Скачать fb2
Незавершенные дела

Незавершенные дела

Аннотация

    Свои амбиции мистер Секстон, в прошлом не слишком удачливый музыкант, намеревался удовлетворить за счет карьеры дочери. Ванессе было шестнадцать лет, когда он увез ее в Европу от матери и от Брэди Такера, молодого человека, в которого девушка была отчаянно влюблена. Труды отца оправдались. Двадцативосьмилетняя пианистка Ванесса Секстон — лауреат многих международных премий, выступает на лучших сценах мира, но при этом одинока и несчастлива. Однажды она возвращается в родной город с единственной целью — понять, почему мать отпустила ее от себя и за двенадцать лет ни разу о ней не вспомнила, а Брэди так внезапно исчез в памятный вечер выпускного бала…


Нора Робертс Незавершенные дела

Глава 1

    «Что я тут делаю?» — спрашивала себя Ванесса, проезжая по Мейн-стрит. За двенадцать лет сонный городок Хайтаун, в предгорьях Блу-Ридж в штате Мэриленд, почти не изменился. Город окружали фермерские угодья, раскинувшиеся по холмам, и густые леса. Яблоневые сады и дойные коровы подбирались к его границам, внутри которых не было ни светофоров, ни офисных зданий, ни шума машин. Зато были крепкие старые дома, большие дворы и хлопающее на ветру белье. Ванесса с удивлением и почти с облегчением отметила, что все осталось как было. Разбитый асфальт бугрился под натиском корней дубов, чьи кроны едва начинали зеленеть. Повсюду желтела форсития, и азалия уже была готова взорваться буйным цветом. Крокусы, ранние вестники весны, успели померкнуть в тени нарциссов и первых тюльпанов.
    В этот субботний день местные жители, как всегда, обихаживали свои огороды и газоны. Некоторые поднимали голову и, наверное, удивлялись появлению незнакомой машины. Изредка кто-то махал рукой, но не потому, что узнавал ее, а по привычке — чтобы затем снова уткнуться в грядку или взяться за газонокосилку. В открытое окно влетали запахи свежескошенной травы, гиацинтов и влажной земли. Жужжали косилки, лаяли собаки, смеялись и кричали дети. Два старика в бейсболках, клетчатых рубашках и рабочих штанах стояли у городского банка и, судя по всему, чесали языки. Компания мальчишек на велосипедах, пыхтя, взбиралась на холм, скорее всего, торопилась в магазин Лестера за газировкой и конфетами. Сколько раз Ванесса ехала той же дорогой на своем велосипеде. Лет сто тому назад.
    При этой мысли она почувствовала знакомый ком в желудке. «Так что же я здесь делаю?» — снова задалась она вопросом, нащупывая в сумочке пузырек с таблетками карбоната кальция от изжоги. Ванесса, в отличие от этих мест, изменилась. Порой она сама себя не узнавала. Ей хотелось верить, что она делает правильный шаг, вернулась домой. Нет, не так. Она не знала, здесь ли ее дом. И даже хочет ли она, чтобы здесь был ее дом. Она уехала отсюда, когда ей едва исполнилось шестнадцать. Отец увез ее с этих тихих улочек, и у нее началась бесконечная череда занятий и выступлений. Сменялись города — Нью-Йорк, Чикаго, Лондон, Париж, Бонн, Мадрид. Она кружилась в удивительном водовороте впечатлений. И музыки. К двадцати годам, не без помощи пробивной силы своего отца, она стала самой успешной молодой пианисткой страны. В восемнадцать она выиграла престижный конкурс Вэна Клайберна, обойдя соперников десятью годами старше себя. Она выступала в королевских домах и обедала с президентами. Благодаря своей целеустремленности она прославилась как блестящая и темпераментная артистка — сексапильная и неистовая Ванесса Секстон.
    Теперь, когда ей исполнилось двадцать восемь, она возвращалась в город своего детства, где жила ее мать, которую она не видела двенадцать лет.
    Ванесса подъехала к дому. Изжога не отступала, но она так привыкла к жжению в желудке, что почти не замечала его. Каменный дом, как и весь город, почти не изменился. Ставни были недавно выкрашены в глубокий синий цвет. Вдоль дороги росли пионы — пора их цветения наступит через месяц-два, а под самым домом набухли бутоны азалий.
    Ванесса сидела, вцепившись в руль и борясь с отчаянным желанием уехать прочь. Проехать мимо. Довольно она поддавалась эмоциям. Она дошла до того, что после своего последнего концерта в Вашингтоне купила «мерседес» с откидным верхом и сорвалась на нем сюда, отказавшись от десятка последовавших приглашений. Совершенно неожиданно для себя. Ведь вся ее жизнь была расписана до мелочей, все действия просчитаны заранее. Импульсивная от природы, она понимала, как важно в жизни придерживаться распорядка. С ее приездом сюда, бередящим старые раны и воспоминания, весь распорядок пошел вразнос. И все же если она сейчас повернет обратно, убежит, она никогда не получит ответов на вопросы — вопросы, которых она сама до конца не понимала.
    Усилием воли оборвав мысли, Ванесса вышла из машины и открыла багажник, чтобы достать вещи. Ничего, — если ей не понравится, она тут же уедет. В конце концов, она взрослая состоятельная женщина, привыкшая к разъездам. Если она захочет, чтобы у нее был дом, она сможет устроить его там, где пожелает. Ее отец умер полгода назад, ее ничто и нигде не держит. Здесь ей нужно кое-что выяснить, и она свободна.
    Несколько шагов по тротуару и пять ступенек вверх. Сердце в груди бешено билось, но она держалась прямо, как ни в чем не бывало. Отец запрещал ей горбиться. «Подать себя, — учил он, — не менее важно, чем подать музыку. Плечи выпрямить, подбородок вверх».
    Когда дверь распахнулась, она так и остолбенела, а ноги будто вросли в землю. В дверях стояла ее мать. В голове Ванессы пронеслись кадры прошлого. Вот она, гордая, бежит по этим ступеням навстречу ожидающей ее матери, первый раз из школы. Вот она, хныча, хромает домой, упав с велосипеда, а мать протирает ей царапины и целует больные места. Вот она почти танцуя взбегает на крыльцо после первого свидания — мать, понимающе взглянув на нее, не задает вопросов.
    В последний раз она была на крыльце одна. Но тогда она не возвращалась домой, а уходила из дома. Мать не проводила ее, не помахала на прощание.
    — Ванесса.
    Лоретта Секстон стояла сцепив руки на груди. В ее темно-каштановых волосах не было заметно седины. Волосы были короче, чем помнила Ванесса, и пушистыми прядями лежали вокруг ее нежного округлого, совсем без морщин, лица. Мать как будто уменьшилась в размерах. Нет, не усохла, но как-то подтянулась, похудела, помолодела даже. Ванесса вспомнила, что отец в последнее время совсем исхудал и превратился в старика.
    Первым желанием Лоретты было броситься и обнять свою дочь, но она не смогла. Женщина, что поднялась на крыльцо, совсем не была похожа на ту девочку, которую она потеряла и о которой тосковала. «Она похожа на меня, — решила Лоретта, сдерживая слезы. — Она, конечно, сильнее, увереннее в себе, но она вся в меня».
    Собравшись, будто ей предстоял выход на сцену, Ванесса поднялась по скрипучим ступеням. Они были почти одного роста, о чем обе, кажется, забыли. Их глаза — дымчато-зеленого цвета — встретились. Они стояли рядом, почти касаясь друг друга.
    — Спасибо, что позволила мне приехать, — проговорила Ванесса, ненавидя себя за свой натянутый тон.
    — Я всегда тебе рада. — Лоретта прочистила горло, чтобы голос не дрожал от волнения. — Жаль, что так случилось с отцом.
    — Да. А ты прекрасно выглядишь.
    — Я… — Лоретта не знала, что и ответить. Что тут сказать? Двенадцать потерянных лет ничем не вернешь. — А… много было машин?
    — Нет. После Вашингтона уже немного — прокатилась с ветерком.
    — Но ты все равно, наверное, устала с дороги. Идем в дом.
    «А она сделала ремонт», — тупо подумала Ванесса, следуя за матерью. В комнатах стало светлее и просторнее. Внушительность сменил уют. Она помнила строгие темные обои и ковры. Теперь повсюду были теплые пастельные тона, светлое сосновое дерево и цветные коврики на полу. Мебель — по виду антикварная — была тщательно подобрана. В комнатах пахло цветами. «Это дом женщины, — вдруг поняла Ванесса. — Женщины со средствами. И со вкусом».
    — Тебе, наверное, хочется сначала подняться наверх, распаковать вещи, — Лоретта остановилась на лестнице у колонны, — если только ты не очень голодна.
    — Нет, не очень.
    Лоретта кивнула и стала подниматься.
    — Думаю, тебе понравится твоя комната. Я тут все слегка обновила.
    — Я вижу, — без выражения отвечала Ванесса.
    — Твое окно по-прежнему выходит на задний двор.
    — Да, я помню.
    Лоретта открыла дверь, и они вошли в комнату. Конечно, ее мягких игрушек, кукол в неряшливых одежках, плакатов и грамот в рамках, украшавших стены, и след простыл. Не было ни ее узкой кровати, ни стола, за которым она зубрила французские глаголы и теоремы по геометрии. Ее бывшая детская стала обычной гостевой комнатой — обои цвета слоновой кости со свет ло-зелеными узорами, петунии на окнах. Появилась новая кровать со столбиками под прозрачно-голубым пологом и пухлые подушки. На элегантном столике времен королевы Анны в стеклянной вазе стояли ветки фрезии, чаша на комоде источала аромат цветочных лепестков.
    Лоретта нервно прошлась по комнате, без нужды одернула полог, смахнула воображаемую пыль с комода.
    — Надеюсь, тебе здесь будет удобно. Если что-нибудь понадобится, не стесняйся сказать.
    У Ванессы было чувство, что она поселяется в элегантную дорогую гостиницу.
    — Чудесная комната, спасибо, — сказала она.
    — Хорошо. — Лоретта сцепила руки, жаждущие прикоснуться, обнять. — Помочь тебе распаковать вещи?
    — Нет. — Отказ прозвучал так поспешно, что Ванесса заставила себя улыбнуться вслед, чтобы сгладить резкость своего ответа. — Я сама справлюсь.
    — Что ж… Ванная…
    — Я помню.
    Лоретта с беспомощным выражением взглянула в окно.
    — Конечно. Если тебе что-нибудь понадобится, то я внизу. — Вдруг она шагнула к Ванессе, сжала ее лицо в ладонях и проговорила: — Добро пожаловать домой. — И тут же выскочила из комнаты, захлопнув за собой дверь.
    Оставшись одна, Ванесса села на кровать и прижала ладонь к животу — горящие мышцы желудка стянуло узлом. Она снова огляделась. Почему же в городе почти ничего не изменилось, кроме ее комнаты? Хотя люди, наверное, изменились: снаружи они были те же, а внутри другие. Как и она. Насколько, интересно, она отличается от той девочки, что когда-то жила здесь? Узнала бы она себя? Захотела бы узнать?
    Она встала и подошла к зеркалу-псише в углу. Ее отражение было ей хорошо знакомо. Перед каждым выходом на сцену она внимательно себя рассматривала, желая убедиться, что она само совершенство. Этого от нее ожидали. Волосы она убирала наверх или назад, никогда не оставляя распущенными. Макияж был скромным, концертный костюм изысканным и элегантным. Таков был образ Ванессы Секстон.
    Сейчас ее темно-каштановые, как у матери, волосы слегка растрепались от ветра, но это не важно, ведь никто ее не видел и не смог бы за это осудить. У глаз залегли прозрачные усталые тени, но в этом не было ничего необычного. Утром она тщательно накрасилась, слегка подчеркнув румянами свои высокие скулы над полным серьезным ртом. В дорогу она надела короткий узкий пиджак и пышную юбку перламутровых тонов. Пиджак, пожалуй, стал ей широк в талии — в последнее время аппетит был неважный.
    Уверенная в себе, собранная, взрослая. Это тоже был образ. Жаль все-таки, что невозможно повернуть часы назад и увидеть себя такой, какой она была в шестнадцать лет. Полная надежд, мечтаний, музыки — вопреки сгущавшимся в доме тучам. В детстве ей часто приходилось укрываться в этой комнате…
    Перебрав свои вещи в третий раз, Ванесса напомнила себе, что она давно уже не ребенок. Не для того ли она приехала, чтобы наладить отношения с матерью? А этого нельзя сделать, сидя в своей комнате и предаваясь воспоминаниям.
    Спускаясь по лестнице, Ванесса услышала где-то в глубине дома звуки радио. «Это на кухне», — вспомнила она. Мать любила популярную музыку, предпочитая ее классике, что раздражало отца. Сейчас звучала одна из старинных баллад Элвиса Пресли — грустная и басовитая тема. Идя на звуки, Ванесса остановилась в дверях комнаты, где проходили ее музыкальные занятия.
    Старый концертный рояль исчез, как и большой массивный шкаф, вмещавший огромное количество нот. Вместо них появились тонкие хрупкие стулья с расшитыми сиденьями, в углу красивый старинный чайный столик, на котором стоял горшок с вьющимся зеленым растением, акварели в узких рамках на стенах и викторианский диван на гнутых ножках под окнами.
    Впрочем, центральным предметом в комнате было, конечно, небольшое элегантное пианино-спинет розового дерева. Ванесса, не удержавшись, подошла к инструменту и тихо взяла несколько аккордов. По жесткому отклику клавиш она догадалась, что пианино совсем новое. Мать, наверное, купила его, когда получила письмо с известием о ее приезде. Что это было? Попытка сократить двенадцатилетний разрыв? Не так-то это просто. Ванесса потерла виски, чувствуя приближение головной боли. Они обе это знали. Она повернулась и пошла на кухню.
