоже оказался жестоким, властолюбивым и хитрым человеком.
    Внешность царицы вызывала суровую оценку — преимущественно у женщин. «Престрашного она была взору, — писала об Анне Иоанновне княжна Ксения Долгорукова. — Отвратное лицо имела. Так велика была, когда межу кавалеров идет — всех головой выше и чрезвычайно толста!» И действительно, двухметрового роста, восьмипудовая племянница Петра Великого со следами оспин на лице (рябая!) могла быть «отвратна взору».
    Анна Иоанновна вместе со своим любимцем Бироном потрясала страну казнями, пытками, ссылками и сумасбродными увеселениями. Один из историков пишет: «Лихие ветры страну качали великую, забирали тысячи жизней, возводили и низвергали веселых фаворитов». Русский двор при Петре I, отличавшийся своей малочисленностью и простотой обычаев, совершенно преобразился при Анне Иоанновне. А ведь прошло всего лишь 5–6 лет после смерти Петра! Императрица желала, чтобы двор ее в пышности и великолепии не уступал другим европейским дворам. Торжественные приемы, празднества, балы и маскарады беспрерывно происходили при дворе.
    Среди приживалок у Анны Иоанновны была одна немолодая и очень некрасивая шутиха — калмычка. Звали ее Авдотья Ивановна. Однажды она сказала императрице, что охотно вышла бы замуж. Императрица пожелала сама подыскать калмычке жениха. На эту роль выбрали одного из шести шутов — разжалованного князя Михаила Алексеевича Голицына — внука знаменитого боярина петровского времени.
    Немедленно создали особую «маскарадную комиссию». Решено было обвенчать шута и шутиху в специально построенном на Неве доме из льда! Благо на улице стояла жуткая стужа: термометр показывал минус 35 градусов. Свадьбу назначили на февраль 1740 года.
    Комиссия выбрала для постройки Ледяного дома место на Неве между Адмиралтейством и Зимним дворцом — примерно там, где сейчас Дворцовый мост. Лед разрезали на большие плиты, укладывали их одну на другую и поливали водой, которая тотчас же замерзала, накрепко спаивая плиты.
    В итоге фасад дома имел длину около 16 метров, ширину 5 метров и высоту — около 6 метров. Вокруг всей крыши тянулась галерея, украшенная статуями. Крыльцо с резным фронтоном разделяло здание на две половины. В каждой было по две комнаты: одна — гостиная и буфет, другая — туалет и спальня. Перед домом были выставлены шесть ледяных пушек и две мортиры, которые, кстати, стреляли. У ворот красовались два ледяных дельфина, выбрасывавшие из челюстей горящую нефть. На воротах стояли горшки с ледяными ветками и листьями. На ветках сидели ледяные птицы. По обеим сторонам дома возвышались ледяные пирамиды, внутри которых висели большие восьмиугольные фонари. Ночью в пирамиды влезали люди и поворачивали светящиеся фонари перед окнами к удовольствию постоянно толпившихся зрителей.
    По правую сторону дома стоял в натуральную величину ледяной слон с ледяным персиянином наверху. Около слона стояли две ледяные персиянки. «Сей слон внутри был пуст и столь хитро сделан, — рассказывает очевидец, — что днем воду вышиной почти четыре метра пускал. А ночью, к великому удивлению, горящую нефть выбрасывал!»
    В Ледяном доме в одной из комнат стояли два ледяных зеркала, туалетный стол, несколько шандалов (подсвечников), большая двуспальная кровать, табурет и камин с ледяными дровами. Во второй комнате были ледяной стол, два дивана, два кресла и резной буфет с посудой. В углах этой комнаты красовались две статуи, изображавшие купидонов, а на столе стояли большие часы и лежали карты. Все эти вещи «были весьма искусно сделаны изо льда и выкрашены приличными натуральными красками»! Ледяные дрова и свечи намазывались нефтью и горели. Кроме того, при Ледяном доме по русскому обычаю была выстроена ледяная же баня! Ее несколько раз топили и охотники парились!
    По именному высочайшему повелению, к «курьезной свадьбе» привезли со всех концов России по два человека обоего пола «всех племен и народов». Всего набралось триста человек! Шестого февраля 1740 года состоялось бракосочетание сиятельного шута с шутихой — обычным порядком в церкви. После чего «свадебный поезд», управляемый канцлером Татищевым, проехал по главным улицам города.
    Во главе «свадебного поезда» ехали «молодые» в железной клетке, поставленной на слона. А за слоном тянулись «поезжане», то есть приехавшие гости. Тут были абхазцы, остяки, чуваши, черемисы, вятичи, самоеды, камчадалы, киргизы, калмыки. Одни ехали на верблюдах, другие на оленях, третьи на собаках, четвертые на волах, пятые на козлах и т. п.
    После обильного обеда во дворце начались танцы. Потешное зрелище чрезвычайно забавляло императрицу и вельможных зрителей. После бала «молодая пара», сопровождаемая по-прежнему длинным «поездом» разноплеменных гостей, отправилась в свой Ледяной дом. Там их с различными церемониями уложили в ледяную постель, а к дому приставили караул «из опасения, чтобы счастливая чета не вздумала раньше утра покинуть свое не совсем теплое и удобное ложе».
    Дальнейшую судьбу Ледяного дома проследил один из современников: «Понеже жестокая стужа с начала января месяца по самый март почти беспрерывно продолжалась, то и оный дом до того времени стоял без всякого повреждения. В исходе марта месяца 1740 года начал он к падению клониться и помаленьку, особливо с полуденной стороны, валиться».
    О Ледяном доме говорили по-разному, в том числе и как о «глупейшем позорище». «В истории с Ледяным домом я вижу верх сумасбродства! — писал один из просвещенных людей того времени. — Позволительно ли употреблять руки человеческие на работу столь суетную и ничтожную? Позволительно ли столь постыдным образом унижать человечество и надсмехаться над ним? Позволительно ли издерживать государственное иждивение на прихоти и забавы вздорные?! Забавляя народ, не надо развращать народные нравы!»

Тайна Демидовских подземелий

    — Под весом человеческого тела широкая кованая дверь медленно отворилась. Проржавевшие петли громко заскрежетали. Болезненный стон металла нарушил таинственную тишину, царившую вокруг Невьянской башни. Вырвавшийся из чрева башни сквозь приоткрытую дверь мрак поглотил скорбный вздох железа. Повеяло холодом, сыростью и страхом. Этот воздух пахнет свежевырытой могилой. Казалось, что в нем еще витают пары человеческой крови, — так начинает свой рассказ о тайнах демидовских подземелий В. Константинов.
    В этот момент непроизвольно соприкасаешься с неразгаданной тайной демидовских злодеяний. Уже более двухсот лет стены Невьянской башни, расположенной под Екатеринбургом, в бывшей вотчине Демидовых, хранят молчание. Окутана тайной и история создания этого памятника. До сих пор неизвестно, кто же был автором проекта Невьянской башни, кто был ее строителем. Заказчиками же однозначно были Демидовы.
    Башня задумывалась ими как административный и производственный комплекс. Высота ее примерно с двадцатиэтажный дом, ведь башня была своего рода сторожевой вышкой. Особо следует отметить комнату на четвертом этаже, называлась она акустической. Если в любом из ее углов вполголоса что-либо скажешь, то слова отчетливо слышались во всех других углах. Но вот если человек стоит за спиной говорящего, он ничего не сможет разобрать — услышит только бормотание. Сегодня уже возможно объяснить подобный феномен, но тогда, в 1725 году, когда возводилась Невьянская башня, это было в диковинку. Очень роскошными для того времени были и часы-куранты в верхней части восьмигранного яруса. Гигантские циферблаты смотрели на север, юг и запад и могли играть двадцать музыкальных мелодий.
    Не каждый состоятельный господин в те времена мог позволить себе строительство подобного сооружения. Но Демидовы смогли. Возможно, так они хотели увековечить память о своей всесильной семейной династии? Ведь Невьянская башня стала, по сути, символом могущества уральских железных магнатов.
    Да, Демидовы были по-настоящему богаты, их состояние росло из года в год. За неполное столетие им удалось построить около 50 металлургических предприятий: каждые два года появлялся новый завод. Вместе с растущими в небо ярусами Невьянской башни росло и финансовое благополучие братьев Демидовых. Простая ли это случайность?

Лабиринты ужасов

    Мы специально вначале не обмолвились о еще одной примечательной особенности Невьянской башни. А она является, пожалуй, основной в ряду загадок. Первое, что бросается в глаза при визуальном знакомстве с башней, это то, что сооружение наклонено. Она напоминает «падающую» башню в Пизе. Сегодня нет доказательств того, было ли невьянское сооружение построено с наклоном (как определенная дань моде, Демидовы питали слабость ко всему итальянскому) или наклонилась по каким-то другим причинам. Мнения многих сводятся к тому, что башня начала «падать» в результате осадки фундамента.
    Достоверно известно, что под башней находились огромные подвалы, лабиринты ходов, которые связывались с невьянским металлургическим заводом и домом Демидовых. Для чего же они были сооружены? На этот вопрос хотели дать ответы еще во времена демидовской династии. Но некоронованные короли Урала свято охраняли свою тайну.
    Бытует легенда, что Невьянская башня покосилась именно от «злодеяний демидовских». Акинфий Демидов, прослышав как-то, что на завод с правительственной комиссией прибудет князь Вяземский, распорядился затопить вместе с людьми подвальные помещения башни. Вода размыла фундамент, и сооружение наклонилось.
    И если это легенда, то имеется достоверный факт, как все тот же Акинфий своими доносами и жалобами, отправляемыми в Петербург, затерроризировал начальника уральских горных заводов В.Н. Татищева. Последний был неосмотрительным и пытался проникнуть в тайны «благородного семейства», за что и поплатился должностью (хорошо, что не жизнью!).

А были ли подвалы?

    Сохранились свидетельства невьянских старожилов, которые спускались в подземелья Демидовых. Путешествуя по лабиринтам, они находили небольшие комнатки с деревянными нарами, возле которых валялись глиняные чашки. А к стенам были прибиты цепи с оковами. Иногда попадались человеческие кости.
    А еще в подвальных помещениях люди обнаруживали плавильные печи. Для чего они нужны были Демидовым и почему находились под землей?
    Акинфий Демидов был всегда рад гостям, но только тем, кто совсем не интересовался «железным делом». В картишки любил перекинуться. Азартным был игроком и все на деньги играл.
    Приехал к нему как-то ревизор из Петербурга. Человеком оказался сговорчивым. Работу свою сделал, как Акинфий велел, ну и всю командировку с хозяином в карты резался. В один из вечеров Демидов проигрался до нитки. Играли они в Невьянской башне. Зарычал тогда Акинфий, не любил он проигрывать, стукнул кулаком по столу да выскочил из комнаты. Не прошло и нескольких минут, как снова вернулся и, хитро глядя на соперника, высыпал на стол кучу серебряных монет. Каждая монетка была новенькой, блестящей и еще теплой…
    Куда же бегал Демидов? Есть основания полагать, что он спускался в те самые подвалы, в которых отливали серебро и чеканили монеты. Чтобы это заключение было убедительным, приведем свидетельство исследователя В.П. Доброхотова. Он рассказывал, что в Невьянске в 1890 году в одном из заводских зданий была обнаружена подземная мастерская с несколькими плавильными горнами. Только вот что приготовлялось на том огне?
    В 1970 году исследователи решили сделать анализ сажи. Они соскоблили образцы с дымоходов Невьянской башни, расположенных на уровне четвертого этажа, и выявили, что в саже содержится серебро.
    Пожалуй, именно это свидетельство дает ответ на вопрос, выплавлялось ли серебро в подземельях Демидовых. Еще императрица русская, гостившая в вотчине Акинфия Демидова, вдруг спросила его, увидев серебряные монеты: «Чьей работы, моей или твоей?» Демидов, прищурив один глаз и хитро улыбаясь, тут же нашелся: «Все твое, матушка…»
    Конечно же, великий промышленник Урала лицемерил. Ведь не для казны государственной чеканил он «деньгу», а ради собственного благополучия.

«Княжна Тараканова»: легенда и действительность

Арест в Ливорно

    «Угодно было Вашему императорскому величеству повелеть доставить называемую принцессу Елизавету, которая находилась в Рагузах; я со всеподданническою рабскою моею должностью, чтоб повеление Вашего величества исполнить, употребляя все возможные мои силы и старания, и счастливым себя почитаю, что мог я оную злодейку захватить со всею ее свитою на корабли, которая теперь со всеми ними содержится на кораблях…»
    Это — цитата из письма графа Алексея Орлова, командующего морскими силами России в Средиземном море, императрице Екатерине II. Письмо написано в 20-х числах февраля 1775 года; в нем граф рассказывает российской самодержице о том, как, выполняя ее поручение, выследил и захватил загадочную женщину, называвшую себя дочерью императрицы Елизаветы и претендующую на российский престол. В историю она вошла под именем «княжны Таракановой».
    Эта глава могла бы заключать наши очерки, поскольку в ней подводится итог пятилетней удивительной истории «княжны», завершившейся ее арестом в итальянском городе Ливорно, но, по некоторому размышлению, автор поставил ее в начало повествования — чтобы сразу ввести читателей в курс дела и придать необходимую динамичность последующему рассказу, — говорит писатель Б. Воробьев. Вот его рассказ.
    Итак, Ливорно, 21 февраля 1775 года.
    С утра жители этого небольшого города, отложив все дела, собрались на набережной. При одном только взгляде на толпу, зная характер и привычки итальянцев, можно было догадаться, что их собрало здесь ожидание какого-то красочного зрелища, чего-то наподобие карнавала, шум и веселость которого так любимы итальянцами.
    Проницательный наблюдатель оказался бы прав: зрелище действительно готовилось. И хотя никакого карнавала не предвиделось, спектакль обещал быть не менее эффектным — ведь, по слухам, в этот день русскую эскадру, стоявшую на рейде в Ливорно, должны были посетить великая русская княжна и ее сопровождающий, командующий морскими силами России в Средиземном море граф Алексей Орлов-Чесменский. Приезд столь высоких гостей не мог не сопровождаться торжествами, и толпы людей, заполнивших набережную, с нетерпением ожидали прибытия принцессы и графа.
    Наконец они появились и были встречены приветственными криками, под которые принцесса, бережно поддерживаемая Орловым, пересела из кареты в шлюпку, доставившую ее к борту линейного корабля «Исидор», на котором держал свой флаг командир эскадры контр-адмирал Самуил Грейг. С него спустили кресло, и через минуту принцесса оказалась на палубе. Над рейдом разносилась музыка корабельных оркестров, а матросы, стоя на реях, украшенных флагами расцвечивания, кричали «ура!».
    Встреченная Самуилом Грейгом, принцесса, под руку с графом Орловым, обошла корабль, приветствуя выстроившихся в шеренги офицеров и матросов. После этого избранное общество направилось в адмиральскую каюту, где уже был накрыт роскошный стол. Последовали многочисленные тосты, кубки едва успевали наполнять. Затем все снова вышли на палубу, поскольку начались маневры кораблей. Они дефилировали по рейду, пушки палили, и великая княжна была в совершеннейшем восторге от увиденного. Полностью захваченная зрелищем, она потеряла ощущение времени и очнулась лишь после того, как почувствовала какое-то движение у себя за спиной. Великая княжна оглянулась и увидела гвардейский караул во главе с капитаном. Ни графа Орлова, ни адмирала Грейга, которые только что стояли рядом, нигде не было.
    — Что сие означает? — спросила великая княжна.
    Начальник караула выступил вперед:
    — По именному повелению ее императорского величества вы арестованы!
    — Немедленно позовите графа Орлова! — приказала великая княжна.
    — Граф, как заговорщик, арестован по приказанию адмирала, — последовал ответ.
    Это был заведомый обман, но женщина, называвшая себя великой русской княжной, не знала, что стала его жертвой, и, потрясенная, лишилась чувств. Ее отнесли в каюту и заперли там вместе с камердинером и служанкой.
    Особа, чей арест мы только что описали, была одной из знаменитейших самозванок всех времен и народов (во всяком случае, так до сих пор считает большинство исследователей. — Б.В.) и носила множество имен: дочь гетмана Разумовского, принцесса Волдомир, внучка шаха Надира, персидская княжна Али-Эмете, Азовская принцесса, фрау Шолль, г-жа Франк, мадам де Тремуйль, княжна Радзивилл, графиня Пинненберг, пани Зелинская, «последняя из дома Романовых княжна Елизавета»! И хотя она НИКОГДА не называла себя княжной Таракановой, именно это имя навсегда пристало к ней и прославило ее в истории.
    Выдавая себя за дочь императрицы Елизаветы Петровны и графа Алексея Разумовского, она так ловко распускала слухи о себе, что общественное мнение тех лет было уверено: княжна Тараканова — действительно царское дитя. Об этом говорили и писали и ее современники, и писатели позднего времени, а известный русский художник, академик живописи К.Д. Флавицкий, создал знаменитую картину, изображающую смерть Таракановой в Петропавловской крепости. На картине запечатлена молодая женщина, камеру которой заполняет врывающаяся через окна и двери вода. В ней плавают крысы, и женщина с ужасом смотрит на них, бессильная вырваться из темницы.
    Так, согласно распространенной легенде, погибла претендентка на русский престол. Случилось это якобы в 1777 году во время сильнейшего наводнения в Петербурге, когда княжну забыли (по другой версии — не захотели) вывести из камеры.
    Но это, повторяем, легенда. Самозванка (в официальных бумагах она проходит как «всклепавшая на себя имя») действительно содержалась в Петропавловской крепости, но не утонула во время наводнения, а умерла за два года до этого от чахотки.
    Документы о самозванке (ее письма, переписка о ней между графом Алексеем Орловым и Екатериной II, розыскное дело, которое вел фельдмаршал А.М. Голицын) позволяют достаточно подробно проследить ее путь и изумиться его извивам и той пошлине нескончаемой череде превращений, через которые прошла женщина, в конце концов назвавшая себя принцессой Елизаветой Всероссийской. Попробуем же пройти по ее следам, но сначала ненадолго вернемся в Ливорно.
    Там слухи о захвате «княжны Таракановой» (отныне будем брать это имя в кавычки) вызвали бурные протесты населения. Самозванка была красивой женщиной, и уже одно это привлекло на ее сторону эмоциональных итальянцев. Некоторые люди из окружения графа Орлова советовали ему поостеречься и принять необходимые меры к собственной защите, но человек, не испугавшийся в свое время совершить государственный переворот, отмахнулся от предупреждений, как от надоедливых мух. Он имел в своем распоряжении пять линейных кораблей и один фрегат, артиллерия которых насчитывала семьсот стволов. Их огнем командующий флотом мог снести Ливорно с лица земли, тем более что Екатерина II давала ему в этом отношении полную свободу действий. В нужном месте мы приведем письмо императрицы, подтверждающее наши слова.
    Хотя самозванка была захвачена, русская эскадра еще четыре дня простояла в Ливорно — разбирали бумаги «княжны» и грузили на корабли имущество Орлова-Чесменского, коего за семь лет пребывания графа в Средиземном море накопилось предостаточно. Здесь были и картины, и статуи, и драгоценная мебель, так что только в ночь на 26 февраля корабли вышли в открытое море. В середине марта миновали Гибралтар, а еще через две недели на горизонте показались туманные берега Англии. В Лондоне пополнили запасы продовольствия и воды и намеревались некоторое время отдохнуть, но слухи о пленнице, содержащейся на «Исидоре», дошли до лондонских жителей, и те целыми толпами повалили на набережную и буквально осаждали корабль Грейга в надежде хоть одним глазом взглянуть на русскую принцессу. Это заставило адмирала спешно покинуть английскую столицу, и 22 мая эскадра пришла в Кронштадт.
    Следуя инструкции, полученной от Орлова и предписывающей передать самозванку лишь по именному повелению императрицы, Грейг стал дожидаться порученцев Екатерины II. Наконец рескрипт был получен. Он гласил:
    «Господин контр-адмирал Грейг, с благополучным вашим прибытием в наши порты, о чем я сего числа уведомилась, поздравляю, и весьма вестию сею обрадовалась. Что же касается до известной женщины и до ее свиты, то об них повеления от меня посланы г-ну фельдмаршалу князю Голицыну в С.-Петербург и он сих вояжиров у вас с рук снимет. Впрочем, будьте уверены, что службы ваши до всегдашней моей памяти и не оставлю вам дать знаки моего к вам доброделательства.
    Екатерина Мая 16 числа 1775 г.
    Из села Коломенского, в семи верстах от Москвы».
    Здесь необходимо внести точность в даты. Как мы сказали, эскадра Грейга прибыла в Кронштадт 22 мая; письмо же императрицы написано почти за неделю до этого. Никакой мистики в сем факте нет, и Екатерина подтверждает это своей фразой: «о чем я сего числа уведомилась». Да, пока эскадра огибала Европу, к императрице по суху был послан специальный гонец, который и доставил ей весть о захвате самозванки.
    Получив рескрипт, Грейг тайно, ночью переправил самозванку в Петропавловскую крепость, где и передал ее петербургскому генерал-губернатору Голицыну, точнее — его представителю капитану гвардии Александру Толстому. Но и Толстой был всего лишь посредником в цепи передач самозванки от одного должностного лица к другому. Постоянным же ее надзирателем стал комендант крепости Андрей Чернышев. Именно он затворил за пленницей ворота мрачного Алексеевского равелина, из которого она уже не вышла…

От Парижа до берегов Адриатики

    В 90-х годах XVIII века в Париже вышла книга под названием «Жизнь Екатерины II, императрицы России». Ее автор, некто де Кастера, повествуя о событиях, предшествующих первому разделу Польши, рассказывает, что в 1767 году известный польский вельможа и ярый противник России Кароль Радзивилл взял на воспитание девочку, которую молва считала дочерью императрицы Елизаветы Петровны. Кем была эта девочка в действительности, историкам не известно, однако в свете нашего интереса к «княжне Таракановой» 1767 год можно считать годом первого упоминания о самозванке.
    Сколько лет ей было тогда? В 1775 году, на следствии, она заявляла, что ей двадцать три года, так что за год ее рождения можно принять 1752-й, и значит, в пору, когда она попала к Радзивиллу, ей было не больше пятнадцати.
    В последующие пять лет воспитанница князя Радзивилла исчезает из поля зрения исследователей и объявляется лишь весной 1772 года в Париже, называя себя то княжной Волдомир, то персианкой Али-Эмете. Ее окружал целый штат прислуги, но ее ближайшими наперсниками были два барона — Эмбс и де Шенк.
    Париж — город мировой моды, законодатель вкусов, правил приличий и манер; его жителей трудно удивить чем-либо, однако прибытие туда нашей героини произвело немалый шум в парижских высших кругах. Княжна Волдомир сняла роскошные апартаменты и открыла салон, посетить который желали многие. И княжна никому не отказывала, наоборот, на ее раутах собирались не только представители парижской знати, но и нувориши-буржуа — банкиры, торговцы. И всем хозяйка салона, неотразимо улыбаясь, рассказывала некоторые эпизоды из своей жизни. По ее словам, она родилась в Черкессии, а сейчас путешествует по Европе и в Париже ждет известия от своих финансовых агентов о наследстве, которое она должна вот-вот получить. Деньги ей завещал дядя, один из богатейших людей Персии.
    Черкесия, Персия… Названия этих стран звучали для парижан настоящей экзотикой, и они, раскрыв рты, слушали черкесскую княжну. И охотно давали ей взаймы деньги, которые она обещала вернуть не иначе как с процентами, едва лишь получит наследство.
    Словом, княжна Волдомир жила на широкую ногу.
    Сохранились описания этой таинственной женщины, сделанные ее современниками.
    «Она юна, прекрасна и удивительно грациозна, — писал один из них. — У нее пепельные волосы, цвет глаз постоянно меняется — они то синие, то иссиня-черные, что придает ее лицу некую загадочность и мечтательность, и, глядя на нее, кажется, будто и сама она вся соткана из грез. У нее благородные манеры, похоже, она получила прекрасное воспитание…»
    А вот другое свидетельство, более позднее. Его оставил фельдмаршал Голицын, ведший дело самозванки в Петропавловской крепости: «Насколько можно судить, она — натура чувствительная и пылкая. У нее живой ум, она обладает широкими познаниями, свободно владеет французским и немецким и говорит без всякого акцента… За довольно короткий срок ей удалось выучить английский и итальянский…»
    К сказанному добавим, что самозванка нередко похвалялась знанием арабского и персидского языков, но впоследствии, при проверке, это оказалось чистейшей фикцией. Отсюда можно сделать вывод, что она с легким сердцем и спокойной душой могла выдавать желаемое за действительное, когда в том была для нее нужда.
    Как уже говорилось, в салоне княжны Волдомир собирались самые разные люди, и наиболее интереснейшей фигурой там был, несомненно, граф Михаил Огинский, живший в Париже в эмиграции и хлопотавший перед французским королем Людовиком XV о помощи Польше, которая стремилась освободиться от российской зависимости и над которой уже нависла угроза раздела (что и произошло летом 1772 года, когда Польша была поделена между Россией, Австрией и Пруссией. — Б.В.).
    Огинский был личностью замечательной. Поэт и музыкант («Полонез» Огинского и до сего времени звучит в концертных залах всего мира), он был к тому же и тонкий ценитель женской красоты, а потому с первого взгляда на княжну Волдомир понял, что перед ним — создание редкостное. Его не смутило даже небольшое косоглазие княжны, наоборот, оно, по его мнению, придавало ей необыкновенный шарм и очарование.
    Княжна тоже умела с первого взгляда определять людей, и нет ничего удивительного, что между нею и Огинским завязался роман. Как далеко он зашел — на этот счет существуют разные мнения, но мы не будем заострять на этом внимание; скажем только, что письма Огинского, сохранившиеся в архивах истории и адресованные княжне Волдомир, несут на себе печать любви, подлинного целомудрия и преданности. Это послания рыцаря к своей прекрасной даме.
    Но, как бывает в жизни, гром грянул в самый неподходящий момент. Один из наперсников княжны, барон Эмбс, вдруг оказался арестованным королевской полицией. В свите княжны он отвечал за состояние ее финансовых дел, и вот выяснилось, что он уже давно не платит по векселям. Справедливости ради скажем, что Эмбс оказался без вины виноватым: княжна в своих расходах не знала никакого удержу, и барон просто не успевал доставать деньги на жизнь, не говоря уж про уплату долгов. К тому же выяснилось, что Эмбс никакой не барон и что у него нет даже документов.
    Надо было срочно спасать положение, и княжна Волдомир употребила все свое обаяние на то, чтобы вызволить Эмбса из тюрьмы. Ей это удалось, но денег на оплату кредиторов по-прежнему не было, так что оставался один способ избежать неминуемого позора — незаметно скрыться. Что княжна и сделала, оказавшись в один прекрасный день в Германии. А именно во Франкфурте-на-Майне. И, разумеется, в сопровождении преданных де Шенка и Эмбса. Последний, к слову, перестал быть беспаспортным. Еще в Париже княжна Волдомир получила от Огинского, имевшего право производить в чины, чистый патент на капитанский чин, куда и вписала имя «барона» Эмбса.
    Но жизнь — в Париже ли, во Франкфурте — требовала расходов. Нужен был человек, готовый их обеспечить, и он нашелся — некто князь Лимбургский. Холостяк сорока двух лет, он претендовал на герцогство Шлезвиг-Голштинское, имел свой двор, крохотное войско, право награждать орденами, а главное — свой бюджет. Это интересовало княжну Волдомир в первую очередь, и она быстро прибрала князя Лимбурга к рукам. Очарованный ею, он совсем потерял голову и предложил княжне руку и сердце. Но она не торопилась с замужеством и под всякими предлогами оттягивала венчание, требуя от князя лишь одно — денег. И тот не мог отказать своей прекрасной возлюбленной, оплачивая все ее безумные расходы.
    А тем временем в окружении княжны появились новые люди, и среди них — шляхтич Михаил Доманский. Как и Огинский, он был эмигрант и мечтал о независимости Польши, отличался большой храбростью и воинским мастерством. К тому же был очень недурен собой, что незамедлительно отметила княжна Волдомир, отнюдь не исповедовавшая монашескую веру. Нет, она любила жизнь со всеми ее искушениями и никогда не скрывала это. Красавец и храбрец поляк пленил сердце нашей героини и вскоре стал ее любовником.
    Но альковные дела княжны нас интересуют меньше всего; гораздо интереснее другое: был ли Доманский тем человеком, который, как считают некоторые историки, заронил в ее сознание мысль назваться наследницей российского престола? Конечно, невозможно ответить на этот вопрос со стопроцентной гарантией, однако есть факты, наводящие на определенные размышления, и главный среди них — те изменения, которые произошли в поведении княжны после знакомства с Доманским. Если раньше она называла себя многими именами, но ни разу дочерью императрицы Елизаветы, то именно в декабре 1773 года, когда в ее жизнь вошел Доманский, княжна Волдомир впервые объявила себя наследницей российского престола.
    Чем объяснить такой факт? Вероятно, лишь тем, что дыма без огня не бывает, и Доманский действительно навел свою любовницу на мысль «всклепать на себя имя». Но действовал ли он самостоятельно? Едва ли. Скорее всего за развитием событий следили и направляли их некие силы, заинтересованные в возникновении очередной смуты в России.
    Но что же это были за силы? Большинство историков отвечают на этот вопрос однозначно: всякая нестабильность внутри Российской империи была на руку так называемым барским конфедератам, выступившим в свое время против политики Екатерины II в отношении Польши, а затем, после своего разгрома, эмигрировавшим в страны Европы. Именно они спали и видели Польшу свободной и ее спасение связывали только с одним — с отстранением от власти Екатерины II, которая, по их мнению, породила все польские беды. Ведь это она сначала посадила на польский престол своего любовника Станислава Понятовского, а потом и вовсе поделила Польшу (здесь конфедераты были не совсем правы, ибо совершенно бешеная инициатива в первом разделе Польши исходила от короля прусского Фридриха И, который горел желанием расширить свои границы за счет польских земель. — Б.В.). Так что как Понятовский, так и Екатерина были одинаково ненавистны конфедератам и падение обоих было их вожделенной мечтой. Они не отказались бы и от физического уничтожения русской императрицы, но поскольку сделать это было чрезвычайно трудно, почти невозможно, главным вариантом избрали вариант с самозванкой.
    Имелись ли здесь шансы на успех? Имелись — и довольно неплохие. Во-первых, конфедераты как нельзя лучше выбрали время для своих происков — летом 1773 года в России разразился пугачевский бунт, буквально потрясший империю. В начале октября войска Пугачева, выступавшего под именем царя Петра III (мужа Екатерины II, убитого братьями Орловыми в Ропше после переворота 1762 года), осадили Оренбург. Затем мятеж распространился по всему Уралу и Поволжью, захватив собой огромную территорию. Во-вторых, у Екатерины II, кроме преданных помощников, имелась и сильнейшая оппозиция, которая только и ждала момента, чтобы свергнуть императрицу с престола. Подтверждением этого может служить заговор 1764 года, или заговор Мировича.
    Известно, что после смерти императрицы Анны Иоанновны российский престол отошел к малолетнему правнуку Петра I Иоанну Антоновичу. Но когда в 1741 году с помощью гвардии воцарилась Елизавета, Иоанн Антонович сначала бы отправлен в ссылку, а затем, в 1766 году, заключен в Шлиссельбургскую крепость. Его-то и вознамерился освободить и возвести на престол вместо Екатерины поручик Мирович. Попытка не удалась, но с тех пор Екатерина постоянно была настороже.
    Таким образом, шансы у самозванки, повторяем, были. Окажись она на российской территории да имей к тому же военную поддержку, неизвестно, чем бы закончилась ее грандиозная интрига. Кстати сказать, соискательница престола очень хорошо понимала необходимость опоры на нечто реальное, но прежде чем рассказать о ее попытках в этом направлении, вернемся ненадолго к Пугачеву. Для нашего повествования это очень важно.
    До недавнего времени считалось, что Пугачев — это стихийный народный вожак, призвавший под свои знамена всех обездоленных и угнетенных и наивно, в меру своего осознания действительности, принявший имя «доброго» царя (Петр III, несмотря на свое недолгое царствование, пользовался народным признанием, поскольку одним из своих указов отобрал немалые земельные владения у церкви, чем и вызвал к себе симпатию масс. — Б.В.). Однако исторические розыскания последних лет дают нам совершенно иную картину. Имеются неопровержимые доказательства, превращающие Пугачева из народного героя в национального изменника, ибо, как выясняется, он был ставленником не революционных российских сил, а выдвиженцем мирового масонства, пешкой в руках тех сил, которые издавна стремились к дестабилизации, расчленению, а в идеале — к уничтожению России. Думается, что недалек тот день, когда в этом вопросе будут поставлены последние точки.
    И еще одно замечание. Пугачевское движение по размаху вполне сравнимо с движением Степана Разина. Но вот поразительное отличие: о Стеньке народ сложил немало песен, которые поются и по сей день, о Пугачеве же — ни одной. В чем же дело? Не в том ли, что камертон народной души давно уловил фальшь в звучании чужеземных пугачевских струн?..
    Но вернемся к главной теме.
    Итак, «польский след» в деле «княжны Таракановой», казалось бы, несомненен, однако не все его расследователи придерживались этой точки зрения. Например, в начале века отрицал причастность конфедератов к появлению самозванки Э. Лунинский. Он спрашивал: «Где же происхождение затеи, где мутный источник инициативы?» И отвечал: «Всего вероятнее в ней самой — в княжне Волдомира. Похождения Пугачева, которые осенью 1773 года достигли высокой степени и распространили переполох в Европейской России, вскружили ей голову. Она позавидовала лаврам ложного Петра, не задумываясь над причинами популярности донского казака. Что удалось на Яике, почему не удастся на Неве или на Москва-реке?»
    Трудно согласиться с этими рассуждениями. В 1773 году, когда самозванка назвалась принцессой Елизаветой, ей был всего 21 год и предположить, что она на свой страх и риск, без чьей-либо поддержки и чьего-либо наущения решилась на узурпацию власти в России, невозможно. Нужно было потерять всякое представление о реальности, но как раз в этом упрекнуть самозванку нельзя. Наоборот, она не раз в самых острых ситуациях доказывала присутствие у нее здравого смысла. Уверенность Лунинского в том, что самозванка сама задумала и «раскрутила» интригу, может быть оправдана лишь в одном случае: если «княжна Тараканова» была не самозванкой, а истинной дочерью Елизаветы. Тогда это давало ей моральное право надеяться на поддержку ее выступления различными кругами тогдашнего российского общества, недовольными правлением Екатерины II. Но этому вопросу мы намерены посвятить отдельную главу, которая подведет итог всему расследованию.
    Между тем в конце 1773 года в жизни княжны Волдомир произошло событие, которое рано или поздно должно было произойти, — наша героиня, выступавшая уже как принцесса Елизавета, встретилась с Каролем Радзивиллом. О чем они говорили в этот раз — неизвестно, зато в переписке, которая началась между ними после свидания, говорилось о многом. Например, планировалось в поддержку Пугачева поднять восстание в Польше и в белорусских землях, а также посетить Стамбул и попросить у турецкого султана помощи против России (Турция и Россия находились в то время в состоянии войны. — Б.В.). В этом Радзивилла и самозванку поддержал французский король Людовик XV, всячески стремившийся не допустить усиления влияния России в Европе.
    Поскольку в Польше и в Белоруссии дела с восстанием затягивались, соратники решили сначала отправиться в Стамбул. Путь туда лежал через Венецию, куда первым прибыл Радзивилл — в январе 1774 года. Самозванка, под именем графини Пинненберг, объявилась там в последних числах мая и остановилась в доме французского посольства. Но ненадолго — уже 16 июня, зафрахтовав корабль, Радзивилл с сообщницей отплыли в Стамбул. Однако противные ветры сбили судно с курса, и оно оказалось на рейде острова Корфу. Здесь наняли другое судно, но и вторая попытка добраться до турецкой столицы не увенчалась успехом. Достигли только Рагузы (ныне югославский город Дубровник. — Б.В.). Ее власти не питали симпатии к Екатерине И, а потому Радзивилл и его спутница были приняты радушно.
    Как и в Венеции, в Рагузе самозванка обосновалась в доме французского консула и повела широкую жизнь. Каждый день давались роскошные обеды, во время которых гостеприимная хозяйка рассказывала многочисленным приглашенным про свою жизнь, убеждая их в том, что она — наследница русского престола, что в России ее поддерживает сильная партия и что Пугачев, победоносно воюющий против войск Екатерины II, — это ее родной брат, князь Разумовский.
    Такие разговоры велись изо дня в день — до тех пор, пока не стало известно, что между Россией и Турцией подписан мир, а Пугачев разбит и захвачен в плен генералами Екатерины. Самозванка объявила эти сообщения ложными, но скоро газеты подтвердили их правдивость. Вдобавок натянулись отношения с Радзивиллом. «Принцесса» не знала, что князь с некоторых пор ведет двойную игру, поскольку, чуя неблагоприятную развязку интриги, не хочет осложнять свое и без того сложное положение и мечтает нарушить альянс.
    И — как заключительный аккорд — начались нелады со здоровьем. Первые признаки чахотки появились у самозванки еще в Венеции; теперь же, когда вся обстановка не способствовала душевному спокойствию, ее самочувствие резко ухудшилось. Но она изо всех сил держалась и пыталась претворить в жизнь свои планы, написав несколько очень важных писем.
    Первое и второе письма были написаны 18 августа 1774 года и адресовались графу Орлову и — отдельно — морякам его эскадры. Письмо Орлову пространно, и мы не будем приводить его здесь; скажем только, что в нем самозванка подробно рассказывает о своей жизни и внушает графу, что она — законная наследница российского престола, и если он примет ее сторону, она, став императрицей, не пожалеет для графа милостей и наград. Словом — почти что личное письмо, в котором разговор о политике служит как бы фоном, не более. Тем интереснее послание самозванки к матросам эскадры. Оно программно, и в нем «всклепавшая на себя имя» обращается уже к массам, к народу, так что вполне резонно процитировать его, правда, с некоторыми сокращениями: «В духовном завещании императрицы Всероссийской Елизаветы сказано: «дочь моя… наследует мне и будет управлять так же самодержавно, как и я управляла». Принцесса Елизавета не могла доселе обнародовать сего манифеста… Теперь, когда русский народ решился поддерживать законные права наследницы престола, она признала благовременным торжественно объявить, что ей принадлежат права наследия, известные всей Европе. Духовное завещание, на котором основываются эти права, заключает в себе статьи, направленные к благоденствию народа русского. Все верные наши подданные решились принять сторону великой княжны, находившейся в гонении со времени кончины матери ее, покойной императрицы Елизаветы Петровны. Сие и нас побудило сделать решительный шаг, дабы вывести народ наш из настоящих его злоключений на степень, подобающую ему среди народов соседних… Божьей милостью, мы, Елизавета Вторая, принцесса Всероссийская, объявляем всенародно, что русскому народу предстоит одно из двух: стать за нее или против нее. Мы имеем все права на похищенный у нас престол и в непродолжительном времени обнародуем духовное завещание блаженной памяти императрицы Елизаветы Петровны, и те, которые откажутся принести нам верноподданскую присягу, подвергнутся заслуженному наказанию, на основании законов, постановленных самим народом и восстановленных Петром I, императором Всероссийским».
    В послании, как видим, упомянуто духовное завещание императрицы Елизаветы Петровны, которое самозванка обещает опубликовать. Что это за документ, существовал ли он? Существовал. После ареста самозванки он был обнаружен в ее бумагах, но до сих пор не решен вопрос о его подлинности. Полагают, что это все-таки фальшивка, изготовленная польскими конфедератами, то есть теми, кто, опять же предположительно, придумал всю самозванческую интригу. Но если документ и был поддельным, он не перестает оставаться фактом истории, и мы не можем не ознакомить с ним наших читателей. Может быть, кому-то покажется, что автор перегружает текст документальными свидетельствами, но вряд ли это верно. Мы пишем не исторический роман, а пытаемся, насколько это возможно, из множества отдельных фрагментов слепить целостную картину событий, случившихся более двухсот лет тому назад. И уж тут, как говорится, всякое лыко в строку.
Текст завещания императрицы Елизаветы Петровны, найденный в бумагах «княжны Таракановой»:
    «Елизавета Петровна (так в тексте. — Авт.), дочь моя, наследует мне и управляет Россией так же самодержавно, как и я управляла. Ей наследуют дети ее, если же она умрет бездетною — потомки Петра, герцога Голштинского (императора Петра III, убитого в перевороте 1762 года. — Б.В.).
    Во время малолетства дочери моей Елизаветы, герцог Петр Голштинский будет управлять Россией с той же властью, с какой я управляла. На его обязанность возлагается воспитание моей дочери; преимущественно она должна изучить русские законы и установления. По достижении ею возраста, в котором можно будет ей принять в свои руки бразды правления, она будет всенародно признана императрицею Всероссийскою, а герцог Петр Голштинский пожизненно сохранит титул императора, и если принцесса Елизавета, великая княжна Всероссийская, выйдет замуж, то супруг ее не может пользоваться титулом императора ранее смерти Петра, герцога Голштинского. Если дочь моя не признает нужным, чтобы супруг ее именовался императором, воля ее должна быть исполнена как воля самодержицы. После нее престол принадлежит ее потомкам как по мужской, так и по женской линии.
    Дочь моя Елизавета учредит верховный совет и назначит членов его. При вступлении на престол она должна восстановить прежние права этого совета. В войске она может делать всякие преобразования, какие пожелает. Через каждые три года все присутственные места, как военные, так и гражданские, должны представлять ей отчеты в своих действиях, а также счеты. Все это рассматривается в совете дворян, которых назначит дочь моя Елизавета.
    Каждую неделю должна она давать публичную аудиенцию. Все просьбы подаются в присутствии императрицы, и она одна производит по ним решения. Ей одной предоставляется право отменять или изменять законы, если признает то нужным.
    Министры и другие члены совета решают дела по большинству голосов, но не могут приводить их в исполнение до утверждения постановления их императрицею Елизаветой Второй.
    Завещаю, чтобы русский народ всегда находился в дружбе со своими соседями. Это возвысит богатство народа, а бесполезные войны ведут лишь к уменьшению народонаселения.
    Завещаю, чтобы Елизавета послала посланников ко всем дворам и каждые три года переменяла их.
    Никто из иностранцев, а также из принадлежащих к православной церкви, не может занимать министерских и других важных государственных должностей.
    Совет дворян назначает уполномоченных ревизоров, которые будут через каждые три года обозревать отдаленные провинции и вникать в местное положение дел духовных, гражданских и военных, в состояние таможен, рудников и других принадлежностей короны.
    Завещаю, чтобы губернаторы отдаленных провинций, Сибири, Астрахани, Казани и др., от времени до времени представляли отчеты по своему управлению в высшие учреждения в Петербург или в Москву, если в ней Елизавета утвердит свою резиденцию.
    Если кто сделает какое-либо открытие, клонящееся к общенародной пользе или к славе императрицы, тот о своем открытии секретно представляет министрам и, шесть недель спустя, в канцелярию департамента, заведывающего тою частию; через три месяца после того дело поступает на решение императрицы в публичной аудиенции, а потом в продолжении девяти дней объявляется всенародно с барабанным боем.
    Завещаю, чтобы в Азиатской России были установлены особые учреждения для споспешествования торговли и земледелию и заведены колонии, при непременном условии совершенной терпимости всех религий.
    Завещаю завести в каждом городе за счет казны народное училище.
    Завещаю, чтобы все церкви и духовенство были содержимы на казенное иждивение.
    Каждый налог назначается не иначе, как самою дочерью моею Елизаветой.
    В каждом уезде ежегодно будет производимо исчисление народа, и через каждые три года будут посылаемы на места особые чиновники, которые будут собирать составленные чиновниками переписи.
    Должно учредить военную академию для обучения сыновей всех военных и гражданских чиновников. Отдельно от нее должна быть устроена академия гражданская.
    Для подкидышей должны быть основаны особые постоянные заведения. Для незаконнорожденных учредить сиротские дома и воспитанников выпускать из них в армию или к другим должностям.
    Завещаю, чтобы русская нация исполнила сию нашу последнюю волю, и чтобы все, в случае надобности, поддерживали и защищали Елизавету, мою единственную дочь и единственную наследницу Российской империи.
    Сие завещание заключает в себе последнюю мою волю. Благословляю дочь мою Елизавету во имя Отца и Сына и Святого Духа».