    Лоретта украшала готовый салат листочками зелени. Ванесса помнила, что мать любит, чтобы все было красиво. Любит тонкие хрупкие вещицы. На кухне у нее были вязаные подстаканники, бледно-розовая сахарница и набор посуды из цветного стекла времен Великой депрессии. В открытое окно влетал легкий ветерок, колыша прозрачные занавески над мойкой.
    Мать обернулась, взглянув на Ванессу подозрительно красными глазами, улыбнулась и произнесла четким голосом:
    — Даже если ты не голодна, от салата и чая со льдом ты не откажешься, я надеюсь?
    — Спасибо, — улыбнулась в ответ Ванесса. — Дом — чудесный. Мне кажется, в нем стало больше места, хотя говорят, что, когда становишься старше, вещи, наоборот, уменьшаются.
    Лоретта выключила радио. Напрасно она это сделала, ибо теперь они остались вдвоем в тишине.
    — Раньше здесь было слишком много темных тонов, — сказала Лоретта, — и громоздкой мебели. Зайдешь, бывало, в комнату, а мебель на тебя давит, словно выталкивает обратно. — Она вдруг неловко осеклась. — Кое-что я оставила, в основном бабушкины вещи. Они на чердаке. Вдруг, думаю, они понадобятся тебе.
    — Может быть, когда-нибудь, — неопределенно ответила Ванесса, садясь за стол.
    Мать положила ей в тарелку разноцветный салат.
    — А где рояль?
    — Я его продала. — Лоретта потянулась за чайником. — Давно уже. Глупо было бы держать его в доме, когда никто на нем не играет. Да и вообще — я его терпеть не могла. Ах, извини! — спохватилась она.
    — Ничего, я все понимаю.
    — Вряд ли. — Лоретта пристально взглянула на дочь. — Я думаю, тебе этого никогда не понять.
    Ванесса пока не была готова вести столь серьезные разговоры, и потому она промолчала, беря вилку.
    — Надеюсь, тебе понравилось пианино. Я-то в них не разбираюсь.
    — Да, понравилось. Прекрасный инструмент.
    — Бывший его хозяин говорил мне, что это самая лучшая модель. А я знала, что тебе нужно заниматься, вот и купила. Но если оно тебя не устраивает…
    — Нет-нет, все в порядке.
    Они ели молча, пока Ванесса не вспомнила о вежливости.
    — Город совсем не изменился, — начала она непринужденным тоном. — Миссис Гейнор на углу еще жива?
    — Еще как, — с облегчением затараторила Лоретта, — ей уже восемьдесят, но она каждый день в любую погоду ходит на почту за газетами и обратно. Брекенриджи уже пять лет как подались отсюда куда-то на юг, а дом продали. Там теперь живет семья с тремя детьми — хорошие люди. Младший в этом году пошел в школу — говорят, толковый паренек. А Рика Хобакера помнишь? Ты его нянчила.
    — Помню-помню: это чудовище с рогаткой сводило меня с ума за доллар в час.
    — Он самый, — хохотнула Лоретта. — Его приняли в колледж на стипендию.
    — Просто не верится.
    — Он заходил повидаться на Рождество. Спрашивал о тебе. — Лоретта прочистила горло. — А Джоани здесь осталась.
    — Джоани Такер?
    — Теперь она Джоани Найт. Три года назад вышла замуж за Джека Найта-младшего. У них чудесный ребенок.
    — Джоани, — пробормотала Ванесса. Джоани Такер была ее лучшей подругой с тех пор, как она себя помнила, — ее наперсницей, которой плакалась в жилетку, ее сообщницей в проделках. — У нее ребенок…
    — Да, девочка Лара. Они живут на ферме неподалеку. Вот она обрадуется, если ты приедешь.
    — Наверное. — Впервые за целый день у Ванессы проснулись какие-то чувства. — Я, пожалуй, съезжу к ней. А ее родители? Как они поживают?
    — Эмили уж восемь лет как умерла.
    — Ой… — Эмили Такер была лучшей подругой матери, как Джоани была ее лучшей подругой. — Извини.
    Лоретта потупилась, глядя на свои руки.
    — Мне до сих пор ее не хватает.
    — Женщины добрее ее я не знала. Жаль, что… — Она не договорила, понимая, что время сожалений прошло. — А доктор Такер? Как он?
    — Неплохо. — Лоретта заморгала, прогоняя слезы. — Дети, работа… В общем, он справился. Он тоже будет рад видеть тебя, Ван.
    Ванесса и не помнила, когда ее в последний раз так называли, и это ее даже тронуло.
    — Он все так же принимает у себя дома?
    — Конечно. А ты совсем ничего не ешь.
    Ванесса заставила себя проглотить немного салата.
    — Почему же ты не спрашиваешь о Брэди? Неужели тебе неинтересно?
    — Нет, — поморщилась Ванесса, ковыряя вилкой в тарелке. — Не особенно.
    Лоретта узнала эту гримасу — надутые губы, складку меж бровей, и на сердце у нее стало теплее.
    — Брэди Такер пошел по стопам отца.
    Ванесса едва не поперхнулась.
    — Неужели он тоже врач?
    — Да, и переехал в Нью-Йорк. Состоит консультантом в нескольких клиниках. Мне Хэм рассказывал.
    — Вот это да! Я-то думала, он пойдет коровам хвосты крутить или сядет в тюрьму.
    Лоретта рассмеялась:
    — Он теперь уважаемый человек. Все такой же красавчик — высокий, темноволосый. Это всегда не давало ему жить спокойно.
    — И другим тоже, — пробормотала Ванесса, а ее мать улыбнулась и сказала:
    — Он никому не сделал зла. Разве что родителям помотал нервы. Но о сестре он всегда заботился — вот это мне в нем нравилось. А уж за тобой как ухлестывал!
    — Брэди бегал за каждой юбкой! — фыркнула Ванесса.
    — А Эмили говорила мне, что когда ты… когда вы с отцом уехали в Европу, он места себе не находил, слонялся по дому как неприкаянный несколько недель.
    — Это было давно! — отмахнулась Ванесса, давая понять, что продолжать этот разговор она не собирается.
    — Я сама помою посуду. — Лоретта начала собирать тарелки. — А ты, может быть, сыграешь что-нибудь? Мне бы хотелось услышать, что ты снова играешь здесь, в этом доме.
    — Хорошо. — Ванесса шагнула к дверям.
    — Ван?
    — Да?
    Интересно, назовет ли она ее когда-нибудь мамой.
    — Я хочу, чтобы ты знала, что я очень горжусь твоими достижениями.
    — Вот как?
    — Да. — Лоретта внимательно посмотрела на дочь, жалея, что у нее недостает смелости обнять ее. — А у тебя какой-то несчастный вид.
    — Я вполне счастлива.
    — А если нет — ты ведь не скажешь?
    — Вряд ли. Мы ведь совсем друг друга не знаем.
    «Что ж, по крайней мере, это честно, — подумала Лоретта. — Больно, но без обмана».
    — Надеюсь, до твоего отъезда мы успеем познакомиться поближе.
    — Я приехала, чтобы получить ответы на некоторые вопросы, но я пока не готова их задать.
    — Ничего, мы подождем, Ван. И поверь: я всегда желала тебе самого лучшего.
    — И отец всегда так говорил, — тихо заметила Ванесса. — Теперь, когда я стала взрослой, я все-таки не понимаю, что это значит. Забавно, не правда ли?
    Она вышла из кухни и направилась в музыкальную комнату, чувствуя грызущую боль ниже груди. Прежде чем сесть за пианино, ей пришлось достать из кармана юбки пузырек и проглотить одну таблетку.
    Она начала с «Лунной сонаты» Бетховена, играя по памяти сердца, отдаваясь тихой власти музыки. Сколько всего она переиграла в этой комнате! Час за часом, день за днем. По любви, но большей частью оттого, что так было нужно. К музыке она всегда питала смешанные чувства. С одной стороны, это была серьезная страсть, потребность творить и совершенствовать свое мастерство. Но в то же время над Ванессой довлел долг угодить отцу, который ожидал от нее невиданных достижений. И безуспешно — как она догадывалась.
    Он так и не понял, что музыка для нее любовь, а не профессия. Утешение, способ самовыражения, а не средство удовлетворить свои амбиции. Но всякий раз, когда она пыталась объ яснить ему это, она нарывалась на злость и раздражение. Со временем желание разговаривать на эту тему у нее пропало. Известная как страстная и темпераментная артистка, в присутствии отца она становилась покорным ребенком. Она никогда не осмеливалась ослушаться его.
    Ванесса заиграла Баха и отрешенно закрыла глаза. Больше часа она пребывала во власти красоты и нежности и гениальной музыки. Отец этого не понимал. Он не понимал, что она может играть для себя, для собственного наслаждения, и ненавидит выходить на освещенную сцену и играть для публики.
    Затем ее чувства взбодрились, и она перешла к Моцарту, заиграла быстрее и оживленнее. Пылкая, почти неистовая музыка струилась сквозь нее. Когда затих последний аккорд, она ощутила почти забытое удовлетворение.
    Аплодисменты у нее за спиной заставили ее резко обернуться. На одном из хрупких стульев сидел мужчина. Несмотря на солнце, слепившее глаза, и двенадцать прошедших лет, она узнала его почти сразу.
    — Потрясающе!
    Брэди Такер поднялся и подошел к ней. На мгновение его высокая худощавая фигура закрыла солнце, и свет засиял вокруг его головы, точно нимб.
    — Изумительно!
    Она молча смотрела на него.
    — С возвращением, Ван. — Он протянул ей руку.
    — Брэди, — пробормотала Ванесса, вставая со стула, а затем вдруг ударила его кулаком в живот. — Ах ты, негодник!
    Он со всхлипом плюхнулся на банкетку возле пианино. Этот звук был ей так же сладок, как и музыка. Сморщившись, он поднял голову и сипло проговорил:
    — Я тоже рад тебя видеть.
    — Как ты здесь очутился?
    — Твоя мамочка меня впустила.
    Когда он встал, ей пришлось откинуть голову, чтобы заглянуть ему в глаза — в его потрясающие синие глаза.
    — Я не хотел мешать и потому присел тут на стульчик. Не ожидал от тебя такого удара.
    — Вот и напрасно! — Она была рада, что ей удалось застать его врасплох. Таким образом она хоть немного отплатила ему за ту боль, которую он ей когда-то причинил. Когда она услышала его по-прежнему глубокий обольстительный голос, ей снова захотелось его ударить. — Она не говорила, что ты в городе.
    — Я вообще-то здесь живу. Вернулся год назад.
    Ванесса капризно надула губы. Он надеялся, что хоть это в ней изменилось, потому что когда она так делала, то становилась совершенно неотразимой.
    — Можно мне сказать тебе, что ты потрясающе выглядишь, или мне лучше защищаться?
    Скрывать волнение Ванесса научилась хорошо. Она села, разгладила юбку и разрешила:
    — Что ж, валяй.
    — Ладно. Ты потрясающе выглядишь. Правда, немного отощала.
    Она снова обиженно надула губы:
    — Таков ваш диагноз, доктор Такер?
    — В общем да, — ответил он, пристраиваясь рядом с ней на банкетке и вдыхая манящий и тонкий, точно лунный свет, аромат ее духов. Ее притяжение было не то чтобы неожиданным, но оно разочаровало его. Пусть они и сидели рядом, она осталась далекой, будто их по-прежнему разделял океан.
    — Ты тоже неплохо выглядишь, — сказала она, сожалея, что это правда. Он был худощав и спортивен, как в юности. Его нежное прежде лицо приобрело зрелую мужественность, которая делала его еще более привлекательным. У него были волосы цвета воронова крыла и длинные густые ресницы, а руки такие же сильные и красивые, как и тогда, когда он впервые коснулся ее. «Сто лет назад», — подумала она, складывая свои руки на коленях. — Мать сказала, что ты работаешь в Нью-Йорке.
    — Да, верно. — Он чувствовал себя смущенным, точно влюбленный школьник. Двенадцать лет назад он знал, как себя с ней вести. По крайней мере, ему казалось, что знает. — Я приехал помочь отцу. Он собирается оставить практику через год-два.
    — Просто не верится… Ты здесь… А доктор Такер уходит на пенсию…
    — Времена меняются.
    — Это точно, — согласилась Ванесса, ощущая какую-то детскую неловкость оттого, что они сидят рядом. Она тут же мысленно себя одернула, но тем не менее встала. — Еще мне не верится, что ты врач.
    — Пока я учился, мне тоже не верилось.
    Она нахмурилась. Брэди был в джинсах, свитере и кроссовках — точно школьник.
    — Кстати, и внешне ты не похож на врача.
    — Показать тебе стетоскоп?
    — Не надо. — Ванесса сунула руки в карманы. — Мама сказала мне, что Джоани вышла замуж.
    — Ну да — за Джека Найта. Никого лучше не нашла. Помнишь его?
    — Смутно.
    — Он на год старше меня. Звезда футбола. Года два он играл в профессиональной команде, потом получил травму колена и бросил. — Брэди усмехнулся. Щербинка на одном из передних зубов всегда казалась ей очень милой. — А Джоани будет очень рада видеть тебя, Ван. Я бы тоже хотел к ней наведаться. У меня пара пациентов, но к шести я освобожусь. Почему бы нам не съездить куда-нибудь поужинать, а потом к ней?
    — Что-то не хочется.
    — Почему?
    — Потому что в последний раз, когда ты обещал за мной приехать, ты так и не явился.
    Он сунул руки в карманы:
    — А ты злопамятная.
    — А ты как думал?
    — Мне было восемнадцать лет, Ван, и у меня были причины.
    — Сейчас все это не важно, — отрезала она, чувствуя жжение в желудке. — Я просто не хочу начинать там, где мы закончили.
    Он задумчиво взглянул на нее:
    — Да я и не собирался…
    — Отлично, — поддержала она с внутренней ненавистью. — У нас у каждого своя жизнь, Брэди. Давай оставим все как есть.
    Он медленно кивнул.
    — А ты больше изменилась, чем я думал.
    — Да. Мы оба изменились. — Она поднялась и вышла из комнаты, по пути бросив ему: — Ты помнишь, где тут выход.
    — Ага, — ответил он себе, когда остался один. Он помнил, где выход. Но он забыл, что стоит ей надуть губы, и он обо всем забывает.

Глава 2

    Ферма стояла на холмах, среди бурых и зеленых полей. Ванесса отметила, как хорошо поднялись травы и как весело зеленеют ростки кукурузы. Три больших квадратных загона были огорожены у коровника. Рядом суетились цыплята, склевывая с земли зерна. Тучные коровы лежали на склоне холма, не беспокоясь шумом подъезжающей машины. Но гуси у ручья испуганно бросились прочь. К дому вела ухабистая дорога, посыпанная гравием. Подъехав поближе, Ванесса остановила машину и вышла. Вдалеке пыхтел трактор, поскуливала собака, а вокруг оглушительно щебетали птицы, чьи музыкальные пересуды напоминали ей соседскую болтовню через изгородь.
    Отчего-то ее охватило волнение. Это было глупо, но она ничего не могла с собой поделать. Здесь, в этом трехэтажном доме с многочисленными пристройками, кривыми трубами и шаткими крыльцами, жила ее лучшая и самая близкая подруга, с которой она, бывало, делилась всеми чувствами, мыслями, мечтами и разочаровани ями.
    Но тогда они были детьми. А дети, как известно, существа эмоциональные и впечатлительные — особенно девочки-подростки. Их дружба не успела охладеть сама собой, поскольку произошел внезапный и полный разрыв. И столько воды утекло с тех пор, что надеяться на восстановление прежних связей и чувств было бы наивно и слишком оптимистично.
    Так говорила себе Ванесса, поднимаясь по скрипучим деревянным ступеням крыльца.
    Дверь распахнулась. Вид женщины, вышедшей на крыльцо, вызвал в памяти Ванессы целый рой воспоминаний, однако сейчас она не чувствовала ни тени смущения или сожаления, как во время встречи с матерью. «Она совсем не изменилась», — только и могла подумать Ванесса. Джоани как была, так и осталась крепко сбитой брюнеткой с формами, которым Ванесса всегда завидовала. Ее короткие волосы непослушно топорщились вокруг миловидного лица. Черные волосы, голубые глаза и губки бантиком сводили с ума мальчишек в школе.
    Ванесса забормотала что-то, неловко подыскивая слова, но Джоани с громким воплем бросилась к ней, и в следующий миг они уже обнимались, щипали и тискали друг друга, и двенадцать лет, разделявшие их, растаяли среди смеха, слез и потока бессвязных слов.
    — Да ты ли это? Ты…
    — Как я по тебе скучала… слушай…
    — Подожди…
    — Прости меня… я…
    — Да когда я узнала, что ты… — Джоани, покачав головой, вырвалась из объятий подруги. — О боже, как я рада тебя видеть, Ван!
    — Поверишь, мне страшно было к тебе заявиться, — сказала Ванесса.
    — Почему?
    — Я боялась, что ты вежливо предложишь мне чаю и не будешь знать, о чем со мной говорить.
    Джоани достала из кармана скомканный платок и высморкалась.
    — А я тоже боялась, что ты приедешь чисто из вежливости — вся в мехах и бриллиантах.
    — Свои меха я оставила дома, — усмехнулась Ванесса.
    Джоани схватила ее за руку и потащила в дом.
    — Пойдем! Может быть, я и правда угощу тебя чаем.
    Они вошли в светлую и чистую прихожую, а оттуда в гостиную с диванами блестящего красного дерева, с выцветшей обивкой, ситцевыми занавесками и плетеными ковриками. О том, что в доме есть маленький ребенок, говорили детские зубные кольца, погремушки и мягкие игрушки. Ванесса не сдержалась и взяла в руки бело-розовую погремушку.
    — У тебя девочка.
    — Лара, — просияла Джоани. — Она просто чудо. Она скоро проснется, и ты ее увидишь.
    — С ума сойти, — Ванесса тряхнула погремушку, — ты — мама.
    — Я почти привыкла. — Джоани взяла Ванессу за руку и усадила на диван. — А мне не верится, что ты здесь. Ванесса Секстон, концертирующая пианистка и мировая знаменитость.
    — Ой, не надо, — поморщилась Ванесса. — Это не я. Она осталась в Вашингтоне.
    — Перестань, — рассмеялась Джоани, блестя синими, как у брата, глазами. — Ты — наша гордость. Бывает, промелькнешь в новостях, а в городе только и разговоров об этом. Ты ведь нас прославила.
    — Как же, — улыбнулась Ванесса. — А у тебя прелестное гнездышко, Джоани.
    — Не понимаю, как это случилось! Я всегда думала, что буду жить где-нибудь в Нью-Йорке, ловить на улицах такси, ездить на бизнес-ланчи, все в таком роде.
    — Здесь лучше, — Ванесса откинулась на подушки дивана, — гораздо лучше.
    — Теперь я и сама так считаю. — Джоани скинула туфли и спрятала ноги под диван. — А ты, наверное, не помнишь Джека?
    — Совершенно не помню. Ты никогда о нем не говорила.
    — В школе мы с ним не были знакомы, потому что он учился в старших классах. Ну и вот, сижу я как-то у папы в офисе… Ах да — тогда я работала помощником адвоката в Хагерстауне.
    — Чего-чего?
    — Это все в прошлом, — отмахнулась Джоани. — Ну так вот: дело было в субботу, а Милли как раз заболела, ну я и пришла помочь папе вместо нее. Помнишь Милли?
    — Конечно. — Ванесса улыбнулась, представив себе суровую ассистентку доктора Такера.
    — Сижу я, значит, записываю кого-то по телефону, — продолжала Джоани, — и тут вваливается Джек — шесть футов три дюйма роста, двести пятьдесят фунтов веса и ларингит. И этот медведь, жестами, как ковбой индейцу, толкует мне, что нет, мол, он не записан, но ему срочно нужно к доктору. Я и втиснула его между ветрянкой и воспалением среднего уха. Папа принял его и выписал рецепт. А через два часа смотрю — опять он! Сует мне какие-то жухлые фиалки и записку — приглашаю, мол, в кино. Ну как я могла отказать?
    — Ты — не могла! — рассмеялась Ванесса. — Добрая душа.
    Джоани закатила глаза:
    — Ну и вот, не успела я опомниться, как купила свадебное платье и научилась разбираться в видах удобрений. Лучшие четыре года моей жизни. — Она покачала головой. — А теперь расскажи мне о себе. Я хочу знать все!
    Ванесса, пожав плечами, ответила:
    — Занятия, выступления, переезды — вокзалы, аэропорты, гостиницы. Не так уж это шикарно, как выглядит со стороны.
    — То есть тебе надоело встречать на вечеринках звезд Голливуда, играть для королевы Англии и злословить о том о сем с миллионерами?
    — Злословить? — подняла брови Ванесса. — Никогда этим не занималась.
    — Ты мне весь кайф портишь. — Джоани подвинулась ближе и погладила Ванессу по руке. — Я столько раз представляла себе, как ты вращаешься в самом блестящем обществе.
    — Да нет же: я занимаюсь и мотаюсь с концерта на концерт.
    — Ладно, — вздохнула Джоани. — Зато ты ничуть не потолстела. Ты ведь четвертый размер носишь, как и раньше.
    — Просто у меня тонкие кости.
    — Вот погоди, Брэди увидит твои тонкие кости.
    — А мы вчера виделись.
    — Да ну? И отчего же этот негодник мне не позвонил? — Джоани на секунду задумалась, прижав палец к губам. — Ну и как прошла ваша встреча?
    — Нормально. Я врезала ему под дых.
    — Что? — Джоани поперхнулась от смеха и закашлялась. — За что?
    — За то, что мы должны были вместе ехать на школьный бал, а он так и не явился за мной. — Ванесса вскочила и зашагала по комнате. — Я очень была на него зла. Он мне весь праздник испортил! А помнишь, как долго мы готовились, выбирали платья?
    — Как же такое забудешь?
    — Я как раз накануне получила права и даже ездила в Фредерик к парикмахеру. Отец меня предупреждал: не связывайся с ним. Я знала, что он ветреный, но что он так со мной обойдется — этого я и представить не могла.
    — Но, Ван…
    — Я так разобиделась, что целых два дня не выходила из дому. А еще родители без конца ссорились… Это было ужасно. Потом отец увез меня в Европу, на этом все и кончилось.
    Джоани закусила губу, будто не решаясь оправдывать брата.
    — Понимаешь, ты можешь чего-то не знать.
    Ванесса снова уселась на диван и с улыбкой проговорила:
    — Теперь все это не важно. К тому же я ему отомстила. Я его довольно больно треснула.
    — Жаль, что меня там не было, — усмехнулась Джоани.
    — Я и не догадывалась, что он станет врачом.
    — Он сам меньше других об этом догадывался.
    — Странно, что он до сих пор не женился. Или еще что-нибудь…
    — Он все еще холост, но не без всякого, конечно… Как только он вернулся в город, кое-кто из женщин резко захворал и давай к нему нахаживать!
    — Еще бы! — фыркнула Ванесса.
    — А наш отец-то как рад! Ты его еще не видела?
    — Пока нет. Я хотела сначала тебя повидать. — Ванесса сжала ей руку. — Очень сожалею о твоей маме — мне только вчера сказали.
    — Да, два последних года дались нам нелегко. Мы все чувствовали себя потерянными, особенно папа. — Они помолчали, тесно переплетя пальцы. — Я слышала о твоем отце, и я понимаю, каково тебе пришлось.
    — Он долго болел, — ответила Ванесса, — но мы не думали, что это так серьезно — до самого последнего момента не знали. — Она потерла ладонью свой ноющий желудок.
    На столе затрещал интерком. Послышался всхлип, бульканье, а затем детский лепет.
    — Она уже проснулась, — сказала Джоани, вставая с дивана. — Подожди минутку.
    Когда она вышла, Ванесса принялась бродить по гостиной, полной домашних, уютных вещиц. Здесь были книги по сельскому хозяйству и воспитанию детей, свадебные и детские фотографии и старая фарфоровая ваза, которую она помнила в доме Такеров с детства. Из окна она увидела сарай и коров, дремлющих на солнце. «Как на картинке», — подумала Ванесса. Из книги ее поблекшей мечты.
    — Ван?
    В дверях появилась Джоани с пухлой темноволосой дочкой на руках. Девочка брыкнула ножкой, и раздался звон колокольчиков, привязанных к шнуркам на ее ботинках.
    — Ах, Джоани! Какое чудо!
    — Да, — Джоани чмокнула дочку в макушку, — хочешь подержать?
    — Спрашиваешь! — Ванесса подошла к ним и взяла ребенка.
    Лара сначала подозрительно посмотрела на нее, а потом улыбнулась и снова дернула ножкой. Когда Ванесса, не удержавшись, подняла ее над головой и закружила, Лара радостно захихикала.
    — Видишь, ты ей тоже понравилась, — заметила Джоани. — Я все время ей говорю, что когда-нибудь она познакомится со своей крестной.
    — С крестной? — переспросила Ванесса, опуская Лару.
    — Ну да. — Джоани взяла у Ванессы дочку и пригладила ей волосы. — Я же написала тебе, как только она родилась. Но я знала, что ты не сможешь приехать, так что мы просто назвали священнику твое имя, потому что я хотела, чтобы крестными были ты и Брэди. — Заметив непонимающий взгляд на лице Ванессы, Джоани спросила: — Ты ведь получила мое письмо?
    — Нет… Я только вчера узнала, что ты замужем — мне мать рассказала.
    — Но мы посылали тебе приглашение, — пожала плечами Джоани, — потерялось, наверное. Ты ведь все время в разъездах.
    — Ах, если бы я только знала! Я бы приехала, я бы выкрутилась как-нибудь.
    — Ну вот ты и приехала.
    — Да! Как я завидую тебе, Джоани!
    — Мне?
    — У тебя чудесная малышка, чудесный дом, а выражение твоих глаз, когда ты рассказываешь о Джеке… У меня такое чувство, что я провела двенадцать лет как в тумане, а ты за это время создала семью, дом и живешь полной жизнью.
    — Да мы обе живем полной жизнью, — возразила Джоани, — только по-разному. Я, например, в детстве обзавидовалсь твоим талантам. Мне хотелось играть, как ты! Но… Помнишь, ты пыталась меня научить играть хоть немного? А потом сказала, что медведя легче научить?
    — Но несмотря на это, мы остались подругами, — рассмеялась Ванесса. — И как же я этому рада!
    — Ой, я сейчас опять заплачу, — всхлипнула Джоани. — Знаешь что? Поиграй-ка пока с Ларой, а я пойду приготовлю нам лимонад. А потом мы сядем и посплетничаем всласть. Джули Ньютон, кстати, стала толстой как бочка.
    — Да ну?
    — А Томми Макдоналд совсем облысел. Нет, пойдем-ка лучше со мной на кухню, — Джоани взяла Ванессу под руку, — слишком много мне надо тебе рассказать. Бетти Баумгартнер недавно в третий раз вышла замуж.
    — Да что ты?
    — Представь себе. И продолжает смотреть по сторонам.

    Прогуливаясь тем же вечером на заднем дворе, Ванесса понимала, что ей необходимо о многом поразмыслить — и вовсе не в связи с теми забавными историями, которыми с ней поделилась Джоани. Ей нужно было задуматься о своей жизни и о том, что она хочет с ней делать. Где ей жить. С кем ей жить.
    На протяжении десяти лет у нее не было выбора. Точнее, ей не доставало смелости сделать выбор. Она делала то, что хотел ее отец. Он обладал гораздо большей энергией и амбициями, и она не хотела его разочаровать. Не смела — подсказывал внутренний голос, но она заглушила его.
    Она всем была обязана отцу. Он положил жизнь на ее карьеру. Он взял на себя ответственность. Он формировал ее личность и учил ее. Каждый час, проведенный ею за фортепиано, был и его работой. Даже когда он заболел, он не оставил своих обязанностей. Ни одна мелочь не могла укрыться от его внимания, равно как и ни одна фальшивая нота не ускользала от его придирчивого слуха. Он привел ее к вершине карьеры и грелся в лучах ее славы.
    Наверное, ему было нелегко. Сам он бросил выступать как пианист, когда ему не исполнилось и тридцати, поняв, что его идеал недостижим. Музыка была для него всем. И он увидел, как его мечты и стремления реализуются в его единственном ребенке.
    Теперь она была готова поставить крест на всем, чего он для нее хотел, над чем работал. Он не смог бы понять ее желания оставить столь блестящую карьеру. Равно как он не понимал и не терпел ее непреходящего ужаса перед выступлениями. Она хорошо помнила эти ощущения даже сейчас, в уютном и тихом дворике. Спазмы в желудке, дурнота, стук в висках — со всем этим ей приходилось бороться всякий раз, когда она выходила на сцену. «Детская болезнь, — утверждал отец. — Ты должна ее перерасти». Но это как раз была одна из тех вещей, которые она не могла для него сделать.
    И все же, вопреки всему, она нашла в себе силы вернуться на концертную эстраду и продолжать выступления. И даже достичь большего — при желании. Вот только она не была уверена, есть ли у нее такое желание.
    Может быть, ей просто стоит отдохнуть.
    Ванесса присела на качели и слегка оттолкнулась. Несколько недель или лучше месяцев в этой дыре — и она созреет для возвращения. Но сейчас ей хочется только наслаждаться малиновыми сумерками и ничего другого.
    Она полулежала на качелях, глядя на их освещенный дом и дома соседей. Недавно они с матерью поужинали на кухне. Ванесса пыталась вести себя прилично, но при всех стараниях едва дотронулась до еды. Лоретта обиделась. Ванесса, конечно, не стала объяснять, что все дни ее не отпускает пустая, сосущая боль в желудке. «Немного потерпеть, и само пройдет», — считала она, списывая обострившуюся чувствительность на внезапный перерыв в работе, из-за чего только и делает, что прислушивается к себе. Она вспомнила, что не занималась уже два дня. Даже если она решила покончить с публичными выступлениями, бросать занятия не имеет права. «Завтра», — сонно подумала Ванесса, закрывая глаза. Мерно покачивались качели. Она плотнее укуталась в куртку. Она забыла, что тут холодает, едва солнце сядет за горы. К дому подъехала машина. Кто-то вышел. Где-то позвали ребенка, заигравшегося на улице. Зажигались огни. Раздался детский плач. Ванессе захотелось вытащить старую палатку, которую они с Джоани ставили на заднем дворе, залезть в нее и заснуть под эти вечерние звуки.
    Вдруг совсем рядом залаяла собака. Она повернула голову и увидела большого золотистого ретривера очень яркого окраса. Он пробежал наискосок через соседский газон, перепрыгнул клумбу, где мать уже высадила анютины глазки и маргаритки, и очутился у качелей, свесив длинный язык. Не успела Ванесса испугаться или обрадоваться, как он положил передние лапы ей на колени и разинул пасть в собачьей улыбке.
    — Ой, привет, — она потрепала его уши, — ты откуда такой?
    — За два квартала сюда прибежал, — ответил ей запыхавшийся Брэди, выходя из тени. — Я по глупости взял его с собой на работу, а когда сажал в машину, чтобы ехать домой, он решил пробежаться. — Брэди остановился напротив качелей. — Можно мне сесть или ты снова меня ударишь?
    — Может, и не ударю, — неопределенно ответила Ванесса, продолжая гладить пса.
    Тогда Брэди сел рядом и вытянул длинные ноги. Пес сразу же попытался забраться к нему на колени.
    — Эй, не подлизывайся, — оттолкнул его Брэди.
    — Какой красавец! — восхитилась Ванесса.
    — Не надо ему льстить, он и так слишком высокого о себе мнения.
    — Говорят, что домашние питомцы похожи на своих хозяев, — заметила Ванесса. — Как его зовут?
    — Конг. Он был самым крупным щенком в помете. — Услышав свое имя, Конг дважды гавкнул и побежал гоняться за тенями. — Я избаловал его еще в детстве, а теперь пожинаю плоды. — Брэди положил руку на спинку качелей и стал накручивать на палец кончики ее волос. — Джоани говорит, что ты вчера была у нее.
    — Да. — Ванесса оттолкнула его руку. — Она выглядит такой счастливой.
    — Она и вправду счастлива. — Он как ни в чем не бывало взял ее ладонь и начал перебирать пальцы. Старый, знакомый жест. — Ты видела нашу крестницу?
    — Да. — Ванесса отняла у него свою руку. — Прелестный ребенок.
    — Ага, — он снова взялся за ее волосы, — похожа на меня.
    — Ну, ты от скромности не умрешь, — хохотнула она. — Убери руки, пожалуйста.
    — Не получается, — вздохнул он, но все-таки повиновался. — Мы тут часто сидели, помнишь? Здесь я тебя поцеловал в первый раз.
    — А вот и нет.
    — Да, верно. — Он и сам это хорошо знал. — В первый раз это было в парке. Ты пришла посмотреть, как я бросаю мяч в корзину. А я меткий был стрелок.
    — Я случайно мимо проходила.
    — Ты пришла, потому что я всегда играл без рубашки, а тебе нравилась моя голая потная грудь.
    Она громко расхохоталась — даже чересчур. Отчасти потому, что он был прав. И потому, что он умел рассмешить.
    — Грудь как грудь — подумаешь.
    — Я хорошо помню тот день, — продолжал он, проводя рукой по ее волосам, и в этот раз она не отстранилась, будто не заметила. — Это было летом, в мои последние летние каникулы — перед выпускным классом. Тогда ты уже почти превратилась из салаги Секстон в секси Секстон и щеголяла с распущенными волосами, в коротеньких шортах, выставляя на всеобщее обозрение свои потрясающие ноги. Негодница. У меня всегда слюнки текли, когда я тебя видел.
    — Да ладно, ты вечно пялился на Джули Ньютон.
    — Я только делал вид, что на нее смотрю, а на самом деле я смотрел на тебя. И в тот день ты проходила мимо площадки. Наверное, ты ходила в магазин Лестера — в руке у тебя была бутылка шипучки. Виноградной шипучки — как сейчас помню.
    — Ну и память у тебя. — Ванесса удивленно подняла бровь.
    — Но ведь это знаковые моменты нашей жизни, — возразил он. — И вот ты пришла и говоришь: «Привет, Брэди. Тебе не жарко? Хочешь глотнуть шипучки?» Я чуть мяч не проглотил. Ты первая начала со мной заигрывать.
    — Ничего подобного.
    — Ты мне глазки строила.
    — В жизни никому не строила глазки, — заявила Ванесса и усмехнулась.
    — А мне строила, — возразил он, — я же помню.
    — А я помню, как ты начал передо мной выставляться — и лейапы, и хуки, и чего только не вытворял. Типичный мачо. А потом как меня схватишь!
    — Я помню это. И помню, что тебе понравилось.
    — От тебя несло потом, как в спортзале после урока физкультуры.
    — Может быть. И все-таки я тебя поцеловал. Это был мой первый поцелуй.
    И ее тоже. Она и не заметила, что сидит прислонившись к его плечу и улыбается.
    — Мы были так молоды, и все было так просто.
    — Вот бы так всегда. — Сидя с ней на качелях и чувствуя ее голову у себя на плече, он мог об этом только мечтать. — Ну — мир и дружба?
    — Ладно, уговорил.
    — Я так и не спросил тебя, как надолго ты тут задержишься?
    — Я пока не решила.
    — У тебя, наверное, плотное расписание.
    — Мне захотелось отдохнуть. Смотаюсь, может быть, в Париж на пару недель.
    Брэди снова взял ее руку и перевернул ладонью вверх. Он любил ее руки — узкие кисти, длинные пальцы, короткие ногти, нежную — точно детскую — кожу. Она не носила колец. Однажды он подарил ей колечко — золотое с крохотным изумрудом. Он истратил на него все деньги, что заработал летом, подстригая газоны. В благодарность она чмокнула его в щеку и поклялась никогда не снимать этого кольца. Наивно было бы полагать, что она сдержит обещание, данное в детстве.
    — Знаешь, однажды я слышал тебя в Карнеги-холле. Это было потрясающе. Ты была бесподобна. — К их общему удивлению, он поднес ее пальцы к своим губам. А затем, спохватившись, опустил. — Я хотел с тобой увидеться, когда был в Нью-Йорке, но тебе, я полагаю, было не до встреч со мной.
    Словно электрический ток прошел от ее рук по всему телу.
    — Надо было позвонить. Я бы нашла время.
    — А я звонил. — Он, как ни пытался, не мог отвести взгляда от ее глаз. — Но дальше первой линии обороны я не пробился.
    — Извини. Мне правда неудобно.
    — Ничего страшного.
    — Нет, я правда хотела бы с тобой встретиться. Но люди, окружающие меня, иногда слишком обо мне пекутся.
    — Да, наверное, так и было.
    Он коснулся ладонью ее шеи под подбородком. Она стала еще красивее. Если бы их встреча в Нью-Йорке состоялась, в менее интимной обстановке, что бы он почувствовал? Признаться, ему не очень хотелось знать. Он просил ее о дружбе. Не стоит добиваться большего.
    — У тебя усталый вид, Ван. Ты бледная как смерть.
    — Я отпахала сумасшедший сезон.
    — Ты хорошо спишь?
    — Может, сыграем в доктора, Брэди? — шутливо сказала она, отводя его руку.
    — Я бы с превеликим удовольствием, но сейчас я говорю серьезно. Ты выглядишь изнуренной.
    — Я всего лишь немного устала — поэтому и решила устроить себе каникулы.
    — Почему бы тебе не прийти на прием? — не унимался Брэди.
    — Что еще за новости? Раньше это называлось «давай пообжимаемся», — съязвила Ванесса.
    — Я поговорю с отцом — пусть он тебя примет.
    — Да не нужен мне врач. Я никогда не болею. За десять лет не отменила ни одного концерта. Признаться, я немало понервничала, возвращаясь сюда, но я справлюсь.
    Вернулся Конг, и Ванесса наклонилась, чтобы погладить его. Желудок снова болезненно сжался, и она спрятала лицо в собачьей шерсти.
    «Упрямая как баран. Всегда такой была», — подумал он. Наверное, будет лучше, если он просто понаблюдает за ней тайком.
    — А ты все-таки зайди к отцу — он обрадуется, — предложил Брэди. — Просто повидаться.
    — Конечно. Заскочу как-нибудь. — Она подняла голову, и в темноте он уловил знакомый блеск ее глаз. — Джоани говорит, что тебя одолели пациентки. Подозреваю, что с твоим отцом та же история. Он ведь такой симпатичный.
    — А… ну да, верно. У него было несколько интересных… возможностей. Но они все умерли, когда твоя мать… в общем…
    Ошарашенная, Ванесса резко выпрямилась:
    — Чего-чего? Твой отец и моя мать?
    — Ну да… Это самая популярная сплетня в городе. На сегодняшний момент.
    — Моя мать? — недоверчиво повторила она.
    — А что такого? — пожал плечами Брэди. — Красивая женщина в самом расцвете лет. Почему бы ей не завести роман?
    Прижав ладонь к желудку, Ванесса поднялась:
    — Мне, пожалуй, пора.
    — А что случилось?
    — Ничего. Я замерзла — пойду в дом.
    Он взял ее за плечи — это был еще один жест, вызвавший в памяти поток воспоминаний.
    — Послушай, оставь ее в покое, Ван. Бог свидетель, ей и так несладко пришлось в жизни.
    — Ты не знаешь, о чем говоришь.
    — Я знаю больше, чем ты думаешь. Хватит, Ван. Старые обиды подтачивают человека изнутри.
    — Хорошо тебе говорить! — возмутилась она, не сдержавшись. — Ты жил в счастливой семье. Что бы ты ни натворил, тебя все равно любили. Никто не выгонял тебя из дома.
    — Она тебя не выгоняла.
    — А, ей было все равно. Какая разница? Наше с ней родство закончилось двенадцать лет назад. Много чего закончилось.
    С этими словами она повернулась и пошла в дом.