    Что можно сказать по сути и смыслу данного завещания? Не складывается ли у читателя мнения, что оно, во-первых, чересчур обстоятельно, а во-вторых, в нем настойчиво, можно даже сказать назойливо, проводится мысль о дочери Елизаветы как о единственно законной наследнице российского престола? Почему мы выделяем именно эти два пункта? Да потому, что завещание — это все-таки плод раздумий одного человека, и оно должно насколько можно лапидарно отразить сокровенные чаяния завещателя, которые должны касаться высоких сфер государственной политики, но не вменять в обязанность наследнику строительство школ и проведение переписи населения. Когда такое случается, завещание перестает быть таковым, а становится как бы подробной программой, какую может выработать некий коллективный орган, например, государственный совет, но вряд ли — завещатель. Его задача — определить стратегию государственной жизни, а не ее тактику.
    Такое же чувство неблагополучия вызывает и неоднократное напоминание завещателя о том, что Елизавета II — ее единственная законная наследница. Когда в этом нет никаких сомнений (а у Елизаветы Петровны их не должно было быть, если это она писала завещание), не стоит создавать их искусственно, что, собственно говоря, и случилось.
    Не этими ли соображениями руководствовались и первые исследователи «Завещания», когда заподозрили в нем фальшивку?
    Но вернемся в Рагузу.
    Мы уже говорили, что рагузские власти не питали симпатии к Екатерине II (их не устраивало присутствие российского флота в Средиземном море), однако осторожные люди из сената республики, понимающие возрастающую роль России в Европе, донесли о самозванке российской самодержице. Но Екатерине, ведшей в то время войну против Пугачева, вероятно, не хотелось до поры до времени обращать внимание общественности на еще одну опасность для своего царствования, а потому она через графа Никиту Панина, российского министра иностранных дел, известила рагузский сенат, что не стоит обращать внимание на домогательства какой-то «побродяжки» (выражение Екатерины II. — Авт.). Но для себя императрица сделала зарубку в памяти и, как мы скоро увидим, отнеслась к полученному сообщению более чем серьезно.
    Между тем «графиня Пинненберг» времени зря не теряла. Отправив послания русским морякам к графу Орлову, она 24 августа написала письмо и турецкому султану Абдул-Гамиду I, прося его выдать фирман на въезд в Турцию ей и князю Радзивиллу, чтобы в Стамбуле договориться о совместной борьбе против России. Стремясь сильнее воздействовать на Абдул-Гамида, самозванка сообщала ему как о решенном деле о переходе на ее сторону русской эскадры и ее командующего, а также обещала привлечь к союзу против Екатерины Польшу и Швецию. Письмо было подписано: Вашего императорского Величества верный друг и соседка Елизавета.
    На всякий случай было написано письмо к великому визирю, но ни до него, ни до султана послания самозванки не дошли. Князь Радзивилл, с некоторых пор понявший всю пагубу затеи, не хотел добровольно лезть в петлю, а потому приказал своему агенту в Стамбуле перехватывать письма «графини Пинненберг». И она, по-прежнему щедро устраивая приемы и званые ужины, тщетно ожидала ответов с берегов Босфора, не догадываясь, что уже предана и что предатель — один из главных ее соратников и вдохновителей безумной мечты, которой она отдалась вся без остатка. И уж тем более не догадывалась она о другом коварном ударе, что ожидал ее в самом ближайшем будущем, ударе, который окончательно надломит ее и определит ее трагическую кончину под мрачными сводами Алексеевского равелина.
    И тут настало время вернуться к одному из наших главных героев, мелькнувшем на первых страницах повествования и таинственно исчезнувшем в один из его критических моментов — во время ареста «принцессы Елизаветы». Читатель, конечно, догадался, что речь идет о графе Орлове-Чесменском, чья роль в поимке «всклепавшей на себя имя» была решающей. Тем больший интерес представляет для нас знакомство с ключевыми фактами из биографии этого человека, поднявшегося из самых глубин гвардейской казармы до подножия трона.
    Если верить преданию, родоначальником семейства Орловых был стрелец, участник знаменитого стрелецкого бунта 1698 года. Приговоренный к смерти, он по дороге на казнь дерзко оттолкнул попавшегося ему на пути Петра I. И при этом будто бы сказал: «Отойди-ка, царь, я тут лягу!» Говорят, что бесстрашие приговоренного настолько изумило Петра, что он, назвав стрельца орлом, помиловал его.
    Как говорится, сказка ложь, да в ней намек. А намек этот состоит в том, что все пятеро братьев Орловых — Иван, Григорий, Алексей, Федор и Владимир — отличались, как и их пращур, дерзостью и отвагой. Все они служили солдатами в гвардии и были там заводилами всех драк, попоек и состязаний в силе. Особенно этим отличались Григорий и Алексей. Но если первый был рубаха-парень, то Алехан (прозвище Алексея Орлова) имел характер скрытный, а ум далекий. Эти качества и помогли ему впоследствии долго держаться возле трона, тогда как другие, не имевшие привычки заглядывать вдаль, быстро подымались, но столь же быстро и падали.
    Звездными часами для братьев Орловых стали июньские события 1762 года.
    За полгода до этого, 24 декабря, умерла императрица Елизавета, и на престол вступил ее племянник Петр III. Об этом царе среди историков ходят самые разные толки; одни считают его полным бездарем, другие, наоборот, светлой головой. Для нас эти оценки не столь уж и важны; важно другое — политика Петра III, которую он начал проводить тотчас при вступлении на трон и которая в конце концов привела к заговору 1762 года. А стержнем этой политики было мгновенное сближение Петра III с прусским королем Фридрихом И, недавним врагом России. Дошло до того, что Петр III приказал готовить русскую армию к походу на Данию, с которой в тот момент воевал Фридрих Прусский.
    Этого армия, и особенно гвардейские полки, вынести не могли. Лишь недавно кончилась Семилетняя война, когда Фридрих был наголову разбит, а русские овладели Берлином, и вдруг — поход в Европу на помощь бывшему врагу!
    Гвардия клокотала, и скоро составился заговор, в котором братья Орловы играли главную роль. Именно они уговорили Екатерину отстранить мужа от престола и короноваться самой. Но тут имеется одна важная деталь, неправильное использование которой и до сих пор искажает картину переворота 28 июня 1762 года. Едва разговор заходит о нем, как первое имя, всплывающее в нашей памяти, — имя Григория Орлова. К нему нас приучили историки, на разные лады рассказывающие о делах и свершениях всемогущего фаворита, что и дало утвердиться мнению, будто первое лицо в событиях июня 1762 года — именно Григорий Орлов.
    Слов нет, у него, помимо мнимых, имелись и подлинные заслуги; например, не кто иной, как Григорий Орлов, своей энергией и личным мужеством победил чуму в Москве осенью 1771 года, за что получил — единственный из братьев! — титул князя; это он при обсуждении плана войны против Турции подал мысль об отправке русской эскадры в Средиземное море. Все это так, однако в дни 27–28 июня, не он, а брат Алексей был подлинным организатором дела. Именно Алексей доставил Екатерину из Петергофа в гущу событий — в Петербург; стараниями Алексея к перевороту примкнул гвардейский Измайловский полк; он же прочел перед Казанским собором манифест о восшествии на престол Екатерины II.
    Не меньшую услугу оказал Алексей новой императрице и в деле устранения ее мужа, Петра III. После отречения он был заключен в замок Ропшу и вскоре убит там. При этом называют нескольких людей, причастных к убийству, — Барятинского, Теплова, капитана Шванича, однако и здесь главным был Алексей Орлов, Алехан. 6 июля он писал Екатерине из Ропши: «Я опасен (то есть опасаюсь. — Авт.), чтоб урод наш (Петр III. — Авт.) севоднишнюю ночь не умер, а больше опасаюсь, чтоб не ожил…»
    Яснее о планах убийства Петра III сказать нельзя, но когда это произошло, Алексей с ханжеским видом убивался в очередном письме к Екатерине: «…сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете… Повинную тебе принес, и розыскивать нечего».
    Как видим, сообщники ломали, как говорится, комедию. Для простаков. Даже своему бывшему любовнику Станиславу Понятовскому Екатерина сообщала: «Он (Петр III. — Авт.) ужасно много пил, геморроидальная колика возобновилась с воспалением в мозгу(!), два дня он был в этом положении, и, несмотря на помощь докторов, скончался…»
    Об этом же было объявлено народу в манифесте.
    Завершая портрет будущего графа и адмирала, приведем слова о нем позднейшего писателя: «В этом гиганте соединились ум, удивительная проницательность, безумная храбрость, неслыханная уверенность в себе, дерзость, отсутствие всяких проявлений совести, расточительность, презрение к общественному мнению…»
    Вот этому-то человеку и написала письмо «принцесса Елизавета» и теперь с нетерпением ждала от него ответа. Но прежде чем продолжить рассказ, надо пояснить читателю, каким образом граф Алексей Орлов оказался в Италии, да к тому же — главнокомандующим русским флотом.
    Все началось с того совещания у Екатерины, когда, обсуждая план начавшейся войны с Турцией, Григорий Орлов предложил послать в Средиземное море корабли с тем, чтобы возмутить балканские народы против власти султана, под которой они в то время находились. Екатерина по достоинству оценила предложение фаворита и стала думать над тем, кого поставить во главе эскадры и кого назначить ответственным за боевые действия в Архипелаге (так назывался район Ионического моря, где предстояло действовать эскадре. — Авт.).
    На первый вопрос ответ подсказали моряки — командиром эскадры назначили адмирала Спиридова, придав ему в помощники капитан-командора Грейга; что же касается до главнокомандующего, тут Екатерина все решила сама — лучшей кандидатуры, чем Алексей Орлов, она не находила.
    Дело предстояло слишком серьезное, а потому обставлялось особой секретностью. Известив Орлова о готовящейся ему роли, императрица посоветовала Алехану прикинуться больным и под этим видом выехать «на лечение» в Италию. Сопровождать его должен был еще один Орлов — Федор. Братьям давался наказ: выехать к месту назначения и там ждать дальнейших инструкций. Что и было сделано.
    А тем временем подготовили к походу эскадру — семь линейных кораблей, фрегат и несколько судов поменьше, на которые погрузили пять с половиной тысяч человек экипажа и десанта.
    26 июля 1769 года, спустя два года после начала войны, корабли отплыли из Кронштадта — вокруг Европы, через Датские проливы и Ла-Манш, через Гибралтар. Поход был чрезвычайно сложным, однако в конце года эскадра, потеряв по дороге три корабля, встала на якоря у острова Минорки. Из людского состава потери составили четверть, так что требовалось пополнить количество и кораблей, и людей. Чем и занималась Екатерина, готовившая отправить по следам Спиридова вторую эскадру под командованием англичанина, а затем и третью во главе с контр-адмиралом Арфом, датчанином. Все три вояжа обошлись России в круглую сумму — 1 900 000 рублей.
    По прибытии эскадр Алексей Орлов и получил рескрипт Екатерины, обязывавший его принять над ними командование и открыть боевые действия против турок. Описывать их — не наша задача, однако обойти молчанием одну из величайших морских побед России мы, конечно, не можем.
    Победа эта была одержана 23–25 июня 1770 года в Хиосском проливе и Чесменской бухте. Против 16 линейных турецких кораблей с 16 000 экипажа и при 1430 орудиях русские командиры могли выставить лишь 9 линкоров, 5500 человек и 818 пушек, но это не испугало их. Алексей Орлов отдал приказ начать бой, и командиры эскадр, главным образом Спиридов и Грейг, умелыми действиями сначала разбили часть турецкого флота в Хиосском проливе, а затем окончательно уничтожили его в Чесменской бухте, где он укрылся на ночь. Результаты победы были поистине ошеломляющими: от турецкого флота не осталось ни одного корабля. Недаром, когда отчеканили медаль в честь Чесмы, на одной из ее сторон изобразили гибнущий турецкий флот, а на другой выбили одно лишь слово: БЫЛ.
    Русские при Чесме потеряли флагманский корабль «Евстафий» и на нем 628 человек, в том числе 30 офицеров — потери, по сравнению с турецкими, не слишком большие.
    Екатерина II щедро наградила победителей. Матросы получили по годовому жалованью, офицеры — ордена, ценные подарки, крепостных. Так, адмиралу Спиридову были пожалованы орден Андрея Первозванного и деревни, капитан-командору Грейгу — орден Святого Георгия второй степени. Этой же награды удостоился и чудом спасшийся с «Евстафия» Федор Орлов. Что же касается Алексея, то ему преподнесли орден Святого Георгия первой степени № 2 (номером первым за битву при Кагуле был награжден фельдмаршал Петр Румянцев), а кроме того, он отныне стал называться графом Орловым-Чесменским и получил право изобразить в своем гербе так называемый кайзер-флаг, под которым он сражался в Чесменском бою.
    В марте 1771 года Алексей прибыл для доклада в Петербург, где пробыл восемь месяцев. А когда вновь вернулся в Ливорно — угодил в самый центр самозванческой интриги.
    Итак, примерно в 20-х числах августа 1774 года граф получил письмо от некой неизвестной, именовавшей себя принцессой Елизаветой Всероссийской. О содержании письма нам уже известно, и содержание это заставило глубоко задуматься его получателя. Еще бы — ведь «принцесса» объявляла себя законной наследницей русского престола и предлагала Орлову встать в ряды ее приверженцев!
    Вольно или невольно, письмо подоспело как раз к тому времени, когда семейство Орловых стало терять свое влияние на императрицу, бывшее до того безраздельным. Началось с того, что после десяти лет фаворитства был отставлен Григорий Орлов. Его ненавистники при дворе, и среди них министр иностранных дел Никита Панин, нашли Григорию замену — кавалергарда Васильчикова. Сам Григорий при этом был как бы заточен в почетную ссылку в Гатчину, старший его брат Иван жил в деревне, Алехан с Федором находились за тысячи верст от Петербурга, и, наконец, пятый Орлов, Владимир, получив под начало Академию наук, ушел с головой в дела. Семейство на глазах у всех лишалось своего положения у трона. И в этот момент — письмо!
    Конечно, Алексей Орлов был в известной мере обижен на императрицу, которая так легко отдалила от себя людей, добывших ей корону. И некоторые историки высказывали мысль, что граф некоторое время колебался, не зная, на что решиться, — то ли по-прежнему служить Екатерине, то ли попробовать вернуть ее на путь истинный, то есть заставить неверную вновь приблизить Орловых к трону.
    Факты этого не подтверждают. Да, получив письмо от самозванки, граф некоторое время размышлял над ним, но не потому, что взвешивал на своих весах, какая из двух женщин — Екатерина или «принцесса» — легче, а потому, что обдумывал план, как бы захватить «всклепавшую на себя имя». И когда план был придуман, Орлов тотчас отправил донесение Екатерине. В нем, между прочим, он писал: «Желательно, всемилостивейшая государыня, чтоб искоренен был Пугачев, а лучше бы того, если бы пойман был живой, чтоб изыскать через него сущую правду.
    Я все еще в подозрении, не замешались ли тут французы, о чем я в бытность мою докладывал, а теперь меня еще более подтверждает полученное мною письмо от неизвестного лица» (имеется в виду самозванка. — Б.В.).
    Отвлечемся на минуту от донесения и задним числом восхитимся дальновидением Орлова-Чесменского, который двести с лишним лет назад разглядел то, что лишь недавно подтверждено документами. «Не замешались ли тут французы…» Каким глубоким пониманием обстановки надо было обладать, чтобы сделать подобное заявление! А о том, что оно било в самую точку, читатель уже знает из предыдущих страниц нашего рассказа.
    Но вернемся к донесению графа Орлова. Высказав императрице свое мнение о явных связях Пугачева с иностранной закулисой, он проинформировал ее о появлении самозванки и в конце донесения предложил план по ее захвату, который состоял в том, что, «заманя ее на корабли, отослать прямо в Кронштадт, и на оное буду ждать повеления…».
    Казалось бы: какую крамолу можно усмотреть в этих словах? Однако усмотрели и обвинили Орлова-Чесменского во всевозможных корыстях. Даже Валентин Пикуль, касаясь этого вопроса, писал в одном месте своих сочинений: «Не династию Романовых спасал он от покушений самозванки — себя спасал, карьеру свою, благополучие всего клана Орловых».
    Мягко говоря, ошибался Валентин Саввич, а говоря прямо — возводил напраслину на чесменского героя. И в его лице — на все знаменитое семейство. Да, Орловы были типично русскими людьми — любителями выпить и поволочиться за женщинами, умницами и самодурами, способными как на геройство, так и на легкомыслие, граничащее с преступлением (так, по вине Григория Орлова был сорван переговорный процесс в Фокшанах, когда фаворит, из личных интересов прервав переговоры, помчался в столицу, где уже готовилась его замена на Васильчикова. — Авт.). Но эти люди не были способны ни на откровенное, ни на тайное предательство, в отличие от всевозможных Паниных, Долгоруких, Голицыных и иже с ними, которые, находясь на важных государственных постах, все до одного состояли в различных масонских ложах и проводили политику, направленную во вред Российской империи. (Чего стоит, например, эпопея Семилетней войны, когда Россия, страна-победительница, благодаря проискам высших российских чинов была вынуждена уйти из Пруссии, освободить Берлин и тем самым спасти от полного поражения Фридриха II — вековечного ненавистника России. — Авт.) Орловы, чьи предки вышли из народных низов, всегда помнили об этом и никогда не называли народ «подлым», как это делали все те же Голицыны и Куракины, с трудом говорившие по-русски, а изъяснявшиеся на «изящном» французском. И, наконец, Орловы, за исключением старшего брата Ивана, почти безвыездно жившего в деревне, были все отмечены тем или иным талантом, что позволило им оставить по себе не только скандальную, но и благодарную память.
    Мы уже говорили о выдающихся заслугах Григория в деле искоренения чумы в Москве; он же, находясь в гатчинской изоляции, всерьез занялся изучением мерзлоты и опытным путем доказал, что она в условиях нашего климата может сослужить пользу, явившись тем фундаментом (в прямом смысле слова), на котором можно воздвигать постройки в гиблых северных местах. Каково!
    А кому не известны знаменитые орловские рысаки, плод многолетней селекционной работы Орлова-Чесменского? За одно только это он заслуживает вечного памятника.
    Славен был и четвертый Орлов, Федор, сражавшийся в Чесменском бою на флагманском корабле «Евстафий» и получивший в награду орден Святого Георгия второй степени; что же касается последнего Орлова, Владимира, то далеко не все знают, что он несколько лет был президентом Петербургской Академии наук, пока его не сменила на этом посту Екатерина Дашкова. Должность эту Владимир Орлов получил не по протекции старших братьев, а по знаниям иностранных языков и отменной эрудиции, которая позволяла ему на равных общаться с французскими энциклопедистами.
    Так что независимо от того, были у Орловых причины к недовольству императрицей или их не было, они никогда не помышляли о предательстве государственных интересов, а служили им честно и верно. Поэтому не надо искать никакого тайного смысла в факте отправки Алексеем Орловым донесения о самозванке. Он действовал согласно совести и присяге.
    Получив известие о появлении самозванки, Екатерина II, сама воссевшая на престол с помощью переворота и прекрасно знавшая его механику, проявила к сообщению Орлова самое пристальное внимание. Граф отправил свое письмо императрице 27 сентября 1774 года, а уже в декабре был получен ответ из Петербурга. Он содержал короткий и безжалостный приказ: «Сей твари, столь дерзко всклепавшей на себя имя и породу, употребить угрозы, а буде и наказание нужно, то бомбы в город Рагузу метать можно, а буде без шума достать ее способ есть, то я и на сие соглашаюсь…»
    Как видим, в желании во что бы то ни стало захватить претендентку на трон Екатерина не остановилась даже перед невозможностью обстрела из орудий чужого города. Переступи она этот запрет — и могли начаться международные осложнения, однако русская самодержица написала четко и внятно: «бомбы в город Рагузу метать можно…» Значит, опасность, исходившая от самозванки, была, по мнению Екатерины, очень велика, и потому Орлову давался карт-бланш, а в самой интриге начинался самый ответственный период — операция по захвату «принцессы Елизаветы Всероссийской».

«Царская охота»

    Мы оставили самозванку в Рагузе в тот момент, когда она с нетерпением ожидала ответа на свое письмо, отправленное турецкому султану Абдул-Гамиду I. Ответа все не было, почему — мы это знаем, тогда как сама адресантка оставалась в полном неведении обо всем. Наконец, ее терпение иссякло, и она написала султану второе письмо, попросив Радзивилла доставить его в Стамбул через своих агентов.
    И вот тут-то произошла первая серьезная размолвка между, казалось бы, верными союзниками: Радзивилл отказался выполнить просьбу опекаемой им особы. На это у него имелись веские причины. Он уже понял, что интрига, задуманная им и его сообщниками, обречена на провал. Это, во-первых, подтверждалось разгромом Пугачева войсками Михельсона и Суворова, во-вторых, заключением русско-турецкого договора и, в-третьих, отходом от дел Франции, на помощь которой сильно рассчитывали конфедераты.
    Как бы там ни было, ссора между союзниками произошла и обозначила четкую границу разрыва, который и произошел в октябре. Радзивилл покинул «принцессу» и уехал в Венецию, а вслед за этим в Рагузу пришло письмо из Парижа, предписывавшее французскому посольству отныне не предоставлять самозванке гостеприимства. Она, таким образом, оставалась совершенно одна и без всяких средств.
    Положение сложилось отчаянное, но «принцесса» не отступала от своих планов и лихорадочно искала выход из положения. И наконец, как ей показалось, нашла — ее взоры обратились к Ватикану. Связаться с его представителями самозванке обещал иезуит Ганецкий, находящийся в ее свите и располагавший обширными связями в Риме. Но туда нужно было каким-то образом добраться. Фрахт корабля стоил больших денег, а у «принцессы» не было ни цехина, но, судорожно перебирая в уме всевозможные варианты спасения, она вдруг вспомнила об алжирском пирате Гассане, с которым была некогда знакома.
    Гассан без лишних разговоров взялся перевезти «принцессу» и ее спутников (их осталось всего четверо) через Адриатическое море. Глубокой осенью 1774 года корабль пирата доставил путешественников на восточное побережье Италии, откуда они без промедления перебрались в Неаполь. В то время известнейшей фигурой здесь был английский посланник сэр Гамильтон. Дел у него в крошечном королевстве (Неаполитанском. — Авт.) было немного, и весь свой досуг он посвящал собиранию античных редкостей. Был ценителем женской красоты (историю любовного треугольника «леди Гамильтон — сэр Гамильтон — адмирал Нельсон» знают во всем мире), чем незамедлительно воспользовалась самозванка. Она нашла возможность познакомиться с английским посланником и через него выхлопотала паспорта себе и своим спутникам для проживания в Риме. Просила она у сэра Гамильтона и денег, 7000 цехинов, но не получила их. Пришлось добираться в Вечный город буквально на перекладных. Там деньги нашлись, и приехавшие устроились в фешенебельном римском отеле на Марсовом поле. Оставалось главное — связаться с представителями Ватикана.
    Это оказалось весьма трудным делом: по случаю смерти папы Климента XIV, последовавшей еще в сентябре, кардинальский конклав сидел, по обычаю, взаперти, обсуждая кандидатуры на освободившийся трон святого Петра. По слухам, наиболее предпочтительные шансы были у кардинала Альбани, к которому с письмом самозванки отправился Доманский. Наша героиня положилась на его ловкость и неустрашимость, однако Доманскому не удалось проникнуть к Альбани. Это настолько вывело самозванку из себя, что она решила переодеться в мужскую одежду и во что бы то ни стало добраться до кардинала. Ее еле отговорили от рискованной затеи.
    Тогда и вспомнили о иезуите Ганецком, и то, чего не удалось добиться храбрецу Доманскому, сделал ловкач и проныра иезуит. Он передал Альбани записку от «принцессы Елизаветы», но поскольку кардинал ни при каких условиях не мог встретиться с автором записки, он перепоручил это своему человеку — аббату Рокотани.
    3 января наступившего 1775 года аббат был приглашен в отель к «принцессе», причем устроители этого приема позаботились о декорациях: на столе самозванки были разбросаны разные документы с печатями и гербами, лежала изящная (но фальшивая) диадема, а во время приема в апартаменты то и дело входили либо Ганецкий либо Доманский, которые, обращаясь к самозванке не иначе как «ваше величество», приносили ей послания якобы от султана турецкого и короля прусского.
    Рокотани было трудно провести на мякине, однако он поддался атмосфере встречи и обаянию принимавшей его женщины и согласился передать ее письмо кардиналу Альбани. Вот что, в частности, она писала: «…Как скоро я достигну цели, как скоро получу корону, я немедленно войду в сношения с римским двором и приложу все старания, чтобы подчинить народ мой святейшему отцу…» Принять католическую веру сама «принцесса Елизавета» обещала лишь после того, как займет русский престол. А для этого она просила помощи у кардинала Альбани, выражая надежду, что он непременно станет новым папой римским.
    Прием, как видим, не отличался новизной: в начале XVII века, готовясь, как и Тараканова, занять московский престол, Лжедмитрий I то же самое обещал польскому королю Сигизмунду III и папскому нунцию Рангони. Правда, своих обещаний он не выполнил (есть мнения, что он и не собирался делать этого изначально. — Авт.), и неизвестно, выполнила бы их Тараканова, доведись ей царствовать в Российской империи.
    Однако новый альянс приобретал зримые черты: кардинал Альбани, как казалось многим, имел реальные шансы занять престол святого Петра и в своей стратегической игре делал ставку и на самозванку, но в это время обстоятельства круто переменились. Получив приказание Екатерины II захватить самозванку, граф Алексей Орлов немедленно принялся за дело. Что же касается кардинала Альбани, то прогнозы в отношении его как наиболее вероятного претендента на папский престол не оправдались. 22 февраля 1775 года (на следующий день после ареста самозванки на борту «Исидора») новым папой под именем Пия VI был избран кардинал Джованни Анджело Браски.
    Итак, приказ получен, «принцесса Елизавета» должна быть арестована, но все упиралось в одно немаловажное обстоятельство: никто на русской эскадре не знал, где находится самозванка. Пока шел обмен посланиями между Петербургом и Ливорно, ее потеряли из вида, и теперь Орлов прилагал все усилия к ее розыску. По следу были пущены лучшие помощники графа, такие как испанец де Рибас, будущий градоначальник Одессы (улица Дерибасовская названа в его честь), и серб Марко Войнович, будущий русский контр-адмирал. Они проверяли все слухи, а Войнович даже съездил на остров Парос, где якобы укрылась разыскиваемая, но все было безрезультатно. «Принцесса» как в воду канула.
    Помощь пришла с неожиданной стороны — от сэра Гамильтона из Неаполя. Когда он оформлял паспорта самозванке, он не знал, кто она такая в действительности, и выполнял ее просьбу, не в силах устоять перед красивой женщиной. И вдруг выясняется, что незнакомка — русская принцесса! Посланник был опытным дипломатом и знал, что эта его помощь сомнительной женщине может плохо отразиться на отношениях Англии и России, а также на его личном положении. И сэр Гамильтон, стремясь исправить свою ошибку, пишет письмо в Ливорно тамошнему английскому консулу Джону Дику, которому сообщает, что особу, которой интересуется граф Орлов, следует искать в Риме. Эту информацию Джон Дик и передал командующему российским флотом в Италии.
    В Рим был немедленно отправлен де Рибас, которому в случае обнаружения пристанища самозванки обещали присвоить звание капитана. Кроме того, его снабдили изрядной суммой денег и легендой, которая, как полагали ее авторы, должна была подействовать на «принцессу». Согласно ей, де Рибас должен был убедить самозванку в том, что ее письмо, отправленное некогда графу Орлову, возымело то действие, на которое она и рассчитывала. И теперь граф готов оказать помощь принцессе Елизавете, поскольку его положение у трона Екатерины сильно пошатнулось, и он не ждет в дальнейшем от императрицы ничего, кроме опалы. Тем более что его брат Григорий уже заключен Екатериной в подземелье.
    Де Рибас обнаружил местопребывание «принцессы» в Риме, но пришлось потратить немало усилий, чтобы проникнуть в ее убежище и свидеться с ней. Красноречие испанца и две тысячи червонцев, переданные самозванке от имени графа Орлова, достигли желаемого — она поверила в то, что русская эскадра и ее командующий готовы подчиниться ей. Оставалось лишь одно — убедить женщину в необходимости встретиться с самим графом, чтобы выработать план дальнейших действий.
    Самозванка осторожничала, но де Рибас усиливал напор и в конце концов добился своего — она согласилась на встречу с Орловым. Тот к этому времени переехал из Ливорно в Пизу, и когда де Рибас передал ему согласие «принцессы» встретиться, он снял в городе роскошный дворец и приказал приготовить его к приезду желанной гостьи.
    Она появилась в Пизе 15 февраля под именем графини Зелинской и была принята графом со всей почтительностью. Убранство дворца, конечно, произвело сильное действие на графиню, но еще более поразил ее сам граф. Гигантского роста и атлетического сложения, со шрамом на левой щеке (память о потасовке во времена гвардейской юности), в блеске орденов и алмазов, он буквально сразил впечатлительную женщину. А его галантность и предупредительные манеры окончательно победили ее — она без памяти влюбилась в чесменского героя.
    И тут надо сказать о том, что и внешний вид, и манеры поведения были заранее обдуманы графом с одной-единственной целью — произвести впечатление и по возможности вызвать в душе «принцессы» нежные чувства к себе. Граф не ошибся в своих расчетах, а чтобы окончательно завоевать самозванку, он разыграл безумную страсть, которая якобы охватила его, как только он увидел свою гостью. И что же? Женщина, на счету которой было бесчисленное множество любовных побед, не смогла раскусить тайные замыслы опытного сердцееда и полностью вверилась его воле. А тот, продолжая свою игру, признался самозванке в своей любви к ней и наконец предложил ей руку и сердце. Она не сказала ни «да», ни «нет», однако, несмотря на такую неопределенность, Орлов подарил ей свой портрет и ни на шаг не отпускал женщину от себя, сопровождая ее и в оперу, и на народные гулянья.
    Но посреди зрелищ и любовного дурмана граф не забывал регулярно сообщать Екатерине о том, как движутся дела в известном ей предприятии. Рассказывая о своих отношениях с самозванкой, он в одном из писем писал: «Она ко мне казалась быть благосклонной, чего для я и старался пред нею быть очень страстен. Наконец я ее уверил, что я бы с охотой и женился на ней, и в доказательство, хоть сегодня, чему она, обольстясь, более поверила… Но она сказала мне, что теперь не время, потому что еще не счастлива, а когда будет на своем месте, тогда и меня сделает счастливым».
    Очень многие историки, особенно в XIX веке, резко осуждали Орлова за «обман» самозванки. Они произносили ему хулу, обвиняли в безнравственности и прочих грехах, как будто он был не военачальником могущественной императрицы, против которой устроили широкий заговор, чтобы лишить ее власти, а блюстителем нравов в женском монастыре или в благородном пансионе. Россию только что потряс пугачевский бунт, и неизвестно, какая смута могла бы возникнуть в государстве, осуществись планы самозванки. Так что пора критически подойти к той оценке действий Орлова, которая и до сих пор переносится в новые расследования из старых трудов.
    Спектакль в Пизе продолжался неделю, после чего Орлов-Чесменский решил опустить занавес. И вот в один прекрасный день из Ливорно на его имя было получено письмо от тамошнего английского консула Джона Дика. Он сообщал графу, что во время его отсутствия в Ливорно произошли серьезные стычки между командами английских и русских кораблей и требуется присутствие в городе главнокомандующего, чтобы разобраться в инциденте.
    Письмо это было чистейшей фикцией. Сэр Дик написал его, выполняя раннюю договоренность с графом Орловым, которому был нужен повод для отъезда в Ливорно. Ну а для чего же потребовался сам отъезд? Только для одного — чтобы вместе с графом в Ливорно отправилась бы и самозванка. Там, под предлогом осмотра эскадры, ее должны были отвезти на флагманский корабль и арестовать.
    Но неужели Орлов настолько уверился в своей неотразимости в глазах самозванки, что всерьез полагал, будто она последует за ним в Ливорно? Представьте, что именно так и было! Без устали играя влюбленного, граф не переставал наблюдать за «невестой» и вскоре убедился: она настолько влюбилась в него, что уже не мыслила жизни без своего кумира. Поэтому и был придуман трюк с письмом: как рассчитывал Орлов, самозванка, едва станет известно, что ему надлежит ехать в Ливорно, не захочет оставаться в Пизе, а пожелает присоединиться к графу в его поездке.
    Так и случилось, и 19 февраля 1775 года граф Орлов и «принцесса», которую сопровождали три человека — Доманский, камердинер и служанка, отбыли в Ливорно. Обычно в своих переездах самозванка возила за собой многочисленный штат челяди, но в этот раз Орлов убедил ее ограничиться лишь самыми необходимыми людьми — всем понятно, что при случае от троих избавиться легче, чем, скажем, от десятерых.
    Таким образом, самозванка совершенно добровольно шла в расставленную для нее ловушку, и оставалось лишь захлопнуть дверцу.
    Кортеж прибыл в Ливорно на другой день, к обеду, и был встречен сэром Диком и его женой. Англичане предложили Орлову остановиться у них и отметить приезд небольшим пиршеством. Получив согласие, сэр Дик тотчас отправил посыльного к командиру русской эскадры адмиралу Грейгу. Посланник просил адмирала и его жену прибыть к нему в дом и отобедать по случаю приезда дорогих гостей.
    Обед прошел великолепно, «принцесса Елизавета» была в центре внимания собравшихся. Вечером посетили оперу и остались ночевать в доме консула. Как провели эту ночь Орлов и его спутница — тайна, но утром, во время завтрака, самозванка выглядела особенно счастливой. Ее интуиция, это шестое чувство, данное человеку для предупреждения еще только намечающихся опасностей, ничего не говорило ей, и она с энтузиазмом восприняла предложение посетить эскадру и собственными глазами увидеть маневры кораблей. Все вышли из дома и стали рассаживаться по экипажам, которые отвезли многочисленное общество на набережную. У пристани прибывших уже поджидали шлюпки. Матросы, сверкая голыми пятками, рассадили всех по отведенным местам и дружно налегли на весла. О том, что произошло дальше, читатель уже знает.