Глава 3

    Ночью Ванесса часто просыпалась от боли в желудке. Она привыкла к этой боли, глушила ее медикаментами, которые ей прописали от мигрени, но чаще всего усилием воли заставляла себя не обращать на нее внимания.
    Ей захотелось отправиться в комнату матери. Она встала, дошла до ее двери и даже подняла руку, чтобы постучать, но остановилась и тихо вернулась к себе. Если мать завела любовника — это ее не касается. Но она все-таки обиделась за отца. Все годы, что Ванесса провела с отцом, у него не было женщин. По крайней мере, она ничего такого о нем не знала. Но, в общем, какое это имеет значение? Они всегда существовали каждый сам по себе, хотя и под одной крышей. Хуже было то, что ее мать спокойно жила в этом доме, забыв о своем единственном ребенке. Что она начала жизнь заново, и в этой жизни не было места для ее дочери. «Настало время, — сказала себе Ванесса, — спросить почему».
    Внизу пахло кофе и тостами. На кухне мать мыла чашку. На ней был симпатичный голубой костюм, жемчужное ожерелье и серьги. Она напевала себе под нос, слушая тихо играющее радио.
    — А, это ты, — с улыбкой обернулась Лоретта, надеясь, что фраза получилась непринужденной. — Я думала, что и не увижу тебя до ухода.
    — До ухода?
    — Мне нужно на работу. Есть маффины и кофе. Кофе еще горячий.
    — На работу? — переспросила Ванесса. — Куда?
    — В магазин. — Чтобы занять дрожащие руки, она налила Ванессе чашку кофе. — У меня антикварный магазин. Я купила его шесть лет назад, у Хопкинсов. Я у них работала, ты, может быть, помнишь. А когда они решили продать, я его купила.
    Ванесса ошеломленно тряхнула головой:
    — Так у тебя свой магазин?
    — Ну да — небольшой. — Руки нервно затеребили нитку жемчуга на шее. — Я назвала его «Чердак Лоретты». Глупо, наверное, но мне кажется, что это подходящее название. Я закрылась на два дня, но… Если хочешь, я останусь дома еще на день или два — как скажешь.
    Ванесса задумчиво смотрела на мать, пытаясь представить себе ее в роли владелицы магазина, среди своих товаров и бухгалтерских книг. Антиквариат? Разве она когда-нибудь интересовалась антиквариатом?
    — Нет, — наконец ответила Ванесса, понимая, что разговор придется отложить. — Иди, если тебе нужно.
    — Может быть, ты захочешь взглянуть. У меня есть много разных забавных вещиц, так что заходи. — Лоретта дрожащими пальцами возилась с пуговицами пиджака, который ей никак не удавалось застегнуть. — Ты тут не заскучаешь одна?
    — Я привыкла быть одна.
    — Да-да, конечно, — затараторила Лоретта, — увидимся вечером, я обычно возвращаюсь к половине седьмого.
    — Хорошо.
    Ванесса подошла к мойке и повернула кран. Хотелось воды — холодной и чистой.
    — Ван.
    — Да?
    — Я знаю, что годы прошли, но все-таки…. Надеюсь, ты дашь мне шанс.
    — И я надеюсь, — развела руками Ванесса, — но я понятия не имею, с чего начать.
    Лоретта робко, но все-таки без прежнего напряжения улыбнулась:
    — И я. Может быть, так и начнем. Я тебя люблю и буду счастлива, если смогу это доказать. — С этими словами она быстро повернулась и вышла.
    — Ах, мама, — ответила Ванесса, когда за ней закрылась дверь, — я прямо не знаю, что мне делать.

    — Миссис Дрискол, — Брэди похлопал восьмидесятитрехлетнюю старушку по узловатому колену, — у вас сердце как у гимназистки.
    — Ах, при чем тут сердце, Брэди, — закудахтала она, — когда у меня все кости ноют и трещат.
    — Заставьте своих правнуков пропалывать ваши грядки, и сразу полегчает.
    — Но я уже шестьдесят лет сама обрабатываю свой участок!
    — Конечно, ваши помидоры того стоят, но кос тям-то от этого не легче! — заметил Брэди, отстегивая манжету тонометра с руки выше раздутого локтя, пораженного артритом. Здесь он мало чем мог помочь.
    Миссис Дрискол учила его во втором классе, двадцать пять лет тому назад. Уже тогда она представлялась ему старейшей жительницей Земли. А ей он, наверное, до сих пор казался малолетним хулиганом, который перевернул аквариум с золотыми рыбками, чтобы посмотреть, как те будут биться на полу.
    — Я видел вас выходящей с почты пару дней назад, миссис Дрискол, — он сделал пометку в ее карте, — вы шли без трости.
    Она фыркнула:
    — Только старики ходят с палками.
    — Я вам как врач говорю, что вам уже пора.
    Она отмахнулась:
    — Ты всегда был грубияном, Брэди Такер.
    — Да, но теперь у меня есть медицинский дип лом. И я хочу, чтобы вы пользовались тростью, хотя бы для того, чтобы лупить Джона Хардести, когда он попробует с вами заигрывать.
    — Старый козел, — пробормотала миссис Дрискол. — А я буду выглядеть старой козой, скача со своей палкой. Выйди отсюда, мальчик, я оденусь.
    — Есть, мэм.
    Он вышел, качая головой. Отправь он ее хоть пешком на Луну, миссис Дрискол ни за что не возьмет палку. Она была из тех немногих пациентов, которых ничем не проймешь и не запугаешь.
    Покончив с приемом больных в офисе, он поехал в больницу, чтобы осмотреть еще двоих. По дороге он съел яблоко и несколько арахисовых крекеров — все, что было у него с собой на обед. Редкий встречный не доложил ему о возвращении в город Ванессы Секстон. Эта информация сопровождалась подмигиванием, усмешками, ухмылками и тычками в бок. Таковы уж маленькие города. Все друг о друге все знают. И помнят. Пусть они с Ванессой встречались двенадцать лет назад, но запись о том сохранилась в народной памяти навеки, точно кто-то высек ее в граните, а не только вырезал на дереве в городском парке.
    А он забыл о ней. Почти. Вспоминал, только когда в газете мелькало ее имя или фотография. Или когда в руки ему попадались ее диски, которые он покупал, но никогда не слушал. Или когда видел женщину, похожую на Ван, которая так же наклоняла голову и улыбалась. И тогда накатывали воспоминания детства — сладкие и мучительные. Они были почти детьми, стремительно и бесстрашно вступающими во взрослую жизнь. Но то, что было между ними, осталось прекрасным и невинным. Долгие медленные поцелуи в кустах, горячие обещания, робкие ласки. Странно, что теперь эти воспоминания вызывали такую боль в сердце. В юности их отношения представлялись им великой любовью — потому, наверное, что отец Ванессы запрещал им встречаться. И чем строже он запрещал, тем упорнее они сближались. Таковы все юнцы. А он играл роль рассерженного молодого человека, который противостоит отцу своей возлюбленной, а своему собственному родителю не то чтобы противостоит, но порядочно мотает нервы, угрожает и клянется, как умеют только в восемнадцать лет. Если бы им не мешали, они выдохлись бы через несколько недель. «Врешь, — подумал Брэди с усмешкой. — Ты никого так не любил, как Ванессу в тот год». В тот безумный год ему исполнилось восемнадцать и все казалось возможным.
    Они так и не занялись любовью, о чем он ужасно жалел потом, когда она исчезла из его жизни. Впрочем, оглядываясь назад, он понимал, что это было к лучшему. Если бы тогда они стали любовниками, не смогли бы дружить теперь. А именно этого он и хотел, ничего более. По крайней мере, так он себя настраивал. Ему совсем не улыбалось вновь потерять от нее голову.
    Может быть, лишь на мгновение, когда он увидел ее за фортепиано, у него перехватило дыхание и участился пульс, но это естественно — ведь она красивая женщина, с которой они когда-то были близки. И если вчера вечером он томился от сильного желания, пока они сидели в сумерках на качелях, на то он ведь и мужчина. Но он не дурак. Ванесса Секстон больше не его девушка и не будет его женщиной.
    — Доктор Такер, — в дверь просунулась голова его ассистентки, — следующий пациент ждет.
    — Иду.
    — А еще ваш отец просил вам передать, чтобы вы зашли к нему после работы.
    — Спасибо.
    И Брэди направился в кабинет, гадая, выйдет ли Ванесса вечером во двор, чтобы посидеть на качелях, или нет.