Следствие и смерть

    Как мы помним, русская эскадра прибыла в Кронштадт 22 мая 1775 года: 24-го самозванку перепроводили в Петропавловскую крепость, а 26-го с нее был снят первый допрос. Его проводил фельдмаршал А.М. Голицын, которому помогал секретарь, — коллежский асессор Василий Ушаков.
    Что же хотели выяснить дознаватели?
    Первое — настоящее происхождение самозванки.
    Второе — кто научил ее назваться принцессой Елизаветой, наследницей Российского престола?
    Отвечая на первый пункт, заключенная очень долго рассказывала невероятную, по мнению князя Голицына, историю, которая сводилась к следующему.
    Ее зовут Елизаветой, ей двадцать три года, она не знает, где родилась и кто были ее родители. Выросла она в городе Киле, а когда ей исполнилось девять лет, ее увезли через Россию в Персию. Оттуда она попала в Багдад, где жила в доме богатого человека по имени Гамет. В этом же доме она познакомилась с князем Гали, обладателем несметных сокровищ (на одном из последующих допросов самозванка сказала, что Гали — ее дядя. — Авт.). Князь увез ее в Исфаган и там объявил ей, что она — дочь императрицы Елизаветы. В Исфагане она прожила до 1768 года, а затем вместе с князем Гали отправилась в Европу. Туда они попали через Ригу и Кенигсберг. Потом она некоторое время жила в Берлине, полгода в Лондоне, а затем, в 1772 году, переехала в Париж.
    По второму пункту самозванка заявила, что сама она никогда не называла себя дочерью императрицы Елизаветы, что так ее называли другие, а она лишь пользовалась этим именем, не видя в этом ничего дурного. И назвать людей, которые будто бы научили ее присвоить царское имя, она не может, поскольку никто ее этому не научал.
    Ответы узницы князя Голицына не удовлетворили, но протоколы ее допроса он представил императрице. Ознакомившись с ними, Екатерина велела Голицыну продолжать дознание и главными пунктами его оставить те, на которые так и не ответила «всклепавшая на себя имя». А кроме того, добавила императрица, неплохо бы узнать имена наших недоброжелателей в России. «Побродяжка» (так называла Екатерина II самозванку. — Авт.) их знает наверное.
    Интересовал императрицу и вопрос авторства тех документов, что были обнаружены в архиве самозванки, то есть «Завещания» Елизаветы Петровны, а также двух посланий — к морякам русской эскадры и к графу Орлову.
    Но и повторный допрос ничего нового не дал. Заключенная по-прежнему уверяла, что никто не принуждал ее назваться дочерью императрицы Елизаветы, что никаких имен недоброжелателей она не знает. Так же, как не знает и авторов документов, насильно изъятых у нее при аресте. Она их получила анонимным письмом и даже может сказать, когда — 8 июля 1774 года. Конечно, она ознакомилась с ними, поскольку они были адресованы ей, но ничего в них не поняла.
    На вопросы: для чего она сняла копии с этих документов и почему отправила письмо графу Орлову, самозванка ответила с обескураживающей наивностью. Копии она сняла для того, чтобы показать их князю Лимбургу, который в свое время сделал ей предложение и которого она считала своим женихом; что же касается письма графу Орлову, то оно написано не ее рукой, и, стало быть, ее нельзя обвинять в том, что это она писала графу. Просто она переслала ему то, что находилось в анонимном конверте. Для чего? Ей пришло на ум, что граф может пролить определенный свет в деле установления ее родителей.
    Видя, что самозванка упорно держится своей линии, князь Голицын спросил, что она может сказать по поводу своего письма, написанного турецкому султану. Ведь в нем она говорит о российском престоле, который ей вскоре предстоит занять, и подписывается полным именем — Всероссийская великая княжна Елизавета.
    Но скользкая, как угорь, женщина без всякого смущения заявила, что никогда ничего не писала турецкому султану. А если господин фельдмаршал имеет в виду послание к Абдул-Гамиду из анонимного конверта, то оно, как и письмо графу Орлову, написано рукой, отличной от ее, так что и тут концы с концами не сходятся.
    Как видим, узница держалась стойко, но атмосфера равелина, где ей не хватало воздуха и движений, обострила давнюю болезнь, и в начале июня самозванка написала письмо Екатерине, в котором просила императрицу о встрече, обещая рассказать ей какие-то важные сведения. Но поскольку письмо было подписано именем Елизаветы, это привело Екатерину в ярость, и она приказала Голицыну: «Примите в отношении к ней надлежащие меры строгости, чтобы наконец ее образумить, потому что наглость письма ее ко мне уже выходит из всяких возможных пределов».
    Князь Голицын был по натуре человеком добрым, он предпочел бы не ужесточать режим заключенной, но пойти против приказа императрицы не мог. А потому, прибыв в крепость и сделав еще одну безуспешную попытку наставить самозванку на путь истинный, он, раздосадованный ее упорством, приказал отобрать у нее все, кроме постели и необходимой одежды, перевел ее на щи и кашу, коими питались охранники, и повелел, чтобы в камере заключенной денно и нощно находились офицер и двое солдат.
    Через несколько дней, вновь посетив заключенную и поразившись внешней перемене в ней (у самозванки прогрессировала чахотка), Голицын на свой страх и риск отменил чрезвычайные меры и допустил в камеру служанку.
    Есть свидетельства, что именно в это время, то есть в середине июня, самозванку посетил граф Орлов-Чесменский. Эти свидетельства содержатся в записках некоего Винского, который, будучи осужденным за политическое дело в 1779 или 1780 году, отбывал срок именно в Алексеевском равелине. Там он и услышал историю посещения «княжны Таракановой» Орловым, рассказанную сторожем равелина, на глазах которого это посещение якобы и происходило.
    Винский после крепости был сослан в Оренбург и вернулся оттуда лишь через тридцать лет, прощенный императором Александром I. После его смерти записки, которые он вел в продолжении всей жизни, попали в руки литератора Александра Ивановича Тургенева; он и опубликовал их в 1860 году в журнале «Северная Пчела». Оттуда и взят рассказ сторожа.
    Во время следствия не раз возникал вопрос о национальности заключенной, но прийти к какому-то определенному мнению не смогли ни Голицын, ни кто-либо другой. Адмирал Грейг, например, был уверен, что самозванка — полька. Почему Грейг так думал, неизвестно. Он всего два раза видел ее — во время обеда у консула Дика и у себя на корабле, но почему-то уверился в ее польском происхождении. А она между тем очень плохо изъяснялась на языке Доманского и Радзивилла, предпочитая ему французский или немецкий, которыми владела в совершенстве.
    Но тем не менее самозванка не была ни француженкой, ни немкой. Как ни странно (впрочем, что же здесь странного?), она более всего походила на нашу соотечественницу (по сумме этнопризнаков), а незнание ею русского языка вполне объяснимо — ведь, по ее словам, она выехала из России едва ли не в младенческом возрасте и до девяти лет жила в Киле. За это время поневоле растеряешь все знания о земле, на которой родился.
    Не добившись никакой правды от самозванки, князь Голицын принялся за людей из ее свиты и прежде всего за Доманского. Поначалу его допросы обнадежили фельдмаршала — на одном из них Доманский недвусмысленно заявил, что его госпожа не раз называла себя дочерью императрицы Елизаветы Петровны. Это уже была весомая улика, однако на последующих допросах Доманский полностью отказался от своих прежних показаний. Совершенно непонятна логика его поступков; она тем более необъяснима, если вспомнить, в каких отношениях состояли когда-то теперешние узники. Доманский не раз заявлял, что любит самозванку, однако это не помешало ему признаться в том, что она при нем называла себя наследницей русского престола. Зачем Доманский это сделал, если прекрасно знал: его поступок льет воду на мельницу врагов его возлюбленной? Неужели сначала он не понимал пагубы своего признания, а поняв, отказался от него? Тогда это не делает чести его уму, хотя раньше никто не мог назвать Доманского глупцом. Словом, загадка.
    Чтобы вернуть Доманского к первому признанию, ему сделали очную ставку с самозванкой… Обращаясь к ней, он умолял ее подтвердить то, что она когда-то говорила ему, но узница окатила бывшего любовника холодной волной презрения. Никогда, заявила она, я не произносила тех слов, какие приписывает мне сей человек. У шляхтича Доманского, вероятно, помутился рассудок.
    А между тем здоровье заключенной продолжало расстраиваться, и князь Голицын известил о том Екатерину И. В ответ императрица через генерал-прокурора Александра Вяземского уведомила Голицына: «Удостоверьтесь в том, действительно ли арестантка опасно больна. В случае видимой опасности узнайте, к какому исповеданию она принадлежит, и убедите ее в необходимости причастия перед смертью. Если она потребует священника, пошлите к ней духовника, которому дать наказ, чтобы он довел ее увещеваниями до раскрытия истины; о последующем же немедленно донести с курьером».
    В этом повелении — вся Екатерина. Жажда власти в ней и желание всеми силами сохранить ее так сильны, что она требует вырвать признание у своей соперницы в момент ее предсмертной исповеди, тайна которой, как известно, священна. Но что до этой тайны государям! Что до ней Екатерине, если от ее имени дается строжайший наказ: «Священнику предварительно, под страхом смертной казни (!), приказать хранить молчание о всем, что он услышит, увидит или узнает».
    Но до агонии было еще далеко, кончался лишь июль, а потому императрица предприняла новые попытки выведать замыслы самозванки. Несмотря на то, что Доманский отказался от своих первоначальных показаний, Екатерина была уверена: шляхтич посвящен в тайну самозванки и нужно посулить ему нечто такое, что вынудило бы его к откровенности. И это «нечто», как думала императрица, у нее имелось. Поэтому вызванному к Голицыну Доманскому было объявлено: государыня высочайше разрешает ему вступить в брак с женщиной, которую он любит, и покинуть пределы России, но при условии, если он честно и откровенно расскажет все, что знает о происхождении этой женщины.
    Увы — новый план императрицы потерпел полное фиаско. Доманский, поклявшись всеми святыми, сказал, что ему ничего не известно ни о происхождении женщины, которой он служит уже много лет, ни о том, кто подал ей мысль назваться Елизаветой Всероссийской.
    Однако Екатерина не желала просто так отступаться от своего. Едва выяснилось, что Доманский — не та фигура, на которую надо ставить, как нашлась другая — князь Лимбургский. Узница, давая показания на первом допросе, назвала его своим женихом, и вот теперь императрица решила использовать и этот шанс. При очередном посещении самозванки Голицын объявил ей о милости российской самодержицы, обещавшей немедленно отправить заключенную к князю Лимбургу, если она откроет свое происхождение.
    Едва прозвучало это условие, как радость, озарившая было лицо измученной женщины, потухла, и она тихо, но решительно сказала, что, к сожалению, ничего не сможет добавить к своим первоначальным показаниям. Они ею не выдуманы, и она не хочет осквернить свою душу ложью. Даже во имя свободы.
    Слова эти достойны знаменитых эллинских и римских героев, но от чистого ли сердца их произнесли? Кажется, что нашей героиней в данном случае руководило нечто другое — глубокое неверие в те обещания, которые столь неожиданно преподносились ей. Узница, несомненно, оказалась умнее, чем о ней думала Екатерина, и не могла так простодушно взять приманку, как на это рассчитывали ее тюремщики. Разве могла Екатерина пощадить ту, что претендовала на ее престол? Никогда! Она хотела лишь одного — как можно больше узнать о своей сопернице; что же касается ее судьбы, она была определена императрицей изначально — узница не могла ожидать ничего другого, как только смертной казни или вечного заточения.
    Что вскоре и подтвердилось: поняв, что все ее замыслы узнать о самозванке что-либо конкретное потерпели неудачу, Екатерина приказала Голицыну не проводить более допросов, а объявить той, что она осуждается на пожизненное заключение в крепости. Может показаться, что это был акт милосердия, проявленный женщиной к женщине. Придется разочаровать тех читателей, которые именно так и расценили поступок Екатерины: с ее стороны это был всего лишь лицемерный ход, каких немало насчитывается за ее более чем тридцатилетнее царствование. Императрица заменила смертный приговор бессрочным заключением только потому, что знала: узница и без всякого приговора едва ли доживет до конца года. Болезнь, начавшаяся у нее еще в Италии, здесь, в условиях крепости, обострилась настолько, что любой, посмотрев на заключенную, понял бы: она в преддверии смерти.
    Но прежде чем рассказать о трагическом финале, необходимо познакомить читателей с интереснейшей, но не вполне доказанной версией, согласно которой самозванка, находясь в крепости, родила там сына. Об этом сообщали некоторые из исследователей дела Таракановой (например, М.Н. Логинов в журнале «Русский Архив» за 1865 год, писатель Мельников-Печерский в своем очерке «Княжна Тараканова и принцесса Владимирская»), указывая, что рождение ребенка имело место в ноябре 1775 года. Сообщались и подробности: отцом ребенка был якобы граф Алексей Орлов; по рождении ребенка отобрали у матери, и он, получив имя Александра и под фамилией Чесменский, служил впоследствии в конной гвардии, но умер в молодых годах.
    Однако большинство историков с этой версией не согласны, считая, что она — одна из легенд, которыми так окружена жизнь самозванки. Но, повторяем, подлинных доказательств сообщенного нами факта не могут привести ни его утвердители, ни их оппоненты, так что каждый из нас должен отнестись к нему с собственным разумением.
    Независимо от того, был ли мальчик, именно в ноябре здоровье заключенной окончательно расстроилось. Чувствуя приближение смерти, она в последний день месяца пожелала, чтобы к ней прислали священника. На вопрос: какого, она ответила — православного, ибо крещена по обряду греко-восточной церкви. Князь Голицын прислал ей священника Казанского собора, но, помня наказ Екатерины, повелел ему приложить все силы к тому, чтобы вызвать умирающую на откровенность и постараться узнать, кто она такая и почему замыслила назваться великой русской княжной.
    Как видим, Екатерина и ее присные не пожелали оставить узницу наедине с Богом даже на смертном одре, но и эта, последняя, попытка ничем не увенчалась.
    — Свидетельствую Богом, — сказала умирающая священнику, — что никогда я не имела намерений, которые мне приписывают, никогда сама не распространяла о себе слухов, что я дочь императрицы Елизаветы Петровны.
    Так ли это — о том знают лишь небеса.
    По свидетельству Мельникова-Печерского, священник не удостоил умирающую святого причастия, и это более чем странный поступок со стороны духовного пастыря. Но, может быть, он выполнял чье-то тайное приказание?
    Самозванка скончалась в семь часов вечера 4 декабря 1775 года. Смерть ее российские власти решили оставить в тайне, а потому было принято решение захоронить «всклепавшую на себя имя» непосредственно в Алексеевском равелине. Что и было исполнено. Солдаты охраны вырыли могилу и опустили туда труп самозванки. Затем зарыли, не совершив при этом никаких погребальных обрядов. Как говорится, ни креста, ни короны.
    Сохранились известия, что в 1826 году декабристы, сидевшие в той же камере, где за полвека до них содержалась «княжна Тараканова», нашли на стекле надпись, сделанную каким-то острым предметом: «О dio!» Предполагают, что эту надпись оставила узница в минуту душевного отчаяния.
    Осталось лишь сказать о некоторых людях, что так или иначе имели отношение к самозванке.
    Как сплошь и рядом бывает, самый виноватый отделывается лишь легким испугом. Именно это полностью относится к Каролю Радзивиллу. Являясь представителем высшей номенклатуры своего времени, он из всех передряг вышел сухим. Помирился с королем Польши Станиславом Понятовским, против которого еще совсем недавно бунтовал, получил прощение у Екатерины II, а вместе с ним — свои громадные поместья в Литве, на доходы от которых вел привычную разгульную жизнь.
    Прощен был и Михаил Огинский. Вернувшись на родину, он построил канал, связавший Неман с Припятью и названный его именем.
    Совершенно неожиданно решилась судьба ближайших сподвижников «княжны Таракановой» — Михаила Доманского и ее служанки Франциски Мешеде. Наверняка и тот и другая не рассчитывали на послабления в своей судьбе, однако вышло наоборот. Тайная экспедиция в лице князя Голицына и генерал-прокурора князя Вяземского решила:
    — в отношении Доманского: «Принимая в уважение, что нельзя доказать участие Доманского в преступных замыслах самозванки, положено следствие о нем прекратить. Он отпускается в свое отечество с выдачею ему вспомоществования в сто рублей и под клятвою вечного молчания о преступнице и своем заключении».
    В марте 1776 года Доманский был выпровожден из Петербурга за границу.
    — в отношении Франциски Мешеде: «Умственная слабость Франциски Мешеде не допускает никакого подозрения в ее сообщничестве с умершею, посему отвезти ее за границу, и так как она не получала жалованья от обманщицы, находится в бедности, то отдать ей старые вещи покойницы и полтораста рублей на дорогу».
    Во исполнение указанного Франциска Мешеде была сначала отправлена в Ригу, а оттуда на родину — в Пруссию.
    Произошло это в январе 1776 года.

Вопрос о замужестве и детях императрицы Елизаветы

    Личная жизнь двух российских императриц — Елизаветы и Екатерины II — окутана покрывалом всевозможных измышлений и слухов. Известны их фавориты, но были ли замужем обе женщины — этот вопрос муссируется и до сих пор. Хотя, казалось бы, есть неопровержимые свидетельства замужества как той, так и другой. Нас интересует Елизавета, и мы расскажем, какие версии имеются на сегодняшний день по поводу ее замужества и ее детей.
    Рожденная в год Полтавы, Елизавета в молодости, по общему признанию, была чрезвычайно привлекательна. И столь же любвеобильна, что доставляло ей массу хлопот и даже опасностей. Когда в 1727 году умерла ее мать, императрица Екатерина I, Елизавета сразу оказалась в гуще борьбы, которую вели придворные партии за влияние на императора Петра II, пока еще несовершеннолетнего. Наибольшие шансы здесь были у Александра Меншикова, намеревавшегося женить Петра II на своей дочери. Но Меншиков пал, и тогда один из петровских сановников, граф Остерман, предложил женить четырнадцатилетнего императора на Елизавете, его тетке. Остерман, циник до мозга костей (потом это во всей полноте откроется при Анне Иоанновне), не считаясь ни с какими правилами приличия, этим браком намеревался соединить потомство Петра I от обеих жен (Петр II был сыном царевича Алексея. — Авт.) и тем самым прекратить всякие поползновения на корону со стороны кого бы то ни было. Но уставы православной церкви запрещали брак, похожий скорее на кровосмесительство, и из задумки Остермана ничего не вышло. Однако Елизавета немало натерпелась сначала от происков Остермана, затем — от преследования князей Долгоруких.
    Не легче жилось ей и в царствование Анны Иоанновны, женщины недалекой и невежественной, проводившей целые дни в обществе карликов и шутов или в различных удовольствиях и утехах, которые нередко были не только грубыми, но жестокими. В этом императрице немало способствовал и ее фаворит курляндец Эрнст Иоганн Бирон. До сих пор бытует мнение, что Бирон был сыном конюха, которого Анна Иоанновна сделала герцогом. Верно лишь второе; что же касается происхождения, то оно у Бирона дворянское — его отец служил управляющим одного из поместий герцога Курляндского Фридриха-Вильгельма (за него Анну Иоанновну выдали замуж в 1710 году, но уже в 1711 герцог умер. — Авт.).
    Неверно и утверждение многих историков о том, что Бирон был человеком невежественным. В отличие от императрицы он любил читать, и у него была хорошая библиотека из немецких, французских и русских книг. А кроме того, Бирон в свое время учился в Кенигсбергском университете, который, правда, не закончил.
    Елизавета была опасна Анне Иоанновне тем, что, по завещанию Екатерины I, русская корона, в случае если Петр II умрет бездетным, могла перейти в руки либо Анны Петровны, выданной замуж в Голштинию, либо Елизаветы. Последняя, таким образом, была в глазах Анны Иоанновны ее соперницей на императорскую власть. Поэтому за цесаревной был учрежден секретный надзор, а потом она была и вовсе вытребована из Москвы в северную столицу — Анна Иоанновна полагала, что под ее присмотром племянница не посмеет заниматься политикой.
    Этот период жизни Елизаветы отмечен первым фактом ее страстной любви. Избранником цесаревны стал прапорщик лейб-гвардии Семеновского полка Алексей Шубин.
    Поначалу Анна Иоанновна спокойно отнеслась к увлечению племянницы, но вскоре ей донесли, что Елизавета слишком часто посещает гвардейские казармы, где ее очень любят и называют «матушкой». Это не могло понравиться «императрице престрашного зрака», как называли Анну Иоанновну в народе, ибо она хорошо знала, что если в гвардейских казармах кого-то очень полюбили — жди беды. Не успеешь и оглянуться, как потеряешь трон.
    По высочайшему повелению прапорщик Шубин был арестован и сослан в Камчатку — на всякий случай. Однако с тех пор распространились упорные слухи о детях, прижитых Елизаветой от Шубина. Говорили, что их было двое — сын и дочь. По одной версии, сын назывался Богданом Умским, служившим в царствование Елизаветы в армии, а затем занявшего место опекуна Московского воспитательного дома; по другой — им был некто Закревский, ставший в конце карьеры президентом Медицинской коллегии.
    Но почему-то никто не может назвать имя дочери Елизаветы, хотя известно о какой-то тринадцатилетней девочке, которая жила во дворце и присутствовала на обедах вместе с Елизаветой и графом Алексеем Разумовским, с которым Елизавета состояла в тайном браке. Но с начала 40-х годов XVIII века упоминания о девочке исчезают из дворцовых хроник. Говорили, что она уехала из России. Куда?
    О том, что у Елизаветы были дети от Шубина, подтверждают розыскные документы 1740 года, когда велось дознание по делу князей Долгоруких, мечтавших при Петре II породниться с императором. Поднятые на дыбу, Долгорукие признались в том, что хотели заточить Елизавету в монастырь «за непотребство», за прижитых от Шубина детей, которых Долгорукие видели. По этому признанию историки сделали вывод, что дети Елизаветы и Шубина родились в промежутке между 1728 и 1730 годами. Таким образом, дочь Елизаветы от Шубина, если она действительно существовала, не могла быть той женщиной, что вошла в историю как «княжна Тараканова» — в 1775 году, когда последняя находилась в крепости, ей, по ее собственному признанию, было двадцать три года, тогда как человеку, рожденному, скажем, в 1730 году, в 1775-м исполнилось бы сорок пять. Скорее всего, дочь Елизаветы от Шубина можно отождествить с монахиней Досифеей, но об этом мы поговорим чуть позже. А пока закончим историю прапорщика Шубина.
    Сосланный Анной Иоанновной в Камчатку, он находился там до 1742 года, когда Елизавета, ставшая императрицей, вспомнила о нем. Его с трудом разыскали (на Камчатке он был против своей воли обвенчан с камчадалкой. — Авт.) и доставили в Петербург. В марте 1743 года Елизавета произвела Шубина «за невинное претерпение» в генерал-майоры и лейб-гвардии Семеновского полка в майоры. Второй чин был чрезвычайно высоким, поскольку сами российские государи носили звание не выше полковника гвардии. Кроме того, Шубин получил богатые земельные владения и Андреевскую ленту, то есть стал кавалером высшего ордена Российской империи — Андрея Первозванного. В отставку Шубин вышел в чине генерал-поручика и умер после 1744 года в одном из своих имений на Волге.
    Итак, мы выяснили, что у Елизаветы в молодости был роман с гвардейцем Шубиным, и хотя от этой связи у цесаревны родились дети, они не могли стать законными, поскольку отношения родителей не были освящены церковью. Однако позже, и это утверждают почти все исследователи, Елизавета вышла замуж. Правда, брак был тайным, но он был, так же как были и дети от него.
    Первыми об этом заговорили иностранные писатели (Манштейн, де Кастера, Гельбиг); отечественным же пионером здесь был Бантыш-Каменский, который в своем «Словаре достопамятных людей русской земли» (1836 г.) упомянул о браке императрицы Елизаветы с Алексеем Разумовским. Более подробно об этом рассказал почти тридцать лет спустя граф С.С. Уваров, так что у нас имеется достаточно оснований для того, чтобы с большой долей вероятия утверждать: да, императрица Елизавета была замужем (пусть даже тайно) за Разумовским; да, у них были дети.
    Алексей Разумовский (до женитьбы на Елизавете — Алексей Розум) происходил из простых казаков Черниговской губернии. В селе Лемеши, где он жил, Алексей пел в церковном хоре. Там его увидел чиновник императрицы Анны Иоанновны, искавший в провинции певчих для придворной капеллы, и привез двадцатилетнего казака в Москву. Казак был красавец, богатырского роста, поэтому немудрено, что как только его увидела цесаревна Елизавета, она воспылала к нему любовными чувствами и перевела певчего в свой штат. Тогда-то он из Розума превратился в Разумовского и стал управляющим поместьями Елизаветы.
    В перевороте 1741 года Разумовский не участвовал, хотя, не случись событий 25 ноября, Елизавета не стала бы императрицей, а Разумовский тем, кем он стал впоследствии. А потому надо, пусть и сжато, рассказать о том, каким образом тридцатидвухлетняя цесаревна стала российской самодержицей.
    17 октября 1740 года умерла Анна Иоанновна и на престол, согласно ее завещанию, вступил внучатый племянник почившей Иван Антонович Брауншвейгский. Но ему в то время было всего лишь год и два месяца, а потому управлять страной в качестве регента стал Бирон. Однако его правление длилось недолго: фельдмаршал Миних и кабинет-министр Остерман, до которых дошли слухи, будто Бирон намеревается удалить их от дел, 8 ноября 1740 года арестовали регента и заключили в Шлиссельбургскую крепость. Началось следствие, длившееся пять месяцев. На нем Бирон был обвинен во всех смертных грехах, в том числе в хищении государственных денег, и приговорен к четвертованию. Но казнь в конце концов заменили ссылкой, и 13 июня 1741 года Бирон с семьей был отправлен под конвоем в сибирский город Пелым. Регентшей стала мать Ивана Антоновича Анна Леопольдовна.
    Но этой переменой были недовольны гвардейские полки, которые ратовали за то, чтобы посадить на трон «Петрову дщерь» Елизавету. Она, конечно, знала о намерении гвардейцев, но поначалу отказывалась принять их помощь и стать императрицей. Однако вскоре согласилась, поскольку опасалась, что Миних, когда-то советовавший Бирону заточить Елизавету в монастырь, выполнит то, от чего Бирон отказался.
    В ночь с 25 на 26 ноября Елизавета прибыла в гвардейские казармы и оттуда, сопровождаемая солдатами, направилась в царский дворец. Рассказывают, что Анна Леопольдовна была предупреждена о перевороте, но не поверила этому. За что и поплатилась: проникнув в покои регентши, Елизавета приказала арестовать ее и ее домочадцев. Малолетнего Ивана Антоновича она сама отнесла в сани и увезла к себе домой. Так состоялся переворот.
    Первый вопрос, который встал перед новой императрицей, был: что делать с низложенным императором, его матерью и родственниками? Они представляли угрозу царствованию и лучшим вариантом, по обычаям того времени, считалось физическое устранение претендентов, но Елизавета в самом начале своего правления дала слово не проливать кровь, реки которой были пролиты во времена Анны Иоанновны. Поэтому сначала императрица решила выслать семейство Брауншвейгов в Германию, назначив им всем по пятьдесят тысяч рублей пенсии. Их уже отправили и они доехали до Риги, но тут Елизавета, уступая давлению своих ближайших сообщников, приказала вернуть изгнанников. После некоторых перемещений по стране их отправили в ссылку в Холмогоры. Но в 1756 году Иван Антонович, как самый опасный претендент на трон, был перевезен из Холмогор в Шлиссельбургскую крепость, где и принял смерть в возрасте 24 лет, когда его попытался освободить поручик Мирович.
    Кончина бывшего императора была, как видим, преждевременна, и виноват в ней лишь Мирович. Это был ущербный человек, терзавшийся тем, что ему не было продвижения по службе. Он неоднократно обращался с просьбами к начальству, а один раз даже написал жалобу Екатерине И, но все его обращения оставались без ответа. И лишь по одной причине — Мирович принадлежал к фамилии, которая при Петре I изменила ему и перешла на сторону Мазепы. С тех пор Мировичам и не было хода. Это в конце концов вывело поручика из себя и он решился на крайнюю меру — освободить из заключения Ивана Антоновича и посадить его на престол вместо Екатерины. Попытка была отчаянная и потому провалилась. В ходе ее и погиб экс-император: его закололи штыками охранявшие его офицеры, у которых имелся приказ, обязывавший их покончить с узником, если будут предприняты попытки его вызволения.
    Елизавета короновалась 25 апреля 1742 года, и уже в этот день Алексею Разумовскому был пожалован орден Андрея Первозванного. Позднее он стал графом и фельдмаршалом, хотя за всю жизнь не участвовал ни в одном сражении.
    Его брак с Елизаветой относится, как полагают, к июню 1744 года. Некоторые исследователи указывают даже точный день — 15 июня, когда Разумовский и Елизавета обвенчались в Москве в церкви Воскресения, что в Барашах (церковь существует и поныне. — Б.В.). Но эти утверждения, по сути, голословны, поскольку никаких документов на сей счет не существует. Зато, как всегда, существует легенда (впрочем, легенда ли?), сообщаемая в «Рассказе о браке императрицы Елизаветы Петровны», помещенном графом С.С. Уваровым в 3-й книге «Чтений в Императорском Обществе Истории и Древностей» за 1863 год. Сообщение сводится к следующему.
    Когда, по восшествию на престол Екатерины II, Григорий Орлов настаивал на узаконении своих отношений с императрицей, он привел ей в пример венчание Елизаветы с Разумовским. Последний был еще жив, и Екатерина написала указ, в котором присваивала Разумовскому, как супругу покойной императрицы, титул императорского высочества. За это граф должен был показать бумаги, удостоверяющие его брак с Елизаветой.
    Но Разумовский, по отзывам всех, знавших его, никогда не гнался за почестями. Если ему их оказывали, он принимал их, но сам никогда не просил ничего. И вот, прочитав указ Екатерины, он вынул из ларца дорогие для него документы и на глазах посланца императрицы бросил их в горящий камин, сказав при этом: «Пусть люди говорят, что им угодно; пусть дерзновенные простирают надежды к мнимым величиям, но мы не должны быть причиной их толков».
    Екатерина по достоинству оценила поступок Разумовского, «…тайного брака не существовало, — сказала она, — шепот о нем всегда был для меня противен…»
    И она отказала Григорию Орлову в его домогательствах.
    Теперь о детях Елизаветы и Разумовского. Сколько их было — тут мнения историков расходятся. Одни, например де Кастера, считают, что трое, двое сыновей и дочь — та, что потом стала «княжной Таракановой»; большинство же — что двое, сын и дочь. Само собой разумеется, что они, как потенциальные наследники престола, не могли оставаться в пространстве русской светской жизни, а потому были посвящены в духовные звания. Сын — в одном из монастырей Переяславля-Залесского, дочь — в московском Ивановском монастыре. И здесь настал черед рассказать о монахине Досифее и ее загадочной судьбе.
    В 1785 году, спустя десять лет после смерти таинственной женщины в Алексеевском равелине, в московский Ивановский женский монастырь была привезена другая женщина, не менее таинственная. Ей было уже сорок лет, поскольку предположительно она родилась в 1745 году, и в монастыре новоприбывшая приняла постриг, став монахиней Досифеей.
    Что прежде всего заинтересовывает в этом факте историка? Конечно, статус Ивановского монастыря. Образованный указом императрицы Елизаветы от 20 июня 1761 года, он предназначался для призрения вдов и сирот знатных людей. Значит, новопостриженная была знатного рода? Некоторые историки, отталкиваясь от этого, объявляют Досифею той самой претенденткой на российский престол, которую захватил в Ливорно граф Алексей Орлов, но только не умершей в Петропавловской крепости, а прожившей в ней до 1777 года и погибшей во время наводнения.
    Но эта версия ничем абсолютно не подтверждена. Гораздо доказательнее другая — в монастырь доставили некую знатную особу, которую по каким-то причинам содержали столь секретно, что за двадцать пять лет пребывания монахини в монастыре ее видели только игуменья и духовник. Досифея никогда не посещала общую трапезную, а ела отдельно, причем ее стол был обильным и изысканным.
    Досифея умерла в 1810 году в возрасте шестидесяти четырех лет и была погребена в фамильной усыпальнице бояр Романовых в Новоспасском монастыре. Отпевал ее епископ Августин, бывший тогда управляющим московской епархией, а на похоронах присутствовала вся знать Москвы.
    Но кем же в таком случае была эта секретная монахиня, похороненная с такой пышностью? Едва ли дочь Елизаветы от Разумовского — та была на семь или восемь лет моложе Досифеи. Так, может быть, стоит вспомнить детей Елизаветы и Шубина, конкретно — дочь, которая, как мы помним, уехала из России в 40-х годах. Куда уехала и почему? На этот счет имеются свидетельства: уехала в Кенигсберг, потому что ее выдали замуж, а отец мужа, то есть свекор, являлся комендантом главного города Пруссии. Но со временем муж и свекор умерли, и женщина, которой было уже за сорок, осталась одна. Так не ее ли привезли в Ивановский монастырь, не она ли превратилась в монахиню Досифею?
    Резон в этих догадках есть, но не совсем сходятся даты. Досифея умерла в шестьдесят четыре года, а безымянная девочка, присутствовавшая за одним столом с Елизаветой, родилась не позднее 1730 года. Значит, ей, если это ее похоронили в Новоспасском монастыре, должно было быть лет восемьдесят. Но, с другой стороны, даты жизни Досифеи, указанные на могильной плите, могли быть специально показаны неверно. Когда есть что скрывать, прибегают и к таким приемам. А скрывать, как нам кажется, было что. В следующей главе мы поговорим об этом подробно, а пока лишь заметим: при ближайшем рассмотрении вопроса, связанном с «княжной Таракановой», обнаруживается столько необъяснимых деталей, что общепринятые версии начинают серьезно колебаться. И когда читаешь материалы, посвященные загадке самозванки, невольно начинаешь спрашивать себя: если узницу Алексеевского равелина считали таковой, то почему Екатерина II во все время расследования этого дела так тревожилась и переживала, будто со дня на день ожидала каких-то чрезвычайных событий? И почему русские цари, начиная с Павла I, проявляли самое пристальное внимание к делу самозванки и даже пытались фальсифицировать его? (Во всяком случае, как показали позднейшие розыски, из дела бесследно исчезли многие важные документы, и оно оказалось, таким образом, сильно «подчищено». — Б.В.) Не потому ли в конце концов и возник сакраментальный вопрос: а если не самозванка?

А если не самозванка?

    Автор вполне осознает, что, поставив вопрос подобным образом, он вступает в такие дебри русской политической истории, которые и по сию пору считаются непроходимыми. И непроходимость эта образовалась не от наличия множества «белых пятен» в истории появления самозванки, а от того, что эти «пятна» появились, по нашему мнению, не сами по себе, а были созданы искусственно. На протяжении двух с лишним веков, что отделяют нас от начала самозванческой интриги, ее так часто касались опытные руки фальсификаторов, что сейчас невероятно трудно пробиться к правде через наслоения искусной лжи и связать воедино концы чрезвычайно запутанной истории.
    Кое-что в этом направлении уже сделано некоторыми нынешними исследователями; мы же, воспользовавшись их результатами, попробуем продвинуться еще дальше, а заодно выскажем ряд своих соображений по теме нашего разговора — соображений, которые хотя и не внесут кардинальных перемен в историографию вопроса, но зато, как нам кажется, помогут понять, ПОЧЕМУ вокруг имени «княжны Таракановой» возникло такое множество всевозможных мистификаций.
    Начнем с главного, с вопроса: чьей же все-таки дочерью была женщина, умершая в декабре 1775 года в Алексеевском равелине? По мнению большинства историков — императрицы Елизаветы и графа Алексея Разумовского. Эта версия как бы общепризнанна и как бы не нуждается уже ни в каких уточнениях и дополнениях. Расхожее мнение, что большинство всегда право, если его внедрять в науку, приведет лишь к однообразию, от которого один шаг до скудоумия. Мы это говорим еще и потому, что в вопросе о происхождении «княжны Таракановой» существует и другая версия, отличная от той, что является на сегодняшний день определяющей. Ее авторы, соглашаясь с тем, что матерью самозванки являлась Елизавета, числят ее отцом не Разумовского, а другого человека — Ивана Ивановича Шувалова.
    Тоже фаворит и тоже граф. Но вот что странно: лишь только берешься за чтение биографии Шувалова, как возникает первое недоумение — никто из его биографов не указывает с достаточной ясностью, кто были родители графа. У каждого здесь существует свой вариант, который лишь запутывает картину. Но неужели нельзя преодолеть эту разноголосицу? Неужели в архивах не сохранилось ни одного документа, проливающего свет на обстоятельства рождения Шувалова? Представьте, не сохранилось. О его двоюродных братьях, Александре и Петре, известно все, о нем же — ничего (мы имеем в виду юридические документы, подтверждающие факт рождения. — Авт.). Поэтому резонен вопрос: куда подевалась «метрика» Ивана Ивановича?
    Столь же неопределенны и обстоятельства образования и службы Шувалова. А они, эти обстоятельства, были, по-видимому, очень благоприятны, поскольку сам Вольтер, властитель дум того времени, так отзывался о Шувалове: «Это один из людей наиболее образованных и наиболее приятных, каких мне только приходилось встречать». Лестная оценка, если к тому же учесть, что Шувалову в это время было всего двадцать пять лет.
    Не менее загадочно и появление Шувалова при дворе. Он объявляется там из совершеннейшей неизвестности сразу в ранге камер-пажа. Ничего странного, говорят некоторые историки, так как Шувалов был фаворитом Елизаветы. Верно, был. Но есть одна существенная деталь, которая не укладывается в их установленные рамки фаворитизма: примеры Разумовского, братьев Орловых, Потемкина и других позволяют утверждать, что все они сначала становились фаворитами, то есть любовниками, и уж потом получали награды и чины. В случае с Шуваловым все обстоит наоборот.
    Что же получается? Все видят молодого, блестяще образованного камер-пажа, но никто не может объяснить, где и как получил Шувалов и свое образование, и свой придворный чин. Нам кажется, здесь может быть только один ответ: кто-то, весьма могущественный и знатный, принял самое непосредственное участие в судьбе Шувалова. Его родители этого сделать не могли, ибо, по словам биографов, они были людьми «средственного состояния», то есть не располагали достаточными материальными возможностями.
    Как говорит Казимир Валишевский, роман Елизаветы и Шувалова начался в 1749 году; таким образом, резоннее допустить, что отцом самозванки был именно Шувалов, а не Разумовский. Самозванка, по общему мнению, родилась в 1752 году, тогда как дети Разумовского должны быть гораздо старше.
    Но разве этот факт меняет что-нибудь в той системе взглядов, какая сложилась вокруг спора о личности самозванки? Оказывается, меняет, и очень сильно. И главным образом потому, что в распоряжении историков имеются документы, из которых следует невероятный на первый взгляд вывод: помимо того, что Иван Шувалов был фаворитом Елизаветы, он к тому же являлся сыном императрицы Анны Иоанновны! А это кардинально меняло весь династический расклад русских самодержцев, что и заставляло их уделять самое пристальное внимание «делу» самозванки. Но прежде чем говорить об этом подробно, познакомим читателей с другим «делом» — барона Аша. В подлиннике оно озаглавлено довольно витиевато: «О продерзостях: противностях государственным правилам и неистовых словах отставного от военной службы бригадира барона Федора Федорова сына фон Аша».
    В чем же заключались его «продерзости»?
    По смерти императрицы Елизаветы граф Иван Шувалов еще некоторое время жил в России, но сразу же после переворота 1762 года и вступления на трон Екатерины II отправился в заграничное путешествие. В те времена русские вельможи часто выезжали за границу и подолгу проживали там, но пребывание в чужих палестинах Ивана Шувалова представляет из себя своеобразный рекорд — он жил в разных городах Европы целых пятнадцать лет!
    Как отъезд, так и приезд Шувалова на родину тоже вызывает немало вопросов, но мы пока что продолжим разговор о бароне Аше. Так вот, едва Иван Шувалов успел возвратиться в родные пенаты, как в один прекрасный день, а именно 20 октября 1777 года, к нему в дом явился незнакомый человек, представившийся бароном Федором Ашем. Он передал Шувалову конверт с письмом, написанным, по его словам, его покойным отцом Фридрихом Ашем.
    Шувалов вскрыл конверт и стал читать письмо, из которого явствовало, что он — сын императрицы Анны Иоанновны и ее фаворита Бирона и что ему надлежит по праву возложить на себя корону Российской империи.
    Федор Аш был человеком чести. Исполняя повеление отца, он доставил его письмо адресату. И что же? Как же поступил Иван Шувалов по отношению к человеку, который, направляясь в дом вельможи, вряд ли предполагал о предательстве? Но именно оно и состоялось, потому что как по-другому назвать поступок Шувалова, который, не обращая больше внимания на Аша, тут же отправляется с письмом сначала к генерал-прокурору, а от него — к императрице Екатерине.
    Аш арестован, начинаются допросы и пытки в Тайной канцелярии. Добиваются ответить на два вопроса: кто автор «преступнического» письма и почему Шувалов именуется в нем императорским высочеством? Аш отвечает, что письмо написано им под диктовку покойного ныне отца Фридриха Аша, а Шувалов назван императорским титулом только потому, что он не просто российский дворянин, как его называют следователи, а сын Анны Иоанновны и Бирона.
    Происходящее, с одной стороны, напоминало вроде бы абсурд, с другой же, подтверждалось впечатляющими фактами, из которых главными были жизненные перипетии Аша-старшего и поведение Ивана Шувалова в истории с Ашем-младшим.
    Фридрих Аш появился на русской службе в 1711 году, при Петре I. Выполнив ряд поручений царя, он входит к нему в доверие и направляется им в качестве правительственного лица в Митаву к Анне Иоанновне, муж которой, герцог Курляндский Фридрих-Вильгельм, к этому времени умер. Анна Иоанновна была женщиной подозрительной и злопамятной, угодить ей было чрезвычайно трудно, однако Фридрих Аш сумел сделать это и стал незаменим для вдовствующей герцогини. Петр I вскоре отозвал Аша из Митавы, и он много лет был директором почт России, проявив себя исполнительным и энергичным чиновником.
    Но вот волею судьбы на российский престол вступает Анна Иоанновна, и сразу же выясняется, что она не забыла Фридриха Аша. Но что это значит — «не забыла»? Встретившись с кем-то после долгой разлуки, можно высказать по поводу встречи радость, обнять старого знакомого, вспомнить былое и т. д. и т. п. Что же делает Анна Иоанновна, одного взора которой боялись друзья и враги? Она награждает Фридриха Аша земельными наделами в Курляндии, а самое главное — отдает ему 136 тысяч рублей ежегодных отчислений от казны, которые Петр I в свое время назначил племяннице на личные расходы.
    За что, спрашивается, такая милость? Анна Иоанновна всегда была скупа, а тут такой подарок. Но самое удивительное заключается в том, как Аш расходовал пожалованные ему деньги. Оказывается, никак! Он перевел их в Амстердамский банк, но они не стали наследством его детей; нет, они хранились в банке, наращивали проценты, словно были предназначены для каких-то отдаленных целей, известных только Ашу. А может, и еще кому-то? И не из этого ли фонда поступали средства для обучения и воспитания Ивана Шувалова?
    Интересна и реакция последнего на врученное ему Ашем письмо. Какие чувства проявит человек, если вдруг узнает что-то необыкновенное о себе? Вероятно, удивление, может быть, растерянность или негодование. Все зависит от содержания информации.
    Шувалов не проявил после прочтения письма ни удивления, ни растерянности — он был напуган. И тут нам представляется два варианта объяснения такой реакции — либо Шувалова испугала содержащаяся в письме НЕИЗВЕСТНАЯ ему информация, либо, наоборот, ХОРОШО ИЗВЕСТНАЯ, но которую предпочтительнее скрывать от других.
    Автору ближе второй вариант. По его мнению, если бы информация была неизвестна Шувалову, он мог бы сказать, прочитав письмо: «Какая чушь!» Мог бы рассердиться на Аша, выгнать его из дома. Шувалов не сделал ни первого, ни второго, ни третьего. Он — испугался, и все его последующие действия были результатом этого испуга.
    Но чего же испугался граф? Вероятно, того, что его тайна (если допустить, что Шувалов знал о своем происхождении) известна и другим, а это может кончиться плохо, в первую очередь для него — знал и скрывал! Вот почему он и отправился немедленно к Екатерине, не позабыв захватить с собой генерал-прокурора — как свидетеля его «искреннего» поступка. Но тут надо добавить, что выше, рассказывая о содержании письма, мы не оповестили читателей о второй его части, где предлагался конкретный план свержения Екатерины и ее замены Шуваловым. А это уже серьезно. Здесь речь шла о жизни и смерти, и Шувалову не оставалось ничего другого, как только заявить на самого себя — повинную голову меч не сечет.
    А что же Федор Аш? После допросов в Тайной канцелярии, на которых выяснилось, что он, как и его отец, свято верует в царское происхождение Шувалова, его долгое время пытались разубедить в этом. Однако Федор Аш твердо стоял на своем, за что и поплатился: пожизненное одиночное заключение, гласил приговор следственной комиссии.
    Но вот любопытная деталь: заключенного не забывают последующие российские государи, Павел I и Александр I. Павел выпускает Аша на свободу, но, как и Екатерина, пытается вынудить у него признание, что его мнение относительно Шувалова — всего-навсего заблуждение. Аш упорствует и снова попадает в тюрьму. При Александре I была создана специальная комиссия по помилованию репрессированных в годы правления Павла I, но и она не освободила Аша. Сохранилось ее заключение: «Комиссия полагает и впредь его (Аша. — Авт.), как не исправившегося в уме, оставить в Спасо-Евфимиевском монастыре, с поручением губернскому начальству, дабы о нем по временам доносили Сенату».
    Не слишком ли сурово обошлись с человеком? Вопрос риторический. Те, кто заключал Аша в тюрьмы и монастыри, делали это не из простого удовольствия, а в силу суровой для них необходимости. Они знали правду и всеми силами скрывали ее, ибо она таила для них величайшую опасность. Какую — об этом мы поговорим в заключительной части нашего очерка. А пока же ответим на поставленный ранее вопрос: почему кардинально менялся династический расклад русских самодержцев, если принять за истину, что Шувалов был сыном императрицы Анны Иоанновны и к тому же являлся отцом «княжны Таракановой»?
    Нарисуем некоторые логические схемы. Итак, Шувалов — сын Анны Иоанновны, которая была дочерью старшего брата Петра I, и он же — отец самозванки, чья мать, императрица Елизавета, была старшей представительницей в линии уже самого Петра. Таким образом, женщина, которую Екатерина II пренебрежительно называла «побродяжкой», на ветвях генеалогического древа русской царствующей династии стояла в одном колене с Петром III и Анной Леопольдовной, матерью императора Иоанна Антоновича, то есть выше цесаревича Павла, официального наследника Екатерины II.
    Но ведь это же катастрофа! Мало того что сама Екатерина заняла престол насильственным образом, так она же, в обход законной наследницы, назначает себе в преемники сына, который — хочешь не хочешь — станет, по логике вещей, обыкновенным узурпатором. Конечно, императрица все это прекрасно понимала, в уме ей отказать нельзя, и не потому ли во все время следствия, ведшегося за глухими стенами Алексеевского равелина, она так тревожилась, что боялась выступления оппозиции? Ведь последняя, пользуясь правом первородства узницы, могла предпринять меры к устранению от трона не только наследника Павла, но и самой Екатерины. Не потому ли императрица так стремилась услышать от самозванки признание в ее истинном происхождении? И тут самое время поговорить об этом и нам.
    В начале четвертой главы приведена история жизни самозванки, рассказанная ею самой и названной князем А.М. Голицыным невероятной. Напомним узловые вопросы той истории. Итак, самозванка заявила, что не знает, где родилась и кто были ее родители. Что выросла она в Киле, но в девять лет ее увезли в Персию. Оттуда она попала в Багдад, в дом богатого человека по имени Гамет. У него она познакомилась с князем Гали, который увез ее в Исфаган и там объявил ей, что она — дочь императрицы Елизаветы. (Не забудем, что на одном из допросов самозванка назвала Гали своим дядей. — Авт.) Из Исфагана Гали увез ее в Европу, куда они попали через Ригу и Кенигсберг. После этого были Берлин, Лондон, а с 1772 года — Париж.
    История и в самом деле необычная, но неужели ничто не подтверждает ее? Оказывается, подтверждает. Взять хотя бы фамилию «Тараканова», которая всегда удивляла историков — откуда она появилась? Ведь среди ближайшего окружения императрицы Елизаветы не было человека, который носил бы ее. По этому поводу выдвигались разные предположения, например, такое: фамилия якобы происходит от названия слободы Таракановки, расположенной во владениях графа Алексея Разумовского. Но, как выяснилось, такой слободы на землях фаворита Елизаветы никогда не было. Тогда стали ворошить многочисленную родню Разумовского и обнаружили, что одна из его племянниц была замужем за неким Ефимом Федоровичем Дараганом, казацким полковником. Со времен фамилии переменили на Дараганов, а еще позже она трансформировалась в Тараканов.
    Но это упражнение показывает лишь ловкость ума и воображения некоторых исследователей, тогда как ларчик открывался просто — Тараканов существовал в действительности. Правда, до поры до времени он, простой генерал-майор, был далек от придворных кругов и тянул нелегкую солдатскую лямку не в столицах, а все больше на украинах, но затем попал в поле зрения Елизаветы, тогда еще цесаревны. Познакомился и с Алексеем Разумовским, несмотря на то, что никаких видимых причин для такого знакомства не было. И хотя некоторые историки говорят, что Тараканова приблизили к Елизавете и Разумовскому в качестве официального отца для их детей (тем самым пытаясь обосновать версию, что «всклепавшая на себя имя» — дочь именно Разумовского), думается, это не так. Самозванка была значительно моложе детей Елизаветы и Разумовского, а вот в дочери Ивану Шувалову, связь которого с Елизаветой началась в 1749 году, она годилась вполне, поскольку родилась, по общему мнению, тремя годами позже. Ее-то «отцом» и мог стать генерал-майор Тараканов.
    Тянем ниточку дальше. В 1750-х годах мы видим Тараканова уже командиром крупного войскового соединения в персидском походе. С чем может ассоциироваться этот факт? Да с тем, что самозванка в своих рассказах не раз упоминала, что в Персии она была с дядей. Но кто такой этот дядя? Уж не наш ли генерал-майор, который, как полагает часть исследователей, к тому времени удочерил будущую «княжну Елизавету Всероссийскую», поскольку ее законные родители по государственным соображениям не могли признать ее своей?
    Как видим, в «фантастической» версии жизни Таракановой, рассказанной ею самой, появляются кое-какие просветы. Дальше — больше. Помните, самозванка говорила, что некоторое время жила в Киле? А Киль — это Голштиния, наследственная вотчина Петра III, племянника Елизаветы. Туда, как полагают, и отправили дочь императрицы после ее смерти, чтобы девочка не стала разменной картой в борьбе, развернувшейся вокруг трона.
    Но вот на престол всходит Екатерина II. Ее муж, император Петр III, убит братьями Орловыми (вероятно — Алексеем Орловым) в Ропше, и Голштиния, таким образом, переходит в наследство Екатерине. Однако в 1767 году она отказывается от права на нее в пользу Дании. Дочери Елизаветы приходится покинуть Киль и пуститься в странствование по Европе. И это тоже похоже на правду — ведь именно в 1767 году, если верить де Кастере, в замке Кароля Радзивилла объявляется девушка, которую называют наследницей русского престола.
    Еще один немаловажный факт: в переписке, которую вела самозванка, есть упоминание о ее русском опекуне, который жил в Спа. Но там жил не кто иной, как граф Шувалов! Совпадение? Если да, то, согласитесь, довольно подозрительное, тем более что позже, когда разбирали переписку самозванки, граф Орлов обнаружил среди бумаг немало писем, написанных, по его уверению, рукой Шувалова. (Этот факт до сих пор оспаривается некоторыми историками. — Авт.) Да и маршруты переездов последнего по Европе во многих случаях почему-то странным образом пересекаются с маршрутами самозванки.
    Кстати, насчет этих самых переездов. Казалось бы: ну кто такой граф Шувалов? Бывший фаворит императрицы Елизаветы, а ныне — частное лицо и вольный путешественник (впрочем, не такой уж вольный, поскольку отъезд из России был для Шувалова все-таки вынужденным). Но посмотрите, кто принимает его в Европе — в основном королевские особы!
    В Вене графа с особым почтением встречает австрийский император Иосиф II, в Париже герцог Орлеанский преподносит Шувалову ценные подарки. Не остается в стороне и Ватикан.
    Чем объяснить все это обилие почестей? Ведь в том статусе, в каком Шувалов пребывал в то время, он вряд ли представлял какой-либо интерес для коронованных лиц. И тем не менее они его принимали. Спрашивается: почему? Может быть, знали о Шувалове нечто такое, что заставляло их обходиться с ним как с равным? Не секрет, что многие европейские государи, а французский король в первую очередь, хотели бы видеть на российском престоле фигуру более легитимную, чем Екатерина II (заметим заодно, что та же Франция признала Россию в качестве империи лишь за 20 лет до описываемых событий — в 1754 году, хотя Петр I принял титул императора тридцатью годами раньше). Так, может, под этой легитимной фигурой подразумевался Шувалов? Может, в Европе знали о его происхождении, отсюда и все реверансы?
    Есть и другие — назовем их косвенными — признаки того, что не все так просто в истории с той, которую вот уже два с лишним века числят как самозванку. При желании таких признаков можно набрать хоть десяток, но мы не будем, что называется, размениваться на мелочи и остановимся лишь на главных.
    Известно, что часть историков отождествляют «княжну Тараканову» с «секретной» монахиней Досифеей, что до конца жизни содержалась в московском Ивановском монастыре. Конечно, каждый имеет право на свое собственное мнение, но тут напрашивается вопрос: почему претендентка на российский престол, если это она закончила жизнь под именем Досифеи, никогда не называла себя тем именем, какое монахиня носила до пострижения? А ведь оно известно — Августа. Однако Тараканова упорно называла себя Елизаветой, и это же имя употреблено в «Завещании» Елизаветы-императрицы. Чем хуже, спрашивается, такое «царское» имя, как Августа? Может, все дело в том, что, прими его Тараканова, она и в самом деле стала бы самозванкой? Поскольку оно для нее — чужое?
    Немало вопросов вызывает и эпопея выслеживания и захвата самозванки, если к ней присмотреться повнимательнее. Например: разве не проще и не умнее выглядело бы полное неприятие самозванки Екатериной И, если та действительно была ею? Да, императрица назвала претендентку «побродяжкой», но почему-то не придала ее полному презрению, а устроила за ней настоящую охоту, к которой были привлечены поистине гигантские силы — целый флот, множество сыщиков, пытавшихся разыскать след Таракановой по всей Италии, официальные лица английского посольства, вступившие ради поимки всего-навсего одной женщины в настоящий сговор с Орловым и офицерами русской эскадры. Не многовато ли для случая, когда речь шла о какой-то «побродяжке»? Не дорого ли было целый лишний год держать в Средиземном море эскадру лишь для того, чтобы захватить «сумасшедшую», как окрестила самозванку Екатерина в одном из своих писем к графу Орлову? Стало быть, не дорого, если к тому же вспомнить, что русская императрица давала приказ кораблям бомбардировать Рагузу, лишь бы захватить «всклепавшую на себя имя». Выходит, Екатерина не пугалась даже вероятного международного скандала. Неужели она решалась на это только из-за «побродяжки»?
    Есть над чем задуматься и при обсуждении вопроса о средствах самозванки. В многочисленных работах о ней их авторы, как правило, утверждают, что она постоянно нуждалась в деньгах и ради них шла на обманы и вступала в сомнительные связи. Не станем опровергать эти утверждения; весьма вероятно, что самозванка не раз действовала по принципу: дают — бери, но вот факт: когда князю Лимбургскому (который, как помнит читатель, предложил княжне Волдомир руку и сердце) понадобились деньги для приобретения нужных ему земель, их ему предложила никто иная, как названная княжна. А ведь речь шла о сумме порядка 100 000 золотых. Откуда они, спрашивается, взялись у человека, который будто бы постоянно ощущал их недостаток? А ведь имеющиеся сведения позволяют если не ответить на вопрос, то, может быть, приблизиться к этому. Ведь известно же, что князь Лимбургский, касаясь своих денежных дел, упоминал о некоем опекуне своей невесты (он называл самозванку Алиной), который жил в Спа и принимал самое непосредственное участие в ее судьбе. Мы уже говорили, что в Спа жил в то время Шувалов, и нам нечего добавить к сказанному.
    А чем объяснить несомненную образованность самозванки, знавшей к двадцати трем годам несколько европейских языков? Как совместить это с мнением, что она была всего лишь искательницей приключений, переезжавшей из города в город, из страны в страну и таким образом обучившейся языкам? Конечно, нечто подобное возможно, но только «нечто». Учась, как говорится, «с листа», на ходу, едва ли овладеешь языком хорошо. Скорее, научишься сносно объясняться, и только, тогда как самозванка знала немецкий, английский и французский, можно сказать, в совершенстве. А вот с итальянским и польским были проблемы. Почему? Видимо, потому, что первые три языка она изучала капитально, а итальянский и польский от случая к случаю, а может, и вовсе не изучала, ограничиваясь разговорным набором слов, которым человек довольно быстро овладевает при живом общении с аборигенами. Такое предположение весьма реально — вспомним, что самозванка девять месяцев прожила в Италии, а среди ее ближайшего окружения было немало поляков.
    Но образованность Таракановой подтверждает не только знание языков. Ее обширнейшая переписка с разными людьми дает нам право говорить о ее общем интеллектуальном уровне, который с полным правом можно охарактеризовать как высокий, что опять же свидетельствует о целенаправленном обучении и воспитании. Такого обучения и воспитания в карете путешественника не приобретешь.
    Наконец, очень интересен и факт наличия целого списка исторических работ, авторы которых настойчиво проводят одну только мысль: Тараканова — самозванка и никем другим быть не может. Эту мысль они повторяли с упорством Катона Старшего, заканчивавшего, как известно, каждую свою речь в римском сенате призывом разрушить Карфаген. Катон своей цели добился; но когда кто-то начинает чересчур настойчиво акцентировать общественное внимание на том или ином вопросе, невольно спрашиваешь себя: уж не оплачено ли кем-нибудь такое старание?
    Это замечание прежде всего относится к М.Н. Логинову и П.И. Мельникову-Печерскому, о которых мы уже упоминали. Первый писал о самозванке дважды — в 1859 году в журнале «Русский вестник» и в 1865 году в журнале «Русский архив»; несколько раз публиковал материалы о Таракановой и Мельников-Печерский, но особую известность имеет его объемное исследование «Княжна Тараканова и принцесса Владимирская», сначала опубликованное в «Русском вестнике», а позже включенное в собрание сочинений писателя (1909 г.).
    Необъективность обоих авторов по отношению к Таракановой видна в их сочинениях невооруженным взглядом. Для них она — только самозванка, а вдобавок и неуемная развратница, в ловко расставленные сети которой попало неисчислимое множество людей самых разных званий и положений. Исключение составил лишь Орлов, сам заманивший прелестницу в хитроумную ловушку.
    Почему же и Логинов, и Мельников-Печерский, располагавшие в процессе своей работы ценнейшими архивными данными, использовали их столь однобоко? Интересную догадку по этому поводу высказывает отечественная исследовательница Нина Молева, писавшая о загадке «княжны Таракановой» еще в начале 80-х годов. Она, характеризуя Логинова, пишет: «Конечно, не министр и не государственный секретарь (имеются в виду Д.Н. Блудов и С.С. Уваров, тоже писавшие о самозванке. — Авт.), всего лишь крупный чиновник, губернатор, зато в дальнейшем начальник Главного управления по делам печати. Ведь почему-то из всех губернаторов, грешивших научными интересами, выбор остановился именно на нем…» И далее: «…Так не было ли и «дело Таракановой» поручением с заранее намеченной целью: знаком доверия — залогом карьеры?»
    Как видим, не исключено, что материал Логинова о Таракановой мог быть заказным и служил его автору своеобразным трамплином для дальнейшей карьеры.
    То же самое можно сказать и в отношении Мельникова-Печерского. Мы знаем его лишь как талантливого писателя, автора романов «В лесах» и «На горах», но оказывается, что Мельников-Печерский занимал одновременно и крупные чиновные посты, был, в частности, доверенным лицом министра внутренних дел. А ведь начинал человек простым учителем в Нижнем Новгороде. Однако поднялся до самых верхов, и когда писал свое исследование о Таракановой, пользовался собранием документов К.К. Злобина, директора Государственного архива и архива министерства иностранных дел. Таким расположением пользуется не каждый. Но использовал свои возможности Мельников-Печерский явно для того, чтобы кому-то угодить. Кому — об этом будет сказано ниже.