    Ванесса подошла к двери дома Такеров и постучала. Ей всегда нравилась Мейн-стрит с ее домашней атмосферой: крашеные крылечки, цветочные ящики на подоконниках, где сейчас буйным цветом цвела герань, на окнах рамы с сетками от насекомых. В детстве ей приходилось наблюдать, как Брэди с отцом снимают зимние рамы и ставят летние. Это был верный знак того, что зима кончилась.
    На крыльце стояли два кресла-качалки. Доктор Такер, бывало, сиживал здесь летними вечерами, а прохожие останавливались, чтобы пожаловаться ему на здоровье. И раз в год на День поминовения Такеры устраивали пикник у себя на заднем дворе, с гамбургерами и картофельным салатом, куда сходился весь город посидеть в тени каштанов и поиграть в крокет.
    Он был щедрый человек, доктор Такер. Он не жалел ни времени, ни труда для других. Она помнила, как он громко смеялся густым басом и как осторожны были его руки во время осмотра. Он был добрым духом ее детства. Он утешал ее, когда она расстраивалась из-за родительских ссор. А теперь у него роман с ее матерью. И Ванесса даже не представляла себе, что она ему скажет.
    Доктор Такер сам открыл дверь и молча уставился на нее. Он был высок и худощав, как Брэди. Его темные волосы поседели, но он не выглядел стариком. Он улыбнулся, и его глубокие синие глаза, окруженные морщинами, стали еще глубже.
    От растерянности Ванесса даже не успела протянуть руку, а ее уже душили в объятиях, пахнущих одеколоном Old Spice с мятой. «Какой знакомый запах», — подумала она, чуть не плача.
    — Ванесса! — гулко басил он у нее над ухом. — Как я рад, что ты приехала.
    — Я и сама рада, — ответила Ванесса, в тот момент веря своим словам. — Я по вас скучала, — совсем расчувствовалась она. — Мне вас недоставало.
    — Дай-ка я на тебя взгляну. — Он отстранился. — Вот это да! Эмили всегда говорила, что ты будешь красавицей.
    — Ах, доктор Такер, как мне жаль миссис Такер.
    — Да, нам всем ее жаль, — сказал он. — Она тебя очень любила — все заметки о тебе собирала. Думала, ты станешь ей невесткой. «Хэм, — скажет, бывало, — эта девочка как раз для нашего Брэди — с ней он бросит дурить».
    — Он, кажется, и так бросил.
    — Да, почти. — Обняв ее за плечи, он повел ее в дом. — Как насчет пирога и чая?
    — С удовольствием.
    Пока он заваривал и разливал чай, она сидела за столом на кухне. В его доме все осталось по-прежнему. Как и при Эмили, повсюду были чистота и порядок, все блестело и сверкало. Коллекции безделушек, дорогих Эмили, как и раньше, занимали все свободное место в доме. Кухонное окно выходило на задний двор, с тенистыми деревьями и цветущими нарциссами. Дверь справа вела в рабочую половину, где находились кабинеты для приема пациентов. Единственную перемену представляла собой сложная система телефонов и интеркомов.
    — Миссис Лири печет лучшие в городе пироги, — сказал доктор Такер, отрезая толстые ломти шоколадной меренги.
    — И до сих пор платит вам ими, — заметила Ванесса.
    — Хм. Но они же на вес золота. — Он довольно вздохнул и сел за стол напротив Ванессы. — Наверное, мне не стоит говорить, как мы все тобой гордимся.
    — Жаль, что я раньше не приезжала. Я понятия не имела, что Джоани вышла замуж. И родила ребенка. — Ванесса взяла чашку, впервые со дня своего приезда чувствуя себя спокойно. — Лара — такая миленькая.
    — Кроме того, она очень смышленая, — подмигнул доктор Такер. — Я, может быть, не могу судить объективно, но смышленее ребенка я не видел. А уж детей я повидал.
    — Надеюсь, мы будем с ней часто видеться, пока я здесь. То есть со всеми вами.
    — Ты к нам надолго?
    — Не знаю. Я пока об этом не думала.
    — Твоя мать только об этом и говорит.
    Ванесса откусила кусочек пирога.
    — Она, оказывается, открыла антикварный магазин. Вот так сюрприз! Никогда не могла представить ее в роли деловой женщины.
    Трепет в желудке вынуждал ее говорить и есть с опаской.
    — Она хорошо справляется. Я знаю, что твой отец недавно умер.
    — Да, от рака. — Ванесса поежилась. — Ничем нельзя было помочь… С ним было трудно. Он отказывался признавать себя больным — всю жизнь ненавидел слабость.
    — Знаю. — Доктор Такер тронул ее за руку. — Надеюсь, ты научилась быть с ними более терпеливой.
    Излишним было бы объяснять, кого он имеет в виду.
    — Нет, не то чтобы я ненавидела свою мать, — со вздохом произнесла Ванесса, — но я плохо ее знаю.
    Видно было, что ее ответ ему понравился.
    — Ну а я получше. Ей в жизни нелегко пришлось, Ван. За каждую ошибку она не просто платила, она расплачивалась втройне. А что до тебя — так она тебя любит и всегда любила.
    — Но почему она меня отпустила? — Сердце у нее привычно сжалось.
    — Об этом ты сама должна у нее спросить. А она пусть ответит.
    — Я чувствую себя как в детстве, — вздохнула Ванесса, — когда я приходила поплакать у вас на плече.
    — Плечи для этого и нужны. Я часто тешил себя иллюзией, что у меня две дочери.
    Ванесса заморгала, прогоняя слезы, и отхлебнула спасительного чая.
    — Так оно, наверное, и было. Доктор Такер, вы ее любите?
    — Да. Это тебя огорчает?
    — Вообще-то не должно…
    — Но?
    — Мне трудно это принять. Я всегда считала вас с миссис Такер образцовой парой, и я верила, что это навсегда. А мои родители… как бы несчастливы они ни были всю жизнь…
    — Все-таки оставались твоими родителями. И ты знала, что это тоже навсегда.
    — Да, — сказала она с облегчением, благодарная ему за то, что он ее понимает. — Пусть это глупо, нелепо…
    — Но как уж есть, — закончил он вместо нее. — Мое милое дитя, на свете чего только не бывает. Мы с Эмили прожили в браке двадцать восемь лет, и я думал, что мы проживем еще столько же, но это не было суждено. Пока мы были вместе, я любил только ее. Нам повезло — наши чувства мало менялись со временем. Когда она умерла, я подумал, что эта часть моей жизни навсегда ушла в прошлое. Твоя мать была ближайшей подругой Эмили, и в течение многих лет я ее только так и воспринимал. А затем она стала и моим ближайшим и дражайшим другом. Думаю, Эмили была бы довольна.
    — Я слушаю вас и чувствую себя ребенком.
    — Для родителей ты всегда останешься ребенком. — Он взглянул на ее тарелку. — Что это ты? Блюдешь фигуру?
    — Нет, — усмехнулась Ванесса, — аппетит пропал.
    — Я не хотел показаться тебе старым занудой, но должен заметить, что ты слишком худа. И Лоретта мне говорила, что ты почти совсем не ешь. И плохо спишь.
    Ванесса удивленно подняла бровь. Мать, оказывается, заметила.
    — Это все от нервов. За прошедшие два года я сильно вымоталась.
    — Когда ты в последний раз была у врача?
    — Вы говорите как Брэди! — рассмеялась Ванесса. — Со мной все в порядке, доктор Такер. Концертная деятельность держит в тонусе. Это просто нервы.
    Он кивнул, подумав, что за ней стоит присмотреть.
    — Надеюсь, кстати, что ты мне сыграешь.
    — Да, я разыгрываю новое пианино. Мне нужно быстрее возвращаться, а то я уже несколько дней бью баклуши и не занимаюсь.
    Когда она поднялась, чтобы идти, вошел Брэди. Увидев Ванессу, он внутренне разозлился. Мало ей, что она не выходит у него из головы, так она еще и на кухню к нему явилась! Он молча кивнул ей и уставился на пирог.
    — Ага, несравненная миссис Лири. Вы мне оставите хоть кусочек?
    — Между прочим, миссис Лири моя пациентка, — ответил доктор Такер.
    — Он никогда со мной не делится, — заметил Брэди и сунул палец в меренгу на тарелке Ванессы. — Ты хотел меня видеть? — обратился он к отцу.
    — Это ты просил меня посмотреть карту миссис Крэмптон. Я там кое-что дописал. — Хэм указал на папку, лежавшую на подоконнике.
    — Спасибо.
    — У меня сегодня еще есть дела, так что я ухожу. — Взяв Ванессу за плечи, доктор Такер звонко чмокнул ее в щеку и сказал: — Заходи почаще.
    — Хорошо, спасибо.
    Ее не нужно было уговаривать.
    — Пикник через две недели, мы тебя ждем.
    — Я обязательно буду.
    — Брэди, веди себя прилично, — напутствовал доктор Такер сына, уходя.
    Когда дверь за ним закрылась, Брэди усмехнулся и заметил:
    — Он все боится, что я затащу тебя на заднее сиденье моей машины.
    — Но я там уже побывала.
    — Да, точно, — пробормотал он. Это воспоминание заставляло его нервничать. — Тебе кофе?
    — Я пью чай.
    Он с ворчанием открыл холодильник и взял оттуда пакет молока.
    — Молодец, что пришла навестить его. Он тебя обожает, ты знаешь.
    — Взаимно.
    — Ты будешь есть пирог?
    — Нет, я… мне пора.
    — Да ладно, не торопись. — Он сел за стол, набил рот пирогом и налил себе огромный стакан молока.
    — Я смотрю, ты как был обжора, так и остался.
    — Это называется «здоровый аппетит», — довольно прочавкал Брэди.
    Картина была поистине умиротворяющей — Брэди, сидящий за столом и уминающий пирог за обе щеки. Он сказал, что они друзья. Что ж, может, это неплохо.
    — А где твой пес?
    — Остался дома. Вчера он разрыл отцу грядку с тюльпанами и за это сегодня наказан.
    — То есть ты здесь больше не живешь?
    — Нет. — Он поднял голову и едва удержался от стона: она стояла у окна, в волосах ее запуталось солнце. Легкая улыбка крылась в уголках ее полного серьезного рта. В блузке и брюках строгого покроя она выглядела мягче и более женственно. — Я… это… — он протянул руку к пакету с молоком, — я купил участок земли за городом. Строю дом. Медленно, правда, но крышу уже возвели.
    — Ты сам строишь дом?
    — Не то чтобы сам… Мне ведь некогда. В лучшем случае успеваю забить пару гвоздей в неделю. Я нанял рабочих. Съездим как-нибудь с тобой посмотреть?
    — Может быть.
    — Поехали сейчас. — Он встал, чтобы сложить грязную посуду в мойку.
    — Ой, нет… мне нужно домой.
    — Зачем?
    — Я должна заниматься.
    Он повернулся, их плечи соприкоснулись.
    — Потом позанимаешься.
    Они оба понимали, что это вызов, и каждому хотелось доказать себе, что они могут спокойно находиться рядом и прошлое не имеет над ними власти.
    — Хорошо, но я поеду в своей машине, чтобы тебе не пришлось потом отвозить меня домой.
    — Договорились.
    Он взял ее за руку, и они вышли через черный ход.
    В школе у него был подержанный «шевроле»-седан, а теперь она увидела на улице спортивный полноприводный автомобиль. Когда через три мили от города начался крутой и узкий подъем к дому, Ванесса оценила его выбор. «Зимой сюда не заберешься», — думала она, сидя в своем буксующем по гравию «мерседесе», среди зарослей дикого кизила, буйно расцветшего по весне белым цветом. Навстречу им с радостным лаем выбежал пес, виляя длинным хвостом.
    Огромный двухэтажный особняк был почти достроен. Стекла блестели в высоких полукруглых окнах. Выше второго этажа поднимался каркас фронтона. Оттуда должен был открываться величественный вид на Блу-Маунтинс.
    Вокруг дома валялся строительный мусор, ниже по склону тихо журчал ручеек. «В дождь, наверное, тут грязь непролазная, — подумала Ванесса, выходя из машины. — Но если посадить кусты, устроить террасы — то будет красиво».
    — Потрясающе! — с восхищением сказала она, откидывая назад волосы, подхваченные легким вечерним бризом. — Чудесное место.
    — Я знал, что тебе понравится. — Брэди удержал за ошейник Конга, не дав ему прыгнуть на Ванессу.
    — Привет, малыш. — Она наклонилась погладить пса. — Тебе тут есть где побегать, правда?
    — Двенадцать акров, — сообщил хозяин, снова чувствуя странную боль в сердце при виде Ванессы, ласкающей его собаку. — В общем, я не хочу тут ничего трогать.
    — Молодец. — Она огляделась вокруг. — Терпеть не могу, когда рубят лес. А я почти забыла, как красиво в лесу. Как тихо.
    — Идем, — Брэди взял ее за руку, — я все тебе покажу.
    — И давно ты купил здесь землю?
    — Почти год назад. — Они прошли по тонким деревянным мосткам через ручей. — Смотри под ноги, тут можно вляпаться.
    Поглядев на ее элегантные итальянские лодочки, он вдруг подхватил ее на руки и быстро понес к дому. Она почувствовала, как напрягаются его мускулы, пружинят сильные длинные ноги.
    — Ну зачем ты… — вскрикнула было она.
    — Да ладно. — Он поспешно опустил ее на землю у дверей. — Я как-никак джентльмен.
    Внутри был голый деревянный пол, кирпичные стены, стояли козлы, лежали инструменты и горы досок. В северную стену был встроен камин. На второй этаж вела шаткая лестница без перил. Повсюду пахло опилками.
    — Тут у меня гостиная, — объяснял Брэди, — мне хотелось, чтобы было больше света. — Вон там кухня. — Кухня занимала полукруглый эркер, примыкающий к главной комнате. Окно над раковиной открывало вид на лес. Среди недособранной гарнитурной мебели стояли плита и холодильник. — Мы сделаем сквозной арочный проход под стать окнам, — продолжал Брэди. — А снаружи будет галерея.
    Она подняла голову и увидела в крыше три стеклянных окна.
    — Весьма смело.
    — Ну, раз в жизни можно себе позволить рискнуть. — Снова взяв ее за руку, он повел ее дальше. — Здесь у меня ванная. Раковину я прикупил у твоей матушки — фарфор старинный, но отлично сохранился. А тут комната отдыха — музыкальный центр, книги. Кстати, ты помнишь Джоша Маккенну?
    — Конечно. Твой приятель и подельник.
    — Теперь у него строительная фирма. Он делает мне мебель.
    — Джош? — Она провела рукой по книжной полке. — Красиво.
    — Да, его работа. И гарнитур на кухне тоже он. Идем теперь наверх.
    Поднимаясь на второй этаж по узкой лестнице, Ванесса опиралась рукой о стену, несмотря на заверения Брэди, что лестница крепкая. Он показал ей спальню и рассказал, что и тут будут три больших окна. Из обстановки в спальне пока были только комод и надувная кровать, зато отделка огромной ванной комнаты была полностью завершена. Нога Ванессы впервые ступила с грубых досок на кафельный пол. Для стен он выбрал плитку холодных пастельных тонов с редкими голубыми прожилками. По краю утопленной в пол ванны тянулся бортик из зеркальной плитки, отбрасывавшей блики на оконные стекла. Ванесса представила себе, как она нежится в этой ванне, наслаждаясь шикарным видом на горы Блу-Ридж.
    — Ну ты и расстарался, — восхищенно заметила она.
    — Когда я решил вернуться, я подумал, что сделаю все как следует.
    Он повел ее дальше по коридору.
    — На этом этаже будут еще две спальни и одна ванная комната, — рассказывал Брэди. — Галерея будет круговая, спуск с западной стороны — специально, чтобы удобнее было наблюдать закаты.
    Затем они поднялись по другой лестнице во фронтон.
    — На этом уровне я хочу устроить себе кабинет.
    «Как в сказке», — думала Ванесса, подходя к одному из оконных проемов круглого по форме помещения, откуда открывался панорамный вид на лес и горы.
    — Я могла бы тут жить, — сказала она, — как Рапунцель.
    — У тебя волосы не того цвета. — Он зажал в горсти прядь ее волос. — Я рад, что ты их не обрезаешь. Они мне снились. — Он посмотрел ей в глаза. — И ты мне снилась. Много лет после твоего отъезда. Даже не знаю почему.
    Она снова отвернулась к окну.
    — Когда ты рассчитываешь стройку закончить?
    — Я прикидывал, что к сентябрю должно быть готово, — ответил Брэди, хмуро глядя ей в спину. Он не думал о ней, когда покупал землю, составлял проект, выбирал дерево, кафель, цвет. Почему же сейчас, когда она приехала, казалось, что дом будто ждал ее? Может быть, потому, что он сам ее ждал? — Ван?
    — Да? — откликнулась она, не поворачиваясь. Желудок у нее стянуло узлом, пальцы сжались. Он молчал, и она заставила себя обернуться и улыбнуться. — Это потрясающее место, Брэди. Спасибо, что пригласил меня сюда. Надеюсь, я еще здесь побываю, когда стройка закончится.
    Он не собирался допытываться у нее, надолго ли она приехала. Он не хотел знать. Но он помнил, что между ними остались незавершенные дела, которые требовали решения.
    Он медленно приблизился. По ее глазам он видел, что едва он сделал первый шаг, как она обо всем догадалась. Она бы отступила, но было некуда.
    — Не надо, — попросила она, когда он взял ее за руки.
    Он осторожно коснулся губами ее губ. И почувствовал дрожь. От этого мимолетного ощущения внутри у него вспыхнул огонь. Второй поцелуй длился секундой дольше. На этот раз она тихо застонала. Его руки скользнули вверх по ее плечам, он взял ее лицо в свои ладони, и, когда их губы слились, он забыл об осторожности.
    Было больно. Боль отдалась в каждой мышце ее тела. И удовольствие, будь он проклят. Удовольствие, без которого она жила целую вечность. Она жадно притянула его к себе, поддавшись приступу безумства.
    Она целовала не влюбленного мальчика из своего прошлого, как бы ясно и живо оно ни представало перед ней. Теперь с ней был мужчина — сильный, страстно жаждущий ее мужчина, который слишком хорошо ее помнил.
    Раскрывая губы навстречу ему, она знала заранее, каков он будет на вкус. Под пальцами, впившимися в плечи, было знакомое ощущение его тугих мышц. Запах опилок, зыбкий сумеречный свет создавали иллюзию перемещения между настоящим и прошлым. Невинность их прежних встреч не исчезла, не растворилась в жаре желания и трепете страсти, охватившим их тела.
    Давно забытые мечты вдруг нахлынули на него, а с ними и желание, отчаяние и надежды юности. Она с ним. Она всегда была с ним. И все-таки никогда.
    Он вздрогнул и отстранился. Ее щеки пылали, мягкие губы остались приоткрытыми. Потемневший взор с поволокой придавал ее лицу выражение, от которого он всегда заводился.
    Его чувства никуда не делись. Двенадцать лет разлуки не притупили их. Один взгляд — и они тут как тут. За это и убить можно.
    — Этого я и боялся, — пробормотал Брэди, мысленно призывая себя к хладнокровию. — Умеешь ты это.
    — Глупости. — Ванесса, задыхаясь, отступила в сторону. — Мы давно не дети.
    Он сунул руки в карманы.
    — Вот именно.
    — Все давно закончилось.
    — Будь это правдой, мы не смогли бы так быстро загореться.
    — А я совершенно спокойна, — солгала Ванесса. — У меня нет желания забиваться с тобой на заднее сиденье.
    — Почему? Это может быть интересно, — улыбнулся Брэди, с удивлением понимая, что не шутит. — Впрочем, можно и поудобнее устроиться.
    — Так или иначе, мой ответ: нет! — отрезала Ванесса, делая шаг к лестнице.
    Он схватил ее за руку:
    — В последний раз я слышал это от тебя в шестнадцать лет. И как ни жаль, я должен признать, что это было разумно. С тех пор прошло много лет, мы теперь взрослые люди.
    Сердце в ее груди бешено колотилось. По его вине. Он бесил ее.
    — Если мы взрослые, это не значит, что я должна прыгать к тебе в постель.
    — Но это значит, что я постараюсь тебя переубедить.
    — Ты самолюбивый болван, Брэди. Каким был, таким и остался.
    — А ты по-прежнему злишься и ругаешься, когда знаешь, что я прав. — Он привлек ее к себе и крепко поцеловал. — Я хочу тебя, Ван. И на этот раз я тебя не упущу.
    Прежде чем вырваться, она увидела решимость в его глазах и почувствовала внутреннюю уверенность в том, что так оно и будет.
    — Отвали.
    Она повернулась и ринулась вниз по лестнице.
    Он стоял у окна и наблюдал, как она бежит по мосткам. Затем громко хлопнула дверца машины. Он улыбнулся. Горячка. Хорошо, что с годами она не охладела.

Глава 4

    Пианино неистово загрохотало под пальцами Ванессы. Чайковский. Первый концерт для фортепиано. Первая часть. Сейчас ей хотелось играть эту романтическую тему именно так — со страстью и яростью, чтобы излить в музыке то, что ее терзало сейчас.
    Кто дал ему право? Как он посмел будить чувства, которые она почти забыла — хотела забыть. Хуже того — он показал ей, насколько глубже, сильнее и мучительнее стали они теперь, когда она повзрослела.
    Он ей никто. Он ничего для нее не значит. Просто старый знакомый, друг детства. Он больше ее не обидит. И она больше никому не позволит иметь над собой такую власть, как когда-то имел Брэди.
    Чувства пройдут, потому что она заставит их пройти. Если она и научилась чему-то за все годы адского труда, так это владеть собственными эмоциями.
    Ванесса перестала играть и сидела, положив руки на клавиши. Не то чтобы ей удалось восстановить хладнокровие, но злость и отчаяние, по крайней мере, ее покинули.
    — Ванесса?
    Она обернулась и увидела в дверях мать.
    — Я не знала, что ты дома.
    — Я пришла, пока ты играла. У тебя все в порядке? — По лицу Лоретты было заметно, что она чем-то встревожена.
    — Да, все хорошо. — Ванесса откинула волосы. Глядя на стройную элегантную мать в изящном костюме, она испугалась, что выглядит распаренной растрепой. Ее плечи механически выпрямились — это была защитная реакция. — Извини, я, кажется, забыла, который час.
    — Какая разница? — Лоретте хотелось подойти и самой пригладить волосы дочери, но она не решалась. — Перед самым закрытием ко мне в магазин принесло миссис Дрискол. Она доложила мне, что ты ходила к Хэму Такеру.
    — У старушки, однако, орлиный глаз.
    — И нос, — нерешительно улыбнулась Лоретта. — Значит, ты была у Хэма?
    — Да. — Ванесса продолжала сидеть, лишь повернулась к ней.
    — Какая ты молодец, что заглянула к нему. Он тебя очень любит.
    — Я знаю. — Внутренне собравшись, Ванесса спросила: — А почему ты мне не сказала, что у тебя с ним роман?
    Лоретта нервно затеребила бусы на шее.
    — Понимаешь, я не знала, как об этом заговорить. Не знала, как объяснить. Я боялась, что ты больше не захочешь видеть его, тебя это будет смущать, если ты узнаешь, что мы…
    Она определенно не могла выговорить слово «встречаемся», потому что считала, что «встречаться» в их возрасте уже неприлично.
    Ванесса приподняла одну бровь:
    — А может быть, ты считала, что это меня не касается?
    — Ах, Ван… — Рука Лоретты, теребившая бусы, безвольно упала.
    — На самом деле так оно и есть, конечно. Раз вы с отцом давно развелись, ты можешь выбирать себе друзей, каких захочешь.
    Услышав осуждение в голосе дочери, Лоретта выпрямилась. В ее жизни было много вещей, достойных сожаления и даже стыда, но отношения с Абрахэмом Такером были не из их числа.
    — Совершенно верно, — холодно произнесла она. — Я не стесняюсь и уж тем более не стыжусь того, что мы встречаемся с Хэмом. Вначале мне было не по себе из-за Эмили, она все-таки была моей лучшей подругой… Но она умерла, и Хэм остался один, как и я. Наверное, наша общая любовь к Эмили нас и сблизила. Я очень горда тем, что мы вместе. — При этих словах ее щеки зарделись. — Он дал мне то, чего я никогда не знала. Понимание.
    Высказавшись, она повернулась и поспешила наверх. Она стояла перед зеркалом и снимала бусы, когда вошла Ванесса.
    — Извини, если мои слова показались тебе чересчур критичными.
    Бусы выпали из рук Лоретты и шлепнулись на пол.
    — Я не хочу слышать от тебя таких вежливых извинений. Ты говоришь так, будто мы с тобой чужие. Ты моя дочь, Ванесса. Я бы предпочла, чтобы ты накричала на меня и убежала в свою комнату, хлопнув дверью, как раньше.
    — Я еле сдержалась. — Ванесса прошла в глубину комнаты, провела ладонью по ворсистой спинке маленького кресла. Кресло, как и все в доме, было новое. Маленькое голубое кресло — очень подходящее его хозяйке. — Я совсем не осуждаю ваши отношения с доктором Такером, правда, — сказала она, немного успокоившись и смутившись. — Я удивлена, только и всего. И это действительно меня не касается.
    — Ван…
    — Подожди. — Ванесса подняла руку. — Когда я приехала, была уверена, что тут ничего не изменилось. Но я ошибалась. Мне трудно принять эти перемены. Я не понимаю, как ты смогла с такой легкостью начать новую жизнь.
    — Новую жизнь? Пожалуй. Но мне это далось совсем не легко.
    Ванесса пристально смотрела на мать:
    — А как ты могла меня отпустить?
    — У меня не было выбора, — просто ответила Лоретта. — Я считала, что для тебя так будет лучше. Что ты так хочешь.
    — Это я-то хочу? — переспросила Ванесса, слыша, как сдерживаемый гнев прорывается наружу в виде иронии. — А разве меня спрашивали?
    — Я спрашивала тебя об этом в каждом письме — хорошо ли тебе, не хочешь ли ты вернуться домой. Мои письма возвращались ко мне нераспечатанными. И я решила, что это и есть твой ответ.
    Кровь бросилась в лицо Ванессы.
    — Ты никогда мне не писала! — воскликнула она.
    — Я писала тебе все эти годы. Я надеялась, что ты сжалишься и прочтешь хотя бы одно письмо.
    — Я ничего не получала, — решительно заявила Ванесса, сжимая и разжимая кулаки.
    Тогда из небольшого сундучка, стоявшего в ногах ее кровати, Лоретта достала вместительную шкатулку. Когда она открыла крышку, Ванесса увидела пачку писем.
    — Я все их сохранила.
    Их был не один десяток — адресованных ей в гостиницы по всей Европе и США. Судороги в желудке принудили Ванессу сесть на край кровати и дышать осторожнее.
    — Значит, до тебя они не доходили? — пробормотала Лоретта. Ванесса могла только помотать головой. — Получается, он лишил меня даже такой мелочи, как переписка с тобой. — Лоретта со вздохом спрятала шкатулку обратно.
    — Почему? — сипло спросила Ванесса, превозмогая саднящую боль в горле. — Почему он не показывал мне твои письма?
    — Может быть, он делал это из опасения, что я помешаю твоей карьере. Но это он напрасно, я ни за что не стала бы препятствовать тебе достичь того, чего ты хотела и, конечно, заслуживала. Понятно, он по-своему защищал тебя. И наказывал меня.
    — Но за что?
    Лоретта повернулась и отошла к окну.
    — Я, черт возьми, имею право знать! — Ванесса со злости вскочила и тут же, невольно вскрикнув, схватилась за живот.
    — Ван? — Лоретта, взяв дочь за плечи, осторожно усадила ее обратно на кровать. — Что с тобой?
    — Ничего, — скрипя зубами от боли и бешенства, ответила Ванесса. Ее злило, что кто-то видит ее слабость. — Простая судорога.
    — Я позвоню Хэму.
    — Нет! — Ванесса схватила ее за руку. — Мне не нужен врач, это всего лишь нервы. И еще я неудачно вскочила.
    — Все равно, пусть посмотрит тебя. — Мать села рядом и обняла ее за плечи. — Ван, ты такая худышка.
    — Я вымоталась за последний год, много нервничала, потому и решила отдохнуть. Но чувствую я себя хорошо.
    Слыша ее недовольный тон, Лоретта убрала руку и встала.
    — Что ж, решай сама, ты больше не ребенок.
    — Вот именно. И я хочу знать, за что отец хотел тебя наказать?
    — За измену, — не сразу ответила Лоретта.
    — За измену? — переспросила Ванесса, не веря собственным ушам. — Что, у тебя кто-то был?
    — Да. — Как ни стыдно было Лоретте признаваться, однако она жила с этим стыдом долгие годы и знала, что от него не умирают. — Мы с ним познакомились примерно за год до вашего отъезда в Европу.
    — Понятно.
    — Да уж чего тут непонятного? — коротко и сухо рассмеялась Лоретта. — Оправдываться и объяснять что-то я не собираюсь, я и так расплачиваюсь за это двенадцать лет.
    — А ты его хотя бы любила? — Ванесса разрывалась между желанием пожалеть мать и осудить.
    — Нет. Я в нем нуждалась. Большая разница.
    — Получается, ты была с ним только ради секса? Секс на стороне — ах как мило.
    По лицу Лоретты было видно, что ее обуревают разнообразные эмоции, и ей потребовалось некоторое время, чтобы начать говорить.
    — Секс на стороне — это всего лишь расхожее выражение. Возможно, ты сможешь меня понять, как женщина женщину, если не простить.
    — Я вообще ничего не понимаю. — Ванесса встала. Глупо плакать о прошлом. — Мне надо подумать. Поеду проветрюсь.
    Когда она вышла, Лоретта села на кровать и долго сидела, не вытирая слез.
    Тем временем Ванесса бесцельно колесила по округе. Многие фермерские участки были разделены и проданы по частям, и там, где раньше росла кукуруза или свекла, теперь стояли дома, окруженные заборами. Видя это, Ванесса чувствовала боль утраты. Похожее ощущение возникало у нее, когда она думала о своей развалившейся семье. Смогла бы она понять, если бы на месте ее матери была другая женщина? Наверное, пожала бы плечами и высказалась в том духе, что жизни без измен не бывает. Но здесь речь шла не о чужой женщине, а о ее родной матери.
    В конце концов она очутилась у дома Брэди. Почему она приехала именно к нему? Ей нужен был кто-то, готовый ее выслушать. Неравнодушный.
    Огни в окнах горели. Из дома доносился лай Конга, заслышавшего ее машину. Она медленно подошла к двери, подняла руку, чтобы постучать, но сквозь стекло увидела, что Брэди стоит по другую сторону и смотрит на нее. Он открыл дверь.
    — Привет.
    — Я просто каталась… — Чувствуя всю глупость ситуации, она попятилась. — Я поеду. Уже поздно.
    — Входи, Ван. — Он удержал ее за руку. Пес обнюхивал ее брюки, виляя хвостом. — Хочешь чего-нибудь выпить?
    — Нет. — Ванесса и сама не знала, чего хочет.
    Она явно отвлекла его от дела. У стены стояла лестница, из проигрывателя, включенного на полную мощность, гремел рок, отдаваясь эхом от стен и потолка. Руки, одежда и волосы Брэди были запорошены белой пылью, и у нее возникло нелепое желание почистить его.
    — Ты занят…
    — Да вот, стену ошкуриваю. — Брэди выключил музыку. От внезапно наступившей тишины она еще больше смутилась. — Очень успокаивает, между прочим. Хочешь попробовать? — спросил он, подбирая с пола кусок наждачной бумаги.
    Она вымученно улыбнулась:
    — Как-нибудь потом.
    Он подошел к холодильнику и достал банку пива.
    — Ты серьезно?
    — Да. Я не могу сейчас остаться.
    Он откупорил банку и сделал большой глоток. Прохладная жидкость омыла его запыленное горло и унесла с собой ком, образовавшийся там, когда он увидел Ванессу у себя во дворе.
    — Смею предположить, что ты больше на меня не злишься, — заметил Брэди.
    — Понятия не имею. — Ванесса подошла к окну посмотреть, нет ли на небе луны, но луна пряталась за тучами. — Я совершенно запуталась.
    Ему были знакомы и этот взгляд, и осанка, и тон ее голоса. Ему доводилось видеть ее такой, когда она убегала из дома от родительских ссор.
    — Расскажи мне.
    Она знала, что он предложит. Так было всегда. Она ждала этих слов.
    — Напрасно я сюда приехала, — начала она со вздохом. — Это все равно что увязнуть в старой колее.
    — Ну или снять каблуки и надеть удобную обувь, — подмигнул Брэди. — Послушай, присядешь, может быть? Я сейчас обмахну для тебя козлы, или хочешь — садись вон на бочку шпаклевки.
    — Нет, спасибо, я не могу сидеть. — Ванесса все стояла у окна и рассматривала свое собственное бледное отражение в стекле, напоминавшее призрак. — Мать призналась мне, что у нее появился любовник незадолго до нашего с отцом отъезда в Европу. — Не слыша реакции, она обернулась и внимательно взглянула на Брэди. — А ты ведь знал.
    Он пожал плечами:
    — Это я потом узнал. — Обида и недоумение у нее на лице подействовали на него как магнит. Он подошел и погладил ее по волосам. — Потом это всплыло. Маленький город, что ты хочешь.
    — А отец узнал сразу, — продолжала она. — Мать так прямо и сказала. Потому, наверное, он меня и увез. А она осталась.
    — Странно было бы с моей стороны просвещать тебя на эту тему, Ван. Если тебе интересно, то ты должна обратиться к матери.
    — Я не знаю, как к ней обращаться, что у нее спрашивать. Отец мне ничего такого не говорил.
    Брэди не был удивлен, но он не верил, что ее отец помалкивал, озабоченный исключительно благом дочери.
    — А что еще она тебе рассказала? Ты не спрашивала, с чего это она вдруг?
    — Мне не пришлось допытываться — она сама призналась. Она сказала, что даже не любила этого человека, что изменяла с ним ради секса.
    Брэди потупился, глядя на банку с пивом.
    — Что ж, предлагаю вытащить ее на улицу и на глазах у всех забить камнями.
    — Это не смешно! — взорвалась Ванесса. — Она изменяла мужу и делала вид, будто ничего не происходит, будто мы по-прежнему одна семья.
    — Все это так, — спокойно согласился Брэди, — но, зная Лоретту, можно не сомневаться, что у нее были для этого серьезные причины. Странно, что это не пришло тебе в голову.
    — Как ты можешь оправдывать супружескую измену?
    — А я и не оправдываю. Я всего лишь хочу напомнить тебе, что в жизни есть не только черное и белое, и я уверен, что, когда ты успокоишься, ты еще спросишь у матери об этих серых пятнах.
    — А если бы такое случилось в твоей семье? Как бы ты себя чувствовал?
    — Паршиво, чего уж там. — Брэди отставил пиво в сторону. — Обнять тебя?
    — Да, — пробормотала Ванесса, чувствуя, что слезы вот-вот польются из ее глаз, и с благодарностью прижалась к нему.
    Он нежно обнимал ее и гладил по спине. Как друг. Он понимал, что большего сейчас не требуется. Какими бы сложными ни были его чувства, он не мог отказать ей в этом. Его губы легко касались ее волос — он любил их густой глубокий цвет, аромат, тепло. Она крепко его обняла и положила голову на грудь. «Идеальный у нее все-таки рост, — думал Брэди, — как раз мне до подбородка».
    Он был такой прочный. Из ветреного мальчишки он превратился в удивительно крепкого, надежного мужчину. Без лишних вопросов он давал ей именно то, что ей сейчас было нужно. Ни больше ни меньше. Закрыв глаза, она думала о том, как просто — до ужаса просто было бы влюбиться в него заново.
    — Как ты себя чувствуешь? Лучше?
    Лучше или нет — она не знала, но то, что чувствовала, — это несомненно. Гипнотические поглаживания по спине, ровный ритм его сердца. Она подняла голову и взглянула в его глаза. В них было понимание и сила, приобретенная в ее отсутствие.
    — Я никак не пойму: ты изменился или нет?
    — И да и нет. — Ее запах проникал ему в самые печенки. — Я рад, что ты вернулась.
    — Я не хотела, — вздохнула Ванесса. — Я боялась снова встречаться с тобой. Сегодня я разозлилась на тебя, потому что ты заставил меня вспомнить прошлое, которого я, по правде говоря, так и не смогла забыть.
    Он был не в состоянии далее выносить ее взгляд. Еще пять секунд — и он забудет, что она приехала сюда за дружеской поддержкой.
    — Ван… тебе надо серьезно поговорить с матерью. Давай я отвезу тебя домой.
    — Я не хочу сегодня к ней возвращаться. — Ее слова эхом отдались у него в голове. Она помолчала, крепко сжав губы, а затем продолжила: — Позволь мне остаться у тебя.
    Он нарочито медленно опустил руки ей на плечи и сделал шаг назад.
    — Это не самая лучшая идея.
    Увидев, как ее губы капризно надуваются, он едва не застонал.
    — Всего пару часов назад ты был противоположного мнения. — Она сбросила его руки со своих плеч и отвернулась. — Понятно: ты по-прежнему много говоришь и мало делаешь.
    Он рывком заставил ее повернуться, и угрозы готовы были сорваться с языка, но под ее взглядом весь его пылающий гнев мгновенно погас.
    — Умеешь ты это, — только и оставалось сказать ему.
    Она склонила голову набок:
    — Беру с тебя пример.
    — Негодница.
    Она откинула голову и с вызовом уставилась на него, а у него промелькнуло желание схватить ее за горло и задушить.
    — Вот как затащу тебя сейчас наверх, так ты узнаешь, почем фунт лиха.
    В ответ она ощутила волнующую смесь тревоги и любопытства — интересно, на что же это будет похоже? Не этого ли ей хотелось отведать с первого момента их встречи? Может быть, настало время для безрассудных поступков?
    — А ну-ка, попробуй.
    Он томился от желания, глядя, как она смотрит на него из-под полуопущенных век, вскинув голову и надув мягкие губы. Он знал, каково это будет. Черт бы ее побрал. Напрасно он так долго гнал от себя эти картины — теперь они с небывалой четкостью возникли в его мозгу. Он отшатнулся, сопротивляясь ее притяжению.
    — Ты напрашиваешься, Ван.
    — Если ты меня не хочешь, то почему…
    — Ты знаешь, что хочу! — рявкнул он и отвернулся. — Черт побери, я всегда тебя хотел! С тобой я снова чувствую себя восемнадцатилетним юнцом. — Он схватил банку пива и сделал жадный глоток. — Не приближайся ко мне. Ложись спать наверху на моей кровати, а я устроюсь тут — у меня есть спальный мешок.
    — Но почему?
    — Сейчас не время. — Он прикончил пиво и швырнул пустую банку в гулкий железный ящик. — Это будет плохой старт для начала отношений. Сегодня ты не в том настроении. Ты расстроена и злишься на свою мать. Короче, я не хочу, чтобы все выглядело так, будто я воспользовался ситуацией.
    Ей нечего было возразить. Она и вправду пребывала в расстроенных чувствах.
    — Нам всегда что-то мешало.
    — Ничего, настанет наше время. А сейчас иди наверх. Вот, черт возьми, какой я благородный.
    — Да, жаль, но это так.
    — А мне-то как жаль, — пожаловался он, потирая затылок.
    — Нет, я не имею в виду эту ситуацию. Тут ты совершенно прав. Это просто напомнило мне, как я в тебя влюбилась. И почему.
    Прижав руку к своему томящемуся нутру, он мрачно смотрел, как она поднимается по лестнице, и бормотал:
    — Вот спасибо тебе, теперь я точно не усну.