    Итак, мы постарались с разных сторон рассмотреть вопрос о происхождении «княжны Таракановой», о ее целях и возможных покровителях, и теперь нам остается самое трудное — показать, кто фальсифицировал дело «княжны», с какой целью и как. А для этого придется предпринять довольно пространное отступление в глубь российской истории, а именно — к началу XVII века, поскольку именно там, по мнению автора, находятся истоки той лжи и тех фальсификаций, которые, превратившись с течением времени в мощный поток, до неузнаваемости исказили нашу действительную историю. Вместо нее мы имеем всеохватывающую систему мифов, где превеликое множество ключевых моментов прошедшей российской жизни либо искусно снивелированы, либо показаны крайне тенденциозно, либо вовсе замолчаны. Естественно, напрашивается вопрос: «Кто виноват?» И здесь мы не можем не сказать слова в защиту авторов нашей писаной истории (имеются в виду историки дооктябрьского периода).
    Конечно, все они, начиная от Василия Татищева и кончая Василием Ключевским, были людьми разных эпох и нередко придерживались разных исторических концепций, однако все они писали историю Россию, то есть оперировали одними и теми же историческими фактами. Их можно упрекнуть в субъективизме и предвзятости, в неоправданном выпячивании чего-либо или, наоборот, в его недооценке, но только не в предумышленном искажении нашего прошлого. Но ведь оно искажено, и факты, открытые ранее и открываемые сейчас, подтверждают это. В чем же причина такого положения?
    По нашему глубокому убеждению, в том, что все наши историки оказались жертвами высочайших политических интриг, заложниками той государственной системы, которую 300 лет возглавляли ее родоначальники и неусыпные охранители — Романовы. Именно они были жесточайшими цензорами и Карамзина, и Соловьева, и Ключевского, а главное — авторами целого собрания исторических мистификаций, что и привело к искажению векового прошлого России.
    Поэтому, несмотря на то, что мы знаем массу фактов из нашей истории и, казалось бы, можем легко и свободно проследить ее ход, эта наша уверенность тотчас пропадает, стоит лишь углубиться в исторические недра. Ибо вдруг выясняется: факты есть, а объяснить их нечем, все почему-то находится в состоянии неопределенности, недосказанности, догадок и предположений. Сплошь и рядом невозможно понять спусковой механизм тех или иных событий, установить силы, приведшие этот механизм в действие, выяснить истинные причины, толкнувшие отдельного человека или целую группировку к совершению того или иного действия.
    Например, нам неизвестно, какой смертью умер Иван Грозный — естественной или нет; мы до сих пор не знаем, что стояло за трагедией в Угличе — преднамеренное убийство или случайность, как не знаем и того, кто одиннадцать месяцев под именем царя Дмитрия I сидел на московском престоле (и не только сидел, но и принял титул императора — первым в России, хотя почему-то считается, что первым был Петр); нам неизвестны истинные причины Северной войны; мы все в догадках, оставлял ли Петр I завещание о том, кому править после его смерти, или, как говорит традиция, успел лишь нацарапать слабеющей рукой: «Отдать все…» (а завещание, предполагается, было и хранилось в Голштинии, в Киле, куда в 1739 году прибыл кабинет-министр Анны Иоанновны Бестужев-Рюмин, изъявший все тамошние архивы. Поговаривают, что в них хранилось и завещание Петра. Другая версия — завещание оказалось каким-то образом у «княжны Таракановой». Правда, многие историки считают его поддельным); полной тайной окутано Пугачевское восстание, что дало простор для самых неимоверных предположений (одно из них — восстание инспирировала сама Екатерина II); тайной за семью замками является смерть Павла I и пожар Москвы в 1812 году; мы не знаем, кто такой был старец Федор Кузьмич, которого молва считала императором Александром I, тайно оставившим трон и посвятившим себя церковному служению; мы не знаем…
    Впрочем, довольно. При желании перечень российских тайн можно продолжать до бесконечности, узнать же истинную подоплеку каждой из них — все равно что разгадать загадку великой теоремы Ферма. Но остановимся и перейдем к разговору о непосредственных виновниках фальсификаций — Романовых. И прежде всего выясним, что они за люди, откуда вели свое происхождение и как оказались на российском престоле — это поможет нам понять, почему Романовы, став правящей династией России, до конца своих дней так заботились о соответствии ее истории преданиям и легендам своего рода. А их, этих легенд, было предостаточно.
    Первая из них — легенда о происхождении. Казалось бы, Романовы — самый что ни на есть русский род. Пусть не княжеский, а боярский, но все равно русский. Однако дотошные историки отыскали документы, из которых следовало совершенно противоположное. Оказалось, что родоначальник Романовых, появившийся на Руси в XIII веке, — выходец то ли из Пруссии, то ли из Литвы. На родине он был известен как Гланда-Камбила Дивонович, у нас же, после крещения в 1280 году, — стал именоваться Иваном. Это уж в следующем столетии от его сына Андрея Кобылы пошли Кошкины и Захарьины; что же касается Романовых как таковых, то свою фамилию они получили от Романа Захарьина-Кошкина, отца небезызвестной Анастасии, первой жены Ивана Грозного.
    Но, как ни крути, а Андрей-то Кобыла — из Пруссии. Поначалу, когда Романовы не были еще на троне, этот факт не особо смущал их, зато впоследствии доставил им немало неприятностей. Поэтому последовало указание: ученым мужам говорить впредь, что Андрей Кобыла никакой не пруссак, а чистых кровей русак. И ученые мужи, то бишь историки, начали объяснять прусское происхождение Андрея Кобылы как недоказанное, неподтвержденное, вероятное. Так были сделаны первые шаги, ведущие на большую дорогу фальсификации.
    Вторая «любимая мозоль» Романовых — их худородность. Они — всего лишь бояре, тогда как многие из русских родов ведут свое происхождение от Рюрика и Гедимина. Не знаем, как во времена Ивана III и Василия III, но уже в царствование Грозного, когда Никита Романов был приближен к царю и когда, быть может, у фамилии появились честолюбивые замыслы относительно трона, Рюриковичи и Гедиминовичи в силу своей знатности представляли для Романовых опасных конкурентов. Вот почему они так дорожили фактом женитьбы Грозного на Анастасии — первой из Романовых, приближенной к престолу. Это родство придавало Романовым знатность, а кроме того, Анастасия родила грозному царю сына Федора, который впоследствии будет царствовать. Именно эти два обстоятельства и станут использовать Романовы, чтобы обосновать свои претензии на русский трон.
    Наконец, третья причина, которая снова и снова будет побуждать Романовых к подмене исторических реалий, — это осознание того, что они царствуют незаконно. Но отчего же у них возник подобный комплекс? Ведь мы со школьной скамьи знаем, что первый Романов, Михаил, был избран на царство всенародно на Земском соборе, состоявшемся в феврале 1613 года.
    На этот счет имеются серьезные сомнения. То есть Михаил действительно был избран на соборе, однако это избрание стоило Романовым огромных усилий. Есть все основания полагать, что они задолго до собора вели напряженную борьбу со своими соперниками на престол (а они были), вели хитроумные интриги и даже опирались в своей «предвыборной борьбе» на некие силы, которые готовы были поддержать Романовых вооруженными действиями. Что же это были за силы? В основном — многочисленные казачьи отряды, внесшие основной вклад в освобождение Москвы от поляков и в последующем их изгнании из русских пределов.
    Этот факт для нас значит очень много. В массовое сознание давно привнесена мысль, что освобождение Москвы — дело рук второго ополчения под руководством Пожарского и Минина. Слов нет, оно действительно сыграло важную роль во всем (главная его заслуга — отбитие от Москвы гетмана Ходкевича, спешившего на помощь осажденным в Кремле соотечественникам), однако важнейшие военные операции были проведены казаками. Именно они в октябре 1612 года штурмом взяли Китай-город, а позже отбили от Волоколамска самого польского короля Сигизмунда III, шедшего с войском на Москву. И не только отбили, но и заставили покинуть московские владения. Земское же ополчение, несмотря на захват казаками Китай-города, так и не решилось на приступ Кремля — засевшие там поляки сдались сами, доведенные голодом до крайних мер.
    Таким образом, поддержка казаками Романовых означала в принципе победу последних на выборах. Однако, повторяем, они проходили совсем не так гладко, как об этом написано в учебниках истории. Да и в трудах таких корифеев нашей исторической науки, как Соловьев и Ключевский. У первого описание выборов на удивление коротко; Сергей Михайлович даже не упомянул о других кандидатах на московский престол, коих было несколько. Дело поправляет Ключевский. Он приводит имена претендентов на престол, и среди них — князя Дмитрия Пожарского, который «искал престола и потратил немало денег на происки».
    Наиболее же подробно описывает выборы 1613 года Дмитрий Иловайский в своей работе «Новая династия», и, сравнивая его сведения и свидетельства Соловьева и Ключевского, находим некоторые любопытные подробности. Так, Ключевский говорит, что отец Михаила Романова, Филарет, находился в фаворе у обоих самозванцев. Первый даровал ему сан митрополита, в лагере второго Филарет был провозглашен патриархом. Последнее обстоятельство привлекало на сторону Михаила казацкие массы, которые в своем подавляющем большинстве служили обоим самозванцам и после их смерти желали видеть на московском престоле или сына Марины Мнишек (от второго самозванца), или Михаила Романова, с чьим отцом, Филаретом, они знались в лагере «тушинского вора».
    Как видим, Филарет успел везде, и хотя побывал в польском плену, вышел оттуда целым и невредимым и в 1619 году официально занял патриарший престол. Не в связи ли со всем этим находится и очень интересное замечание Дмитрия Иловайского, сделанное по поводу Романовых. «По некоторым данным, — пишет историк, — можно думать, что тот же Сапега (литовский канцлер, ярый противник Москвы. — Б.В.) во время своего продолжительного пребывания в Москве в качестве посла успел завязать какие-то тайные сношения с тою боярскою партией, во главе которой стояла семья Романовых».
    Учитывая, что Сапега был послом в Москве еще до царствования Лжедмитрия I и что Иловайский считал его одним из «крестных отцов» самозванца, это замечание историка многого стоит. Так же, как и другое его свидетельство, касающееся Михаила Романова. Известно, что поляки, захватив в сентябре 1610 года Кремль, взяли к себе в качестве заложников Михаила с матерью, старицей Марфой. Будущий царь прожил среди поляков довольно длительное время, перенес трудности осады Кремля от двух ополчений — Ляпунова и Пожарского и был в конце концов отпущен подобру-поздорову. Чего не скажешь о другом сидельце — Андрее Васильевиче Голицыне, которого поляки почему-то убили. Не потому ли, что он был из состава фамилии, которая на выборах 1613 года составит Михаилу главную конкуренцию?
    Сам Иловайский такого вывода не делает, он просто констатирует факт, а освобождение поляками Михаила объявляет попросту действиями высшего Промысла. Думать так — право Иловайского, однако в смерти одного из соперников Романовых есть, как нам кажется, некая странность, нечто такое, что заставляет видеть в ней чью-то злую волю.
    Но вернемся к Земскому собору и избранию Михаила. Его кандидатура после многих треволнений осталась единственной, и 21 февраля 1613 года он был избран на московский престол. Таким образом, Романовы стали царствующей династией.
    Так дело об избрании выглядит в самом общем виде, фактически же в нем было несколько моментов, которые нельзя обойти молчанием. Во-первых, спросим: почему на фигуре Михаила, 16-летнем юноше, сошлись интересы таких прямо противоположных сторон, как боярство и казаки? Ключевский это согласие называет неожиданным, хотя, если внимательно во всем разобраться, ничего неожиданного здесь нет. Бояре потому и поставили на Михаила, что он был молод, и им казалось, что благодаря своей жизненной неопытности он полностью подпадет под их влияние. Этому есть подтверждение — письмо боярина Шереметева в Польшу, где томился в плену князь Голицын, один из тех, кто стоял в оппозиции к Романовым. В письме Шереметев писал: «Миша Романов молод, разумом еще не дошел и нам будет поваден». (То есть послушен. — Авт.)
    Ну а казаки? Почему эта вольница поддержала Михаила?
    Прямых свидетельств того, что казаки вошли с Романовыми в сговор, нет, однако вот как все это происходило. Когда выдвижение кандидатуры на высший государственный пост зашло в тупик, неожиданно появился некий дворянин из Галича и заявил письменное мнение, что царем московским должен стать Михаил Романов. Заявление, естественно, вызвало бурю протестов со стороны оппозиционеров, но ее столь же неожиданно унял донской атаман, также представивший письменное мнение и также в пользу Михаила. «Этот атаман будто бы и решил дело», — пишет Ключевский, и он в этом абсолютно прав. Другой вопрос — почему казаки в лице своего ходатая-атамана приняли сторону Романовых? Прямых свидетельств, повторяем, тут нет, но можно с большой долей вероятия предположить, что казаки пошли на такой шаг не зря. Либо им хорошо заплатили тогда же, либо обещали заплатить в будущем. Но вряд ли разговор шел о деньгах, скорее — о каких-то привилегиях, льготах. Они-то и сыграли роль приманки, на которую клюнули казаки.
    Но почему — приманки? Да потому, что, по всей вероятности, Романовы своего обещания не выполнили, иначе зачем было казакам и Разина, и Пугачева, спустя сто и двести с лишним лет, напоминать царю Алексею Михайловичу и императрице Екатерине II о каких-то посулах со стороны их предшественников на троне, которые так и остались посулами.
    Если принимать как данность, что сговор Романовых с казаками был, то столь же естественно предположить, что существовали и документы, этот сговор подтверждающие, — слишком серьезен был вопрос, чтобы верить друг другу на слово. Но в архивах этих документов нет, и не потому, что они затерялись, а потому, что были специально уничтожены. И это — не предположение, а исторический факт. Став царями, Романовы очень скоро принялись за ревизию архивов, и первым это сделал сын царя Алексея Михайловича Федор, приказавший ликвидировать так называемые разрядные книги. По ним можно было проследить историю того или иного российского рода, узнать, через какие ступеньки они проходили во время своей службы, гражданской или военной, какие посты занимали, как поощрялись и чем награждались. Эти книги представляли собой ценнейшие государственные документы, но, несмотря на это, были уничтожены. Они представляли для Романовых опасность, поскольку содержали в себе историческую память, в которой хранились свидетельства, весьма неприятные для новой династии. Ревизии происходили и в дальнейшем, и нельзя поручиться, что в ходе одной из них ревизионисты не уничтожили и договор с казаками.
    Не сохранился и архив Приказа тайных дел, учрежденный царем Алексеем Михайловичем. Какие документы в нем были — об этом можно только догадываться.
    Такая вот вырисовывается картина даже при беглом пересказе некоторых событий, имеющих непосредственное отношение к Романовым. Опасные тайны — это отличительный знак всего их царствования, что постоянно вынуждало их все переиначивать, сжигать, прятать. И — расправляться с оппозиционерами и свидетелями этих самых тайн. Для наглядности: при императрице Анне Иоанновне были сосланы в разные места империи около 40 000 человек, при Елизавете, царствование которой традиционно считается «мягким», — уже свыше 80 000.
    Ну а теперь мы снова вернемся к делу о «княжне Таракановой» и, вооружась фактами, покажем, что оно не закончилось со смертью самозванки; что и следующие Романовы проявляли к нему пристальный интерес. Результат такого внимания, как говорится, налицо — материалы о Таракановой дошли до нас в таком искаженном виде, что по ним практически невозможно составить верное представление о событиях, связанных с самозванкой.
    Неизвестно, замешаны ли в этом искажении императоры Павел I и Александр I, которые так настойчиво убеждали Федора Аша отказаться от признания Ивана Шувалова царским отпрыском, но уже в следующее царствование, Николая I, дело Таракановой подвергается основательной ревизии, продолженной и при Александре II. О том, как это происходило, рассказано в исследовании нашей соотечественницы Нины Михайловны Молевой, из которого мы и взяли основные сведения. Очень сжато перескажем их и сделаем собственные выводы.
    Итак, начало 1826 года. Месяц с небольшим назад Николай I, подавив на Сенатской площади мятеж декабристов, провозгласил себя императором России. По делу о мятеже ведется следствие, которым руководит тогдашний госсекретарь Д.М. Блудов. Очень заметная фигура не только николаевской эпохи, но и правления Александра II. Будет генерал-прокурором России и министром внутренних дел. Вполне понятно, почему именно этот человек ведет следствие по делу декабристов, но, как установила Н.М. Молева, Блудов в это же время, то есть параллельно, занимается по поручению Николая I и другим делом — «княжны Таракановой»!
    Какая, спрашивается, здесь связь — декабристы и самозванка? Но, видимо, связь есть, потому что Николай торопит Блудова в деле расследования о «княжне», и тот наконец передает императору письменное заключение о проделанной работе. Но вот что интересно: его текста в бумагах, относящихся к архиву самозванки, Молева не обнаружила. Нет также и никаких сведений о том, принял ли Николай какое-нибудь решение в связи с блудовским расследованием. Все как будто ушло в песок.
    Но на этом дело не кончилось. Через десять лет разразился скандал, связанный с архивом графа Новосильцева, председателя Государственного совета при Александре I. На момент скандала самого графа уже не было в живых, зато у его наследников неожиданно обнаружились документы, связанные все с той же Таракановой! Откуда они взялись — сомнений ни у кого не было: граф Новосильцев всю жизнь занимался коллекционированием исторических документов, и наследники, конечно же, воспользовались его собранием.
    Документы были срочно изъяты и переданы опять же Блудову, ставшему к тому времени министром внутренних дел. Министр изучил бумаги и написал Николаю секретный доклад. И снова не было принято никаких решений, словно император занимался не серьезным делом, а какой-то непонятной игрой.
    Но никакой игры, разумеется, не было, и свои секретные доклады Блудов писал не зря. Как полагает Молева, вся его работа сводилась к тому, чтобы «обработать» документы по делу Таракановой в нужном для Николая I направлении. Это значит, что событиям прошлого придавали тот вид, который бы соответствовал интересам правящей династии, то есть Романовым. С этой целью перерабатывались источники, соответствующим образом подбирался архивный фонд, наконец, многие документы просто исчезали, как было, например, с бумагами из архива Новосильцева. А там хранились, надо полагать, весьма ценные документы, поскольку Новосильцев 20 лет прожил в Польше, где, может быть, и находились корни самозванческой интриги.
    Словом, если звезды зажигаются, значит, это кому-то нужно. Перефразируя известное высказывание, заключим: если документы пропадали, значит, это было нужно Романовым. По-видимому, вопрос о Таракановой стоял у них очень остро, что лучшим образом подтверждается дальнейшим развитием дел.
    Николаю I наследовал, как известно, его сын Александр II. Он стал императором в 1855 году в возрасте тридцати семи лет. До 1861 года, то есть до отмены крепостного права, оставалось всего ничего, и Александр был полностью поглощен работой по подготовке реформы. И, как ни странно, в это самое напряженное для себя время император, по примеру своего отца, обращается к делу Таракановой.
    Кому же новый российский самодержец поручает во всех подробностях изучить вопрос? Конечно, все тому же Блудову, который, несмотря на свой преклонный возраст — ему 75 лет — не отошел от государственных забот. И Дмитрий Николаевич принимается за работу и тратит на нее целый год! Вновь он пишет пространную записку императору, и вновь она исчезает в канцелярских недрах, хотя начальник II отделения Личной канцелярии (то есть императорской. — Авт.) В.Н. Панин рекомендовал Александру II опубликовать записки Блудова. Император, судя по сохранившимся документам, внял просьбе, однако в действительности рукопись Блудова так и не увидела свет.
    Что же получается? Почему двое Романовых на протяжении почти сорока лет (1826–1864) так упорно возвращаются к одному и тому же факту российской истории? Какое дело было Николаю I до какой-то там самозванки, когда он в 1826 году едва утвердился на престоле? И что заставило его сына вновь обратиться к «княжне Таракановой», если все его помыслы в это время принадлежали одному — реформе?
    Чтобы ответить на это, нужно в первую очередь посмотреть, при каких обстоятельствах возникал вопрос о Таракановой; выяснив это, мы поймем и другое — что конкретно волновало обоих самодержцев в запутанной биографии самозванки.
    Итак, чем же характерны те периоды правления Николая I и Александра II, когда они так интенсивно интересовались женщиной, которая жила за сто лет до них? Ответ не нужно искать далеко — и первый год правления Николая, и время, предшествующее реформе Александра, отличались одним — крайним внутриполитическим напряжением. В самом деле: начало 1826 года, когда Николай I дал поручение Блудову проштудировать дело самозванки, да и весь год, были для нового императора самым трудным временем за все его тридцатилетнее царствование. Совсем недавно усмирены картечью бунтовщики, намеревавшиеся не только изменить государственный строй России, но и физически уничтожить царя и его семью; дворянская оппозиция хотя и получила жестокий урок, но не сдалась, а лишь затаилась; всюду возникли слухи о незаконности прихода Николая к власти.
    Точно таким же напряжением отмечен и предреформенный период правления Александра II — то же брожение в дворянской среде, которая всеми силами противилась освобождению крестьян, те же разговоры о незаконности романовской династии, особенно обострившиеся уже после реформы, в 1863 году, когда на академической выставке в Санкт-Петербурге появилась картина Флавицкого «Смерть княжны Таракановой в Петропавловской крепости».
    Но почему эти разговоры так нервировали и Николая и его преемника? По одной-единственной причине — оба они являлись наследниками Екатерины II по линии ее сына, Павла. Но если Тараканова действительно была дочерью графа Шувалова, а он, в свою очередь, был сыном Анны Иоанновны, то, как мы уже говорили, именно самозванка имела все права на российский престол, а не Павел. А отсюда следовал непреложный и очень неприятный, чтобы не сказать больше, вывод для Николая и Александра: они, как и сын Екатерины (не говоря уже о ней самой), занимали российский престол незаконно. Поэтому не случайно, что и в 1826 году, и спустя почти сорок лет, в столице, да и не только в ней, широко расходились слухи о Таракановой как о законной наследнице русского престола. Агенты тайного сыска в многочисленных донесениях информировали власть об этом, нагнетая и без того напряженную обстановку.
    Вот почему на протяжении многих лет так усиленно подгонялось под романовскую историческую традицию дело «княжны Таракановой». Отсюда и все крайне тенденциозные публикации о ней, и в первую очередь Логинова и Мельникова-Печерского, изображавшие ее распутной женщиной и политической авантюристкой.
    Кстати, нечто подобное случилось и с другим персонажем нашей истории — царевной Софьей. Тот же Блудов и по приказу того же Николая I, изучая материалы дела князя Шакловитого, одного из сторонников Софьи, настолько исказил смысл событий, имевших место во время стрелецкого бунта, что царевна, женщина, по единодушному признанию историков, умная и отнюдь не консервативная, предстала перед взором последующих поколений крайней реакционеркой, поборницей старины и противницей всяких реформирований.
    И опять все делалось неспроста. Известно, что царь Алексей Михайлович, отец Петра I, был женат дважды — на Марии Милославской и — после ее смерти в 1669 году — на Наталье Нарышкиной. Софья принадлежала к линии Милославских, Петр — к Нарышкиным. Их дальними потомками были и Николай с Александром; потому-то эта линия так рьяно унижала все, что было связано с Милославскими. А ничего не подозревающие историки, с утра до вечера просиживая в архивах, старательно делают выписки и обильно уснащают ими свои работы. Позднее эти выписки перекочевывают в учебники истории, и целые поколения учатся по ним, с младых ногтей усваивая ложь, искусно привнесенную в архивные данные заинтересованными в ней людьми. Отсюда — негативное восприятие образа той же Софьи; отсюда же — устойчивое отношение к Таракановой как к заведомой самозванке.
    Наш рассказ подошел к концу. Традиция в таких случаях требует подведения итогов, и мы не станем нарушать ее. Каковы же, в таком случае, выводы автора? Их два. Первый: существование многочисленных неувязок и необъяснимостей в деле «княжны Таракановой» ставит под вопрос официальную версию о ее происхождении и тем самым открывает для новых исследователей широкое поле деятельности. И не получится ли так, что в конце концов нам придется снять кавычки при употреблении словосочетания «княжна Тараканова»? Вывод второй: многолетние занятия русской историей и размышления над ролью некоторых ее фигур привели автора к твердому убеждению, что она, эта история, на протяжении последних трехсот лет была столь сильно фальсифицирована, что представляет собой, как бы мы ни противились такому утверждению, собрание исторических мифов. Виновники этого названы автором выше — Романовы. И начинается все с времен Смуты, устроителями которой, быть может, тоже были они. Кстати, подобные утверждения высказывались уже давно, однако Романовы в корне пресекали заявления такого рода. Несколько примеров. До сих пор неизвестно, кто же почти год занимал московский стол, прикрываясь именем Дмитрия, сына Ивана Грозного. Ныне существующая точка зрения, что самозванцем был монах Чудова монастыря Григорий Отрепьев, ничего, кроме недоумения, не вызывает. Каким образом он мог быть помазан на царство, да еще всенародно, в Успенском соборе, если чернеца Гришку знали в лицо многие жители Москвы? Как бы ни старались ввести в заблуждение народ, он при виде совершающегося святотатства не позволил бы стать Отрепьеву царем. Однако факт, как говорится, налицо. Значит, что? Значит, новый московский царь мог быть кем угодно, но только не Григорием Отрепьевым. Многие историки прошлого, например Костомаров, убедительнейшим образом доказали это, тем не менее Отрепьев и ныне торжественно отождествляется с Лжедмитрием I. Необъяснимое ослепление!
    Одно время казалось, что ответ на этот животрепещущий вопрос найден: в конце XIX века граф С.Д. Шереметев объявил о находке документов, позволяющих наконец-то раскрыть истинное лицо Лжедмитрия I. По этому поводу историк переписывался с профессором Петербургского университета Бестужевым-Рюминым и собирался издать книгу, и что же? Едва заявление Шереметева стало известно в широких кругах, как последовало высочайшее повеление задержать выход книги. Она так и не была издана, и мы до сих пор не знаем, что же хотел сообщить нам С.Д. Шереметев.
    Нечто подобное случилось и ранее, когда Н.М. Карамзин вознамерился в своей «Истории» реабилитировать Бориса Годунова, считавшегося организатором смерти царевича Дмитрия в Угличе. К этому времени исторической наукой были накоплены факты, которые позволяли снять несправедливое обвинение с Бориса. О своем намерении Карамзин сообщил Михаилу Погодину, указав даже, в какой главе «Истории» будут помещены документы, свидетельствующие о непричастности Годунова к угличской трагедии. И что же? Император Александр I, узнав о планах Карамзина, «посоветовал» ему оставить все как есть.
    О чем говорят все эти якобы случайные и не случайные запреты? На взгляд автора, только об одном — о самом близком, если не главном, участии Романовых как в акции с царевичем Дмитрием, так и в появлении первого самозванца. РОМАНОВЫ ЗНАЛИ, КТО ЕСТЬ КТО! ИМ БЫЛО ЧТО СКРЫВАТЬ, И ОНИ СКРЫВАЛИ ИСТОРИЧЕСКИЕ РЕАЛИИ, СДЕЛАВ ДЕЛО СОКРЫТИЯ НАСЛЕДСТВЕННЫМ ДЕЛОМ.
    Автор понимает, что подобным заявлением он рискует вызвать на себя огонь всех ортодоксальных историков, однако такая перспектива его нисколько не смущает. Он готов полемизировать по указанной проблеме на каких угодно уровнях.