    Ванесса лежала в кровати Брэди под его одеялом. В ногах у нее, тихо посапывая, спал Конг. Ванесса не спала. Она лежала, глядя в густую темноту, какая бывает ночью только за городом.
    А что, если бы он согласился? Отчасти ей этого хотелось. Разве все эти годы она не ждала тех чувств, которые только он мог ей дать? И все же с ее стороны предлагать себя ему было безрассудно, опрометчиво, это противоречило инстинкту самосохранения.
    Совсем недавно она спаслась, можно сказать, бегством, когда он хотел с ней переспать. Не глупо ли было явиться к нему после этого на грани нервного срыва и требовать того же? Абсолютно глупо. С ним она всегда теряла всякую способность соображать. Ей отказывал здравый смысл. Теперь она лежала в его кровати одна, мучаясь бессонницей, потому что он понял ее лучше, чем она могла себя понять. За все годы своих странствий ни один из ее знакомых мужчин так и не сумел отпереть запоров, за которыми она держала собственные чувства.
    А Брэди сумел. И что ей теперь с этим делать?
    Она была уверена — почти уверена, — что, если ничего не изменится, она безболезненно уедет отсюда, когда будет готова. Нужно только думать о нем как о друге — о друге, который иногда бывает несносен, — и она, отдохнув, со спокойной душой продолжит свою карьеру. Но стоит им раз переспать — первый и единственный раз в ее жизни, — и воспоминания об этом будут преследовать ее до конца дней. Было еще одно обстоятельство, которое осложняло все дело: она не хотела причинять ему боль. Ни за что. Как бы глубоки ни были порой ее гнев на него и обида. Она знала, каково жить с такой болью — изводящей и ноющей, — когда понимаешь, что на тебя наплевали и забыли. Нет, она не хотела этого для Брэди. Раз он по доброте душевной приютил ее на время у себя в доме, она отплатит ему за доброту тем, что будет держаться от него на почтительном расстоянии.
    Нет, мрачно думала Ванесса, они не станут любовниками. У нее вообще не будет любовников. Ее мать завела любовника и разрушила тем самым три жизни. Ванесса знала, что отец никогда не был счастлив. Он был одержим, это да. Одержим карьерой своей дочери. И ожесточен до ужаса. Он не простил своей жене измены. Мало того, что он не позволил им переписываться, Ванесса не могла припомнить случая, чтобы он вообще вспоминал о матери, произносил ее имя.
    От этих мыслей боль в желудке усилилась, и Ванесса свернулась калачиком. Когда-нибудь она, возможно, простит своей матери, что она сделала и чего не сделала. Закрыв глаза, она прислушалась к звукам ночи — далеко в горах прогремел гром, сова закричала в лесу.
    Ванесса проснулась на рассвете, под перестук дождя. Его музыка зазвучала у нее в голове. Чувствуя страшную разбитость, она села на кровати, обхватив колени, и огляделась. В комнате было сумрачно. Конг исчез, но тепло его тела осталось на ее простынях. Пора было и ей спускаться вниз. Вопреки соблазну залезть в большую ванну, она приняла душ в кабинке, сделав выбор в пользу практичности, и десять минут спустя уже спускалась по лестнице.
    Брэди лежал на животе в своем помятом спальном мешке и спал, уткнувшись лицом в крохотную подушку. Конг сидел рядом, терпеливо ожидая, когда хозяин проснется. Сердце у нее защемило. Когда она спустилась, Конг разинул пасть в улыбке и застучал хвостом об пол. Она испуганно приложила палец к губам, однако пес, конечно, не умел понимать язык жестов, и потому он два раза громко и пронзительно тявкнул и принялся со всех сторон облизывать лицо Брэди. Тот сонно чертыхнулся и, отпихнув от себя Конга, закричал:
    — Отвали, чтоб тебя! Ты что, не видишь: я умер!
    Конг бесстрашно прыгнул на него сверху.
    — Иди сюда, малыш, — позвала Ванесса, открывая дверь.
    Конг в два прыжка очутился рядом и радостно выскочил под дождь. Брэди тем временем сел, обернув вокруг пояса спальный мешок.
    — Ты чего такая красивая с утра? — сонно улыбнулся он.
    Да и сам он неплохо выглядел. Его голые грудь и плечи бугрились мышцами, щекоча ей нервы, и потому она быстро перевела взгляд на его лицо. Отчего-то оно казалось ей еще более привлекательным с утренней щетиной и сердитой складкой возле губ.
    — Я там душ приняла, надеюсь, ты не возражаешь.
    Он что-то проворчал, а она смущенно улыбнулась. Интересно, что было бы с ним в постели, если ей становится неловко даже от такой ерунды?
    — Я тебе очень благодарна, Брэди, что ты позволил мне остаться. В виде благодарности я сварю тебе кофе, идет?
    — А ты быстро варишь кофе?
    — Быстрее, чем в гостинице. — Ванесса прошла мимо него на кухню. — Я вожу с собой походную кофеварку. — Она нашла стеклянный кофейник и пластиковую воронку. — Но боюсь, что это немного не по моей части.
    — Налей воды в чайник. Дальше я скажу, что делать.
    Радуясь, что ей нашлось занятие, она включила воду.
    — Прости, что я так неожиданно свалилась тебе на голову, ты был очень… — Она обернулась и не договорила — он стоя натягивал джинсы. Во рту у нее резко пересохло.
    — Глуп, — закончил он за нее, с металлическим треском застегивая молнию. — Безрассуден.
    — Чуток, — с трудом выговорила она. Когда он направился к ней, она торопливо отступила, ударившись ногами о недоделанный стол.
    — Не стоит благодарности, — сказал Брэди, — и я не шучу. Я всю ночь не спал, жалея об этом. — Его глаза мрачно потемнели.
    — Напрасно ты не отправил меня домой, потакая моему детскому капризу. Мать, наверное, волнуется.
    — Я позвонил ей, когда ты ушла наверх.
    Он не нуждался в ее благодарности. Он злился, наблюдая ее смущение.
    — Возьми это и вставь в воронку, — он сунул ей бумажный фильтр, — а воронку поставь в кофейник. Шесть ложек кофе в фильтр, горячей воды сверху. Поняла?
    — Да.
    — Ну и отлично. Я вернусь через минуту.
    Руки в бока, она проводила его взглядом. Зачем ему понадобилось грубить ей в ответ на благодарность? Несносный человек. Он может быть милым и понимающим и вмиг перемениться, став грубым и ворчливым. Но не это ли ее всегда привлекало в нем? Кроме того, она не наивная девочка, чтобы ожидать от него превращения в прекрасного принца.
    С такими мыслями Ванесса отмерила кофе. Она любила его густой утренний аромат. Жаль, что она давно отучилась пить кофе по утрам. Кофеин, она печально вздохнула. Ей это вредно.
    Она наливала в кофейник кипяток, когда вернулся Брэди — с влажными волосами и пахнущий мылом.
    Поскольку Ванесса была расположена великодушно, она ему улыбнулась:
    — Ты установил рекорд по скорости принятия душа.
    — Я научился делать все быстро, когда был интерном. — Он с наслаждением потянул носом, почуяв аромат кофе и в дополнение — запах своего шампуня у нее на волосах. — Пойду покормлю Конга, — заявил он и снова оставил ее в одиночестве.
    Когда он вернулся, Ванесса с улыбкой наблюдала за тем, как фильтруется кофе.
    — Помню, такой кофе бывал у вас на Мейн-стрит, — сказала она.
    — Да, мама всегда делала такой — самый лучший.
    — Брэди, я не сказала тебе, что мне очень стыдно. Я знаю, что ты чуть не сорвался.
    — Она одна не махнула на меня рукой. — Он пристально взглянул в глаза Ванессе. — Матери, наверное, все такие.
    Ванесса смущенно отвернулась.
    — Кофе, кажется, готов.
    Он взял две чашки, но она покачала головой:
    — Нет, спасибо, я не буду. Я больше не пью кофе.
    — Как врач я это одобряю, но как простой смертный спрошу у тебя: как тебе это удается?
    — С трудом, — улыбнулась она. — Ну, мне нужно идти.
    Он просто положил руку на стол, не пуская ее. Его волосы теперь были мокрые от дождя, глаза — очень ясные.
    — Ты плохо спала ночью.
    — Я бы сказала, что мы сговорились.
    Он небрежно отхлебнул кофе и продолжал изучать ее лицо. Усталость, залегшая вокруг глаз, свидетельствовала не об одной бессонной ночи.
    — Я хочу тебя кое о чем попросить.
    — Да?
    — Поезжай домой, ложись под одеяло и поспи до полудня.
    Ванесса поморщилась:
    — Возможно, я так и сделаю.
    — Если через сорок восемь часов эти синяки под глазами не исчезнут, я обещаю натравить на тебя моего папашу.
    — Ой, как страшно.
    — Еще бы. — Он отставил чашку и положил другую руку на стол, отсекая ей отступление. — Кто-то вчера пожаловался, что я много говорю и ничего не делаю.
    — Это я так, позлить тебя. Брэди, пусти, мне нужно идти.
    — Ладно. Но поцелуй меня на прощание.
    — А я не хочу! — Ее подбородок дрогнул.
    — Нет, хочешь, — прошептали его губы прямо против ее губ, принуждая ее откинуть голову. — Ты просто боишься.
    — Я никогда тебя не боялась.
    — Меня — нет. Ты привыкла бояться себя.
    — Неправда.
    — Докажи.
    Она подалась вперед, собираясь быстро и сухо чмокнуть его в щеку, однако в тот же миг ее сердце от волнения забилось в горле. Он не давил на нее, а мягко, очень мягко убеждал — мягкими подвижными губами, умным языком, очертившим сначала ее рот, а затем углубившимся внутрь, дразня и возбуждая. Когда ее руки заскользили по его голой груди и плечам, по его прохладной влажной коже, он стал покусывать ее губы, словно смакуя. Его собственные руки твердо лежали на столе, потому что он знал, что стоит ему дотронуться до нее, и он не сможет остановиться.
    Лежа ночью без сна, он обещал себе, что она еще приедет к нему. И не ради памяти или жалости, а потому, что он будет ей необходим.
    Медленно, изо всех сил сдерживая себя, он оторвался от ее губ и попятился.
    — Давай встретимся вечером, Ван.
    — Не знаю. — Она подняла руку к голове, которая шла кругом.
    — А ты подумай. — Он снова взял свою кружку, удивляясь тому, что ручка в его руке не треснула. — Как надумаешь — звони.
    Ее смущение вмиг испарилось, сменившись гневом.
    — Я не играю в эти игры.
    — Тогда какого черта ты вообще здесь делаешь?
    — Уже ничего.
    Она схватила сумку и выбежала под дождь.