Легенда о кончине Александра I, или тайна сибирского старца Федора Кузьмича

1
    Российский император Александр I умер 19 ноября 1825 года в городе Таганроге. Такова официальная дата смерти государя, которую вот уже почти 180 лет, нисколько не сомневаясь в ее истинности, приводят авторы статей, заметок и информаций во всех справочниках и энциклопедиях — отечественных и зарубежных.
    Но известно, что дата эта не только неоднократно подвергалась сомнению, но и решительно отвергалась. В народе сложилась легенда, которая «продлила» жизнь императора Александра Павловича до января 1864 года и связала его имя с именем сибирского старца Федора Кузьмича. Суть этой легенды, согретой какой-то особенной теплотой, бережно передаваемой из поколения в поколение, состоит в том, что император не умер в Таганроге, похоронен был труп другого человека, а сам Александр Павлович скрылся, долго скитался по России, а потом почти тридцать лет прожил в Сибири, назвав себя Федором Кузьмичом.
    На протяжении многих лет в многочисленных журнальных статьях, в брошюрах и книгах историки, подтверждая официальную дату смерти Александра I, решительно отвергали «досужие вымыслы» о тождестве императора и сибирского старца, доказывали нелепость и абсурдность ходивших по России слухов. Надо сказать, в распоряжении оппонентов народной легенды был богатейший арсенал записок, дневников, воспоминаний, писем и других документов, достоверность которых, по их мнению, не могла быть подвергнута сомнению.
    И все же находились исследователи (увы, их было мало, очень мало!), которые допускали реальность событий, составляющих суть легенды. Заметим, кстати, что они использовали тот же богатейший арсенал сохранившихся документов!
    Почему возникла и оказалась столь живучей народная легенда о сибирском старце? где ее истоки? что ее породило? Ну а если и в самом деле рассказ о Федоре Кузьмиче — не более чем историческая легенда, та из многих, которые превращали царевича Дмитрия в Гришку Отрепьева, Петра III — в Емельяна Пугачева, а дочь императрицы Елизаветы Петровны — в «княжну» Тараканову?
    Вопросы, вопросы, вопросы… Мы постараемся дать ответы на них. Но для начала нам необходимо будет, по примеру других исследователей, совершить небольшое путешествие в прошлое и прежде всего главным образом обратить внимание на последние годы царствования Александра Павловича.
2
    На Тропауском дипломатическом конгрессе, проходившем в октябре — декабре 1820 года, австрийский канцлер Меттерних, встретившись с российским императором, удивился, как тот изменился после 1813 года.
    — Вы не понимаете, почему я теперь не тот, каким был прежде? — с едва заметной усмешкой ответил Александр. — Прошло семь лет. И эти семь лет кажутся мне столетием. Сейчас я ни за что не сделаю того, что совершил в восемьсот тринадцатом… — Император помолчал, голубые глаза его сверкнули холодным блеском. — Не вы, князь, изменились, а я. Вам не в чем раскаиваться. Не могу сказать того же про себя.
    Александр был прав. Он действительно изменился и действительно не способен был делами и поступками своими возвратиться к тем временам, когда проводил хоть и умеренные, но все же либеральные и хорошо воспринятые обществом реформы… Впрочем, и тогда, легко увлекаясь проектами государственных преобразований, он при первой же неудаче опускал руки, терял веру в начатое дело, в русский народ и испытывал состояние разочарованности и меланхолии.
    Что касается раскаяния…
    Первая страница александровского правления в России открылась трагическим событием 11 марта 1801 года, когда Павел I пал жертвой заговорщиков-дворян.
    Александра потрясла весть о смерти отца. Как утверждают современники, он впал в истерику.
    — Мне же обещали не посягать на его жизнь! — повторял он с глухими рыданиями, метался по комнате, не находя себе места.
    Граф Пален, один из организаторов и участников убийства Павла, с трудом привел его в чувство. А когда Александр, называя себя отцеубийцей, отказался от престола, заговорщики пообещали показать ему рекою пролитую кровь всей царствующей семьи…
    Александр сдался.
    Никогда не обладавший сильной волей, он покорился судьбе, не задумываясь (или не стараясь думать) о том, какие испытания ждут его в будущем. Любимый внук Екатерины II, он меньше всего воспитывался при отцовском Гатчинском дворе с его казарменной обстановкой, — Александр вращался в Екатерининском дворце в кругу виднейших государственных мужей (не набираясь, впрочем, от них большого ума), слышал не барабанный треск на гатчинском плацу, а утонченную речь дипломатов, взирал не на марширующих солдат, а на прекрасных актеров, представлявших на подмостках очаровательные сцены из новейших французских пьес… В царской семье все — и мать, и супруга, и братья с их женами — называли Александра «нашим ангелом», доброта и доброжелательность которого к ближнему «не подлежит сомнению» (заметим в скобках: этот «ангел» выразился однажды так о военных поселениях, насаждаемых Аракчеевым: «Военные поселения будут, хотя бы для этого пришлось всю дорогу от Чудово до Петербурга устлать трупами!»).
    Итак, Александр взошел на престол. Его первое появление в Зимнем дворце как нового императора, если верить современникам, являло собой достаточно жалкую картину. «Он шел медленно, колени его как будто подгибались, волосы на голове были распущены, глаза заплаканы. Он смотрел прямо перед собой, изредка наклонял голову, словно кланяясь. Поступь и осанка его изображали человека, удрученного неожиданным ударом рока. Казалось, лицо его выражало одну тяжелую мысль: «Они все воспользовались моей молодостью, неопытностью, я был обманут, не знал, что, исторгая скипетр из рук самодержца, неминуемо подвергал его жизнь опасности». Сознание своей вины, бесконечные упреки самому себе в том, что он не сумел предвидеть трагический исход, — все это оглушило сознание Александра. «Целыми часами, — вспоминал Адам Чарторыйский, один из советников императора, — оставался он в безмолвии и одиночестве, с блуждающим взором, устремленным в пространство, и в таком состоянии находился в течение многих дней, не допуская к себе почти никого». Упадок духа дошел до такого состояния, что на все утешения советника он отвечал с грустью:
    — Нет, все, что вы говорите, для меня невозможно… Я должен страдать, ничто не в силах уврачевать мои душевные муки!
    В то время ему было двадцать три года.
    Отечественная война, закончившаяся полным разгромом и изгнанием из России наполеоновской армии, придала царствованию Александра черты некоторого величия. Но — продолжалось это недолго. Прошло время энтузиазма и надежд. Наступили годы глухой реакции. Фактическим правителем обширной Российской империи стал всесильный временщик Аракчеев, выразитель и проповедник жестокого политического деспотизма. Он то и дело преподносил императору не только бутафорские картины благополучия военных поселений, но и факты, которые навевали ужас. Чего стоило одно лишь усыпанное подробностями донесение о жестоком подавлении восстания крестьян в Чугуевском районе на Харьковщине в июне — августе 1819 года!
    Поддавшись общему увлечению мистицизмом, охватившему тогда всю Западную Европу, Александр искал утешение в религии. Он ревниво исполнял все церковные обряды, молитва вроде бы вносила успокоение в его душу. Он говорил графине Соллогуб:
    — Возносясь духом к Богу, я отрешаюсь от всех земных наслаждений. Призывая на помощь Бога, я приобретаю то спокойствие, тот душевный мир, который не променяю ни на какие блаженства здешнего мира.
    К этому времени относится его знакомство с архимандритом Фотием.
    Это был законченный, жестокий изувер, неутомимый борец против всякой свободной мысли — предшественник известного Иллиодора, такого же мракобеса начала XX столетия. Получив небольшое образование, Фотий в 25 лет стал иеромонахом (монахом-священником). Его сумбурные, малопонятные, но не лишенные страсти проповеди привлекали многих поклонников, среди которых оказалась богатая, к тому же имевшая обширные связи графиня Орлова-Чесменская. Преклоняясь перед «святостью» иеромонаха, эта «дщерь-девица», как называл ее Фотий, предоставила в его распоряжение свои немалые средства и обеспечила ему связи в высших кругах. Перед проходимцем открылась широкая дорога…
    Слава его дошла до Александра. Пребывая в стадии мистических исканий, император заинтересовался Фотием, пригласил его к себе, имел с ним беседу. Если доверять запискам Фотия (он оставил «для потомства» свою автобиографию), слова его произвели на Александра сильное впечатление. Борец за «святую правду» говорил о падении нравов, о тайных обществах и масонах, с которыми надо вести беспощадную войну, как с величайшим злом, о заговорах и ужасах грядущей революции. Император якобы сказал:
    — Господь, сколь Ты милосерд ко мне! Ты мне, как с небес, послал ангела своего святого возвестить важную правду и истину! Буди милостив ко мне, я же готов исправить все дела и Твою святую волю творить!
    Беседа не прошла бесследно. Вскоре мракобес стал архимандритом — настоятелем новгородского Юрьева монастыря, а государь издал рескрипт, запрещавший все тайные общества и масонские ложи. Все члены тайных обществ и масонских лож должны были принести клятву прекратить крамольную деятельность.
3
    …Шел 1825 год.
    Император Александр I любил путешествовать. В нем прочно обосновалась какая-то потребность к поездкам, тяга к перемене мест, — быть может, смена обстановки, новые впечатления вносили хоть какое-то успокоение в его смятенную душу и могли хоть на время развеять мрачные думы. Он исколесил всю Россию, бывал в соседних странах, и вот пришло время последнего путешествия императора.
    1 сентября 1825 года он выехал из Петербурга — в Таганрог. Об отъезде царя из столицы, о пребывании его в Таганроге мы расскажем подробнее ниже, а пока лишь конспективно изложим то, что случилось за время от 1 сентября до 19 ноября 1825 года — дня таганрогской драмы.
    В Таганрог император приехал 13 сентября. Вскоре туда же приехала императрица Елизавета Алексеевна. В городе на берегу Азовского моря Александр пробыл без малого месяц — и его позвала дорога! Он отправился в поездку — сначала на нижний Дон, а затем в Крым. Там, в Крыму, он заболел (по одним сведениям — малярией, по другим — брюшным тифом) и 5 ноября возвратился в Таганрог. Болезнь продолжалась две недели, и 19 ноября 1825 года фельдъегери понесли в Петербург печальную весть о безвременной кончине императора Александра I… Весть эта дошла до столицы через восемь дней.
    Траурная процессия двинулась из Таганрога на север 29 декабря. И следом за ней, а точнее — обгоняя ее, полетели слухи. Пока только слухи, до рождения легенды было еще далеко… Никогда и никому, видимо, не удастся установить, как родились эти слухи. Но они возникли, они множились, растекались по России, достигая самых глухих селений. О чем говорили люди? Они говорили о том, что «творится обман», что государь жив, а в гробу везут другое, не государево, тело…
    В архиве канцелярии военного министерства в свое время был обнаружен интересный документ — сборник различных слухов, записанных дворовым человеком Федором Федоровым. Слухов там более пятидесяти, и каждый имеет свой порядковый номер. А называется этот уникальный документ затейливо-витиевато: «Московские новости, или новые правдивые и ложные слухи, которые после виднее означатся, которые правдивые, а которые лживые, а теперь утверждать ни один не могу, но решился на досуге описывать…» Отсчет времени, как явствует из сборника, начинался с 25 декабря 1825 года. Заметим, дорогой читатель: с 25-го… А гроб повезли в Петербург 29-го… Получается, что до Москвы «правдивые и ложные слухи» донеслись раньше, чем туда прибыла траурная процессия. Как известно, гроб с телом «покойного императора» прибыл в Москву только 3 февраля!
    Какие же слухи решил «на досуге описывать» дворовый человек Федор Федоров? Познакомимся с некоторыми из них.
    Слух 9-й. Государь жив, его продали в иностранную неволю.
    Слух 10-й. Государь жив, он уехал на легкой шлюпке в море.
    Слух 11-й. Гроб государевый везут ямщики, которым дано за провоз 12 тысяч рублей, что находят весьма подозрительным. Шульгин, московский полицмейстер, да князь Голицын, московский генерал-губернатор, находятся в немалом сомнении о сем.
    Слух 20-й. Князь Долгоруков Юрий Владимирович, престарелый князь, после блаженной кончины Александра I не присягнул еще ни одному из новых государей (?), а желает прежде видеть тело покойного государя своими глазами в лицо, тогда и присягнет кому должно.
    Слух 24-й. Когда император поехал в Таганрог, то за ним гнались всю дорогу многие господа с тем намерением, чтобы убить его. Двое и догнали в одном местечке, но убить не осмелились.
    Так народ заключает, что государь убит в Таганроге верноподданными извергами, ну т. е. господами с благородными душами, первейшими в свете подлецами.
    Слух 31-й. Во время провоза через Москву государева тела был в Москве из некоторого села дьячок, смотрел и он, и при приезде его в село стали его спрашивать мужики, что видел ли он государя, а он ответил: «Никакого государя нет, это чорта везли, а не государя…»
    Слух 39-й. Когда государь был в Таганроге, то приходят к той палате несколько солдат и спрашивают, что государь делает. Им отвечали, что государь пишет, то и пошли прочь; также и на другой день пришли, получили тот же ответ и опять ушли, тогда пришли на третью ночь, им ответили, что государь ходит по покоям, то один солдат взошел к государю и сказал ему: «Вас сегодня изрубят, приготовьтесь непременно», то государь сказал солдату: «Хочешь за меня быть изрубленным?», то солдат сказал: «Я не хочу ни того, ни другого», то государь сказал ему: «Ты будешь похоронен, как я, а род твой будет весьма награжден», то солдат на оное согласился. Он надел на себя царский мундир, а государя спустил в окно, а на солдата набежали изверги и всего изрубили вместо государя.
    Слух 40-й (вариант 39-го). Когда Александр Павлович был в Таганроге и там строился дворец для Елизаветы Алексеевны, то государь подъехал к оному с заднего крыльца, а стоявший там часовой остановил его и сказал: «Не изволите ходить за оное крыльцо, вас там убьют из пистолета». Государь на это сказал: «Хочешь ли ты, солдат, за меня умереть, ты будешь похоронен, как мне должно, и род твой будет весь награжден», то солдат на оное согласился, а государь надел солдатский мундир и встал на часы, а солдат надел царские, государевы шинель и шляпу и пошел в отделываемый дворец, прикрыв лицо шинелью. Как взошел в первую комнату, то вдруг из пистолета по нем выстрелили, но не попали, солдат повернулся, чтобы назад идти, то другой выпалил по нему, прострелил, солдата подхватили, потащили в те палаты, где жила супруга государева, и доложили ей, что государь весьма нездоров, и потом после помер, яко государь. А настоящий государь, бросив ружье, бежал с часов, но неизвестно куда, и писал Елизавете Алексеевне письмо, чтобы оного солдата похоронили, как его.
    Безусловно, слухи эти из сборника Федорова — чистейший вымысел, они вызывают лишь улыбку, но факт остается фактом: народ не верил в кончину императора — и что-то питало же это убеждение! Но об этом позже.
    Постепенно рассказы о мнимой смерти Александра начали затихать, с годами тема эта вроде бы изжила себя, однако в конце шестидесятых — начале семидесятых годов появилась легенда о том, что в образе старца Федора Кузьмича, названного Великим Богословенным, умер не кто иной, как Александр I. Эта легенда заслуживает самого пристального внимания!
    Отметим, что публикации о Федоре Кузьмиче прозвучали столь мощно, что обратили на себя внимание самого оберпрокурора Синода, махрового реакционера К.П. Победоносцева, который разослал грозный циркуляр, запрещающий прежде всего духовенству поддерживать «вздорные вымыслы о старце».
    Между тем народная легенда, вобравшая в себя «фантастические догадки и народные предания» (по словам русского историка, автора капитального четырехтомного труда «Император Александр I» Н.К. Шильдера), стала предметом обсуждений и дискуссий. Тема увлекла историков, публицистов, даже князей, в том числе великого князя Николая Михайловича, внука Николая I. В подавляющем большинстве появившихся из-под их пера работ отвергается тождество Александра I и старца Федора Кузьмича. Это и понятно: слишком уж невероятной казалась возможность воскрешения императора.
    А он и не умирал — тогда, 19 ноября 1825 года! К такой мысли пришли некоторые (немногие!) исследователи. Обратимся к наиболее доказательной работе — «Царственный мистик», написанной в Лондоне в 1907 году и изданной в России пять лет спустя, автором которой был князь В. Барятинский.
    Попробуем дать ответы на три вопроса:
    Имел ли император Александр I намерение оставить престол?
    Если он имел такое намерение, то привел ли он его в исполнение, находясь в Таганроге, или же действительно умер там, не осуществив задуманного?
    Если император не умер, а покинул Таганрог, став простым смертным, то можно ли отождествлять его с личностью сибирского старца Федора Кузьмича?
4
    Осенью 1817 года Александр I совершил поездку по России. Навестил он и Киев. В день отъезда из Киева, 8 сентября, за обедом, когда разговор коснулся обязанностей людей различных сословий, «ровно и монархов», Александр Павлович неожиданно произнес твердым голосом:
    — Когда кто-нибудь имеет честь находиться во главе такого народа, как наш, он должен в минуту опасности первым идти ей навстречу. Он должен оставаться на своем посту только до тех пор, пока его физические силы ему это позволяют. По прошествии этого срока он должен удалиться.
    Флигель-адъютант императора, в Отечественную войну 1812 года адъютант М.И. Кутузова, А.И. Михайловский-Данилевский вспоминал: «При этих словах на устах государя явилась улыбка выразительная».
    Император продолжал:
    — Что касается меня, я пока чувствую себя хорошо, но через десять или пятнадцать лет, когда мне будет пятьдесят…
    «Тут, — продолжал флигель-адъютант, — несколько присутствующих прервали императора, и, как нетрудно догадаться, уверяли, что и шестьдесят лет он будет здоров и свеж… Неужели, подумал я, государь питает в душе своей мысль об отречении от престола, приведенную когда-то в исполнение Карлом Пятым? Как бы то ни было, но сии слова Александра должны принадлежать истории».
    Заметим, что в то время Александру было 40 лет, он отличался превосходным здоровьем.
    Месяц спустя император заехал в Москву и присутствовал на закладке памятника-ансамбля на Воробьевых горах в честь победы в Отечественной войне 1812 года. Накануне он беседовал с автором проекта академиком Александром Лаврентьевичем Витбергом и, между прочим, сказал:
    — Конечно, я не могу надеяться что-либо видеть при себе.
    Так оно и случилось. В царствование Николая I сооружение храма было прекращено, а самого Витберга сослали в Вятку…
    Летом 1819 года в Красном Селе проходил смотр воинской части (2-й бригады 1-й гвардейской пехотной дивизии), которой командовал великий князь Николай Павлович. После смотра Александр обедал у своего брата. В записках супруги Николая Павловича, Александры Федоровны, тогда великой княгини, а затем императрицы, есть такие весьма интересные строки: «Это было в Красном Селе, летом 1819 года, когда однажды император Александр, пообедав у нас, сел между нами двумя, беседуя интимно, внезапно изменил тон, стал очень серьезным и начал приблизительно в следующих выражениях высказывать нам, что он остался очень доволен, как утром его брат справился с порученным ему командованием; что он вдвойне рад тому, что Николай хорошо исполняет свои обязанности, так как на нем будет лежать когда-нибудь большая ответственность, что он видит в нем своего преемника и что это случится гораздо раньше, чем можно предполагать, так как то случится еще при его жизни. Мы сидели, как два изваяния, с раскрытыми глазами и замкнутыми устами. Император продолжал: вы удивлены, но знайте же, что мой брат Константин, который никогда не интересовался престолом, решился тверже, чем когда-либо, отказаться от него официально и передать свои права своему брату Николаю и его потомству… Что касается меня, я решил сложить с себя мои обязанности и удалиться от мира. Европа более чем когда-либо нуждается в монархах молодых; я уже не тот, каким был, и считаю своим долгом удалиться вовремя… Увидев, что мы готовы разрыдаться, он старался нас утешить, ободрить, говоря, что все это случится не сейчас, что пройдут еще годы, прежде чем он приведет свой замысел в исполнение».
    Об этом же знаменательном разговоре упоминает барон М.А. Корф в книге «Восшествие на престол императора Николая Павловича». Он приводит строки, заимствованные из записок самого самодержца Николая I: «Минута переворота, так вас устрашившего, сказал он (Александр I. — Авт.), еще не наступила; до нее, быть может, пройдет еще лет десять, а моя цель была только та, чтобы вы заблаговременно приучили себя к мысли о непреложно и неизбежно ожидающей вас будущности».
    В том же году, осенью, в бытность свою в Варшаве, Александр сказал своему брату Константину, наместнику Королевства Польского:
    — Я должен сказать тебе, брат, что я хочу отречься от престола. Я предупреждаю тебя для того, чтобы ты подумал, что тебе надобно будет делать в таком случае.
    Константин ответил:
    — Тогда я буду просить у вас места второго камердинера вашего. Я буду служить вам и, ежели нужно, чистить вам сапоги. Теперь я не могу делать этого, сие посчитали бы подлостью, но когда вы будете не на престоле, я докажу преданность мою к вам как к благодетелю моему.
    — Когда придет время отречься от престола, — сказал Александр, — то я дам тебе знать, и ты сам мысли свои напиши матушке Марии Федоровне.
    Весной 1825 года Александр вновь заговорил об отречении от престола — на сей раз с приехавшим в Петербург принцем Оранским. Как отмечает историк Н.К. Шильдер, принц ужаснулся и старался отклонить императора от подобного намерения, но тот оставался при своем мнении. Попутно историк упоминает о загадочном молчании, которое Александр хранил до конца относительного отречения от престола Константина Павловича.
    Отречение это формально состоялось 14 февраля 1822 года, когда в бытность свою в Петербурге цесаревич направил императору письмо:
    «Не чувствую в себе ни тех дарований, ни тех сил, ни того духа, чтобы быть когда бы то ни было возведену на то достоинство, к которому по рождению своему (Константин был второй сын Павла I. — Авт.) могу иметь право; осмеливаюсь просить Вашего Императорского Величества передать сие право тому, кому оно принадлежит после меня и тем самым утвердить навсегда непоколебимое положение нашего государства».
    Только примерно три недели спустя, 2 февраля, Александр ответил брату коротким письмом: «Любезнейший брат. С должным вниманием читал я письмо ваше. Умев всегда ценить возвышенные чувства вашей доброй души, сие письмо меня не удивило. Оно мне дало доказательство искренней любви вашей к государству и попечения о непоколебимом спокойствии оного. По вашему желанию предъявил я письмо сие любезнейшей родительнице нашей. Она его читала с тем же, как и я, чувством признательности к почтенным побуждениям, вас руководившим. Нам обоим остается, уважив причины вами изъявленные, дать полную свободу вам следовать непоколебимому решению вашему, прося всемогущего Бога, дабы он благословил последствия столь чистейших намерений».
    «На этом, — замечает Н.К. Шильдер, — пока дело остановилось. Только в 1823 году император Александр, томимый предчувствием близкой кончины, пожелал облечь силою закона семейное распоряжение, условленное им с цесаревичем».
    Как же облек «силою закона» это «распоряжение» император?
    А никак!
    Лишь через несколько месяцев Александр, «томимый (по загадочному выражению Н. К. Шильдера) предчувствием близкой кончины», поручил митрополиту Филарету составить манифест о назначении великого князя Николая Павловича престолонаследником, запечатал манифест в конверт, на котором собственноручно сделал надпись: «Хранить в Успенском соборе с государственными актами до востребования моего, а в случае моей кончины открыть Московскому епархиальному архиерею и Московскому генерал-губернатору в Успенском соборе прежде всякого другого действия».
    Филарета удивила таинственность: как согласовать восшествие на престол, которое вероятнее всего могло произойти в Петербурге, с манифестом, тайно хранящимся в Москве? По его настоятельному совету были сделаны три копии манифеста, кои направили в Петербург — в Государственный совет, Синод и Сенат.
    Многие исследователи считают, что поведение Александра в этом деле было весьма загадочным. Г. Василич, автор книги «Император Александр I и старец Федор Кузьмич», весьма прозрачно намекает в связи с этим, что император находился в состоянии, близком к психическому расстройству, и приводит в подтверждение своего взгляда слова современников о том, что в то время государь пребывал «как бы в душевном затмении», которое Меттерних в своих записках назвал «утомлением жизнью».
    Однако можно с уверенностью сказать, что психического расстройства (в том смысле, в каком предполагает Г. Василич) не было. Об этом свидетельствует все дальнейшее поведение императора — вплоть до таганрогской драмы. Что же касается «душевного затмения», «утомления жизнью», так же как и увлечения архимандритом Фотием, то все это вполне гармонирует с постепенно укреплявшимся в душе императора намерением удалиться от мира сего под влиянием все более охватывающего его мистицизма.
    Следует отметить, что обнародование манифеста о передаче права престолонаследия Николаю Павловичу являлось само по себе весьма решительным шагом. Александр, не отличавшийся, как известно, сильной волей, заколебался. Одно дело высказывать в кругу родственников и близких друзей намерение оставить трон, а другое — опубликование манифеста, — это представлялось ему чем-то вроде пролога к своему собственному всенародному отречению.
    Прежде чем закончить рассмотрение первого вопроса, обратим внимание на следующие строки из дневника императрицы Александры Федоровны, супруги Николая Павловича, написанные 15 августа 1826 года во время коронации в Москве: «Наверно при виде народа я буду думать о том, как покойный император, говоря нам однажды о своем отречении, сказал: «Как я буду радоваться, когда я увижу вас проезжающими мимо меня, и я, потерянный в толпе, буду кричать вам «ура!».
    Итак, имел ли император Александр I намерение оставить трон и удалиться от мира?
    На этот вопрос можно с полным основанием ответить: да, безусловно, он имел намерение отречься от престола.
5
    Можно не без оснований предположить, что весной и летом 1825 года, во многих отношениях знаменательного, Александр почувствовал прилив энергии, достаточный для того, чтобы привести в исполнение свой замысел — уйти от государственных дел. И он начал действовать!
    1 сентября он выехал из Петербурга в Таганрог. Отъезд был связан с болезнью супруги императора Елизаветы Алексеевны. Врачи настоятельно рекомендовали ей прожить зиму на юге. Правда, никто из врачей не советовал ей именно Таганрог, они указывали на Италию, южную Францию или, на худой конец, южную Россию (например, Крым). И уж вряд ли, говоря о юге России, кто-либо из них имел в виду побережье Азовского моря, славящегося своими ветрами, а в зимнюю пору и стужами да снежными заносами. По-видимому, Таганрог был выбран самим императором, побывавшим там еще в мае 1818 года.
    Как бы то ни было, отъезд состоялся, причем, как отмечает Г. Василич, «при совершенно исключительных обстоятельствах».
    В далекий путь Александр отправился один, без свиты. Он покинул свой Каменноостровский дворец. Стояла ночь. Улицы столицы были пустынны. На Троицком мосту государь приказал кучеру Илье Байкому остановиться, помолился на крепостной собор Петра и Павла, затем, любуясь видом Зимнего дворца и набережной Невы, проговорил:
    — Какой прекрасный вид, какое великолепное здание!
    «Заметно было, — вспоминал кучер, — что эти слова он произнес с каким-то глубоким чувством и скрытым предчувствием…»
    В пятом часу коляска подъехала к Александро-Невской лавре. У входа императора встретил митрополит Серафим, архимандриты, монашеская братия. Александр в фуражке, шинели и сюртуке, без шпаги, поспешно вышел из коляски, приложился к кресту, был окроплен святой водой, принял благословение от митрополита и, приказав запереть за собой ворота, направился к собору. Монахи пели тропарь: «Спаси, Господи, люди Твоя». Войдя в собор, государь остановился перед ракою святого Александра Невского.
    «Когда наступило время пения св. Евангелия, — пишет историк Н.К. Шильдер, — император, приблизившись к митрополиту, сказал: «Положите мне Евангелие на голову» и с сими словами стал на колени под Евангелие».
    По окончании молебна государь приложился к образу Александра Невского и раскланялся с присутствовавшими в соборе.
    Митрополит представил государю схимника — «достопочтенного отца Алексея»; тот попросил императора удостоить своим посещением его скромную келью. Государь приглашение принял.
    В келье глазам Александра представилась мрачная картина: пол и все стены до половины были покрыты черным сукном. С левой стороны у стены виднелось Распятие, у другой стены стояла длинная, также черная деревянная скамейка. Печальную обитель схимника тускло освещала горевшая перед иконами лампада. Монах-аскет пал пред Распятием и, обращаясь к своему высокому гостю, сказал:
    — Государь, молись.
    Александр положил три земных поклона, а схимник, взяв крест, осенил государя.
    Император спросил вполголоса митрополита:
    — Все ли здесь имущество схимника? Где он спит? Я не вижу постели.
    Митрополит ответил:
    — Спит он на полу, пред сим Распятием.
    Схимник, слышавший эти слова, сказал:
    — Нет, государь, у меня есть постель. Пойдем, я покажу.
    Он повел Александра за перегородку. Там, в крохотной комнатушке, на столе стоял черный гроб, в котором лежали свечи, схима и все относящееся к погребению.
    — Смотри, — молвил отец Алексей, — вот постель моя. — Помолчав, добавил: — И не только моя. Постель для всех нас. В нее все мы, государь, ляжем и будем спать долго.
    Александр вышел из кельи.
    Садясь в коляску, он поднял к небу глаза, наполненные слезами, и, обратясь еще раз к митрополиту и монахам, сказал: «Помолитесь обо мне и жене моей». До самых ворот он ехал с непокрытой головой, часто оборачивался, кланялся и крестился, смотря на собор.
    Перед выездом из Петербурга Александр приказал кучеру остановиться у заставы, привстал в коляске и, повернувшись назад, в задумчивости глядел на город, как бы прощаясь с ним. «Было ли то грустное предчувствие, навеянное встречей со схимником, была ли то твердая решимость не возвращаться более императором — кто может решить этот загадочный вопрос?» — пишет историк.
    Здесь уместно отметить одно весьма интересное обстоятельство. Повествуя о посещении императором Лавры, иностранные историки указывают, будто Александр перед отъездом из Петербурга служил панихиду. По этому поводу историк Н.К. Шильдер пишет, что, не зная порядка и смысла нашего благослужения, они перепутали напутственный молебен с панихидой. Но нельзя не удивляться, что профессор М.И. Богданович в своей истории жизни Александра I… нашел возможным повторить подобное утверждение иностранцев!
    Тут следует разобраться: кто присутствовал при таинственном богослужении в соборе глубокой ночью 1 сентября? Митрополит, архимандриты, монахи. Не было никого из свиты (она присоединилась к императору позже, уже в пути), никто из светских людей и тем более — никого из иностранцев, которые могли бы перепутать молебен с панихидой. Хотя, кстати сказать, как бы ни был невежествен иностранец в православных обрядах, вряд ли могло прийти ему в голову, что при отъезде государя в путешествие служат панихиду (messe de morts), а не молебен (Те Deum).
    С чьих же слов могли иностранные историки и наш православный профессор напечатать в своих сочинениях, что служилась именно панихида, а не молебен? Только со слов присутствующих, конечно! Но ведь все они были духовные православные лица, не могли же они перепутать панихиду с молебном! А Богданов разве не исправил бы ошибки своих зарубежных коллег, если бы у него не было данных о том, что служилась именно панихида. Наконец, сам факт, что Александр, часто уезжавший из Петербурга на продолжительные сроки и по религиозности своей всегда напутствовавший свои отъезды молебнами в присутствии близких людей, — на этот раз приехал в Лавру далеко заполночь совсем один, да еще велел запереть за собой ворота, — разве этот факт не указывает на то, что в ту ночь в соборе происходило нечто необычное? Все это наводит на более чем странные размышления. Вот уж действительно прав Г. Василич: отъезд из Петербурга состоялся при «совершенно исключительных обстоятельствах».
    Александр приехал в Таганрог 13 сентября. Десять дней спустя прибыла в Таганрог и Елизавета Алексеевна. С приездом императрицы в скромном таганрогском дворце началась тихая, спокойная жизнь.
    Эта тихая, спокойная жизнь продолжалась, однако, не долго — чуть менее месяца. Императором снова овладела свойственная ему «охота к перемене мест». 11 октября он уехал на Землю Войска Донского, где пробыл до 15 октября, а затем отправился в Крым — по приглашению новороссийского генерал-губернатора графа М.С. Воронцова.
    20 октября в сопровождении генерал-адъютанта И.И. Димича, лейб-медика Я.В. Виллие, доктора Д.К. Тарасова и вагенмейстера Соломки император выехал из Таганрога в Крым. В первые дни все шло благополучно, Александр был весел и разговорчив.
    Посетили Мариуполь, Симферополь, Гурзуф, Никитский сад и Орианду.
    Вот что пишет в этой связи Н.К. Шильдер: «Там, по-видимому, Александр нашел тот уголок в Европе, о котором некогда мечтал и где желал бы навсегда поселиться. Вообще, со времени переезда в Таганрог казалось, что государь снова возвратился к прежним своим мечтам и помышлял об удалении в частную жизнь. «Я скоро переселюсь в Крым, — говорил Александр, — я буду жить честным человеком. Я отслужил двадцать пять лет, и солдату в этот срок дают отставку…»
    Побывав у Воронцова в Алупке, Александр верхом доехал до Байдар, откуда вместе с Дибичем отправился в Балаклаву — в коляске.
    Из Балаклавы император проследовал до места, откуда идет дорога в Георгиевский монастырь. Там он опять сел на лошадь, отпустил свиту в Севастополь и, взяв с собой фельдъегеря Годефроа, в мундире, без шинели, направился в монастырь. Это было 27 октября в 6 часов пополудни. День был теплый и прекрасный, но к вечеру подул ветер, сильно похолодало. Н.К. Шильдер утверждает: «Не подлежит сомнению, что император Александр простудился во время этой неосторожной и несвоевременной поездке в Георгиевский монастырь, и таким образом утомительные переезды 27 октября послужили исходной точкой поразившего его вскоре смертельного недуга».
    С описания этой поездки императора в Георгиевский монастырь историк начинает, что называется, путаться. Он и сам откровенно признается: «Вообще следует заметить, что трудно согласовать между собой рассказы о последних месяцах жизни Александра: на каждом шагу встречаются противоречия, недомолвки, очевидные неточности и даже несообразности».
    Обратим особое внимание на то обстоятельство, что начиная именно с этого дня, 27 октября, считающегося днем роковой для императора простуды, противоречия в воспоминаниях современников становятся исключительно резкими. Вот для примера два описания этого дня.
    В «Воспоминаниях моей жизни» почетного лейб-хирурга Д.К. Тарасова читаем: «Наступила темнота, и холодный ветер усиливался, становился порывистым, а государь все не возвращался (из Георгиевского монастыря. — Авт.). Все ожидавшие его местные начальники и свита начали беспокоиться, не зная, чему приписывать такое замедление в приезде императора. Адмирал Грейг приказал полицеймейстеру поспешить с факелами навстречу к императору, чтобы освещать ему дорогу. Наконец, ровно в 8 часов прибыл государь. Приняв адмирала Грейга и коменданта в зале, Александр направился прямо в кабинет, приказав поскорее подать себе чаю, от обеда же отказался…»
    В «Последних днях жизни Александра I» — книге, изданной Заикиным в 1827 году, говорится следующее: «Вечером, в 10-м часу, при свете факелов прибыл (Александр. — Авт.) в Севастополь, посетил храм божий и, при свете факелов, делал смотр морским полкам. Потом спросил обедать, но ничего не кушал, а занялся приказаниями на следующий день».
    Более разительного противоречия, чем то, которое обнаруживается в этих источниках, трудно себе представить. Между тем первый источник — воспоминания очевидца, доктора Тарасова, второй — официальный рассказ.
    Что же происходило в последующие дни?
    Тарасов дает подробное описание последующих дней, подчеркивая при этом, что государь «ни мне, ни Виллие не жаловался на какое-либо расстройство в своем здоровье», он «казался совершенно здоровым, был весьма весел» и т. д.
    А «История болезни и последние дни жизни императора Александра» (перевод с французского, неизвестный автор) отмечает, что «болезнь ухудшилась в течении последующих дней». Между прочим, этот документ весьма загадочен: кто и когда его составил? Общий тон «Истории болезни» производит такое впечатление, что автор нарочито старается доказать (вопреки показаниям врачей), что государь простудился в Севастополе.
    «История болезни» составлена, конечно, после 19 ноября. Можно с уверенностью сказать, что автор ее был не в свите государя, а в свите императрицы, и уж во всяком случае жил не во дворце. Очень характерна одна фраза в конце документа: «Я пишу не для общества, а для себя и своих друзей». Такое утверждение, однако, не вяжется с тем обстоятельством, что «История болезни» оказалась… в государственном архиве. Она скорее производит впечатление меморандума, составленного по особому, так сказать, заказу на основании «самых достоверных сведений», как о том упоминается в заголовке, а вовсе не представляет «записки для себя и своих друзей»…
    3 ноября по пути из Крыма в Таганрог в селе Знаменском, неподалеку от Орехова, император встретил фельдъегеря Маскова с бумагами из Петербурга. Приняв бумаги, Александр приказал Маскову сопровождать его в Таганрог. По дороге ямщик, везший Маскова, погнал лошадей — да так, что на повороте вывалил седока из брички, причем весьма неудачно: фельдъегерь, ударившись при падении головой о землю, остался лежать без движения. Император приказал доктору Тарасову немедленно оказать пострадавшему помощь. Но помощь запоздала. Масков получил смертельный удар.
    Выслушав донесение доктора о кончине фельдъегеря, император с огорчением сказал:
    — Какое несчастье, очень жаль этого человека!
    «При этом, — пишет Тарасов в воспоминаниях, — я не мог не заметить в государе необыкновенного выражения в чертах его лица, хорошо изученного мной в продолжение многих лет; оно представляло что-то тревожное и вместе болезненное, выражающее чувство лихорадочного озноба».
    4 ноября в 7 часов вечера император прибыл в Мариуполь. В 10-м часу он потребовал к себе лейб-медика Виллие, который нашел его «в полном развитии лихорадочного пароксизма».
    Тарасов замечает: «Виллие был крайне встревожен положением государя… и наконец решился дать государю стакан крепкого пунша с ромом, уложил его в постель и покрыл сколько можно теплее».
    Утром Виллие предложил императору остаться в Мариуполе, но тот не согласился: он спешил к императрице, ожидавшей его 5 ноября — так было назначено по намеченному ранее маршруту. Утром 5 ноября после «лихорадочного пароксизма» чувствовал утомление и слабость. Часу в десятом утра в закрытой коляске с медвежьей полостью, в теплой шинели, он отправился из Мариуполя. В Таганрог Александр прибыл в седьмом часу вечера 5 ноября.
    С этого числа начинает вести свой дневник-журнал князь П.М. Волконский.
6
    Самыми важными документами, относящимися к таганрогской драме, которые могут дать основание признать факт кончины Александра в Таганроге, являются дневник-журнал П.М. Волконского, записки лейб-медика Я.В. Виллие, и также доктора Д.К. Тарасова и императрицы Елизаветы Алексеевны. На кое-какие размышления наводит «История болезни» (упомянутый выше перевод с французского). Если излагать события день за днем, основываясь на этих документах, то нельзя не заметить, что все они либо дополняют один другой, либо резко противоречат друг другу. На данное обстоятельство и стоит обратить внимание.
    Относительно ночи с 5 на 6-е ноября лейб-медик Виллие пишет в своих записках: «Ночь прошла дурно. Отказ принять лекарство. Он приводит меня в отчаяние. Страшусь, что такое упорство не имело бы когда-нибудь дурных последствий».
    Между тем Елизавета Алексеевна отмечает: «В пятницу утром он прислал мне сказать, что провел ночь хорошо». В таком же противоречии со словами Виллие находится и запись Волконского.
    Описывая день 6 ноября, князь Волконский противоречит императрице и Виллие, которые, в свою очередь, противоречат друг другу. Волконский утверждает, что он, встав из-за стола вместе с Виллие, оставался с Виллие у государя. Императрица пишет, что Виллие был один, а потом пришла она и уговорила государя принять пилюли. Волконский же пришел значительно позже. Виллие не упоминает о присутствии ни императрицы, ни Волконского.
    Лейб-медик в силу краткости своих заметок мог, конечно, не упоминать о Волконском и даже об императрице. Но чтобы Волконский в своем дневнике — официальном журнале, в котором он отмечал все свидания Александра с супругой, не упомянул бы о ней, — это странно. Так же, впрочем, как и утверждение императрицы, что она оставалась у императора вдвоем с Виллие, а Волконский пришел значительно позже.
    Князь Волконский расходится с Елизаветой Алексеевной еще в одном. Он пишет, что «лекарство произвело действие и государь почувствовал облегчение, был весьма весел, доволен лекарством…
    Потом изволил позвать императрицу, которая осталась одна у его величества до 4 часов вечера».
    Между тем императрица утверждает: «Мы оставались одни до 7 часов вечера с 4-х часов, когда он мне сказал, чтобы я его оставила, т. к. приближается действие лекарства. Я ему сказала: «Я вас увижу?» «Да, сегодня вечером». Но так как он не присылал за мной и позже 9 часов вечера, я велела позвать Виллие, который мне сказал, что лекарство подействовало хорошо и что он после заснул и еще спит. Виллие начал весело болтать, наконец, я ему поручила сказать, если он увидит его по пробуждении, что поздно и что ложусь спать».
    10 ноября Волконский сделал в своем дневнике следующую запись: «Государь проводил ночь изрядно, но к утру сделалось хуже. В 8 часов принял шесть слабительных пилюль, в 11 часов утра, вставая с постели за нуждою, получил обморок и весьма ослабел. Во весь день продолжался жар, к вечеру сделался сильный пот и забывчивость, от чего мало уже и почти совсем не говорил».
    Эти строки Волконского резко расходятся со словами императрицы: она подтверждает, что императору днем было нехорошо, но к вечеру, то есть именно тогда, когда, по словам Волконского, государь впал в «забывчивость» и «почти совсем не говорил», по ее словам: «Переменив белье, он послал за мною; он лежал на диване в своем кабинете и выглядел поразительно хорошо сравнительно с тем, как он выглядел днем».
    Эти слова убеждают в том, что утверждение Волконского не соответствует истине. Что касается лейб-медика, то 10 ноября он пишет следующие весьма знаменательные строки: «Начиная с 8 числа я замечаю, что что-то такое другое его занимает больше, чем его выздоровление, и беспокоит его мысли».
    Между прочим, в «Истории болезни» (неизвестного автора) за то же число даются сведения, идущие вразрез со словами Волконского и императрицы, но зато в известной степени подтверждающие мнение Виллие, о том что государь был чем-то озабочен: «Ночь была нехорошая, но утром 10-го последовало улучшение. У императора в обращении к докторам вырвались такие слова: надо считаться с моими нервами, которые слишком расстроены и без того, лекарства расстроят их еще больше».
    Записки императрицы за 11 ноября подтверждают улучшение здоровья государя и заканчиваются так: «Около пяти часов я послала за Виллие и спросила его, как обстоит дело. Виллие был весел, он сказал мне, что у него (императора) жар, но что я должна войти, что он не в таком состоянии, как накануне».
    Запомни, читатель, это число — 11 ноября. Именно на этом дне записки императрицы обрываются!
    12 ноября лейб-медик пишет следующие строки, начинающиеся довольно странной фразой: «Как я припоминаю (курсив наш), сегодня ночью я выписал лекарства для завтрашнего утра, если мы сможем посредством хитрости убедить его принимать их. Это жестоко. Нет человеческой власти, которая могла бы сделать этого человека благоразумным. Я — несчастный».
    Лирическое выражение («как я припоминаю») не совсем понятно, но — Бог с ним. Интересно сопоставить заключительные строки дневника Волконского за этот день: «К вечеру сделалось легче» со следующими строками автора «Истории болезни»: «К вечеру лихорадка настолько усилилась, что нельзя было не предвидеть опасности».
    14 ноября Волконский записывает в дневнике: «По утру жар у государя был поменее, и его величество делал весь свой туалет и брился, как обыкновенно. Около обеда сделался опять сильный жар, и за ушами шея к голове заметно покраснела, почему г. Виллие и Строффреген предложили его величеству поставить за уши пиявки, но государь и слышать о сем не хотел, всячески был уговариваем и упрашиваем докторами, и императрицею, и мною, но всем отказал, отсылал даже с гневом, чтобы оставили его в покое, ибо нервы и без того расстроены, которые бы должно стараться успокаивать и не умножать раздражение их пустыми лекарствами».
    У Виллие находим за этот день краткую, но весьма интересную запись: «Все очень не хорошо, хотя бреда у него нет. Я хотел дать ему accide muriatique в питье, но по обыкновению получил отказ. — «Уходите». — Я заплакал, и он, увидев это, сказал: «Подойдите, мой дорогой друг. Я надеюсь, что вы не сердитесь на меня за это. У меня — мои причины».
    14 ноября в 9 часов вечера государь впервые потребовал к себе доктора Д.К. Тарасова. По этому поводу доктор пишет: «Надобно заметить, что во время болезни императора во дворце до того не бывал, а о положении его величества все подробности знал частью от баронета Виллие, не желавшего, как казалось, допустить меня в почивальню императора, а частью от лейб-медика Стоффрегена».
    Любопытно то обстоятельство, что с этого первого дня, когда записки Тарасова приобретают для нас особый интерес, они вступают в противоречие с записями Волконского. Так, князь пишет, что обморок случился в 8 часов вечера, Тарасов же утверждает, что это было утром в 7-м часу, когда император собирался бриться. Волконский пишет, что, когда императрица предложила императору причаститься, он спросил: «Разве я в опасности?», на что императрица возразила: «Нет». Тарасов же описывает эту сцену так: на предложение причаститься Александр спросил: «Кто вам сказал, что я в таком положении, что уже необходимо для меня это лекарство?» «Ваш лейб-медик Виллие», — ответила императрица.
    15 ноября Волконский записал: «Жар продолжался до 4-х часов утра. В 6 часов сделалось его величеству хуже, о чем я немедленно доложил ее величеству, которая, пришедши к государю, тотчас напомнила о духовнике и вместе с тем г-н Виллие объявил государю, что он в опасности. Его величество приказал позвать духовника и, прослушав молитвы к исповеди, попросил всех выйти. Когда все вышли, то государь изволил исповедоваться, а по окончании попросил духовника призвать императрицу, с коей вошел опять и я с ген. — ад. Дибичем и с докторами Виллие, Стоффрегеном, Тарасовым и камердинерами; государь изволил приобщиться Св. Тайн, после чего духовник, поздравляя его величество, просил его не отказывать помощь медиков и советовал по обычаю здешнему приставить пиявки. Умоляя государя не терять времени, стал с крестом в руках на колени. Государь сказал: «Встаньте» и, поцеловав крест духовника, сказал, что никогда не ощущал большего удовольствия, как в сей раз… Как жар не убавлялся, напротив того усиливался, то доктора предложили пиявки; его величество, не отказывая с тех пор ничего, употреблял все лекарства, какие ему были подносимы; начали с пиявок, коих поставили за уши 35 по обеим сторонам, что продолжалось довольно долго и крови довольно было вытянуто; жар хотя и уменьшился, но не надолго, и к ночи было еще хуже».
    Журналу Волконского противоречат записи доктора Тарасова: «Я всю ночь просидел подле больного, и, наблюдая за положением его, заметил, что император, просыпаясь по временам, читал молитвы и псалмы, не открывая глаз. В пять с половиной часов утра 15 ноября император, открыв глаза и увидев меня, спросил: «Здесь священник?» — Я тотчас сказал о сем барону Дибичу, князю Волконскому и баронету Виллие, проводившем всю ночь в приемном зале подле кабинета. Князь Волконский доложил о сем императрице, которая поспешила прибыть к государю. Все вошли в кабинет и встали при входе у дверей. Немедленно был введен протоиерей Федотов. Император, приподнявшись на левый локоть, приветствовал пастыря и просил его благословить; получив благословение, поцеловал руку священника. Потом твердым голосом сказал: «Я хочу исповедаться и приобщиться Св. Тайн; прошу исповедать меня не как императора, а как простого мирянина; извольте начать, я готов приступить к святому таинству». Затем следует описание сцены причащения и просьбы духовника о принятии лекарства. Тарасов продолжает: «К вечеру положение императора казалось несколько лучше».
    Баронет Виллие в тот день записал несколько строк: «Что за печальная моя миссия объявить ему о его близком разрушении в присутствии ее величества императрицы…» На следующий день, 16 ноября, Виллие подтверждает факт причащения и увещеваний Федотова, а также принятия императором некоторых лекарств.
    Тут нельзя не упомянуть об одном странном обстоятельстве, которое опровергает все вышеприведенные показания, в том числе и самого Виллие.
    В декабре 1840 года в Петербург приехал английский дипломат лорд Лофтус. В своих записках он упоминает о встрече с Виллие, а также и о том, что Виллие рассказывал одному общему их другу следующее: когда императору Александру с его согласия поставили пиявки, он спросил императрицу и Виллие, довольны ли они теперь. Они высказали свое удовольствие, а император вдруг сорвал с себя пиявки, которые единственно могли спасти его жизнь. Виллие сказал при этом Лофтусу, что, по-видимому, Александр искал смерти и отказывался от всех средств, которые могли отвратить ее. Вероятно, Виллие сказал еще нечто своему соотечественнику, так как лорд Лофтус пришел к заключению, что смерть Александра всегда останется необъяснимой тайной и дала повод ко многим неправдоподобным рассказам о том, что его будто бы отравили, что он кончил самоубийством или же, наконец, что его будто бы умертвили.
    Это указание английского дипломата весьма интересно: перечисляя неправдоподобные слухи, порожденные событием 19 ноября, он не упоминает в числе их исчезновение императора и похороны другого лица взамен его, хотя этот слух распространился по России сейчас же после таганрогской драмы.
    «Ночь прошла худо и почти в забытьи, — пишет Волконский 16 ноября. — В 2 часа ночи попросил лимонного мороженого, которого откушал одну ложечку, потом во весь день ему было худо; к вечеру… жар не уменьшался. Государь был все хуже, в забытьи и ничего не говорил».
    Этой краткой записи Волконского разительно противоречат строки из записок Тарасова: «Ночь государь провел несколько спокойнее. Жар был менее сильный; поставленная на затылок шпанская мушка хорошо подействовала».
    Что касается анонимного автора «Истории болезни», который все повествование ведет в мрачных тонах, то он отмечает, что «усиление лихорадки между 3 и 4 часами утра 16 ноября сопровождалось всеми признаками смерти».
    17 ноября Тарасов отмечает, что «болезнь достигла высшей степени своего развития», а императрица в тот же день написала вдовствующей государыне Марии Федоровне письмо такого содержания: «Я не была в состоянии писать Вам со вчерашней почтой. Сегодня… наступило очень решительное улучшение в состоянии здоровья императора. Вы получаете бюллетени. Следовательно, вы могли видеть, что с нами было вчера и даже еще этой ночью. Но сегодня сам Виллие говорит, что состояние здоровья нашего дорогого больного удовлетворительно».
    Но Виллие утверждает другое! Он пишет: «Чем дальше, тем хуже. Смотрите историю болезни. Князь в первый раз завладел моей постелью, чтобы быть ближе к императору. Барон Бабич находится внизу».
    Обратите внимание, читатель, на это «завладение» Волконским постели лейб-медика именно тогда, когда, казалось бы, близость доктора, а не генерал-адъютанта была всего нужнее!
    18 ноября Виллие отмечает: «Ни малейшей надежды спасти моего обожаемого повелителя. Я предупредил императрицу и князя Волконского и Дибича, которые находились — первый у себя, а последний — у камердинеров».
    И вот наступило утро 19 ноября!
    У Волконского находим такую запись: «Государь оставался в забытьи во все время до конца, в 10 часов и 50 минут испустил последний дух. Императрица закрыла ему глаза и, подержав челюсть, подвязала платком, потом изволила пойти к себе».
    У доктора Тарасова: «Утро было пасмурное и мрачное; площадь перед дворцом вся была покрыта народом, который из церквей после моления об исцелении государя приходил толпами ко дворцу, чтобы получить вести о положении государя. Государь постоянно слабел, часто открывал глаза и прямо устремлял их на императрицу и святое Распятие. Последние взоры его были настоль умилительные и выражали столь спокойное и небесное упование, что все мы, присутствующие, при безутешном рыдании, проникнуты были невыразимым благоговением. В выражении лица его не было заметно ничего земного, а райское наслаждение и не единой черты страдания. Дыхание становилось все реже и тише».
    В «Истории болезни» читаем: «В четверг, 19 ноября, день навсегда прискорбный, пароксизм закончился продолжительной агонией, к дыханию примешивались стоны, которые доказывали страдания больного, а также предсмертная икота. Дыхание становилось все короче; пять раз оно совершенно останавливалось и столько же раз возобновлялось. В три четверти одиннадцатого император испустил последний вздох в присутствии императрицы, которая оставалась одна в молитвах около своего умирающего супруга. Она оставалась около часа при бездыханном теле; это была она, которая закрыла глаза и рот покойнику».
    Из дневника Виллие: «Ее величество императрица, которая провела много часов вместе со мною, одна у кровати императора все эти дни, оставалась до тех пор, пока наступила кончина в 11 часов без десяти минут сегодняшнего утра…»
    А вот еще два свидетельства — доктора Добберта и камердинера Федорова.
    Добберт пишет: «Он умер мучительной смертью. Борьба со смертью — агония — продолжалась почти одиннадцать часов».
    По словам камердинера Федорова: «Она (императрица. — Авт.) полторы сутки находилась при императоре; за час до кончины государь, открыв глаза и видя около себя предстоящих любезнейшую царицу, барона Дибича, князя Волконского и прочих особ, не мог говорить, но память еще имел; сделал движение рукою, звал государыню, которая к нему подошла… Наконец, на исходе души великого своего супруга, сама изволила закрыть дражайшему своему царю глаза и, подвязав ему платком подбородок, залившись слезами, получила сильный обморок. Немедленно вынесли ее в другую комнату».
7
    Документы, относящиеся к болезни и смерти Александра I, считаются достоверными, на них ссылаются все исследователи, доказывая, что абсурдно отождествлять Александра и старца Федора Кузьмича.
    — Вот вам записки императрицы, вот воспоминания врачей, официальный журнал князя Волконского и «История болезни», — разве в них мало аргументов? Разве может еще оставаться хоть тень сомнения в подлинности кончины государя 19 ноября в Таганроге?
    На первый взгляд кажется, что исследователи (а их десятки и десятки) правы. Как можно возражать против показаний очевидцев! Но позволительно будет высказать такое соображение: почему известный историк Н. К. Шильдер, несомненно лучший знаток жизни императора Александра I, — почему он в своем капитальном труде «Император Александр I» допускал возможность исчезновения государя из Таганрога и «перевоплощения» его в сибирского отшельника? Ведь не мог же он увлечься «романтической сказкой», были же у него какие-то серьезные для этого основания?
    В официальном труде своем он не мог, конечно, открыто высказать свое мнение. Но во многих местах он делает на это намеки. И самые прозрачные из этих намеков — в примечаниях и приложениях к последнему, четвертому, тому его исследования.
    Чем мог руководствоваться Шильдер? Да теми же документами, которые были и есть в распоряжении исследователей-историков. Просто-напросто он подверг их тщательному и кропотливому анализу.
    Великий князь Николай Михайлович в своей книге «Легенда о кончине Александра I в образе старца Федора Кузьмича», приводя уже известные нам документы, пишет: «Почти все эти документы сходятся даже в подробностях о ходе болезни и о самой кончине государя…»
    В. Барятинский в своем исследовании «Царственный мистик» отмечает, что августейший историк был прав, когда написал в начале этой фразы осторожное «почти». Документы эти очень редко сходятся, а иногда даже очень разительно расходятся. Так, перечитайте документы, относящиеся к роковому утру 19 ноября, и вы не сможете ответить на такие вопросы — безусловно немаловажные:
    При каких обстоятельствах умер Александр — спокойно или в мучениях? в сознании или без сознания?
    Кто присутствовал при кончине? одна императрица или еще кто-нибудь?
    Как держала себя императрица после кончины супруга? спокойно или нет? плакала или нет? ушла ли она из комнаты сама или с ней сделался обморок и ее вынесли?
    Какие же ответы можно дать на эти вопросы, основываясь на «бесспорных» документах, — спрашивает В. Барятинский и отвечает: «Не знаю, не знаю, не знаю…»
    Возвратимся, однако, к документам.
    Итак, вспомним, читатель, дату — 11 ноября. Не может быть сомнения в том, что именно в этот день случилось нечто особенное. Что именно — мы пока не знаем.
    11 ноября императрица пишет: «Около пяти часов я послала за Виллие и спросила его, как обстоит дело. Виллие был весел, он сказал мне, что у него (императора) жар, но что я должна войти, что он не в таком состоянии, как накануне».
    Но — странная вещь. В тот же самый день, когда здоровью Александра вроде бы не грозила опасность, когда «Виллие был весел», а вечером она имела беседу со своим супругом, Елизавета Алексеевна пишет письмо своей матери, маркграфине Баденской, в котором есть такие строки: «Где убежище в этой жизни? Когда вы думаете, что все устроили к лучшему и можете вкусить этого лучшего, является неожиданное испытание, которое отнимает от вас возможность наслаждаться окружающим…»
    Почему же записки императрицы обрываются на этом дне? Ну, а если было продолжение? Наверняка оно должно было быть!
    Записки императрицы хранились в собственной Его Величества библиотеке, Николай I был с ними знаком, это бесспорно. Но, по словам одного из современников, которому нет оснований не верить, Николай любил «уничтожать многое, касающееся брата, и между прочим весь дневник императрицы Марии Федоровны». Так, может быть, он уничтожил также и продолжение записок Елизаветы Алексеевны?
    Николай I уничтожил документы, относящиеся к последним годам жизни своего старшего брата, и преимущественно те, которые были не официальными, а частными, семейными, интимными. А записки Елизаветы Алексеевны носили как раз частный, интимный характер. И они были уничтожены, так как заключали в себе нечто такое, что не должно было стать достоянием потомства.
    Если в этих рассуждениях есть ошибка, — размышляет Барятинский, — если, допустим, Елизавета Алексеевна прекратила свои записки именно на этом дне, то возникает вопрос: почему? Вот уж действительно заколдованный круг!
    Разорвать этот круг может одно лишь предположение, а скорее — уверенность: разговор 11 ноября заключал в себе что-то настолько серьезное, что побудило или императрицу прекратить свои записи, или, если записи велись и дальше, Николая I уничтожить продолжение их.
    Но это еще не все.
    Князь Волконский в своем журнале отметил под датой 9 ноября, что «император приказал… генерал-адъютанту барону Дибичу писать в Варшаву к цесаревичу (Константину), что, возвратясь из Крыму с лихорадкою, принужден не выходить из дома, дабы не увеличивать лихорадки». И тут же князь сделал приписку: «Сие распоряжение г. Дибичу дано было 11 ноября, а не 9-го».
    Как понять эту приписку? Не надо забывать, что дневник Волконского — официальный документ. Не мог же он ошибиться на два дня, приводя такое важное указание, как уведомление цесаревича императором о своей болезни. Нет, то была не ошибка, ошибиться Волконский не мог!
    Волконский вносит поправку: «11 ноября». Почему? Либо потому, что это число по каким-то причинам особенно сильно врезалось в его память, либо потому, что князю понадобилось «пригнать» день, когда государь дал распоряжение Дибичу, к дате особенно значительной, которая когда-нибудь в будущем могла бы быть поставлена в связь с другими датами и документами, — документами… до нас не дошедшими, по крайней мере в значительной их части.
    Но нам еще придется поговорить о князе Волконском как об одном из главнейших участников таганрогской драмы. Пока ограничимся лишь одним утверждением, совершенно бесспорным: официальный журнал Волконского был написан им… «пост-фактум»! И — по особому приказанию. Он помечен 7 декабря 1825 года и послан в Петербург статс-секретарю Г.И. Вилламову с препроводительным письмом, начинающимся такими словами: «Милостивый государь Григорий Иванович. Получив отношение Вашего Превосходительства из С.-Петербурга от 27-го ноября и во исполнение высочайшей воли государыни императрицы Марии Федоровны, мне объявляемой, спешу при сем доставить собранный собственно для себя журнал о болезни в Бозе почивающего покойного государя императора Александра Павловича, который полагал хранить драгоценным памятником нахождения моего при последнем конце жизни обожаемого мною монарха, при лице которого имел счастие быть ровно 29 лет. Из сего журнала ее императорское величество изволит усмотреть, что 14-го числа покойный государь император, казалось, не полагал себя в опасности и мало вообще изволил говорить, с того же числа память его начала совершенно увядать, и с трудом выговаривал слова, когда просил пить или чего другого…»
    Продолжение этого письма мы приведем чуть позже.
    Письмо Вилламова было послано из Петербурга 27 ноября и дошло до Таганрога не ранее 6 декабря. Даже экстра-почта не могла преодолеть такое расстояние скорее чем за 9—10 дней, даже известие о смерти государя пришло в столицу лишь на девятый день — 27 ноября, т. е. в тот самый день, когда Вилламов по распоряжению вдовствующей императрицы Марии Федоровны отправил Волконскому свое письмо.
    Что же получается? Мария Федоровна, человек, как известно, большого ума и такта, получив известие о кончине сына, немедленно, не успев даже погоревать и одного часа, думает о том, что необходимы официальные подробности о болезни и смерти Александра и приказывает статс-секретарю немедленно затребовать таковые — от кого? Не от генерал-адъютанта Дибича, не от лейб-медика Виллие, которые по положению своему являются лицами, к кому официальный запрос мог бы быть обращен в первую очередь, а к князю Волконскому, личному другу императора!
    Волконский теряется, получив письмо Вилламова, понимает смысл запроса Марии Федоровны, наскоро набрасывает «официальный журнал», путает подробности, не имея времени согласовать свои показания с показаниями других лиц, и отсылает его с приложением письма.
    «Скажут — это из области фантастики, — пишет В. Барятинский. — Нет. Какое же можно дать иное объяснение содержащимся в журнале противоречиям? А как объяснить изумительную поспешность Марии Федоровны получить официальный документ? Желанием как можно скорее узнать подробности о болезни сына? Но она ведь получала бюллетени о состоянии его здоровья. Журнал Волконского несомненно был составлен задним числом, наскоро и в силу особых обстоятельств».
    А другие документы?
    Первое место занимают, конечно, записки императрицы Елизаветы Алексеевны. Но — они обрываются на загадочном 11 ноября.
    Записки Виллие также составлены задним числом, хотя с явным желанием придать им вид написанных день за днем. Характерна в этом отношении фраза от 12 ноября: «Как я припоминаю…»
    Воспоминания доктора Тарасова написаны много лет спустя и публиковались в журнале «Русская Старина» лишь в 1871–1872 годах, и, как справедливо отмечает историк Шильдер, в них «все числа перепутаны и требуют поправок». Не следует также забывать, что, по собственному признанию, Тарасов был впервые приглашен к императору только 14 ноября вечером. Многие его свидетельства идут вразрез с другими данными, — это можно объяснить тем, что воспоминания написаны через сорок с лишним лет. Но уж никак нельзя допустить, чтобы и десятилетия спустя он мог исказить факты, относящиеся к 19 ноября. Как он мог забыть обстоятельства последних минут жизни государя? А между тем в описании этих последних минут он противоречит даже «Истории болезни» неизвестного автора.
8
    Тело умершего оставалось в таганрогском дворце с 19 ноября до 11 декабря, затем было перенесено в собор Александровского монастыря и поставлено на катафалк, под балдахином, увенчанным императорской короной. В соборе по утрам и вечерам служили панихиды. Там тело оставалось до 29 декабря. В этот день печальная процессия двинулась из Таганрога на далекий север, в Петербург.
    Что же происходило в самом таганрогском дворце после рокового утра 19 ноября? Какие есть документы?
    Князь Волконский обрывает свой журнал на дне смерти. В письме статс-секретарю Вилламову он не сообщает никаких подробностей относительно того, что было во дворце после 10 часов 50 минут утра 19 ноября.
    Продолжим его письмо статс-секретарю.

    «…Касательно печальной церемонии, то я имел честь уведомить Ваше Превосходительство, что мною здесь выполнено по сие время; а вчера свинцовый гроб с телом поставлен в деревянный, обитый золотым глазетом и усыпанный шитыми императорскими гербами на том же катафалке под троном, в траурном зале. Сегодня (т. е. 7 декабря) надета порфира и золотая императорская корона. Когда окончен будет катафалк в церкви греческого монастыря, тогда тело перевезется туда, где останется впредь до высочайшего разрешения, ожидаемого из С.-Петербурга, на основании объявленного мне о том из Варшавы от 27 ноября повеления от его императорского величества государя императора Константина Павловича[1]. Мне необходимо знать, совсем ли отпевать тело при отправлении отсюда, или отпевание будет в С.-Петербурге, которое, если осмеливаюсь сказать свое мнение, приличнее полагаю сделать бы здесь, ибо хоть тело и бальзамировано, но от здешнего сырого воздуха лицо все почернело, и даже черты лица покойного совсем изменились, чрез несколько же времени еще претерпят; поэтому и думаю, что в С.-Петербурге вскрывать гроб не нужно, и в таком случае должно будет совсем отпеть, о чем прошу Вас испросить высочайшее повеление и меня уведомить через нарочного. Здоровье ее императорского величества вдовствующей государыни императрицы Елизаветы Алексеевны весьма посредственно. Вот уж несколько ночей кряду изволят худо оные проводить и чувствуют судороги в груди, принимая однако ж приписываемые г-ном Стоффрегеном лекарства. Ежедневно два раза присутствовать изволят у панихид. Фрейлине Валуевой и г-ну Стоффрегену объявлено, чтобы как можно подробнее доносили о здоровье ее императорского величества…
    Вашего Превосходительства покорнейший слуга к. Петр Волконский».

    А что происходило во дворце после смерти — так и не известно. Единственное указание: императрица ежедневно присутствовала на панихидах. Что ж, неужели не происходило никаких событий, прошло ведь столько дней до отправки письма 7 декабря!
    Это — первое, что удивляет в письме Волконского. А второе — настойчивость, с которой князь советует отпеть тело в Таганроге и, в связи с этим, — фраза: «лицо все почернело и даже черты лица покойного совсем изменились, чрез несколько же времени еще претерпят».
    Что черты лица «изменились» — это подтверждают и другие документы, но что «лицо все почернело» и что «чрез несколько же времени (т. е. при перевозе тела в Петербург) еще претерпят», — таких сведений нет ни у кого другого, — ни в записках, ни в воспоминаниях, и даже противоречат им.
    Обратим внимание: Волконский, верный друг государя, настаивает на том, чтобы гроб был запаян в Таганроге и более не открывался.
    А вот другие документы, относящиеся ко времени после трагических событий 19 ноября.
    Лейб-медик Виллие сделал такую запись 20 ноября: «Как скоро его величество скончался, даже до того, некоторые лица удостоверились в вещах и в короткое время бумаги были запечатаны».
    Маловато и — много!
    «Некоторые лица» даже до того как государь скончался, «удостоверились в вещах» и опечатали бумаги.
    Картина, нарисованная Виллие, не совсем похожа на ту, которую нарисовал доктор Тарасов: «Все светские и придворные стояли в опочивальне во всю ночь и ожидали конца этой сцене, который приближался ежеминутно».
    «Некоторые лица» — это определение заставляет скорее думать, что в момент кончины в спальне никого не было, кроме императрицы, как о том сообщает автор «Истории болезни» и о чем можно заключить также и из записок самого Виллие (от 19 ноября), и из журнала князя Волконского, который умалчивает о лицах, присутствовавших в роковую минуту, и говорит лишь об императрице, закрывшей глаза покойнику.
    И еще: Виллие, прекрасно знавших всех придворных, употребляет такое абстрактное выражение, как «некоторые лица». Странно, почему он не называет их по именам? Это могли быть: Волконский и Дибич — по занимаемому положению. И действительно, в письме Дибича на имя Константина Павловича от 19 ноября можно прочесть: «Вместе с князем Волконским мы укрыли бумаги императора».
    А что сталось с императрицей?
    20 ноября она уехала из дворца в частный дом Шихматовых, где и оставалась до 29 ноября, а затем возвратилась во дворец. В связи с ее пребыванием у Шихматовых уместно упомянуть о двух письмах неизвестного лица из семьи Шихматовых — к матери и брату.
    В них с чужих слов рассказывается о болезни и смерти императора; в общих чертах их содержание согласуется с данными других документов. Но есть в них нечто новое.
    «18-го поутру прислал князь Волконский к моему зятю просить, чтобы он приготовил свой дом на случай всеобщего несчастья для императрицы, которую они располагали перевезти к нам… Сию минуту пришла моя женщина из дворца сказать нам, что, слава Всевышнему, нашему государю императору сделалось лучше, и сейчас взяли здешнего штаб-лекаря Александровича… ибо он в моем доме пользует двадцать лет и особливо горячки чудесным образом лечит…» И еще: «Императрицу до сих пор милосердный Бог укрепляет, которую просили переехать к нам в дом, на что она не хотела согласиться и сказала князю Волконскому: «Я уверена, что вы разделяете со мной мое несчастье, но неужели вы думаете, что меня привязывала одна корона к моему мужу?
    Я прошу вас не разлучать меня с ним до тех пор, покуда есть возможность», после чего никто ее не смел просить и она оставалась целый день одна в своих комнатах и ходила беспрестанно к телу без свидетелей… На другой день опять просил ее князь переехать к нам в дом, хоть на несколько дней, на что она согласилась, и уже 4-й день у нас…»
    Оставим в стороне сообщение о докторе Александровиче, которого никто в официальных документах не упоминает, а также двусмысленную фразу императрицы, обращенную к Волконскому. Нельзя, однако, не обратить внимание на то весьма странное указание, что еще утром 18-го, когда, согласно записи Волконского в журнале, «государь стал немного посильнее, что и продолжалось до вечера», тот же Волконский просит Шихматовых приготовить их дом для императрицы. Припомним, кстати, что в ночь с 17-го на 18-е Волконский «в первый раз завладел» постелью Виллие, чтобы «быть ближе к императору».
    Есть и другие документы, и первое место среди них занимают письма Елизаветы Алексеевны к ее матери, маркграфине Баденской и к вдовствующей императрице Марии Федоровне. Не будем утомлять читателя цитированием этих писем, скажем только, что в них выражается приличествующая случаю скорбь, и ничего другого императрица не могла, конечно, написать. Можно обратить внимание лишь на одну фразу в письме к Марии Федоровне от 19 ноября: «Пока он останется здесь — и я останусь, а когда он уедет, уеду и я, если это найдут возможным». Что имела в виду императрица, написав «если это найдут возможным»? Кто найдет возможным? Вряд ли можно подразумевать при этом врачей, так как если бы Елизавета Алексеевна видела возможное препятствие к своему отъезду из Таганрога одновременно с телом покойного в совете врачей (в связи с ее нездоровьем), она, вероятно, написала бы: «если врачи найдут возможным», или, еще вернее, «если позволит состояние моего здоровья». Надо полагать, императрица имела в виду не врачей, а кого-то другого — одно или несколько лиц, от распоряжения которых зависел дальнейший распорядок дел в связи с событием 19 ноября.
    К событиям первых дней, последовавшим за смертью, относятся еще два документа: рапорт Дибича Константину Павловичу от 19 ноября и Акт о кончине императора того же числа.
    В рапорте Константину Павловичу Дибич сообщал: «С сердечным прискорбием имею долг донести Вашему императорскому величеству[2], что Всевышнему угодно было прекратить дни августейшего нашего государя императора Александра Павловича сего ноября, 19-го дня, в 10 часов 50 минут пополуночи здесь, в городе Таганроге. Имею честь представить при сем акт за подписанием находившихся при сем бедственном случае генерал-адъютантов и лейб-медиков».
    Акт о кончине подписали член Государственного совета генерал-адъютант князь Петр Волконский, начальник Главного штаба генерал-адъютант барон Дибич, тайный советник лейб-медик баронет Яков Виллие и действительный ст. советник лейб-медик Конрад Стоффреген. С акта о кончине был сделан перевод на французский язык, причем под французским текстом стоят не четыре, как под русским, а пять подписей: еще и подпись генерал-адъютанта Чернышова. Такое разночтение удивляет и невольно наводит на мысль, что для «заграницы» требовалось увеличить количество подписей — для большей, так сказать, убедительности…
    Следующий документ — протокол вскрытия тела, составленный 20 ноября. Среди девяти подписей, стоящих под протоколом, значится и подпись доктора Тарасова (пятая подпись: «Медико-хирург надворный советник Тарасов»). Это несомненно один из важнейших документов, с которым приходится считаться.
    Протокол этот надо дополнить строками из воспоминаний Н.И. Шенига, состоявшего при бароне Дибиче по квартирмейстерской части. Речь идет о бальзамировании тела.
    «21 числа, поутру в 9 часов, — пишет Шениг, — по приказанию Дибича отправился я, как старший в чине из числа моих товарищей, для присутствия при бальзамировании тела покойного государя. Вошед в кабинет, я нашел его уже раздетым на столе, и четыре гарнизонных фельдшера, вырезывая мясистые части, набивали их какими-то разваренными в спирте травами и забинтовывали широкими тесьмами… Они провели в этом занятии всю ночь, с той поры как Виллие вскрыл тело и составил протокол… Кроме вышеназванных лиц и караульного казацкого офицера никого не только в комнате, но и во всем дворце не было видно… Доктора жаловались, что ночью все разбежались (!)…»
    Казалось бы, по поводу протокола вскрытия не может быть разногласий в его оценке. Однако одно обстоятельство дает основание утверждать, что мы имеем дело с подлогом.
    Как свидетельствует Шениг, протокол был составлен лейб-медиком Виллие. Между тем в своих воспоминаниях доктор Тарасов утверждает, что протокол был составлен им, Тарасовым. Не ошибся ли Шениг, приписывая авторство протокола вскрытия Виллие как старшему по чину из присутствовавших медиков? Может быть. Но не в этом дело. Дело в том, что Тарасов утверждал, что хоть он и составлял протокол, но не подписывал его. А ведь под протоколом среди других стоит и его подпись (пятая!). Не мог же, работая над воспоминаниями, забыть Тарасов такого факта — подписывал он протокол или нет! Это исключено. Тогда возникает вопрос: каким образом его подпись появилась под протоколом? То, что подпись его была необходима, — не вызывает сомнений, это очевидно, поскольку Тарасов был в медицинском мире ближайшим после Виллие лицом к Александру Павловичу, и отсутствие его подписи выглядело бы более чем странным.
    И вот подпись его появилась — без его ведома! И он об этом не знал, ибо, когда он писал свои воспоминания, подлинник протокола с «его» подписью давно уже лежал в архиве.
    Возникает и другой вопрос: а почему Тарасов не подписал протокол? Отказался?
    Известно, что князь Волконский поручил ему бальзамировать тело покойного, Тарасов отверг это предложение, мотивируя свой отказ «сыновним чувством и благоговением к императору».
    Конечно, такая мотивировка была ничем иным, как маской, прикрывавшей настоящую причину, — ту самую, по которой он отказался подписать и сам протокол. В чем же состояла причина? Это загадка, которую трудно разгадать, если принять официальную версию таганрогской драмы. Но — мы еще вернемся к этому вопросу.
    Что же представлял собой сам протокол о вскрытии?
    Анализируя этот документ, многие исследователи приходят к выводу, что вскрыт был труп именно умершего императора. А что касается болезни, унесшей в могилу Александра I, то категорически утверждают, что это был типичный брюшной тиф.
    Предоставим слово В. Барятинскому, автору книги «Царственный мистик»:
    «Что касается меня, то, не обладая познаниями в медицине, я поступил следующим образом для правильной оценки протокола. Я сделал несколько копий протокола и разослал их выдающимся представителям русского медицинского мира с препроводительным письмом следующего содержания:
    «Обращаюсь к Вам с большой просьбой, в исполнении которой, надеюсь, Вы мне не откажете. Я в настоящее время занят одним историческим исследованием, и мне, между прочим, попался один документ, представляющий собой протокол вскрытия тела некоего лица, умершего в первой половине XIX столетия, чем и объясняется стиль этого документа. Будьте добры, прочтите этот протокол… так же как и некоторые к сему примечания и напишите мне Ваше беспристрастное заключение: от какой причины (болезни или случайности) этот человек мог скончаться. Я буду крайне признателен Вам за скорейший ответ».
    В примечаниях указывались предполагаемые причины смерти: 1) брюшной тиф; 2) сотрясение мозга от несчастного случая; 3) малярия; 4) жестокое обращение (телесные наказания).
    В. Барятинский получил четыре ответа, представляющих несомненный интерес.
    Доктор Н.И. ЧИГАЕВ: «На основании присланного протокола можно сделать весьма сомнительные предположения. Из всего отмеченного в протоколе можно предположить, что смерть последовала от удара, т. е. от кровоизлияния в мозг, но была ли тому причиной болезнь или несчастный случай — из протокола не видно… Тиф нужно исключить, т. к. при брюшном тифе обычно бывают изменения в селезенке, опухание кишечных желез и язвы на них. Малярия тоже влечет увеличение селезенки… Мое заключение не полно, но иначе и быть не может, т. к. протокол далек от научного описания и очень краток».
    Доктор М.М. МАНАСЕИН: «Протокол составлен не соответственно научным требованиям, так что причину смерти установить нельзя. Менее всего она могла бы зависеть от приведенных вами в 1 и 3-м номерах, так как 1) при брюшном тифе должны быть изменения в кишечнике и увеличение селезенки; 2) при малярии же — резкое увеличение последней, равно как исхудание в том и другом случае, а тут везде жир; при номерах 2 и 4-м (т. е. сотрясение мозга, жестокое обращение) характерны более или менее явные следы, а их нет…»
    Хирург доктор К.П. ДОМБРОВСКИЙ: «Извините, что отвечаю Вам несколько поздно, но для того, чтобы дать более определенный ответ, мне нужно было показать протокол анатому-патологу. Данные, сообщаемые в протоколе, слишком недостаточны, чтобы определить причину смерти. На основании описания органов можно только с уверенностью сказать, что смерть произошла не от брюшного тифа и не от малярии… Данные же, приводимые относительно полости черепа и мозга, также слишком незначительны и не полны, чтобы усмотреть в них причину смерти».
    Хирург доктор В.Б. ГЮББЕНЕТ:
    «…Из протокола вскрытия никак нельзя допустить смерть от тифа или малярии».
    Итак, как бы ни были скудны данные протокола вскрытия, со всей очевидностью можно заключить, что смерть не могла произойти ни от брюшного тифа, ни от малярии («крымской лихорадки»). Таким образом, протокол вскрытия коренным образом подрывает доверие к официальной версии таганрогской драмы!
9
    11 декабря тело было перевезено из дворца в собор Александровского монастыря, где и оставалось восемнадцать дней. 29 декабря печальный кортеж двинулся в Петербург по маршруту Харьков — Курск — Орел — Тула — Москва.
    Императрица Елизавета Алексеевна не сопровождала тело, она оставалась в Таганроге до 21 апреля 1826 года. Перед выступлением печальной процессии императрица сказала доктору Тарасову:
    — Я знаю всю вашу преданность и усердную службу императору и поэтому никому другому, а именно вам поручаю наблюдать за сохранением тела. Проводите гроб до самой могилы!
    Общее наблюдение за кортежем было поручено графу Орлову-Давыдову. Это задание было не из легких. Немедленно вслед за тем, как стало известно о кончине императора, по всей России, как уже отмечалось выше, внезапно распространились слухи, что император не умер, а скрылся, что в гробу везут неизвестно чей труп. Что послужило распространению таких слухов, сказать трудно, но факт остается фактом: слухи приняли угрожающие размеры. Опасались даже, что народ потребует вскрытия гроба, и граф Орлов-Давыдов, как пишет в своих воспоминаниях Тарасов, «наблюдал везде строгий порядок и военную дисциплину».
    3 февраля процессия прибыла в Москву. От Подольской заставы до центра города по обеим сторонам дороги стояли войска — с ружьями! Когда гроб был поставлен в Архангельский собор, народу собралось видимо-невидимо. Были приняты меры предосторожности: в 9 часов вечера запирали ворота Кремля и у каждого входа стояли заряженные пушки. По городу всю ночь ходили военные патрули…
    В официальном рапорте на имя барона Дибича граф Орлов-Давыдов сообщал, что во время пути до Москвы гроб не вскрывали. Впервые он был вскрыт на пути из Москвы на север на втором ночлеге в селе Чашошкове 7 февраля в 7 часов вечера. Второй осмотр был проведен по выступлении из Новгорода. Третий и последний — в деревне Бабине по приказанию императора Николая I.
    По этому поводу лейб-медик Виллие пишет: «Сегодня 26 февраля в 7 часов пополудни я производил осмотр блаженной памяти императора Александра. Раскрыв его до мундира, я не нашел ни малейшего признака химического разложения… Мускулы были крепки и тверды и сохранили свою первоначальную форму и объем. Поэтому я смею утверждать, что тело находится в совершенной сохранности, и мы обязаны этим удовлетворительным результатам точному соблюдению во время пути необходимых мер предосторожности».
    28 февраля процессия приблизилась к Царскому Селу. Ее встретил император Николай I, великий князь Михаил Павлович, принц Вильгельм Прусский, принц Оранский, высшие чины двора, духовенство и жители Царского Села. Гроб был поставлен во дворцовой церкви.
    1 марта князь А.Н. Голицын вызвал к себе доктора Тарасова:
    — Можно ли открыть гроб и может ли императорская фамилия проститься с покойным императором?
    Тарасов ответил утвердительно и заверил князя, что тело в полном порядке, так что гроб можно открыть даже для всех. В своих воспоминаниях он пишет: «Потом он сказал, что император приказал мне, чтобы в двенадцать часов ночи я при нем, графе Орлове-Давыдове, со своей аккуратностью открыл гроб и приготовил все, чтобы императорская фамилия могла вся, кроме царствующей императрицы, которая тогда была беременна, родственно проститься с покойным. В 11 часов вечера священник и все дежурные были удалены из церкви, а при дверях, вне оной, поставлены были часовые. Остались в ней: князь Голицын, граф Орлов-Давыдов, я и камердинер покойного императора Завитаев. По открытии гроба я снял атлацный матрас из ароматных трав, покрывавший все тело, почистил мундир, на который пробилось несколько ароматных специй, переменил на руках императора белые перчатки (прежние несколько изменили свой цвет), возложил на голову корону и обтер лицо, так что тело представлялось совершенно целым и не было ни малейшего признака порчи. После этого князь Голицын, сказав, чтобы мы оставались в церкви за ширмами, поспешил доложить императору. Спустя несколько минут вся императорская семья с детьми, кроме царствующей императрицы, вошли в церковь при благоговейной тишине, и все целовали в лицо и в руку покойного… При выходе императорской фамилии я снова покрыл тело ароматным матрацем и, сняв корону, закрыл гроб по-прежнему. Все дежурные и караул были снова введены в церковь и началось чтение Евангелия».
    Оставляя в стороне вопрос, насколько успешно мог наблюдать Тарасов из-за ширм за всем, что происходило в церкви, отметим следующее показание прусского генерала фон Герлаха, записанное им со слов принца Вильгельма, при особе которого он состоял: «Императрица Мария Федоровна несколько раз поцеловала руку усопшего и говорила: «Это же мой любимый сын, мой дорогой Александр!» Трижды она возвращалась к гробу и подходила к телу».
    5 марта тело было перевезено из Царского Села в Чесму, где под наблюдением Тарасова его переложили в другой гроб, а на следующий день перевезли и поставили в Казанском соборе. Здесь оно оставалось в течении семи дней, причем император Николай I запретил открывать гроб «для жителей столицы» и, как пишет Тарасов, «кажется единственно по той причине, что цвет лица государя был немного изменен в светло-каштановый».
    Приводя эту догадку Тарасова, историк Н.К. Шильдер сопоставляет слова доктора со словами Волконского из письма статс-секретарю Вилламову: «ибо хотя тело и бальзамировано, но от здешнего сырого воздуха лицо все почернело и даже черты лица покойного совсем изменились…»
    13 марта 1826 года разыгрался эпилог таганрогской драмы.
    В одиннадцать часов дня, в сильную метель, погребальное шествие направилось из Казанского собора в Петропавловскую крепость. В тот же день прошло отпевание. Во втором часу пополудни пушечные залпы известили миру, что государь император предан земле.
10
    «Итак, — пишет В. Барятинский, — пора суммировать вышеизложенное и сделать вполне определенные выводы — хотя бы по тем двум вопросам, которые были поставлены выше: имел ли Александр намерение отречься от престола и если он имел такое намерение, то привел ли он его в исполнение, находясь в Таганроге, или же действительно умер там, не осуществив задуманного?
    Первый вопрос разрешен без труда, да он никогда ни у кого не вызывал сомнений. Что касается второго вопроса, то с полным беспристрастием, взвешивая все «за» и «против», можно ответить утвердительно: да, император Александр I воспользовался своим пребыванием в Таганроге и легким недомоганием, чтобы привести свой план в исполнение. Он скрылся, предоставив хоронить чье-то чужое тело».
    Автор «Царственного мистика» приводит несколько доводов, позволивших ему прийти к такому убеждению.
    1. Постоянные противоречия, встречающиеся во всех документах, относящихся к таганрогской драме. А между тем эти документы должны были бы согласовываться даже в мелких подробностях. Ни один из документов не содержит таких точных важнейших сведений о кончине императора, как обстоятельства, при которых наступила смерть, число лиц, присутствовавших при ней, поведение императрицы и т. д.
    2. Исчезновение продолжения записок императрицы Елизаветы Алексеевны после 11 ноября. Записки эти, несомненно, были писаны также задним числом, на что указывает хотя бы такая фраза, как «он посмотрел с тем самым видом, который я наблюдала позже в ужасные минуты».
    3. Заведомо подложная подпись доктора Тарасова под протоколом вскрытия тела, потому что нельзя же в самом деле допустить, что Тарасов лгал в своих воспоминаниях, утверждая, что он протокола не подписывал.
    4. Странное и тревожное настроение и не менее странные поступки императрицы Марии Федоровны, императора Николая I и князя Волконского с Вилламовым, скороспелый и несомненно задним числом написанный «официальный дневник» князя; запрещение Николая I открыть гроб для народа в Казанском соборе; неуместные повторные восклицания Марии Федоровны в Царском Селе: «Это же мой любимый сын, мой дорогой Александр!». Почему бы матери при виде тела собственного сына понадобилось повторять такие слова, производящие впечатление: «Да право же, это он!»
    5. Немедленно после смерти распространившиеся слухи, что «везут чужое тело». Ведь почему-то такие слухи возникли! А ведь этот слух необычный. Кончина монарха часто порождает всякие пересуды и всевозможные комментарии, но только таганрогская драма породила такой слух. И слух этот, очевидно, показался народу настолько правдивым, что хотели насильно вскрыть гроб, а властям — настолько опасным, что в московском Кремле по вечерам у ворот ставили пушки, а ночью по городу ходили патрули.
    6. Протокол вскрытия тела. Врачи, давшие ответы на просьбу В. Барятинского, были известны на всю Россию, а некоторые и за границей. Редкое единодушие, с которым они отрицают возможность смерти от брюшного тифа или малярии, несомненно убеждает, что в Таганроге было вскрыто тело не Александра…
    7. Поведение самого императора, начиная с отъезда из Петербурга, его отдельные фразы и намеки. Вспомним хотя бы некоторые из них: «Я скоро переселюсь в Крым и буду жить частным человеком. Я отслужил 25 лет, и солдату в этот срок дают отставку». 14 ноября, отказавшись от лекарств, Александр сказал лейб-медику Виллие: «Надеюсь, вы не сердитесь на меня за это. У меня — мои причины». В тот же день он просил духовника: «Прошу исповедать меня не как императора, а как простого мирянина».
    Удивляет еще одно обстоятельство. После беседы с духовником, а беседовал он еще когда «болезнь» не предвещала ничего трагического, — он за все последующие четыре дня ни разу не выразил желание видеть священника и при «кончине его» священник также не присутствовал. Это совершенно не похоже на Александра, который, если бы он действительно умирал, конечно, потребовал бы к себе духовное лицо. Да и близкие к нему люди, то есть императрица и князь Волконский, несомненно, послали бы за священником — хотя бы для того, чтобы прочитать отходную молитву.
    Естественно возникает весьма существенный, пожалуй, щекотливый вопрос: если император привел свое намерение в исполнение и скрылся, то как и при каких обстоятельствах он мог это сделать?
    Великий князь Николай Михайлович в своей книге «Легенда о кончине Александра I» приводит разговор (в его присутствии) между историком Н.К. Шильдером и одним лицом, про которое великий князь пишет, что не имеет права его назвать. Это лицо, возражая историку «по целой серии его мистических загадок», сказало: «Я допускаю возможность всех ваших предположений по поводу исчезновения Александра, кроме одного, самого основного и которое мне кажется недопустимым. Как вы допускаете, чтобы можно было подменить тело императора?!» Приводя эту фразу, Николай Михайлович добавляет: «Должен и я всецело присоединиться к этому мнению и сказать, что более чем сомнительно допустить возможность подмены покойника, когда этим покойником является русский государь».
    В том-то все и дело! Подменить труп простого человека — задача нелегкая, пожалуй, невозможная: возникает масса различных юридических, полицейских, врачебных и иных препятствий. Но подменить тело императора, когда он сам этого желает — это не может встретить ни малейших препятствий. Александру достаточно было посвятить в свою тайну трех-четырех лиц, которые, распределив между собой степень участия, должны были только найти подходящего покойника, чтобы положить его в гроб вместо императора, затем своим образом действий заставлять других, непосвященных, принимать ложь за истину и, наконец, хранить молчание.
    Где-то в далеком Таганроге, в небольшом доме, при малочисленном составе свиты и прислуги, большинство которой даже не находилось во дворце, при мало-мальской осмотрительности и осторожности вся эта мистическая драма могла быть разыграна без сучка, без задоринки, не возбуждая ни в ком ни малейшего подозрения. Но, видимо, разыграна она была не во всем удачно: кто-то или не справился со своей задачей, или проговорился, или что-то прошло не совсем гладко. Возникли подозрения, поползли сразу же тревожные слухи.
    Кто могли быть лица, которых император посвятил в свою тайну и без помощи которых он не мог привести свой план в исполнение? Такими лицами были: императрица Елизавета Алексеевна, ближайший друг государя генерал-адъютант князь Волконский и один из врачей — лейб-медик Виллие либо доктор Тарасов, а может быть, и оба медика. Участие этих трех-четырех лиц было крайне необходимо!
    Что же указывает, прямо или косвенно, на их пособничество?
    Итак, первая среди названных сообщников — Елизавета Алексеевна.
    Для полноты картины надо сделать небольшое отступление.
    Когда возник вопрос о приискании Александру невесты, Екатерина II вызвала в Петербург двух принцесс Баден-Дурлах, тетка которых была первой женой Павла. В конце 1792 года принцессы прибыли в Петербург и остановились во дворе покойного Потемкина. Их приняла Екатерина, состоялись смотрины. Александру понравилась старшая из принцесс, и 9 октября сыграли свадьбу — с необычной для того времени помпой… Александру было в то время шестнадцать лет, молодой жене — пятнадцать. Великая княгиня была прекрасна, элегантна, отличалась чистотой нрава, острым умом и талантом, а также изысканным вкусом, скромностью, добродушностью и преданностью. Так отзывался о молодой супруге Елизавете Алексеевне сам Александр, будущий император.
    Вначале казалось, что брак будет счастливым. Но Александр был непостоянен — его тянуло к другим женщинам и дошло до того, что молодые супруги жили отдельно. Любовные похождения великого князя были многочисленны. Но пленила его одна женщина, которой он оставался верен почти до конца жизни. Это была жена друга его молодости, Дмитрия Нарышкина, — Мария Антоновна. Увидев ее в первый раз, Александр влюбился и — немедленно добился успеха.
    Результатом их связи было трое детей, все они, естественно, были Нарышкины, хотя обманутый муж прекрасно знал, кто отец «его» детей… Одну из дочерей, Софью, Александр очень любил, впоследствии он сделал ее графиней. Она умерла рано, семнадцати лет, чуть не дожив до свадьбы с графом Андреем Шуваловым.
    Впрочем, Мария Антоновна изменяла не только мужу, но и любовнику. Узнав об этом, Александр порвал с ней связь, и стоит лишь удивляться той любви и преданности, с которыми Елизавета Алексеевна приняла легкомысленного и заставившего ее страдать супруга. Но было уже поздно. Ничто не связывало ее с Александром, кроме того, что называется приличиями — чисто, впрочем, внешними. У каждого из супругов была своя жизнь, свои радости и печали… И вот внезапно, после многолетнего отчуждения, разыгрывается идиллия таганрогского уединения. Трудно сказать, было ли это со стороны Александра желание оставить в душе супруги хорошее по себе воспоминание, либо им руководило просто стремление в нужную минуту иметь рядом надежного человека, который «не выдаст». Загадка, ответ на которую супруги в разное время унесли в могилу. Вероятнее всего, в поездке в Таганрог сыграло роль и то и другое. На это указывают и образ действий императора, и письма императрицы.
    Тут опять вступает в памяти пресловутое 11 ноября. Вспомним: «Виллие был весел, он сказал мне, что у императора жар, но что я должна войти, что он не в таком состоянии, как накануне».
    Супруги имели продолжительный разговор, содержание его неизвестно. Но в тот же день императрица писала матери, маркграфине Баденской, письмо, поражающее загадочностью: «Где убежище в этой жизни? когда вы думаете, что все устроили к лучшему и можете вкусить этого лучшего, является неожиданное испытание, которое отнимает у вас возможность наслаждаться окружающим…»
    Туманные, полные пессимизма слова. Что за «неожиданное испытание»? Ведь не легкое же недомогание (по официальным показаниям) государя было этим испытанием!
    Странным кажется ее пребывание в доме Шихматовых, куда она переехала 20 ноября и находилась там до 29-го. Если предположить, что ее удалили из дворца только на время вскрытия и бальзамирования тела, то почему она оставалась там так долго, ведь эти операции продолжались всего два дня? Если бы она оставалась у Шихматовых до 11 декабря, это можно было бы объяснить ее желанием возвратиться во дворец после того, как тело будет перевезено в собор.
    Наконец, в письмах к своей матери и свекрови она выражает желание оставаться в Таганроге, «пока он останется, а когда он уедет, и я уеду». Так почему она не сопровождала тело в Петербург, а оставалась в Таганроге еще четыре месяца? Известно, что в те дни здоровье ее было вполне удовлетворительным, она всем распоряжалась, ездила на панихиды, «почерк ее стал тверже», как отмечал Николай I в частном письме к Волконскому.
    Безусловно, все эти факты не дают повода категорически утверждать, что Елизавета Алексеевна принимала участие в исчезновении супруга. Таких доказательств нет. Если они и были, то их просто-напросто уничтожили. Но можно смело делать предположение, что императрица была — и не могла не быть! — посвящена в тайну Александра.
    А князь Петр Михайлович Волконский?
    Мы уже знаем о его переписке с статс-секретарем Вилламовым, о его настойчивом совете закрыть гроб в Таганроге, о посещении утром 18 ноября дома Шихматовых, после того как он «впервые завладел постелью Виллие, чтобы быть поближе к императору».
    Но есть еще два существенных обстоятельства. Известно, что князь оставил после себя обширный архив дневников, записок, всевозможных документов. Часть этого архива, не представляющая никакого интереса, оказалась в собственной Его Величества библиотеке, а другая, большая часть, исчезла бесследно и была, вероятно, уничтожена Николаем Павловичем.
    И второе. Представляют интерес письма жены Волконского к императрице Марии Федоровне. Письма сохранились, к счастью, они опубликованы историком Н.К. Шильдером в приложениях к четвертому тому его труда «Император Александр I».
    Княгиня Софья Волконская приехала в Таганрог после 19 ноября — примерно в половине декабря.
    В письме от 26 декабря она, между прочим, пишет: «Кислоты, которые были применены для охраны тела, сделали его совершенно темным. Глаза значительно провалились; форма носа наиболее изменилась, так как стала немного орлиной».
    Это совсем не соответствует запискам Тарасова, но зато вполне совпадает с показаниями самого Волконского.
    В письме от 29 декабря (когда гроб с телом был перевезен в собор) княгиня констатирует, что «императрица присутствовала при последней службе и без посторонней помощи подошла к гробу», что указывает, между прочим, на вполне удовлетворительное состояние здоровья Елизаветы Алексеевны. Но самым интересным и загадочным является послание вдовствующей императрице Марии Федоровне от 31 декабря. Да простит нас читатель, но просто необходимо привести часть этого письма.
    «Я осмеливаюсь снова взяться за перо, чтобы передать Вам, государыня, с хорошей оказией подробности, о которых узнала во время моего путешествия. Я сейчас же испытала чувство сожаления, что Ваше величество не узнали о них прежде, так же как и обо всех других письмах моего мужа, которые предшествовали этим, и здесь мое сожаление еще возросло после всех новых данных, которые я узнала, и после того, что я убедилась, что несколько лиц, приближенных к императору, подозревали и скрывали вещь, которую мой муж мог один заметить более несомненно, чем другие. С его столь преданным сердцем, любившем императора в течении 29 лет кряду, с полным самоотречением, он не мог менее чем кто-либо другой — по крайней мере я так думаю — ошибиться по поводу того, что происходило в его прекрасной душе. Благосклонность, с которой Вы соизволили, государыня, выслушать меня по поводу отрывка из одного письма моего мужа, которое я по тогдашним обстоятельствам предпочла не показывать Вам во всей его полноте; та доброта, с которой Вы изволили мне ответить, и от которой, несмотря на тот момент, ничто не ускользало, останется в моей памяти, пока я буду жива; и потому я говорю самой себе теперь, что я не должна бояться ознакомить с моими письмами (т. е. мной полученными) мать наших государей, которая не посетует на меня за мое решение сообщить ей известие тяжелое, но которое она сможет доверить тому, который, быть может, найдет для себя выгодным узнать интимное наблюдение, сделанное над душевным настроением нашего возлюбленного императора. Я должна добавить, что мой муж не знает и никогда не узнает, что я пишу это письмо и что я пересылаю Вам, государыня, его письма, содержащие в себе сообщения, которые он никогда не подумает Вам сделать. Но меня утешает мысль, что то, что он видел и что составляет его глубокое убеждение по этому поводу, не будет утеряно; я осмеливаюсь Вам это доверить и Вы сделаете из этого то употребление, которое небо, Ваша мудрость и Ваше знание нашего нового государя Вам подскажут. Умоляю Вас, государыня, сохранить для меня эти последние письма моего мужа о несчастий с нами случившемся, или же, если Ваше величество сочтет лучшим — передать их запечатанными моей матери…» «Прошу Вас видеть, государыня, в этом письме… мое преклонение перед Вашей добродетелью, мою веру в Вашу душевную силу, а также уверенность, что Вы никогда никому не откроете содержание этого письма».
    Что все это означает? Какие данные, о чем княгиня узнала? Что подозревали и скрывали приближенные к Александру лица? Какие письма своего мужа княгиня Волконская читала и пересылала императрице Марии Федоровне? Кто мог найти для себя выгодным знать интимные наблюдения Волконского?
    Одно несомненно: речь идет о какой-то важной тайне, о которой Волконский был более осведомлен, чем другие окружавшие императора лица. Однако эти лица тоже что-то подозревали, и их подозрения явились неприятной неожиданностью. Очевидно также, что тайна была интимного характера, а не политического и не имела отношения к каким-либо революционным или военным заговорам, так как в последнем случае главным лицом, обо всем осведомленным, был бы не Волконский, а барон Дибич. Кроме того, тайна эта несомненно касалась пребывания государя в Таганроге: это явствует из самого письма княгини Волконской, — она пишет о письмах, полученных из Таганрога, от мужа, о данных, собранных ею по дороге, о приближенных к императору, очевидно, находившихся в Таганроге.
    А какая тайна могла быть у Александра в бытность его в Таганроге? Ведь известно все, связанное с его пребыванием в этом городе. Одного мы не знаем — содержания его частных бесед с императрицей, Волконским, Виллие и Тарасовым. Только они неоднократно оставались с ним с глазу на глаз…
    Какую роль могли играть в исчезновении Александра лейб-медик Виллие и доктор Тарасов?
    Привлечение к «делу» одного из них, а может быть, и обоих было крайне необходимым.
    Выходец из Шотландии, спокойный и сдержанный Виллие мало чем себя выдал, разве что своим дневником, написанным задним числом, да согласием совершенно стушеваться после подписания протокола вскрытия тела до самого привоза тела в Бабино. По тому официальному положению, какое он занимал, он, конечно, должен был играть первенствующую роль в событиях после 20 ноября, между тем о нем никто нигде не упоминает, и даже наблюдение за перевозом тела Елизавета Алексеевна поручила не ему, а Тарасову. Это настолько удивительно, что можно было подумать, что Виллие вообще куда-то исчез после драматических событий во дворце. Но тем не менее он оставался в Таганроге, а затем следовал с печальным кортежем до Петербурга.
    А какую роль играл доктор Тарасов? Документально известно лишь следующее: Тарасова позвали к императору лишь 14 ноября; он отказался вскрывать и бальзамировать тело, но составил протокол вскрытия, который, однако, отказался подписать, следствием чего явилось появление его заведомо подложной подписи; императрица поручила ему, Тарасову, наблюдать за телом во время перевозки на север — до погребения. Добавим к этому, что он является автором воспоминаний, в которых почти все время противоречит авторам других официальных документов и которые были напечатаны в «Русской Старине» в 1871–1872 годах — как раз в тот самый период, когда получили распространение слухи о тождестве Александра и Федора Кузьмича.
    Можно предполагать, что Тарасов был посвящен в тайну, но лишь в последнюю минуту. Не обладая хладнокровием и выдержкой своего шотландского коллеги, он, возможно, «заартачился» и выразил свой протест именно отказом подписать протокол и проводить бальзамирование, но его, видимо, «уговорили», тем более что он и поделать ничего не мог против воли императора и таких лиц, как императрица, Волконский и Виллие. Для того же, чтобы его окончательно «задобрить», ему и дали почетное задание — следить за сохранностью покойного, обязав его, таким образом, хранить молчание.
    Впрочем, это лишь предположения…
11
    Но если Александр остался жив, то чье тело было похоронено в Петропавловской крепости? Вопрос второстепенный, но все же, все же…
    В большом городе, каким является Таганрог, в конце концов не трудно было подобрать более или менее подходящего покойника — при твердо выраженной воле императора. Поиски, надо полагать, велись с 11 ноября, когда состоялся последний разговор Александра с императрицей, и закончились (предположительно) 18 ноября, когда Волконский «завладел» постелью Виллие, «чтобы быть поближе к императору». Можно представить себе такую картину: перебравшись поближе к императору, Волконский обговаривает последние детали плана, отправляется в дом Шихматовых и договаривается о переезде туда императрицы.
    19 ноября утром Александр «умер» в присутствии одной лишь императрицы, в то время как Волконский и Дибич (ни во что, конечно, не посвященный) заблаговременно опечатывают бумаги Александра. Привоз чужого тела состоялся, надо полагать, в ночь с 19 на 20 ноября, а может быть, и раньше. Между прочим, и это весьма любопытно, все официальные документы хранят молчание о том, что происходило во дворце после 11 часов утра до 7 часов вечера 20 ноября.
    Относительно «двойника» императора есть три предположения.
    Согласно первому (наиболее распространенному, но наименее вероятному), вместо Александра было положено тело фельдъегеря Маскова, умершего, как мы знаем, 3 ноября при падении из экипажа по дороге в Таганрог.
    Великий князь Николай Михайлович дает такие интересные сведения: «Во время моих бесед с покойным Николаем Карловичем Шильдером он неоднократно останавливался на этом случае (т. е. гибели фельдъегеря) и обращал мое внимание на заметку Тарасова. После ряда усилий… Шильдеру удалось напасть на след некоего Аполлона Аполлоновича Курбатова, профессора химии в Технологическом институте. Я лично пригласил профессора к себе, — пишет великий князь, — и вот что он мне передал в 1902 году, вскоре после кончины самого Шильдера. Курбатов по матери своей приходился внуком фельдъегеря Маскова, и у них в семье сложилось не то убеждение, не то предположение, что будто бы дед их, Масков, похоронен в соборе Петропавловской крепости вместо императора Александра I, что это предание ему, профессору, тоже известно и что дети Маскова допускали возможность такого предания. К сожалению, все дети Маскова давно умерли, их было пять, два сына и три дочери, также не было в живых и отца А.А. Курбатова, Аполлона Митрофановича, скончавшегося в 1857 году, и его жены, Александры Николаевны, урожденной Масковой, умершей в 90-х годах. Сам профессор (в то время уже пожилой человек) скончался в 1903 году. Других потомков как сыновей Маскова, так и дочерей мне не удалось отыскать. Во всяком случае курьезно, что такого рода предание могла вообще существовать и, по показанию Курбатова, это хранилось в семье в тайне и по понятным причинам избегалось оглашению».
    Великий князь Николай Михайлович продолжает: «В московском Лефортовском архиве я нашел не только формулярный список Маскова, но подробное донесение капитана Михайлова командиру фельдъегерского корпуса майору Васильеву, писанное 6-го ноября 1825 года из Таганрога. Оно схоже с рассказом Шильдера…, но кроме того указано точное место, где похоронен фельдъегерь Масков, а именно в том селении (с. Знаменское), где случилось с ним несчастье: «4 числа ноября предан земле в сем же означенном селении при фельдшере Вельше, который был послан по приказанию начальника главного штаба Его Высокопревосходительства генерал-адъютанта Дибича из города Орехова». Семейству Маскова пожаловано было, по Высочайшему повелению, полное содержание, которое он получал при жизни, и, кроме того, несколько раз отпускалась сумма на уплату долгов, а младшая дочь Александра (впоследствии Курбатова) определена была на казенное содержание в мещанское училище благородных девиц. «Следовательно, — заканчивает великий князь, — вне всякого сомнения, что тело погибшего фельдъегеря Маскова было похоронено на другой день после происшествия, т. е. 4 ноября, за 15 дней до кончины государя».
    Предание, хранившееся в семье Маскова, имеет некоторое правдоподобие, но весьма веским аргументом против предположения, что вместо Александра был похоронен Масков, является продолжительность промежутка времени между 4 и 19 ноября. Как могли сохранить и тайно перевезти в Таганрог труп умершего фельдъегеря? Перевезти-то смогли бы, а вот хранить в течение двух недель…
    Согласно второй версии, вместо Александра похоронили тело приговоренного к телесным наказаниям солдата таганрогского полка, не вынесшего «шпицрутенов». Это предположение также сомнительно, ибо не соответствует протоколу вскрытия тела.
    Третье предположение, которого придерживается историк Шильдер, состоит в том, что похоронено было тело солдата (или фельдфебеля) Семеновского полка, находившегося и умершего случайно в Таганроге, к тому же имевшего некоторое сходство с Александром…
    Несомненно одно: похоронено было тело кого-то, умершего за день до 19 ноября, более или менее похожего на императора, скорее всего… менее, если судить по письму княгини Волконской (провалившиеся глаза, немного орлиный нос).
    Быть может, какую-то важную роль сыграл доктор Александрович, о котором нигде, кроме частного письма из семьи Шихматовых, не упоминается. Возможно он-то, как «штаб-лекарь», то есть главный местный врач, и подыскал в одном из госпиталей города нужного покойника…
    Итак, воля «царственного мистика» была исполнена и сохранена (более или менее) в тайне. Слухи возникли еще почти у открытого гроба, и войска с артиллерией охраняли во время траурного шествия из Таганрога на север эту плохо охраненную тайну.
12
    Осенью 1836 года к кузнице, расположенной на окраине Красноуфимска (в то время Пермская губерния), подъехал всадник и, не оставляя седла, спросил кузнеца, можно ли подковать лошадь.
    Кузнец внимательно оглядел незнакомца, рослого, плечистого старика, одетого в простую крестьянскую одежду, обратил внимание на красивую, ухоженную лошадь и сказал:
    — Отчего ж нельзя? Можно… — И спросил, далеко ли путь держит мил-человек, из каких краев будет, как звать-величать. Старик ответил, что едет мир да добрых людей повидать, а звать его Федором Кузьмичом.
    Подошло несколько горожан. Все они с любопытством смотрели на незнакомца, одетого вроде бы по-простому, по-мужицки, но с виду весьма представительного — и по сему подозрительного… Кто-то на всякий случай сбегал за городовым. И повели старика в участок!
    Там старик повторил то же самое: странствует, решил мир посмотреть, а родства своего не помнит. Федор Кузьмич — и все. Был суд. За бродяжничество старика приговорили к двадцати ударам плетью да к поселению в далекую Сибирь. Не помнящий родства Федор Кузьмич безропотно перенес телесное наказание и отправился в Томскую губернию — по этапу!
    Ко времени допроса в Красноуфимске следует, вероятно, отнести рассказ крестьянки Феклы Степановны Коробейниковой, слышанный ею от самого Федора Кузьмича.
    «По какому-то случаю дано было знать императору Николаю Павловичу, и по распоряжению Его Величества был прислан великий князь Михаил Павлович. Он по приезде своем в город прямо явился в острог и первого посетил старца Федора Кузьмича и сильно оскорбился на начальствующих, хотел их привлечь к суду, но старец уговорил великого князя оставить все в забвении. Просил также, чтобы его осудили на поселение в Сибирь, что также было исполнено».
    Отметим, что никаких других данных, подтверждающих приезд великого князя на Урал, нет…
    …Путь был долог. По трудным, грязным, разбитым дорогам шел Федор Кузьмич к месту поселения и прибыл туда только 26 марта 1837 года. Он не затерялся среди ссыльных. Статная фигура, тронутые сединой волосы и борода, голубые, ясные, приветливые глаза, задушевная речь и какая-то мягкость, теплота его голоса — все это обращало на него внимание. Было странно видеть этого человека в толпе арестантов — так казался он далек от кандального звона да грубой ругани. Арестанты сначала посматривали на него косо, но потом привыкли и — полюбили. Да и было за что! Он был внимателен ко всем, шел туда, где видел горе и страдание, ухаживал за больными, со всеми делился тем, что имел сам. К нему обращались за советами, и он каждому находил ласковые слова, ободрял упавших духом…
    С 43-й партией ссыльных он прибыл в Боготольскую волость Томской губернии и был помещен на жительство на казенный Краснореченский винокуренный завод, хотя и был приписан к деревне Зерцалы. На заводе Федор Кузьмич прожил около пяти лет, а в 1842 году переехал в Белоярскую станицу и поселился у Семена Николаевича Сидорова. Местные крестьяне, обратив на старца внимание, стали переманивать его каждый к себе, обещая всяческие блага. Эта назойливость утомляла старца и он, прожив у Сидорова несколько месяцев, перебрался в Зерцалы, поселившись в доме бывшего каторжника Ивана Иванова. И здесь стало повторяться то же самое — Федора Кузьмича буквально осаждали почитатели, и тогда Иванов построил для него келью за деревней, куда старец и переселился, но жил там только урывками, постоянно отлучаясь в соседние деревни: владела им тяга к перемене мест!
    Переходя из деревни в деревню, Федор Кузьмич делал все, что может делать хорошо воспитанный и образованный человек. Он учил крестьянских детей грамоте, знакомил их со Священным Писанием, историей и географией. Взрослых он удивлял религиозными беседами, рассказами из отечественной истории, а больше всего о военных походах и сражениях, причем незаметно для самого себя вдавался в такие мельчайшие подробности, что возбуждал всеобщее недоумение: откуда мог знать он такие тонкости? В разговорах он знакомил крестьян с их правами и обязанностями, учил уважать власть, и вместе с тем низводил высоких государственных деятелей до уровня обыкновенных смертных.
    — И цари, и полководцы, и архиереи, — говорил старец, — такие же люди, как вы, только Богу угодно было одних наделить властью великою, а другим предназначил жить под их постоянным покровительством.
    Летом 1843 года он ушел в енисейскую тайгу на золотые прииски и проработал там несколько месяцев. Приисками управлял Асташев, впоследствии известный в Сибири золотопромышленник. Он выделял Федора Кузьмича из числа всех работников и относился к нему с большим уважением.
    В келье, построенной Ивановым, Федор Кузьмич прожил шесть лет, а затем богатый и очень уважаемый в округе крестьянин Иван Гаврилович Латышев пригласил его к себе; в двух верстах от села Краснореченское, на самом берегу Чулыма, на пасеке, построил ему келью, где старец и поселился.
    У Латышева Федор Кузьмич прожил восемь лет, впрочем — не на одном месте. Так, в 1851 году он попросил Латышева перенести его келью в тайгу, в 1854 году снова перебрался на Красную Речку, где Иван Гаврилович построил ему новую келью — в чащобе, в стороне от дороги.
    Популярность Федора Кузьмича была необыкновенно широкой. В старину в Сибири мало интересовались прошлым человека. Русское население вело свою историю от первопроходцев, от ссыльных или беглых отцов, дедов и прадедов. Там было множество не помнящих родства, ими мало кто интересовался, а к бродягам и странникам относились даже с уважением, как к обиженным судьбой. Всякие намеки на знатное происхождение или высокие посты воспринимались либо критически, либо с полным равнодушием… Поэтому человеку надо было обладать редкими качествами, чтобы возбудить всеобщее внимание. Старец был таким человеком!
    По воспоминаниям знавших старца людей, в еде он был неприхотлив, питался скудно. Почитатели его почти ежедневно приносили ему пищу, по праздникам заваливали пирогами и лепешками. Федор Кузьмич охотно принимал все это, но, отведав немного, оставлял, как он выражался, «для гостей», и затем все раздавал заходившим к нему бродягам и странникам. Однажды одна из его почитательниц принесла ему жирный пирог с нельмой и засомневалась:
    — Отведаешь ли пирога-то с нельмушкой? Жирный, однако…
    — Отчего ж не отведать? Я вовсе не такой постник, как думают.
    Не отказывался он и от мяса, но ел очень мало, а особенным лакомством считал оладьи с сахаром.
    — От таких оладий не отказался бы и сам государь… — говорил старец усмехаясь.
    Вина не употреблял ни капли, не курил, хотя коренные сибиряки начинали курить с малых лет.
    Костюм его состоял из грубой холщовой рубахи, подпоясанной ремешком, таких же штанов, обыкновенных кожаных туфель. Иногда поверх рубахи надевал длинный темно-синий суконный халат, зимой носил старую сибирскую доху. Федор Кузьмич отличался аккуратностью, одежда его всегда была чистой, в жилище своем не выносил никакого беспорядка.
    У себя в келье старец принимал всех приходящих к нему за советами, и редко кому отказывал в приеме. Денег «за услуги» никогда не брал, да и вообще не имел их, советы давал безвозмездно. А разговаривал с незнакомцами всегда стоя или прохаживаясь по комнате, положив руки на бедра, или придерживая одной рукой грудь.
    Церковную службу Федор Кузьмич посещал очень аккуратно, но никогда не ходил к исповеди и причастию, чем и возбуждал было всех местных духовных лиц. Но позже оказалось, что у старца был постоянный духовник — протоиерей красноярской кладбищенской церкви отец Петр (отец Петр Попов позже стал красноярским епископом Павлом). Он заезжал к старцу два-три раза в году, иногда подолгу оставался у старца, беседовал о нем с крестьянами, просил их относиться к старцу с уважением, так как, по его словам, это был «великий угодник Божий»…
    Ко времени пребывания старца у Латышева относится множество рассказов о нем современников и лиц, знавших его.
    Преосвященный Макарий, епископ Томский и Барнаульский, со слов одной старицы, лично знавшей Федора Кузьмича, рассказывал: «Федор Кузьмич обладал большой физической силой: так, при метании сена поднимал на вилы чуть ли не копну сена и метал это на стог, не опирая конца вил сперва в землю, как обыкновенно это делают метатели сена, а поднимал всю тяжесть на руках, что приводило в удивление зрителей…»
    Крестьянин села Боготол, некто Булатов, который неоднократно посещал Федора Кузьмича, человек весьма почтенный, словам которого можно верить, высказывал о старце мнение как о важном лице, принявшем на себя добровольно обет молчания и со смирением переносившем все наказания и лишения ссыльного. Он нисколько не скрывал бытовавшего в этом краю мнения, что это не кто иной, как император Александр I, но положительных доказательств тому никто привести не мог.
    «Преосвященный Афанасий, епископ Иркутский, в бытность свою в селе Краснореченском, пожелал видеться со старцем и попросил у хозяина, Латышева, лошадь. Запрягли лошадь в маленькую одноколку и тотчас же послали за старцем. Когда старец подъехал к Латышевскому крыльцу, владыка вышел встречать его на крыльцо. Выйдя из одноколки, старец поклонился епископу в ноги, а тот старцу, они взяли друг у друга правую руку и поцеловались, как целуются между собой священники. Затем епископ, уступая дорогу старцу, спросил его идти впереди, но старец не соглашался; наконец, епископ, взяв старца за правую руку, ввел его в горницу и начали в горнице ходить, взявшись за руки, как два брата. Ходили они долго, много говорили даже не по-нашенски, не по-русски, и смеялись. Мы тогда стали дивиться, кто такой наш старец, что ходит так с епископом и говорит не по-нашенски».
    Афанасий после этой первой встречи неоднократно приезжал к Федору Кузьмичу, останавливался в его келье и проживал у него иногда по нескольку дней.
    «Старец называл себя бродягой и говорил, что свои картины купил у какого-то князя Волконского».
    Картины, о которых говорится в этом сообщении, — две гравюры. Одна из них, изображающая икону Почаевской Божьей Матери, интересна тем, что на ней есть инициалы AI на престольных облачениях в тех изображениях чудес, которые совершались в храме. Гравюра напечатана в 1855 году с дозволения цензора, но где — неизвестно, так как левый нижний угол гравюры сгорел в 1887 году по неосторожности купца Хромова (о нем речь впереди), у которого гравюра хранилась после смерти старца. О каком князе Волконском идет речь — неизвестно; во всяком случае, не о генерал-адъютанте Волконском, так как в конце пятидесятых годов его уже не было в живых.
    «Однажды на пасеке Латышева у него был граф Толстой, который приехал к нему утром, просидел до позднего вечера, но о чем говорили они между собой — неизвестно».
    «Однажды старец Федор приходит к Парамонову (церковный староста в селе Краснореченском). У Парамонова в это время жил солдат Оленьев. Увидев из окна проходившего в дом Федора Кузьмича, он спросил у бывших в избе крестьян: «Кто это?» Затем, бросившись в избу вперед старца с криком «это царь наш, батюшка Александр Павлович!» — отдал ему честь по-военному. Тогда старец сказал ему: «Мне не следует воздавать воинские почести, я бродяга. Тебя за это возьмут в острог…»
    Федор Степанович Голубев свидетельствует, что старец сказал ему: «Многие говорят про меня, что я из архиереев, напрасно они говорят это — я из людей гражданских». В это время в солдатской казарме играла музыка. Старец сказал: «Вот, любезный, нынче и музыка-то другого направления, а в старину была хуже». Видно было, что он хорошо понимал музыку…
    За время пребывания у Латышева он мало кого принимал, мало кого посещал, стараясь искать уединения. Особым расположением его пользовались немногие, хотя был он ко всем внимателен, со всеми добр и ласков. Из крестьян он особенно любил бывшего своего хозяина в Зерцалах Ивана Иванова, казака Семена Николаевича Сидорова, крестьянина из села Коробейниково Ивана Яковлевича Коробейникова, жену его Феклу Степановну и особенно их маленькую дочь Феоктисту; затем Ивана Гавриловича Латышева, сына его Архипа, крестьянина деревни Мазули Ивана Федоровича Ерлыкова, дочь его Марью и маленького сына, которого, если верить рассказам, старец выучил грамоте за три месяца. Из высокопоставленных лиц лучшим другом его был преосвященный Афанасий Иркутский, неоднократно приезжавший к нему, и уже упоминавшийся отец Петр, его духовник.
    Но самым любимым человеком была Александра Никифоровна, сирота, которой он заменил отца.
    История этой девушки в высшей степени интересна.
    Проведя свое детство около старца, она переняла от него то, что можно было бы назвать почти религиозной манией, и решила отправиться странствовать по русским монастырям. В 1849 году, снабженная старцем подробными сведениями о маршруте путешествия, о монастырях и лицах, которые могут оказать гостеприимство страннице, она пустилась в далекий путь — в Россию.
    — Как бы мне увидеть царя… — говорила она старцу, расспрашивая его о разных высокопоставленных лицах.
    — Погоди, — задумчиво отвечал старец, — может, и не одного царя на своем веку увидеть придется. Бог даст, и разговаривать с ними будешь.
    Этим словам суждено было сбыться!
    Александра Никифоровна по совету старца отыскала в Почаеве (близ Тернополя) графиню Остен-Сакен и, прожив у нее несколько дней, приняла предложение графини поехать вместе с ней в Кременчуг, где находился граф Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен. Сибирячка очень понравилась и графине и графу, и они приютили ее у себя на несколько месяцев.
    Случилось так, что в Кременчуг приехал император Николай Павлович и тоже остановился у Остен-Сакенов. Александра Никифоровна была ему представлена и, по-видимому, тоже завладела его симпатией. Император долго беседовал с ней, расспрашивал о Сибири.
    Покидая Кременчуг, Николай Павлович посоветовал графу дать девушке записку-пропуск — на случай, если она выразит желание поехать в Петербург.
    — Если будешь в Петербурге, — сказал он сибирячке, — заходи во дворец, покажи записку, и нигде тебя не задержат.
    Александра Никифоровна, впрочем, в Петербурге так и не побывала. Пожив еще некоторое время у Остен-Сакенов, посетив несколько монастырей, она вернулась в Сибирь.
    (Несмотря на, казалось бы, анекдотичность, этот рассказ совершенно правдив, так же как и его продолжение, к которому мы еще вернемся.)
    Вот как описывает Александра Никифоровна свою встречу с Федором Кузьмичом (цитируем по книге Г. Василича «Император Александр и старец Федор Кузьмич»):
    «Долго обнимал меня Федор Кузьмич, прежде чем приступить с расспросами о моих путешествиях, и все-то я рассказывала ему, где была, что видела и с кем разговаривала; он слушал меня со вниманием, обо всем расспрашивал подробно, а потом сильно задумался. Смотрела я на него, смотрела, да и говорю ему спроста:
    «Батюшка Федор Кузьмич! Как вы на императора Александра Павловича похожи!» Как я только это сказала, он весь в лице изменился, брови нахмурил, да строго так на меня: «А ты почем знаешь? Кто тебя научил так сказать мне?» Я испугалась. «Никто, говорю, батюшка, это я так просто сказала. Я видела портрет императора Александра Павловича у графа Остен-Сакена, мне и пришло на мысль, что вы на него похожи, и так же руку держите, как он». На это старец ничего не ответил, а вышел в другую комнату, заплакал и утирал слезы рукавом рубахи».
    В конце 1857 года Федор Кузьмич снова отправил свою любимицу — на богомолье в Россию. Она объехала многие губернии, побывала даже на Валааме, и в Киево-Печерской лавре. В Киеве она познакомилась с офицером, майором Федоровым, за которого вскоре и вышла замуж. Прожив с мужем пять лет, овдовев, «майорша Федорова» вернулась на родину, но старца Федора Кузьмича в живых уже не застала. Она поселилась в Томске, где и скончалась в преклонном возрасте, оставив после себя воспоминания.
    Федор Кузьмич вел обширную переписку с разными лицами и постоянно получал всякие известия о положении дел в России, но тщательно скрывал чернила и бумагу. Вставал он очень рано, но как проводил свободное время, никто не знал, так как келья была заперта. В молитве? В писании писем? Видимо, было и то и другое…
    По рассказам современников, знавших Федора Кузьмича, он обнаруживал прекрасное знание петербургской придворной жизни и этикета, а также событий конца XVIII — начала XIX века, знал всех государственных деятелей и высказывал довольно верные характеристики их. С большим благоговением он отзывался о митрополите Филарете, архимандрите Фотии, рассказывал об Аракчееве и его военных поселениях, вспоминал о Суворове и Кутузове. Примечательно, что он никогда не упоминал имени Павла I…
    В 1857 году старец познакомился с состоятельным томским купцом Семеном Феофановичем Хромовым, который настолько увлекся старцем, что построил на своей заимке (в четырех верстах от Томска) отдельную келью и убедил Федора Кузьмича переехать туда.
    31 октября 1858 года старец распростился с Зерцалами, где в общей сложности прожил более двадцати лет, и переселился к Хромову.
    Накануне он перенес из своей кельи в часовню образ Печерской Божьей Матери (привезенной ему одной из его учениц — Натальей Яковлевной Поповой) и Евангелие. В день отъезда в Томск он заказал молебен, на котором присутствовали местные крестьяне, а после молебна оставил в часовне раскрашенный вензель — букву А с короной над ней.
    — Храните этот вензель пуще глаза своего, — сказал он крестьянам.
    А вот некоторые подробности жизни Федора Кузьмича у Хромова (также со слов современников).
    Чиновница Бердяева приехала в Томск искать себе квартиру в семейном доме. Ей указали на дом купца Хромова. Придя туда, Бердяева встретилась со старцем и, вскрикнув, упала в обморок. Федор Кузьмич сказал хромовским работникам: «Приберите эту женщину». Ее унесли и привели в чувство. После этого старец попросил Хромова: «Не надо пропускать эту женщину сюда». Впоследствии Бердяева рассказывала, что в старце она узнала Александра I.
    Великий князь Николай Михайлович специально дважды за свой счет посылал в Сибирь молодого человека, Николая Аполлоновича Лашкова, бывшего чиновника особых поручений при новгородском губернаторе. Там, в Сибири, Лашков навел подробные справки и составил весьма интересный доклад о всех сказаниях, толках и рассказах о Федоре Кузьмиче. Кроме того, Лашков посетил несколько монастырей в центральных губерниях России, расспрашивал о старце. Трудностей при этом хватало, духовенство оказывало сопротивление (указание Победоносцева!), — оно либо не доверяло данным великим князем полномочиям, либо опасалось неприятностей при осмотре Лашковым монастырских архивов.
    Томский мещанин Иван Васильевич Зайков рассказывал Лашкову следующее.
    В пятидесятых и шестидесятых годах в Томске жил советник губернского суда Лев Иванович Савостин. Он часто посещал старца и раза два приводил к нему Зайкова.
    «Старец был глуховат на одно ухо, — сообщал Зайков, — потому говорил немного наклонившись. При нас во время разговора он либо ходил по келье, заложив пальцы правой руки за пояс, как это делают почти все военные, или стоял прямо, повернувшись спиной к окошку. Придя в келью и поздоровавшись со старцем издали, мы молча садились. Старец первый начинал разговор, предлагал вопросы, а Савостин отвечал на них. Во время разговора обсуждались всевозможные вопросы: государственные, политические и общественные… Говорили иногда на иностранных языках и разбирали такие вопросы и реформы, как всеобщая воинская повинность, освобождение крестьян, война 1812 года, причем старец обнаруживал глубокое знание всех событий, и сразу было видно, что он был одним из главных действующих лиц…»
    Старшая дочь Хромова, Анна Семеновна Оконишникова, любимица Федора Кузьмича, рассказывала Пашкову: «Когда Федор Кузьмич жил в селе Коробейникове, то мы с отцом приехали к нему в гости. Старец вышел на крыльцо и сказал: «Подождите меня здесь, у меня гости». Мы отошли в сторонку и стали ждать у лесочка. Прошло около двух часов; наконец из кельи, сопровождаемые Федором Кузьмичем, выходят молодая барыня и офицер в гусарской форме, высокого роста, очень красивый, похожий на покойного наследника Николая Александровича. Старец проводил их довольно далеко и когда они прощались, мне показалось, что гусар поцеловал ему руку, чего он никому не позволял. Пока они не исчезли друг у друга из виду, они все время друг другу кланялись. Проводивши гостей, Федор Кузьмич вернулся к нам с сияющим лицом и сказал моему отцу: «Деды-то как меня знали, отцы-то как меня знали, дети как знали, а внуки и правнуки вот каким видят».
    А вот что рассказывал Иван Григорьевич Чистяков, знавший старца:
    «Старец хорошо владел иностранными языками, ему известны были политические события… Рассказывая крестьянам или своим посетителям о военных походах, особенно о войне 1812 года, он как бы перерождался: глаза начинали гореть ярким блеском и он весь оживал; сообщал он такие подробности, вдавался в описание таких событий, что казалось — был их участником. Например, рассказывал он о том, что когда Александр I въезжал в Париж, под ноги его лошади постилали шелковые платки и материи, а дамы бросали на дорогу цветы и букеты, что Александру было очень приятно. Во время этого въезда граф Меттерних ехал справа от Александра и имел под собой на седле подушку… Когда в России появилась ложа масонов, Александр сделал заседание из высших духовных и светских лиц с целью обсудить вопрос: следует ли допустить эту ложу в России или нет. «Александр, — заметил старец, — не был ни еретиком, ни масоном».
    В этом рассказе Чистякова любопытна, между прочим, следующая деталь: знаменитый австриец Меттерних известен вообще под своим княжеским титулом, и только лицо, действительно хорошо знакомое с событиями и лицами начала XIX столетия, могло — в глухом местечке, где-то в Сибири! — знать, что Меттерних носил титул графа, хотя, впрочем, при вступлении союзников в Париж он уже был возведен в княжеское достоинство.
    Некто Скворцов, который жил невдалеке от кельи старца, рассказывал:
    «Жили у него два ссыльных, бывшие царские истопники. Один из этих истопников заболел, и второй пошел к старцу просить его молитвы. Войдя в келью старца, истопник бросился перед ним на колени и, опустив голову и дрожа от страха, начал рассказывать о цели своего прихода. Старец слушал его, стоя к окну спиной и лицом к истопнику, не перебивая его. Окончив свой рассказ, истопник смолк и слышит, что старец приближается к нему, и чувствует, как он обеими руками поднимает его с колен, и одновременно слышит знакомый ему голос:
    — Успокойся.
    Встает, поднимает голову и, взглянув на старца, с криком, как сноп, валится на пол и теряет сознание: перед ним стоял и говорил с ним сам император Александр I со всеми его отличительными характерными признаками, но уже в виде седого старца с длинной бородой…»
    А вот рассказ Ольги Максимовны Балахиной: «Однажды я пришла в келью старца Федора Кузьмича и увидела в ней Семена Феофановича Хромова, который из ящика с вещами старца вынимал какие-то бумаги. Взяв одну из них, он сказал мне: «Старца называют бродягой, а вот у него имеется бумага о бракосочетании Александра Павловича с императрицей Елизаветой Алексеевной». Бумага эта была синеватого цвета, толстая, величиной с целый обыкновенный лист. На бумаге некоторые слова были напечатаны, а некоторые писаны. Помню, что в этой бумаге Александр I назван еще великим князем. Внизу листа находилась черная печать с изображением церкви. Что это было так, я готова принять присягу хоть сейчас».
    Наталья Яковлевна Попова (уже упомянутая выше) спросила однажды старца о его родителях, чтобы помолиться за них. Старец ответил: «Это тебе знать не нужно. Святая Церковь за них молится…»
    М.И. Ткачева (урожденная Ярлыкова) приводит следующие слова Федора Кузьмича: «Когда в 1812 году француз входил в Москву, Александр приходил к мощам Сергия Радонежского и помолился ему со слезами и услышал голос угодника: «Иди, Александр, дай полную волю Кутузову, да поможет бог изгнать француза из Москвы».
    Среди рассказов современников о Федоре Кузьмиче следовало бы отвести значительное место запискам самого Семена Феофановича Хромова. Но, к сожалению, девять десятых своих рассказов Хромов посвятил всевозможным чудесам, якобы совершенным старцем. Тут и дар «провидения», и «исцеления», и «пламя над домом в момент смерти старца», и «чудодейственная водица»… Наверняка Хромов добивался канонизации своего таинственного жильца, и основная цель его записок состоит в том, чтобы доказать необходимость причисления старца к лику святых.
    Федор Кузьмич скончался в своей келье в 8 часов 45 минут 20 января 1864 года.
    Перед смертью он сказал жене Хромова на ее просьбу «объявить хоть имя своего ангела»: «Это Бог знает», а самому Хромову завещал похоронить его скромно («Ты меня не величь!»), подтвердил, что он «не монах» и указал на маленький мешочек, висевший у изголовья кровати: «В нем тайна моя…»
    Из вещей старца в келье остались черный суконный кафтан, деревянный посох, чулки из овечьей шерсти, кожаные туфли, две пары рукавиц из черной замши да черный шерстяной пояс с железной пряжкой.
    Похоронен старец на кладбище томского Алексеевского мужского монастыря. Могила старца была обнесена решеткой — простой, деревянной, крашенной белой краской, по углам посажены были четыре кедра, крест белый, на кресте вывели надпись: «Здесь погребено тело Великого Благословенного старца Федора Кузьмича, скончавшегося 20 января 1864 года». По распоряжению томского губернатора Мерцалова слова «Великого Благословенного» замазали белой краской, но от времени краска слиняла и буквы проступили вновь…
    Небезынтересны рассказы, относящиеся к смерти таинственного старца, а также к обстоятельствам, имевшим место в последующие за его кончиной годы.
    Протоиерей Илья Иоаннович Изосимов рассказывал (со слов Хромова), что Федор Кузьмич всю жизнь тщательно скрывал ото всех свое настоящее звание, так что на прямой вопрос Хромова: «Молва носится, что ты, дедушка, не кто иной, как Александр Благословенный, правда ли это?» ответил: «Чудны дела твои, Господи, нет тайны, которая бы не открылась». Это было накануне смерти старца, а на другой день, то есть в самый день кончины, он сказал Хромову: «Панок, хоть ты знаешь, кто я, но ты меня не величь, схорони просто».
    Тот же Изосимов, также со слов Хромова, рассказывал о свидании томского купца с министром двора графом И.И. Воронцовым-Дашковым.
    «В зале (у графа Воронцова-Дашкова) вокруг стола сидели восемь генералов. На вопрос, правда ли, что старец есть император Александр I, я ответил им: вам, как людям ученым, это знать можно лучше меня. Потом между ними завязался спор. Одни говорили, что этого быть не могло, другие же, наоборот, доказывали, что все это могло быть. Спор был продолжительный, дошло даже до того, что один из генералов сказал мне: «Если вы, Хромов, станете распространять молву о старце и называть его Александром I, вы наживете себе много неприятностей». Много говорили, но ни к какому соглашению не пришли…»
    Иван Денисович Митрополов, служивший в Синоде при К.П. Победоносцеве, получил в подарок от барнаульского мещанина Е.Ф. Сдобникова книгу с надписью — «Книжица, заключающая в себе акафист Воскресению Христову и сказание об антихристе». Книгу эту русскими буквами, но славянским слогом писаную, подарил, по словам Сдобникова, старец Федор Кузьмич одной благочестивой чиновнице в Томске. Чиновница, проживая затем в Бийске, перед своей смертью в 1876 году передала «Книжицу» одной своей знакомой, келейнице Таисии. А келейница, в свою очередь, передала ее Сдобникову… И.Д. Митрополов в С.-Петербурге в публичной библиотеке сличил эту рукопись с некоторыми писаниями Александра I. Оказалось, что некоторые буквы схожи. Был тут генерал Н.Ф. Дубровин, который сказал Митрополову: «Покажите мне эту «Книжицу», я знаю почерк Александра Павловича и тотчас же скажу, он ли писал это». Увидев первую страницу акафиста, генерал воскликнул: «Это писал Александр Павлович!» Затем смотрел подлинные письма, заметки и пр., писанные несомненно рукой Александра I, сличал некоторые буквы. Сходство было, но показалось, что в акафисте почерк изменен намеренно — одни и те же буквы писаны различно.
13
    В. Барятинский, автор «Царственного мистика», задает вопрос: какой же беспристрастный вывод можно сделать из всего вышеизложенного?
    «Во-первых, таинственный старец был безусловно человек очень образованный, воспитанный, прекрасно осведомленный в вопросах государственных, исторических (в частности, эпохи царствования Александра I); знал иностранные языки, когда-то прежде носил военный мундир, бывал при дворе, хорошо знал петербургскую жизнь, нравы, обычаи и привычки так называемого высшего круга.
    Во-вторых, он самовольно принял на себя обет молчания относительно выяснения собственной личности; он удалился от мира в целях искупления какого-то тяжкого греха, мучившего его всю жизнь; не принадлежа к духовному званию, он был очень религиозен, но не в «церковном» смысле слова, не в обрядовом, а именно в мистическом.
    В-третьих, ни одно показание людей, знавших его, не может служить возражением против догадки, что он был именно император Александр I; наоборот, все указания свидетельствуют в пользу такой догадки (я не говорю даже о тех, которые прямо без обиняков называют старца Александром).
    В самом деле, наружность, рост, возраст, глухота на одно ухо, манера держать руки на бедрах или одну за поясом, привычка принимать посторонних стоя и при том почти всегда находясь спиной к свету (т. е. к окну) — все это указывает на несомненное сходство с Александром I.
    В-четвертых, Федор Кузьмич вел с какими-то лицами обширную переписку, а с некоторыми даже шифрованную; стоит только вспомнить хотя бы историю Александры Никифоровны, ее пребывание у графа Остен-Сакена, ее встречу с Николаем I, подробные указания на разных лиц, данные ей старцем… Тут, кстати, следует заметить, что несмотря на несомненность факта, что Федор Кузьмич вел переписку, — ни одна строка из этой переписки не стала достоянием истории: все письма как-то таинственно исчезали. Так, например, детям графа Д.Е. Остен-Сакена достоверно известно, что отец переписывался со старцем и держал его письма в особом пакете, но пакет этот после смерти графа куда-то бесследно исчез, совершенно так же, как исчезли документы, касающиеся последних лет жизни Александра I.
    Следует признать, что если тайна смерти императора была не особенно хорошо сохранена, то тайна жизни старца была скрыта очень хорошо!
    В-пятых, нельзя не считаться с тем фактом, что четыре человека признали в старце императора Александра: солдат Оленьев, чиновница Бердяева, бывший придворный истопник и еще один солдат, шедший в партии ссыльных».
    В. Барятинский подчеркивает, что, кроме этих пяти пунктов, обращающих на себя внимание, можно отыскать еще множество указаний, если внимательно вчитываться в имеющиеся документы. Но весьма интересным является следующее.
    Слухи о том, что император Александр I не умер в Таганроге в 1825 году, возникли тогда же, когда тело умершего следовало из Таганрога на север. Но, как было отмечено выше, вскоре эти слухи заглохли — так же внезапно, как и возникли. О таганрогской драме забыли. И только через сорок лет возникают не просто слухи о ложной смерти Александра Павловича, но целая легенда о каком-то сибирском отшельнике, которого называют именем императора. Почему? Какие причины заставили где-то в Сибири потревожить давно забытую и похороненную тень?
    Великий князь Николай Михайлович пишет:
    «В такой стране, как Россия, уже с древних времен народ часто поддавался самым нелепым слухам, невероятным сказаниям, и имел склонность придавать веру всему сверхъестественному. Стоит только вспомнить появление самозванцев во время Бориса Годунова, известного Лжедмитрия I в Москве, Лжедмитрия II в Тушине, Емельяна Пугачева — при Екатерине И, чтобы убедиться в расположении народных масс верить самым грубым проявлениям фантазии смелых авантюристов. Этому способствовала обычно внезапная кончина или наследника престола, или самого монарха…»
    С этим можно согласиться, но — только до известной степени. Такая точка зрения никак не может быть применена к истории с Федором Кузьмичом. Ни Отрепьев, ни Пугачев не скрывал и «тайны своего происхождения», т. е. называли себя государями. Открыто, без зазрения совести. На этом они и спекулировали, являя собой действительно «смелых авантюристов».
    А Федор Кузьмич? Он упорно хранил свою тайну! Он не раскрыл ни своего прошлого, ни своего имени (Федор Кузьмич — конечно же, имя не настоящее, это псевдоним. И не случайный, как мы увидим ниже…), — не подействовали ни телесные наказания в Красноуфимске, ни просьбы окружавших его людей в годы жизни его в Сибири.
    — Неужели можно допустить такую возможность, что Александр I, назвавшись Кузьмичом, позволил высечь себя розгами? — могут задать вопрос.
    А что он мог сделать? Автор «Царственного мистика» рассуждает так: «Неужели после одиннадцати лет после своей официальной смерти он должен был сказать при виде розг или плетей — «Не смейте меня бить, я император!»? Скажи он так, ему никто не поверил бы, а наказание было бы удесятерено…» И далее: «Сказать — я Александр I — можно, но как это доказать? Не ссылаться же на императора Николая Павловича, который, хотя, конечно, и знал тайну своего брата, не мог в силу чисто государственных соображений раскрыть ее».
    Наивным представляется и другой вопрос, который, впрочем, возникает естественно: если Кузьмич — император Александр I, то где он скрывался с 1825 по 1836 год?
    Если б можно было это узнать! Увы, достоверно ничего пока мы не знаем. Возможно, скитался по монастырям, большей частью тем, которые расположены на юге России: на это указывает его хорошая осведомленность, позволившая ему составить маршрут Александры Никифоровны. Проведя несколько лет в южной и центральной России, он перебрался на Урал, где и был арестован как бродяга. Есть предположение, что какое-то время император прожил в Тибете…
    Наконец, приведем еще одну, последнюю, «информацию к размышлению». Она была опубликована в 1914 году в журнале «Исторический Вестник».
    У Александра I был камер-казак, всюду его сопровождавший чуть ли не с 1812 года — по фамилии Овчаров. Приехал он с императором и в Таганрог. Оттуда государь отпустил его в недолгий отпуск в родную станицу на Дону. Александр «умер» в его отсутствие. Когда казак вернулся в Таганрог и пожелал проститься с покойным, Волконский и Виллие к гробу его не подпустили…
    Звали казака — Федором Кузьмичом!
14
    Что же находилось в мешочке, висевшем у изголовья умиравшего старца? «В нем моя тайна…» — сказал Федор Кузьмич Хромову.
    В мешочке находились две записки — узкие, лентообразные бумажки, исписанные с двух сторон.
    На первой записке написано — на лицевой стороне:
    «ВИДИШИЛИ НАКАКОЕ ВАС БЕЗСЛОВЕСИЕ СЧАСТИЕ СЛОВО ИЗНЕСЕ».
    На обратной стороне:
    «НО ЕГДА УБО А МОЛЧАТ П НЕВОЗВЕЩАЮТ».
    На второй записке — на лицевой стороне:
    1234
    о в а зн
    iДкеоамвр «А КРЫЮТ СТРУФИАН»
    с з Д я
    на обратной стороне:
    во во
    1837 г. мар. 26 в вол.
    43. Пар.
    Эти две бумажки известны под названием «тайны Федора Кузьмича». Многие исследователи пытались расшифровать эти записи.
    «Пробовал и я, — пишет В. Барятинский, — но результатом моих стараний похвалиться не могу.
    Во всяком случае, считаю долгом поделиться с читателями моими заключениями, ничего особенного не представляющими, но могущими, быть может, послужить материалом для более проницательных исследователей.
    Первая записка как на лицевой, так и на обратной стороне ничего особенного из себя не представляет. Это — отдельные фразы, более или менее понятные, и во всяком случае к шифру второй записки никакого отношения не имеющие.
    «ВИДИШИЛИ НАКАКОЕ ВАС БЕЗСЛОВЕСИЕ (или «безсловесне», как читают некоторые толкователи) СЧАСТИЕ СЛОВО (или «слава») ИЗНЕСЕ».
    Это можно понять так: «Видишь ли, на какое молчание вас обрекло ваше счастье и ваше слово» (т. е. обещание) или «ваша слава».
    Следующая запись:
    «НО ЕГДА УБО А МОЛЧАТ П НЕВОЗВЕЩАЮТ».
    Если согласиться с тем, что Федор Кузьмич — это император Александр, то смысл этой фразы понятен: «Но когда Александры молчат, то Павлы не возвещают», т. е. «Но когда Александр хранит молчание, то его не терзают угрызения совести относительно Павла».
    Первая половина лицевой стороны второй записки представляет из себя, конечно, ключ к шифру, при помощи которого Федор Кузьмич, вероятно, вел переписку с какими-то лицами; вторая половина, т. е. «А КРЫЮТ СТРУФИАН» — очень загадочна.
    Меня заинтересовало слово «струфиан». В толковом словаре В. Даля и нашел следующее: «Строус, страус, струс, струф, строфион… будут «селения сирином и селища струфионом» (Исайя)».
    Пересмотрев «Книгу пророка Исайи», я нашел, что фраза эта взята из стиха 21 главы 13.
    Опять таки, если согласиться с тем, что Кузьмич и Александр одно и то же лицо, то фразу «А КРЫЮТ СТРУФИАН» можно прочесть так: «я скрываю тебя, Александр, как страус, прячущий голову под крыло».
    Обратная сторона второй записки не представляет ничего другого, как только дату и, так сказать, адрес, т. е. 26 марта 1837 года (день, когда старец прибыл в Сибирь); «43пар.» — 43 партия ссыльных с которой он прибыл, а «в. вол.» — вероятнее всего — Боготольская волость; может быть, старец по ошибке поставил «в» вместо «б».
    Буква «д», написанная так, как в «тайне Федора Кузьмича», очень характерна для почерка Александра I; обращает на себя внимание не то, что она написана как французское «g» — это часто встречалось в XIX столетии, но то, что нижний завиток перечеркнут резким штрихом».

    Итак, приведены и сопоставлены все доступные исследованию документы, отмечены их особенности. Право читателя судить по своему, делать свои выводы, соглашаться или нет.
    Едва ли можно сомневаться в том, что Александр I не умер в Таганроге, а удалился от мира и скончался в Сибири в 1864 году в образе старца Федора Кузьмича.
    Николай Карлович Шильдер заканчивает свой четырехтомный труд «Император Александр I» такими словами:
    «Если бы фантастические догадки и народные предания могли быть основаны на положительных данных и перенесены на реальную почву, то установленная этим путем действительность оставила бы за собой самые смелые поэтические вымыслы. Во всяком случае подобная жизнь могла бы послужить канвой для неподражаемой драмы с потрясающим эпилогом, основным мотивом которой служило бы искупление. В этом новом образе, созданном народным творчеством, император Александр Павлович, этот «сфинкс, неразгаданный до гроба», без сомнения представился бы самым трагическим лицом русской истории, и его тернистый жизненный путь устлали бы небывалым загробным апофеозом, осененным лучами святости».
    А в самом деле, не стал ли Александр Павлович самым трагическим лицом русской истории?

Пропавшая реликвия: в поисках иконы Казанской Богоматери

    — Есть в Португалии небольшой городок — Фатима. В туристических путеводителях он отмечен как одно из важнейших мест паломничества страны и всего Пиренейского полуострова. Огромный религиозный комплекс и вид ползущих к нему на коленях паломников производят большое впечатление. Но самым удивительным оказалось то, что превращение Фатимы в религиозный центр католиков непосредственно связано с Россией, а главное — и об этом не пишут никакие путеводители! — с католическим храмом соседствует православный, судьба которого напрямую связана с историей одной из самых загадочных пропаж XX века, — ведет свое расследование кандидат исторических наук Н. Кривцов.
    …Еще 90 лет назад Фатима была ничем не примечательным, можно сказать, Богом забытым местечком. Но 13 мая 1917 года там произошло чудо. Трое детей-пастушков стали свидетелями явления Девы Марии. Чудо повторялось 13 числа каждого месяца вплоть до октября. Молва об этом быстро разнеслась по всему Пиренейскому полуострову. И в 1928 году в Фатиме, на месте явления пресвятой Богородицы, построили паломническую церковь, площадь перед которой пришлось сделать вдвое большей, чем площадь Святого Петра в Риме, чтобы вмещать всех верующих.
    А дева Мария продолжала творить в Фатиме чудеса. Приходившие на поклон избавлялись от болезней, бесплодные до паломничества женщины рожали здоровых детей, молитвы в Фатиме предотвращали беды и клали конец горю…
    В огромном храме есть две могилы — в них покоятся тот пастушок и та пастушка, что были свидетелями явления Девы Марии в 1917 году. Третья пастушка жива до сих пор. Но сестру Лусию увидеть невозможно. Она среди других монахинь укрылась от мирских взглядов в кармелитском монастыре в Коимбре. Тайну послания Богородицы, с которой ей довелось общаться в раннем детстве, она открыла только папе римскому. А послание это было более чем необычным.
    Если и сегодня шестая часть португальцев неграмотна, то что и говорить о малых детях в далеком 1917 году? Вернувшись домой, ошеломленные пастушки решили, что им надо молиться не то за ослика Руса, который принадлежал семье Лусии и который тогда болел, не то за какую-то светловолосую женщину — «руссу», как поведала им Богородица. Дети в провинциальной маленькой Фатиме, конечно же, не знали о существовании такой страны — России, и им слышались лишь знакомые слова.
    — Когда я впервые приехала несколько лет назад в Фатиму, — рассказывала наша гид, уроженка Советского Союза, — я насторожилась, когда мне стали говорить, что я должна помолиться за Россию. Думала, мало ли что, подвох какой-то. Но потом оказалось, в этом и был заключен смысл послания Девы Марии.
    То, что не смогли понять малые дети, на самом деле означало: «Если мои молитвы будут услышаны, Россия обратится в другую веру и наступит мир. В противном случае, ее заблуждения распространятся по всему свету, неся с собой войны и гонения на церковь».
    А отсюда главный смысл послания Девы Марии в Фатиме: «Россию будут сопровождать несчастья, пока за нее не будут как следует молиться».
    Как все совпадает! Первая мировая война в самом разгаре. Россия после февральской революции катилась к смуте. Последний раз Дева Мария являлась в Фатиме в октябре… А затем Россия действительно обратилась в другую веру, пыталась распространить свои заблуждения по всему свету и неся с собой войны и гонения на церковь.
    Как тут не воздать свои молитвы небу! Я был поражен, узнав все это. Но не меньше я был удивлен, когда, обогнув справа храм и пройдя несколько десятков метров по парку, вдруг увидел поднимающуюся из-за деревьев… православную луковку.
    А через пару минут передо мной предстала и церковь — судя по архитектуре, не очень давней постройки. Точнее не церковь, а довольно внушительное здание, над центральной частью которого и красовался купол-луковка.
    — Это здание «Голубой дивизии», — объяснила гид.
    Что за «Голубая дивизия»? Откуда православный храм в центре паломничества католиков?
    Мы прошли внутрь. На втором этаже, под куполом, помещалась церковь. Действительно, православная. Среди икон я нашел образ преподобного Германа Аляскинского, канонизированного русской зарубежной православной церковью и наиболее почитаемого в Америке. Больше ничего узнать о храме не удалось.
    Но прежде чем мы покинули храм, гид поведала мне самое удивительное: долгие годы, до недавнего времени, здесь хранилась подлинная икона Казанской Богоматери, считающаяся пропавшей уже много десятков лет! Позже эту информацию мне подтвердил и португальский журналист Жозе Мильязеш Пинту. Он еще сам видел икону в Фатиме — старинную, в дорогом золотом окладе, украшенном драгоценными камнями…
    Знаменитая икона была обретена в Казани в 1579 году, после мощнейшего пожара, истребившего значительную часть города. Недалеко от того места, где начался пожар, стоял дом одного стрельца, сгоревший вместе с другими. Когда стрелец хотел приступить к постройке нового дома на пепелище, его девятилетней дочери Матроне явилась во сне Божья Матерь и повелела взять икону Ее из недр земли, указав место, где икона скрывалась. И 8 июля Матрона на пепелище действительно нашла образ, на который ей указала Божья Матерь. С иконы сняли список и послали царю Ивану Грозному, который повелел на месте обретения иконы основать женский монастырь…
    С той поры икона и находилась в Богородицком монастыре в Казани. Поначалу она была чтима лишь как местная. Но в 1611 году, в Смутное время, ее список приносили из Казани в Москву вместе с казанским ополчением в стан князя Дмитрия Пожарского. А 22 октября 1612 года этот список при сражении с поляками находился у Дмитрия Пожарского. Князь, как известно, одержал победу, и с тех пор, по указу царя Михаила Федоровича, Чудотворную икону чествуют дважды — 8 июля, в день ее обретения, и 22 октября, в день связанной с ней победы русского оружия.
    Оригинал же иконы так и висел в казанском Богородицком монастыре, став на три века важнейшей святыней не только города, но и всей России. Еще при Иване Грозном икону одели в ризу червонного золота, а Екатерина II в 1767 году при посещении Богородицкого монастыря одела на икону бриллиантовую корону. Вельможи и купцы соревновались в украшении иконы драгоценными камнями и жемчугами…
    Но 29 июня 1904 года икона пропала. С этого момента и начинается удивительная история ее поисков, неожиданных ее появлений в различных местах, мистификаций и загадок.
    Дело о пропаже и поисках иконы Казанской Богоматери — одно из самых известных в российской дореволюционной криминалистике. Расследование с перерывами велось более десяти лет. Документы дела «О похищении в Казани из девичьего монастыря чудотворной иконы Казанской божией матери», хранившиеся в архиве департамента полиции, составляют два обширных тома. Пропажа иконы взбудоражила всю страну и обсуждалась на самом высоком уровне, вплоть до императора Николая II. В томах дела масса писем и телеграмм от таких людей, как председатель совета министров Столыпин, министр юстиции Щегловитов, министр внутренних дел Хвостов, директор департамента полиции Виссарионов, член государственного совета, камергер двора князь Шаринский-Шахматов, московский генерал-губернатор Гершельман, князь Оболенский, начальник московской сыскной полиции Кошко, великая княгиня Елизавета Федоровна, церковные иерархи…
    Пропажу святыни обнаружили ранним утром 29 июня 1904 года. Дверь в храм была взломана, церковный сторож Захаров — связан. Исчезли две иконы: Казанская Богоматерь и Спас Нерукотворный.
    На ноги тут же была поднята полиция, и по горячим следам похититель был быстро найден. Им оказался Варфоломей Чайкин (известный еще как Стоян), крестьянин двадцати восьми лет, рецидивист и специалист по церковным кражам. На его совести целый ряд краж из церквей Казани, Коврова, Рязани, Тулы и Ярославля в 1903–1904 годах. Причем самих образов он не крал, а лишь сдирал с них ризы.
    И на этот раз он утверждал, что драгоценности и оклад образа продал, а саму икону расколол и сжег в печи.
    25 ноября 1904 года начался судебный процесс. На нем было шесть подсудимых: сам Чайкин-Стоян и некто Комов — виновники кражи, церковный сторож Захаров, которого подозревали в соучастии, ювелир Максимов, обвинявшийся в содействии и скупке золота и жемчугов с икон, сожительница Чайкина Кучерова и ее мать Шиллинг, которых обвиняли в укрывательстве виновников кражи и похищенных ценностей.
    Примечательно, что Чайкин на предварительном следствии отрицал уничтожение икон. Но сожительница, ее малолетняя дочь и мать показывали, что видели, как он разрубал иконы на щепки и сжег в печи. При обыске в печи были действительно найдены обгорелые жемчужины, загрунтовка с позолоты, проволоки, гвоздики, петли, которые, по показаниям монахини-свидетельницы, находились на бархатной обшивке иконы. По показаниям Шиллинг, пепел от икон был брошен в отхожее место, где и был найден полицией.
    В итоге Чайкин был осужден на двенадцать лет каторги. Остальные подсудимые получили меньшие приговоры, а Захарова оправдали.
    Однако поиски иконы и проработка других возможных версий продолжались. Уж больно высокую ценность для всех россиян имела знаменитая икона, не говоря уж о стоимости ее оклада, слишком уж мощный резонанс вызвало это похищение. Стоит также помнить, что похищены были две иконы, и пепел мог принадлежать лишь одной из них — менее ценному Спасу Нерукотворному. К тому же оклады обеих икон найдены так и не были.
    Поэтому возникла версия, что икону Казанской Богоматери Чайкин за огромную сумму перепродал старообрядцам — они действительно занимались широкой скупкой дониконовских икон, в частности, брали их из старинных московских храмов во время разорения Москвы в нашествие Наполеона. В итоге 12 ноября 1909 года в недрах полиции появился секретный доклад. В Казань был послан специальный чиновник, так как до министерства дошли «серьезные сведения о сохранности чудотворной иконы Казанской божией матери». Товарищ министра внутренних дел Курлов отстранил казанского губернатора и начальника казанского жандармского управления от розыска, доверив его автору доклада Прогнаевскому. А Кошко направил в помощь ему двух самых опытных агентов. Один из них и доложил о продаже иконы старообрядцам.
    К Чайкину, находившемуся в то время в тюрьме в Ярославле, подсылают шпионов, через которых пытаются узнать о местонахождении иконы. Но он теперь лишь твердит о сожжении иконы, а не о продаже. Однако слухи о возобновлении следствия расходятся уже по всей Империи, причем не минуют и тюрем.
    И тут неожиданно в саратовской тюрьме возникает арестант Кораблев, который заявляет, будто знает, где находится икона. Вступившему с ним в контакт епископу Саратовскому Гермогену Кораблев сообщает, что икона якобы действительно находится у старообрядцев, и обещает помочь ее вернуть, если ему смягчат участь и переведут в другую тюрьму, где он смог бы вступить в контакт с другими участниками «дела». Несмотря на то, что у «версии» Кораблева находятся влиятельные сторонники, опытный в делах сыска Прогнаевский вскоре убеждается, что никаких данных у арестанта нет, а он просто хочет организовать побег.
    Тем не менее и после заключения Прогнаевского поиски иконы продолжаются. И тут возникает «дублер» Кораблева, каторжанин читинской тюрьмы Блинов. Причем все идет по тому же сценарию. Блинов просит о смягчении участи, о переводе в другую тюрьму. Его версию поддерживают епископ Читинский Иоанн и даже великая княгиня Елизавета Федоровна, которую ставят в известность о предложениях арестанта и которая через посредников вступает в переговоры с вором. В 1915 году в Курске проводится специальное совещание по разработке новой версии. Однако следователи обнаруживают, что Кораблев лишь хотел сделать копию и выдать ее за настоящую икону, и его снова заковывают в кандалы. Окончательной правды не удалось добиться и от Чайкина.
    Была ли сожжена икона? Если нет, где она находится? А если была действительно уничтожена Чайкиным, то куда делась ее драгоценная риза? Эти вопросы так и оставались без ответа многие годы. Конечно, специализация Стояна на похищении одних лишь окладов, показания его самого и свидетелей вроде бы подтверждают версию об уничтожении иконы. Но, с другой стороны, прожженный рецидивист прекрасно понимал, что стоимость самого образа гораздо выше стоимости ее ризы.
    Если же икона Казанской Богоматери была на самом деле сожжена, то какой же образ висел в Фатиме? Подделка? А может, старинный список? Тем более что следы некоторых из них тоже теряются.
    Вспомним, что сразу, по обретении иконы в Казани, с нее был сделан список и отправлен Ивану Грозному. Известно также, что в Москву к Дмитрию Пожарскому в 1611 году попал список из Казани вместе с казанским ополчением. Затем он находился в домовой церкви князя на Лубянке, а в 1633 году был собственноручно перенесен им в Казанский собор на Красной площади.
    Как повествует церковная литература, икона Казанской Богоматери, перенесенная из Казани в Москву в 1579 году (вероятно, тот самый список, сделанный сразу по обретении иконы), оставалась там до 1721 года. Тогда, по воле Петра I, она была перенесена в Петербург, где находилась в различных храмах, пока в 1811 году, по сооружении Казанского собора, 15 сентября, в день открытия храма, Чудотворная икона не была перенесена и поставлена в его иконостас.
    В известной же книге Семена Звонарева «Сорок сороков» говорится, что «петербургский» список был сделан в начале XIX века с иконы, хранящейся в Казанском соборе Москвы, специально для Казанского собора в «северной столице». А значит, сам список, сделанный для Ивана Грозного, оставался в первопрестольной.
    Известно, по крайней мере, что после закрытия Казанского собора на Невском проспекте икона Казанской Богоматери была перенесена во Владимирский храм, действующий и по сей день.
    А что же стало с иконой, висевшей в Казанском соборе в Москве? После закрытия собора на Красной площади его храмовый образ был сначала передан в Богоявленский собор в Дорогомилове (ныне разрушен), а из него после закрытия и этого храма в 1930-е годы икона пропала…
    Любопытно, что в Москве, в Богоявленском соборе в Елохове, ныне имеется еще один список Казанской иконы, также находившийся в казанском ополчении в 1612 году.
    В общем, разобраться в судьбе всех этих списков непросто, так как в церковной литературе списки называют просто «чудотворной иконой», и понять, идет ли речь об оригинале или о копии, невозможно.
    Во всяком случае, мы имеем дело как минимум с двумя пропажами: в 1904 году в Казани исчез оригинал, в 1930-е годы в Москве исчез список, висевший в Казанском соборе. А значит, если Чайкин и сжег оригинал, в Фатиме мог объявиться и старинный список.
    Поэтому я решил вновь вести свои поиски с Фатимы, прослеживая судьбу висевшей там иконы в обратном направлении. И начал я с выяснения, что это за организация «Голубая дивизия», которая построила рядом с католической святыней православный храм, где икона и хранилась.
    В этом помог мне Жозе Мильязеш Пинту, который тоже пытался разобраться, какими путями святой образ из России попал в его страну.
    Оказалось, что «Голубая дивизия» — религиозная католическая организация антисоветской направленности, которая была создана после Второй мировой войны в США с целью препятствовать распространению коммунизма в мире. Особенно прочны ее позиции в Латинской Америке, а также Испании и Португалии. И в месте явления Божией Матери в Португалии, где данные Ей в 1917 году пророчества непосредственно касались России, она и решила поместить знаменитую Чудотворную икону из России. Свое здание в Фатиме «Голубая дивизия» построила в 1950-е годы, а православная церковь при нем, зовущаяся там «Византийской», была специально предназначена для знаменитой иконы. Так что икона попала в Португалию из США.
    Согласно данным португальского журналиста, исчезнувшая в 1904 году икона с войсками Врангеля была перевезена в Крым, оттуда в Румынию, а затем оказалась в США. А там от русских эмигрантов икона и перешла к «Голубой дивизии».
    Эту версию можно было бы принять почти безоговорочно, если бы я не узнал, что в 1960-е годы из Англии поступили сведения, что у одного коллекционера обнаружена «древняя Казанская икона Богоматери, во многом походившая на подлинную». «Всплыла» она будто на знаменитом аукционе «Сотбис». Ее — как говорится в книге «Сорок сороков» — перевезли в США, где архиепископ Сан-Францисский Иоанн Шаховской попытался организовать сбор средств для приобретения святыни, но нужной суммы собрать так и не удалось. Как икона оказалась у коллекционера в Англии — информации на этот счет нет. Но это и понятно. Как правило, владельцы ценностей, некогда исчезнувших в результате кражи, не особенно расположены раскрывать пути и способы их приобретения. Если же речь идет о подделке, то желание не предавать этот факт огласке тем более очевидно.
    Главное же, по обеим версиям следы иконы Казанской Богоматери отыскиваются в Америке.
    Относительно иконы, прибывшей в 60-е годы из Англии, специалисты выяснили, что оклад ее — подлинный, с самого чудотворного образа из Казани, украденный Чайкиным, но сама она — замечательная копия нашего века. О дальнейшей же судьбе этого образа в книге «Сорок сороков» говорится следующее: «В конце концов икона была приобретена католической церковью и помещена в знаменитом месте явления Божией Матери в Португалии в 1917 году — Фатиме, в Восточном центре католиков».
    Какая же из версий ближе к истине и какая все-таки икона попала на Пиренейский полуостров из США?
    Единственно, что можно сказать почти с уверенностью, — оклад иконы, висевшей в Фатиме, был подлинный. Это подтверждают и заключения специалистов об «английской» иконе, и описания португальского журналиста того образа, что он видел у себя на родине («в дорогом золотом окладе, украшенном драгоценными камнями»).
    Но насчет самой иконы ясности нет. Была ли это оригинальная икона из Казани (уцелевшая, а вовсе не сожженная Чайкиным), «московский» список из Казанского собора, пропавший в 30-е годы, или «прекрасная копия» нашего века?
    Дать ответ на этот вопрос было бы несложно, если бы икона вновь не исчезла. Правда, на этот раз была уже не пропажа.
    И следы ее не потерялись: икона оказалась в Ватикане.
    Как удалось выяснить Жозе Мильязешу Пинту, по условиям прежних владельцев иконы она должна была вернуться в Россию после падения коммунистического режима. Возможно, икона и возвратилась бы после всех перипетий на родину. Однако возникло одно весьма существенное препятствие.
    Кому возвращать образ? Русской православной церкви или Русской зарубежной православной церкви? К сожалению, обе церкви пока никак не могут прийти к согласию. Поэтому вместо России икона из Фатимы и была переправлена в Ватикан, где находится и по сей день. И когда Россия вновь обретет ее, так и неясно.
    Так что по-прежнему судьба Чудотворной иконы Казанской Богоматери окружена загадками.
    Но подобные загадки все-таки можно раскрыть. И это подтверждает судьба другой святыни русской православной церкви — иконы Тихвинской Богоматери, тоже считавшейся безвозвратно утерянной.
    Обретенная в 1383 году в Новгородских землях, она с 1560 года находилась в Богородицком монастыре в Тихвине. Пока в годы Второй мировой войны во время оккупации не исчезла. А затем, спустя несколько лет, обнаружилась в Чикаго, у православного архиепископа Чикагского и Миннеаполисского Иоанна. Правда, до этого она «всплывала» в разных местах, порой при весьма странных обстоятельствах, которые вызывали массу вопросов, и главным из них был — а подлинная ли икона находится в Чикаго?
    Путь Тихвинской иконы в Америку решила проследить финская исследовательница Ауно Яаскинен, специально занимавшаяся изучением святого образа. В марте 1944 года при отступлении гитлеровской армии, немецкие солдаты из Тихвинского монастыря перевезли икону через Псков в Ригу, где в то время епископом и служил Иоанн. Там икона была временно помещена в нижней церкви женского монастыря, но ее пришлось забрать и оттуда — отступление немецкой армии продолжалось. Ее с другими вещами повезли на катере в Лиепаю. Однако затем она была брошена на берегу и… оказалась во владении Иоанна.
    Когда Иоанн бежал в американскую оккупационную зону, он перевез икону Тихвинской Богоматери сначала в Данциг, затем в Кобленц и Прагу. Икона была с ним все четыре года, что он скитался по различным лагерям беженцев в Германии, пока в 1949 году она наконец не попала с ним в Америку. Сначала некоторое время она находилась в Бостоне, затем — в Нью-Йорке, и лишь потом нашла приют в Чикаго, где и хранится по сей день. По крайней мере, в 1995 году я сам ее видел там в православном Троицком соборе.
    Ауно Яаскинен удалось получить разрешение исследовать «чикагскую» икону и даже провести ее экспертизу при помощи рентгеновских снимков. И она сделала однозначный вывод: «икона, которую я видела в Чикаго — из Тихвинского монастыря». Яаскинен подтверждает и подлинность серебряного оклада, украшенного драгоценными камнями и изготовленного в 1718 году в Тихвинском монастыре. При этом финская ученая даже уточняет время создания иконы: она считает, что написана она была скорее в XV веке, а не в конце XIV, как принято было думать ранее.
    Так, вопросы относительно подлинности, а следовательно, и таинственного вторичного обретения Тихвинской иконы были сняты научной экспертизой. Вот если бы такой же экспертизе удалось подвергнуть и Казанскую икону, перевезенную из Фатимы в Ватикан!
    Но пока что это из области желаемого. И вопросов остается множество. Уничтожил ли Чайкин оригинальную икону? Какова судьба списка из Казанского собора в Москве? Если Чайкин все же сжег икону в 1904 году, какими путями попал на Запад ее оклад? Находилась ли в Фатиме икона старинного письма или же это была только копия? Многое могут открыть хранилища Ватикана, неожиданности способны принести находки в частных коллекциях на Западе. Но ясно одно: пропажа иконы Казанской Богоматери — одна из самых больших загадок ушедшего века.
    PS. А пока Ватикан решил передать России одну из икон и в 2004 году она была доставлена в Казань.

Призраки Янтарного кабинета

    Янтарная комната в первые два столетия своего существования не была столь знаменита, как в наши дни. Восьмым чудом света сокровище царскосельского Екатерининского дворца стало только после своего исчезновения. Уже более полувека идут поиски, уже петербургскими реставраторами создана новая Янтарная комната, а шедевр архитектора Шлютера так и не могут найти. Словно неведомая сила скрывает это чудо от глаз человеческих…

Немного истории

    За необыкновенную красоту янтарь назвали солнечным камнем. Древние считали, что это лучи небесного светила застыли в холодной морской воде. На самом деле янтарь — затвердевшая тысячи лет назад смола деревьев.
    Прусский король Фридрих Первый был большим ценителем янтарных изделий. Однако всевозможные шкатулки, статуэтки, шахматы, мундштуки, трости — не то чтобы наскучили ему, нет. Он просто к ним привык и захотел чего-то более грандиозного. На пожелание монарха откликнулся Андреас Шлютер. Он предложил создать кабинет с янтарными стенами. Королю мысль понравилась, и Шлютер вместе с мастером Готфридом Туссо принялся за работу. Подобная идея впервые в истории человечества воплощалась в жизнь. В течение нескольких лет многие умельцы трудились над произведением искусства, ранее не виданным. В 1709 году Янтарный кабинет был представлен королю.
    Фридрих был в восторге. Правда, недолго. По ночам, а иногда и днем в кабинете стало происходить что-то немыслимое: на закрытых окнах колыхались занавески, сами собой гасли и вспыхивали свечи, пустое помещение наполнялось таинственным шепотом. В конце концов янтарные панели рухнули со всех четырех стен. Король испугался. Он приказал немедленно арестовать Туссо, обвинив его в государственной измене. Мастер больше не увидел солнечного света — умер в заточении. Шлютера выслали из страны. Он нашел пристанище в России, где и скончался в 1714 году от тифа. Янтарный кабинет разобрали, сложили в ящики и отнесли в подвал Королевского замка.
    Вновь панели извлекли на свет божий при сыне Фридриха Первого — Фридрихе-Вильгельме. Кабинет быстренько собрали перед визитом «короля Петера».
    Государь всея Руси был поражен красотой увиденного, и это не ускользнуло от зоркого глаза Вильгельма. Скупой король неожиданно дарит диковинку Петру Первому. Однако последний вскоре разочаровался в подарке «брата Вильгельма». Приехав в Петербург, Петр внимательно рассмотрел Янтарный кабинет. Он оказался недоделанным и не производил такого впечатления, как в прусском замке. Государь охладел к сокровищу.
    Янтарную комнату довели до ума уже при дочери Петра — императрице Елизавете Петровне. Собрали панели в Зимнем дворце. Но, видимо, в нем также стали происходить некие странности, так как государыня вдруг вызвала в Петербург тринадцать монахов из Сестрорецкого монастыря. Трое суток иноки провели в посте и молитве. На четвертую ночь они вошли в Янтарную комнату.
    Двенадцать чернецов окружили одного, стоявшего в центре на коленях и читавшего молитву об изгнании беса. После того как минутная стрелка совершала полный оборот, монахи менялись. Следующий становился в центр круга — и так двенадцать раз… Больше ничего сверхъестественного в пределах Янтарного кабинета не происходило.

Начало легенды

    Нападение фашистской Германии 22 июня 1941 года застало врасплох практически все советские государственные структуры. Музейщики не стали исключением. Инвентаризация в хранилищах была далеко не закончена, не существовало конкретного плана эвакуации ценностей. Тем не менее уже в начале июля первые ящики с произведениями искусства отправились из города Пушкина (бывшее Царское Село) в Ленинград. Всего вывезли 20 000 экспонатов. Пытались эвакуировать и Янтарную комнату, однако при демонтаже «солнечные камешки» стали сыпаться с деревянных стенок. С болью в сердце решили оставить комнату в Екатерининском дворце.
    Стены заклеили тонкой бумагой, марлей, ватином и забили досками.
    18 сентября 1941 года немецкие войска вошли в Пушкин. Первыми по залам почти не пострадавшего при штурме дворца расползлись рядовые солдаты передовых частей. Они быстро обнаружили сокровище и стали ножами отковыривать камень от стенок. Но вскоре прибыла специальная команда, которая сразу взяла Янтарную комнату под охрану. Дело в том, что в штабах армий группы «Север» имелся список ценностей, предназначенных для немедленного вывоза в Германию. Были перечислены 55 объектов с точным указанием их местоположения. Янтарная комната значилась в перечне как «удивительное произведение искусства, созданное немецкими мастерами». Адольф Гитлер непременно хотел видеть этот шедевр в своем родном городе — австрийском Линце. Там фюрер намеревался создать грандиозный музей немецких произведений искусства…
    Но непостижимым образом Янтарная комната оказалась не в Линце и даже не в Берлине, а в Кенигсберге. Как гауляйтеру Восточной Пруссии Эриху Коху удалось провернуть столь дерзкую операцию и не пострадать за это — загадка. Но факт остается фактом: за 36 часов семь человек из строительного батальона демонтировали Янтарную комнату, и 14 октября 1941 года она была отправлена в Кенигсберг.
    Увидев создание Шлютера и Туссо, директор кенигсбергского музея, доктор искусствоведения Альфред Роде пришел в ужас. Солдаты не церемонились, упаковывая панели в ящики. Однако Роде очень быстро удалось привести восьмое чудо света в более или менее нормальный вид. Уже 13 ноября 1941 года комната демонстрировалась в одном из помещений Королевского замка высшим чинам рейха. Затем реставрацию продолжили.
    В феврале 1944 года в замке произошел пожар. Янтарная комната слегка пострадала. Альфред Роде немедленно упаковал ее в ящики и от греха подальше отправил в один из многочисленных подвалов Кенигсбергского замка. С тех пор «солнечный камень» не видел никто.
    Сначала Роде говорил, что комната сгорела во время массированных бомбежек американо-британской авиации в августе 1944 года. Потом утверждал, что пожар уничтожил комнату во время штурма города советскими войсками. И в том и в другом случае он лукавил. Во-первых, подвалы Королевского замка расположены глубоко под землей и имеют толстые стены: никакой огонь не мог проникнуть сквозь них. Во-вторых, пламя не в силах уничтожить полностью детали крепежа панелей. В-третьих, имеются документы, написанные рукой самого Роде. Например, 2 сентября 1944 года после бомбардировок союзников директор музея докладывал: «Янтарная комната, за исключением цокольных панелей, цела и невредима». Сотрудник ведомства по охране памятников Герхард Штраус свидетельствует о том же: «В замке я встретил своего коллегу доктора Роде. Я узнал от него, что Янтарная комната в подвале уцелела. Сейчас ее вынесли во двор, и доктор Роде раздумывал, куда ее перепрятать. Остановились на подвальном помещении в северной части замка». А после взятия Кенигсберга в показаниях советскому коменданту Альфред Роде говорил следующее: «В последнее время имущество Янтарной комнаты было упаковано в ящики и размещено в северном крыле Кенигсбергского замка, где сохранялось до 5 апреля 1945 года». О дальнейшей судьбе сокровища германский искусствовед умолчал.
    Но ясно главное: комната уцелела. Была ли она вывезена из Кенигсберга или оставлена в городе — неизвестно. Существует огромное количество версий по поводу ее местонахождения.

Морская версия

    Как ни странно, в конце войны соотношение сил на Балтийском море было не в пользу Советского Союза. Рейх воспользовался данным преимуществом. Порты Пиллау и Данциг работали со сверхполной нагрузкой. Свободное пространство на кораблях заполнялось тюками, коробками, железными и деревянными ящиками, в которых находилось все: от столового серебра до уникальных произведений искусства и секретных архивов.
    С наступлением мира специальными отрядами проводились судоподъемные работы по всему Балтийскому побережью. За счет «выловленных» судов советский флот увеличился чуть ли не вдвое. Но что интригует — в отчетах совершенно отсутствуют сведения о характере грузов, поднятых вместе с кораблями. Также следует отметить, что суда, затонувшие на значительном расстоянии от берега, практически не обследовались. А в 1956 году судоподъемные работы вообще прекратили… Таким образом, мы не знаем, что было обнаружено в кораблях, вытащенных на берег, и что до сих пор лежит на дне моря.
    При разработке морской версии мысли искателей Янтарной комнаты прежде всего направлены к гиганту германского флота — транспорту «Вильгельм Густлофф», который 30 января 1945 года был торпедирован экипажем подводной лодки «С-13» под командованием Александра Маринеско. Судно затонуло в 20 милях от берега. На современных навигационных картах Гданьского морского пароходства оно значится как «навигационное препятствие № 73».
    «Вильгельм Густлофф» имел девять палуб, огромное количество кают, два театра, танцплощадку, бассейн, гимнастический зал, зимний сад — достаточно площадей, чтобы разместить награбленное. Но, судя по всему, Янтарной комнате места на судне не нашлось. В немецких архивах обнаружена вся документация по последнему рейсу «Вильгельма Густлоффа» — поименные списки, перечень грузов. Янтарная комната нигде не указана. Да и согласно свидетельству Альфреда Роде, последний раз ее видели 5 апреля 1945 года, то есть уже после гибели «Густлоффа». С другой стороны, этому утверждению не стоит доверять: вполне возможно, что Роде направил по ложному следу.
    Сторонники версии вывоза комнаты на «Вильгельме Густлоффе» ссылаются на показания гауляйтера Восточной Пруссии Эриха Коха. Действительно, он упомянул во время допроса название транспорта. Но здесь надо вспомнить любопытный факт, обнаруженный в архивах. 30 января 1945 года у одного из пирсов кенигсбергского порта стояло еще одно судно под названием «Вильгельм Густлофф». Ледокол отбуксировал этот пароход в Пиллау, откуда он ушел на Запад, и затем след его затерялся. Может, именно этот «Густлофф» имел в виду хитрый Эрих Кох? Может, именно это судно приняло на борт драгоценный груз, который в гитлеровской Германии оценивали в миллион марок? Увы, ни положительного, ни отрицательного ответа на поставленные вопросы нет.
    Есть предположения, что Янтарную комнату переправили за океан или в укромный уголок Европы на подводной лодке. Однако погрузить и разместить восемнадцать крупных ящиков в столь ограниченном пространстве практически невозможно!

Подземная версия

    В свое время в Калининграде (бывшем Кенигсберге) на месте немецкого универмага «Кепа» построили швейную фабрику. Однажды груженый самосвал с трудом разворачивался во дворе предприятия. Вдруг машина стала оседать задним колесом, которое в конце концов повисло над огромной ямой, образовавшейся в результате оседания грунта. Было ясно, что здесь, под землей, находится значительных размеров пустота. По российской беспечности данному обстоятельству не придали значения. Яму заделали и забыли о ней.
    Таких подземелий в Калининграде великое множество. С рыцарских времен на глубине 10–15 метров в изобилии сохранились всевозможные переходы, залы… Подобные «подвалы» имеются во всех районах города. К тому же 700 лет спустя потомки ливонских рыцарей понастроили примерно такое же количество бункеров. До сих пор не найдены схемы ни старого города, ни подземных коммуникаций, созданных в период войны. А Янтарная комната может находиться в любом из калининградских подземелий. Но проникнуть под город почти невозможно. На этих самых пустотах возведены современные здания, в том числе — и на месте разрушенного Королевского замка. Правда, местный историк Сергей Трифонов полагает, что все подземелья старого города соединены между собой. Поэтому надо спуститься в одном доступном месте и пройти по всему лабиринту — мероприятие опасное и дорогое. К тому же нужно иметь план, на котором обозначена подземная дорога. А его нет!
    В Европе различных средневековых подземелий, штолен, туннелей тоже хватает. К тому же во время войны специальные немецкие строительные бригады оборудовали бункеры, предназначенные для хранения произведений искусства. За этим следил сам Мартин Борман.
    По сравнению с Германией, Чехию и Словакию довольно редко называют возможным убежищем Янтарной комнаты, хотя там достаточно мест, чтобы скрыть любое количество сокровищ. Возможно, тайник находится в одной из старых штолен. В частности, под «подозрением» находится старая штольня, идущая от городка Горни-Плане к Лись