Глава 5

    По дороге к дому Ванесса мечтала выспаться. Опустить шторы, включить тихую музыку, расслабиться и уснуть, возмещая себе бессонную ночь. После отдыха ей, возможно, станет ясно, как и о чем говорить с матерью. Возможно, что сон поможет ей даже разобраться в своих чувствах к Брэди. Короче, попытаться стоило.
    Когда она вышла из машины, ее окликнули. Она обернулась. По улице ковыляла миссис Дрискол, зажав в одной руке сумку и пачку газет, а в другой — огромный зонт с деревянной ручкой. Ванесса, чувствуя к ней искреннюю симпатию, улыбнулась:
    — Ах, миссис Дрискол! Рада вас снова видеть.
    Старушка вперила в нее острый взгляд своих маленьких глазок:
    — Я слышала, что ты вернулась. Худая как щепка.
    Ванесса, смеясь, наклонилась поцеловать пергаментную щеку своей старой учительницы со знакомым запахом сухих фиалок.
    — Вы чудесно выглядите.
    — На себя посмотри, — фыркнула миссис Дрискол. — Этот нахал Брэди советует мне ходить с палкой — думает, что он настоящий врач. По держи-ка это. — Она сунула Ванессе свой зонт, открыла сумку и дрожащими руками сложила туда почту. Она любила гулять под дождем, несмотря на то что в дождь кости ломило просто адски. — Наконец-то ты вернулась. Ты навсегда?
    — Ну… не знаю…
    — Пора тебе уделить внимание матери, — продолжала миссис Дрискол, не дослушав Ванессу. — Слышала, как ты играешь, когда проходила мимо вчера. Но я торопилась в банк, не могла остановиться.
    — Может быть, зайдете сейчас? Выпьете чаю? — вежливо предложила Ванесса, сражаясь с ее огромным зонтом.
    — Лишние хлопоты. А ты до сих пор чудесно играешь, Ванесса.
    — Спасибо.
    Затем миссис Дрискол отобрала у нее зонт, и Ванесса посчитала ее визит законченным, однако она поторопилась.
    — Моя внучатая племянница берет уроки фортепиано в Хагерстауне. Ее бедной матери приходится возить ребенка к учительнице туда-обратно. Вот я и подумала, что, раз ты здесь, ты могла бы с ней позаниматься.
    — Но…
    — Она уже целый год занимается, раз в неделю. На Рождество она играла «Джингл Беллз», все были в восторге.
    — Очень мило, — с отчаянием пробормотала Ванесса, чувствуя, что рискует промокнуть насквозь. — Однако у нее есть учитель, и мне не хотелось бы вмешиваться.
    — Они живут напротив Лестера, до тебя тут пешком две минуты. А ее матери нужно передохнуть. Ее зовут Люси — средняя дочка моего младшего брата. Ей в будущем месяце рожать. Надеемся, что в этот раз будет мальчик, ведь у них уже есть две дочки. Девочки — это у них семейное.
    — А…
    — Тяжело ей ездить в Хагерстаун, сама понимаешь.
    — Понимаю, но…
    — У тебя ведь найдется свободный часок раз в неделю?
    Ванесса с тоской запустила руку в свои мокрые волосы.
    — Наверное, и все-таки…
    — Начинайте прямо сегодня. Школьный автобус привозит ее примерно в полчетвертого, а в четыре она будет у тебя.
    — Миссис Дрискол, — твердо сказала Ванесса, — мне бы очень хотелось вам помочь, но я никогда не давала уроков.
    Миссис Дрискол захлопала черными глазками.
    — Но играть-то ты умеешь?
    — Конечно, но…
    — Значит, ты сможешь и другому показать, как это делается. Если это, конечно, не наша Дори — моя старшая сестра. Сколько я ни пыталась научить ее вязать крючком, все без толку. Руки у нее как крюки. А у Энни — это моя внучатая племянница — хорошие руки, и соображает она хорошо. С ней у тебя не будет хлопот.
    — Да-да, но я не о том…
    — Я буду платить тебе десять долларов за урок. — Лицо миссис Дрискол уютно сморщилось в улыбке. — Ты славная девочка, Ванесса. И умница. Я же помню тебя в школе. Не то что этот Брэди. Вот уж кто шалопай был. Так я прослежу, чтоб Энни была у тебя в четыре.
    И она заковыляла дальше, спрятавшись под своим необъятным зонтом. У Ванессы осталось ощущение, будто по ней проехался старый, но очень мощный паровой каток.
    «Ученики, — со стоном думала она, глядя вслед удаляющемуся зонту, — как меня угораздило?» Наверное, тем же самым образом, что и в школе, когда она «вызывалась» мыть доску после уроков.
    Откинув с лица мокрые волосы, она вошла в дом. Было пусто и тихо, но от идеи поспать ей пришлось отказаться. Если уж она согласилась долбить гаммы с будущим виртуозом, то надо хоть как-то подготовиться. Это, кстати, займет ее мысли.
    В музыкальной комнате стоял новый резной шкаф с выдвижными ящиками. Оставалось только надеяться, что мать не выбросила ее старые сборники для начинающих. То, что лежало в верхнем ящике, показалось ей слишком сложным. Но ее собственные пальцы так и забегали от желания это сыграть.
    Подходящие ноты обнаружились в нижнем ящике — потрепанные, с загнутыми углами хрестоматии. С первого по шестой год обучения. Поддавшись ностальгии, она села на полу, скрестив ноги, и принялась их листать.
    Как хорошо она помнила эти первые трудные дни занятий. Упражнения, гаммы, совсем простенькие мелодии. Эхо того восторга, когда она поняла, что может превращать печатные ноты в музыку, до сих пор не покидало ее, хотя с тех пор минуло более двадцати лет. Ее отец был ее первым учителем, и он нещадно муштровал ее, но она не жаловалась, потому что ей нравилось заниматься. Она чуть не лопнула от гордости, ко гда он впервые похвалил ее. Его скупые похвалы воодушевляли ее, заставляя трудиться с удвоенным рвением.
    Вздохнув, она продолжила разбирать ноты. Если Энни занимается второй год, то она, наверное, уже прошла начальный уровень. В этом же ящике Ванесса наткнулась на толстый альбом с вырезками и фотографиями, собранными матерью. Она с улыбкой открыла первую страницу. Там были фотографии за фортепиано — она с хвостиками и в белых гольфах. Первое выступление, грамоты, дипломы, награды. Первая победа на конкурсе их штата, затем на национальном конкурсе. Потные от ужаса ладони, звон в ушах, судороги в желудке. Как она умоляла отца позволить ей не участвовать, но он настоял на своем. И она победила.
    Ванесса с удивлением обнаружила, что альбом на этом не заканчивался. Далее шла статья из «Лондон таймс», написанная через год после ее отъезда из Хайтауна. Там же фотография из Форт-Уэрта, где она выиграла конкурс Вэна Клайберна. Десятки — если не сотни — фотографий, заметок и статей, многие из которых она видела впервые. Казалось, что все, когда-либо напечатанное о ней, было тщательно собрано и сохранено здесь. Все. Вплоть до последнего интервью, которое она дала незадолго до концертов в Вашингтоне.
    «Сначала письма, — думала она, сидя с тяжелым альбомом на полу, — а теперь это. И что мне прикажете думать? Что чувствовать?» Мать, которая, как считалось, забыла о ней, усердно писала ей письма, не получая ответов, и отслеживала каждый шаг ее карьеры, хотя была лишена права участвовать в жизни дочери. «И она же, — вздохнула Ванесса, — ничего не спросив, снова впустила меня в свой дом». Но все это не могло объяснить, почему мать без звука отпустила ее из дому. Не оправдывало годы разлуки.
    «У меня не было выбора». Но что это значит? Связь на стороне разрушила ее брак, их семью, но почему их отношения полностью прекратились? Она должна это выяснить. Ей необходимо знать. Ванесса поднялась, не заботясь о том, чтобы собрать ноты, разбросанные на полу у шкафа. И она узнает это сегодня же.
    Дождь перестал, и солнце робко пробивалось сквозь облака. Щебетали птички, из соседского окна неслись звуки работающего телевизора — там показывали какое-то детское шоу. До антикварного магазина отсюда было рукой подать, и в другой день Ванесса предпочла бы прогуляться, встречая по пути старых друзей и знакомых, — но сейчас ей было не до них, и потому она поехала на машине. Магазин находился в старом двухэтажном доме на окраине города. Во дворе дома сверкали металлическими полозьями старые сани, из старинной бочки из-под виски свешивались поникшие от дождя пурпурные и белые петуньи. Над входом красовалась вывеска «Чердак Лоретты», а по обе стороны в клумбах буйствовали весенние цветы. Ванесса толкнула дверь, украшенную виноградным венком с лентой, и вошла. Зазвенели колокольчики.
    — Это вещь примерно тысяча восемьсот шестидесятого года, — услышала она голос матери, — одна из самых лучших. Ее заново отполировал один местный мастер, который часто выполняет мои заказы. Посмотрите, какая работа — точно стекло.
    Мать в соседней комнате разговаривала с покупателем, что поначалу вызвало у нее досаду, но незаметно для себя она не без интереса начала рассматривать магазин. Здесь был тонкий старинный фарфор на полках за стеклом, статуэтки, витиеватые флаконы духов, хрупкие кубки. Мерцало дерево, сияла медь, сверкал хрусталь. Каждый дюйм в помещении был занят с пользой, однако оно более напоминало уютное семейное гнездышко, чем магазин. Кипел ароматический чайник, наполняя воздух запахом роз и корицы.
    — Это чудесный гарнитур, — говорила Лоретта, появляясь на пороге с покупателем — молодым человеком в строгом костюме, — и если вдруг вам покажется, что он не вписывается в вашу обстановку, я с удовольствием заберу его обратно. Ах, Ванесса… Это моя дочь Ванесса, а это мистер Питерсон из округа Монтгомери.
    — Мы с женой увидели этот гарнитур пару недель назад, — довольно объяснял мистер Питерсон, — с тех пор у нее только и разговоров, что о нем. И я решил сделать ей сюрприз.
    — Не сомневаюсь, что она обрадуется, — сказала Лоретта, принимая у покупателя кредитную карту.
    — У вас превосходный магазин, миссис Секстон, — продолжал он, — вам нужно перевести его в более людное место, тогда у вас не будет отбоя от покупателей.
    — Мне нравится здесь, — Лоретта протянула ему чек, — я всю жизнь здесь живу.
    — Приятный городок, да. Я обещаю, что после первой вечеринки у нас дома к вам нагрянет толпа новых клиентов.
    — А я обещаю от них не отбиваться, — улыбнулась она. — Вам понадобится помощь, когда вы приедете забирать мебель?
    — Нет, спасибо, я привезу с собой друзей. Спасибо, миссис Секстон. — Он пожал ей руку и повернулся к Ванессе: — Приятно было с вами познакомиться. Ваша мама — просто клад.
    — Спасибо.
    — Ну что ж, мне пора. — Он направился к выходу, но на полпути вдруг остановился и обернулся: — Ванесса Секстон, пианистка! Черт бы меня побрал! Я же был на вашем концерте в Вашингтоне на прошлой неделе. Вы потрясающе играли.
    — Рада, что вам понравилось.
    — Я сам от себя не ожидал, — признался мистер Питерсон, — это жена любит классику, она-то меня и вытащила на концерт. Я думал вздремнуть, но с вами мне не удалось.
    — Я принимаю это как комплимент, — рассмеялась Ванесса.
    — Нет, правда. Я совсем не разбираюсь в музыке, однако… Как бы поточнее выразиться? Вот: вы меня заворожили. Моя жена просто обомлеет, когда я расскажу ей, что познакомился с вами. — Он вынул из кармана записную книжку в кожаном переплете. — Подпишите ей, пожалуйста. Ее зовут Мелисса.
    — С удовольствием.
    — Кто бы мог подумать, что людей вроде вас можно встретить в таком месте? — удивлялся он, качая головой, пока она выводила подпись.
    — Я здесь выросла.
    — Обещаю, что моя жена приедет сюда не один раз, — подмигнул ей мистер Питерсон. — Большое спасибо еще раз, миссис Секстон.
    — Пожалуйста. Счастливого пути. — Под перезвон колокольчиков он вышел. — Удивительно себя чувствуешь, видя, как твой ребенок раздает автографы.
    — Здесь у меня никто еще не просил автограф. — Ванесса глубоко вздохнула. — Красиво у тебя. Видно, сколько труда вложено.
    — Мне это доставляет удовольствие. Извини, что с утра я так рано убежала — товар привезли.
    — Ничего страшного.
    — Хочешь посмотреть, что тут еще есть?
    — Конечно.
    Лоретта повела ее в соседнюю комнату.
    — Вот гарнитур, который только что купил твой поклонник. — Она провела пальцем по сияющей столешнице красного дерева. — Стол раскладывается. За ним спокойно поместятся двенадцать человек. Посмотри, какая красивая резьба. В наборе также идут стулья и буфет. Я приметила этот гарнитур на распродаже в одном поместье, он простоял там сто лет, им владела одна семья. Грустно все это… И потому я стремлюсь продавать такие вещи людям, которые наверняка будут о них заботиться.
    Она открыла стеклянную дверцу одного из шкафчиков.
    — Вот этот кобальтовый сервиз я откопала на блошином рынке. Вот эти солонки — французские. Их я предпочла бы продать кому-нибудь в коллекцию.
    — Откуда ты все это знаешь? — удивилась Ванесса.
    — Не забывай, что я долго работала здесь, прежде чем купить магазин. Я много читаю, езжу по аукционам. И все равно иногда случается прогадать. Но бывают и крупные прибыльные сделки.
    — У тебя здесь так много красивых вещей. Ой, какая прелесть! — Ванесса осторожно взяла в руки шкатулку для колец из лиможского фарфора. Шкатулка была в виде фигурки девушки в голубой шляпке и голубом клетчатом платье. Лицо девушки сияло фарфоровым счастьем.
    — Я никогда не упускаю случая купить лиможский фарфор — хоть старый, хоть новый.
    — У меня у самой есть небольшая коллекция. Такие хрупкие штучки опасно брать в дорогу, однако с ними в любом гостиничном номере чувствуешь себя почти как дома.
    — Возьми ее себе.
    — Нет, я не могу.
    — Пожалуйста, — уговаривала Лоретта, боясь, что Ванесса поставит статуэтку на место. — Я долго не дарила тебе ничего на дни рождения. Мне будет очень приятно, если она будет у тебя.
    «С чего-то ведь надо начинать», — подумала Ванесса и сказала:
    — Спасибо. Я буду ее беречь.
    — У меня для нее есть коробка. Ой, кто-то опять пришел. Наверняка какой-то зевака. Я пойду, а ты, если хочешь, поднимись сама наверх.
    — Я подожду тебя, — заверила ее Ванесса, беря у нее коробку.
    Мать вышла в соседнюю комнату, откуда послышался голос доктора Такера, и Ванесса, поколебавшись, пошла поздороваться.
    — Ах, Ван, ты здесь? Приехала с инспекцией?
    — Да. — Одной рукой он обнимал покрасневшую Лоретту за плечи. Нетрудно было догадаться, что они только что целовались. — Чудесное место.
    — Да, раньше-то она ерундой занималась, а теперь сидит здесь — калачом ее не выманишь. Но скоро это станет моей заботой.
    — Хэм!
    — Неужели ты ничего не сказала ребенку? Боже мой, Лоретта, что ты делала утром?
    — Не сказала мне чего? — удивилась Ванесса.
    — Я два года ее уламывал, и вот, наконец, она согласилась.
    — Согласилась на что?
    — Ван, я смотрю, вы с твоей матерью соображаете одинаково медленно. Мы женимся! — С этими словами он по-мальчишески чмокнул Ванессу в макушку.
    — А… — растерялась Ванесса, — о…
    — И это все, что ты можешь сказать? Почему ты не поздравишь меня и не поцелуешь?
    — Поздравляю, — механически проговорила Ванесса, подошла и клюнула его в щеку.
    — Целуют не так. — Свободной рукой он схватил ее и прижал к себе, и ей пришлось волей-неволей тоже его обнять.
    — Желаю счастья, — пробормотала она. Впрочем, она искренне желала ему счастья.
    — Спасибо. Разумеется, я буду счастлив. Я получаю двух таких красоток по цене одной.
    — Выгодная сделка, — улыбнулась Ванесса. — Когда же великое событие?
    — Джоани готовит сегодня праздничный ужин.
    — О, я обязательно буду.
    — Конечно. Но только после урока, — хитро подмигнул ей доктор Такер.
    — Земля слухами полнится, — усмехнулась Ванесса.
    — Что? После какого урока? — переспросила Лоретта.
    — Миссис Дрискол наняла утром Ванессу в учителя ее внучатой племяннице Энни, — захохотал доктор Такер.
    — Я не смогла ей отказать, — оправдывалась Ванесса, — я чувствовала себя так, будто снова очутилась во втором классе.
    — Если хочешь, я поговорю с матерью Энни, — нахмурилась Лоретта.
    — Нет, ничего страшного. Мы будем заниматься всего один раз в неделю, пока я здесь. А сейчас мне нужно возвращаться, чтобы подготовиться к занятию. Я хочу продумать для нее программу, а не просто мучить упражнениями. Еще раз спасибо за шкатулку.
    — Ох, я ее не обернула.
    — Ничего. Увидимся у Джоани, доктор Такер.
    — Зови меня Хэм, теперь мы вроде как одна семья.
    — Да-да, и правда. — Ванесса поцеловала мать, что далось ей легче, чем она ожидала. — Тебе очень повезло.
    — Это точно, — согласилась Лоретта, крепко держа Хэма за руку. Другой рукой доктор Такер вытащил из кармана носовой платок.
    Когда дверь за Ванессой, звеня, захлопнулась, Лоретта всплакнула.
    — Извини, — сказала она Хэму, сморкаясь в платок.
    — Ничего, сегодня тебе можно. Я же говорил, что она приедет.
    — У нее есть все причины меня ненавидеть.
    — Ты несправедлива к себе, Лоретта, и ты это брось, я этого не потерплю.
    Она лишь покачала головой, комкая платок в кулаке.
    — Ах, ничего нельзя исправить, Хэм. Прошлого не вернешь. Я бы все на свете отдала за один-единственный шанс.
    — Подожди, нужно, чтобы прошло время. — Он приподнял ее лицо за подбородок и поцеловал. — Дай ей время.

    Ванесса сидела и слушала, как Энни монотонно долбит по клавишам, играя нехитрую мелодию. Может быть, у нее действительно были хорошие руки, но пока особой пользы от этого не наблюдалось. Энни была худенькая двенадцатилетняя девочка угрюмого вида, с пушистыми светлыми волосами и костлявыми коленками. У нее были широкие ладони и пальцы совсем не элегантные, но крепкие и упругие, как маленькие деревца.
    «Потенциал есть», — решила Ванесса, пытаясь одобрительно улыбаться. Потенциал-то был, но вот где он скрывался?
    — Сколько часов в неделю ты занимаешься, Энни? — спросила Ванесса, когда ребенок наконец закончил играть.
    — Я не знаю.
    — Но ты каждый день играешь упражнения?
    — Я не знаю.
    Ванесса заскрежетала зубами. Похоже, других ответов от Энни ей не дождаться.
    — Ты регулярно ездишь к учительнице в течение года, так?
    — Я не…
    — Послушай, давай по-другому. Что еще за это время ты выучила?
    Энни пожала плечами и стукнула коленкой о коленку.
    Отчаявшись, Ванесса села на стул рядом.
    — Энни… скажи мне честно: ты хочешь учиться играть на фортепиано?
    Ноги Энни, обутые в оранжевые кроссовки, стукнулись пяткой о пятку.
    — Наверное…
    — Потому что твоя мама хочет?
    — Я сама ее попросила. — Она угрюмо уставилась на клавиши. — Я думала, мне понравится.
    — Но тебе не нравится, так?
    — Нет, нравится. Иногда. Но я играю только детские песенки.
    — Хм… а что ты хочешь играть?
    — Ну, что-нибудь классное — что поет Мадонна, например. Ну, как по радио. — Она искоса взглянула на Ванессу. — Моя учительница говорит, что это не настоящая музыка.
    — Вся музыка — настоящая. Давай с тобой заключим договор.
    — Какой еще договор? — Бесцветные глаза девочки насторожились.
    — Ты каждый день по часу будешь играть упражнения, — Энни издала сдавленный стон, но Ванесса не обращала внимания, — а я куплю тебе ноты — ноты песен Мадонны и научу тебя их играть.
    Энни даже разинула рот:
    — Честно?
    — Честно. Но только если ты будешь заниматься каждый день, чтобы на следующем уроке я видела, что ты делаешь успехи.
    — Ладно! — Энни впервые улыбнулась, едва не ослепив Ванессу блеском своих брекетов. — Подождите, я скажу Мери Эллен, мой лучшей подруге.
    — Ты сможешь сообщить ей об этом через пятнадцать минут. — Ванесса встала, необычайно довольная собой. — А сейчас давай еще раз.
    Скривив лицо от усилий, Энни снова заиграла. «Вот что значит стимул», — думала Ванесса. В конце концов, заниматься с этой девочкой, может быть, будет не так уж скучно. Кроме того, их занятия потрафят ее собственной любви к популярной музыке.
    После урока, когда Энни ушла, Ванесса взяла в руки шкатулку — подарок матери. Как быстро все меняется. Ее мать совсем не та женщина, которую она думала встретить. Более человечная. А ее дом по-прежнему ее дом. Ее друзья — это ее друзья. А Брэди — это Брэди.
    Она хотела быть с ним, чтобы их имена были связаны, как когда-то. В шестнадцать лет ей казалось, что все просто, а теперь она боялась допустить ошибку, боялась, что он ее обидит или что она обидит его и потеряет навсегда. Ах, если бы отношения можно было продолжить с того места, где они прервались. А новые отношения нельзя начать, пока не решены старые проблемы.
    После некоторых раздумий о том, в чем ей пойти на праздничный ужин, она выбрала узкое синее платье, украшенное яркой вышивкой бисером по одному плечу, и золотые серьги в виде плетеной подвески с сапфирами. Прежде чем закрыть шкатулку, Ванесса вынула кольцо с изумрудом. Она покрутила его на пальце, полюбовалась и сняла, решив, что подобные фокусы не пройдут, если она хочет без помех провести вечер в компании Брэди. Ведь они друзья, и не более.
    Просто друзья. Она давно не позволяла себе такой роскоши, как дружба. А если ее до сих пор влечет к нему, то это лишь придает их дружбе необычность, пикантность. Она не станет рисковать ни своим, ни его сердцем.
    Ванесса прижала ладонь к желудку, проклиная надоевшую изжогу, и вынула из стола новый пузырек с лекарствами. Ничего себе праздник. Она сунула в рот таблетку и, глядя на свое отражение в зеркале, сказала: «Хватит быть такой неженкой, надо учиться преодолевать стресс». Она устала от того, что ее тело бунтует всякий раз, когда ей приходится иметь дело с чем-то неприятным или неудобным. В конце концов, она взрослая дисциплинированная женщина.
    Взглянув на часы, она спустилась вниз. Ванесса Секстон никогда не опаздывает.
    — Ну-ну. — Брэди стоял, лениво привалившись к перилам. Он был в сером твидовом костюме. — Ты по-прежнему секси Секстон.
    Этого ей как раз и не хватало. Желудок немедленно сжался. И почему он так хорошо выглядит? Она покосилась на дверь, которую он не позаботился закрыть, затем снова взглянула на него:
    — Ты даже костюм надел.
    — Ну да.
    — Я никогда не видела тебя в костюме, — глупо сказала она, останавливаясь ступенькой выше. Глаза в глаза. — Ты почему не поехал к Джоани?
    — Потому что мы едем вместе.
    — Глупости. У меня своя…
    — Заткнись. — Брэди схватил ее за плечи, притянул к себе и поцеловал, подавляя сопротивление. — С каждым разом ты все вкуснее.
    Ванессе пришлось подождать, пока ее сердце угомонится.
    — Послушай, Брэди, нам нужно установить правила, которым мы будем следовать.
    — Ненавижу правила. — Он снова поцеловал ее, на этот раз не торопясь. — Предстоящее родство сулит мне кучу преимуществ. — Он довольно улыбнулся. — Сестренка.
    — Но ведешь ты себя совсем не по-братски, — заметила Ванесса.
    — Ничего, ты у меня еще побегаешь за пивом, салага. А как тебе это вообще?
    — Я всегда любила твоего отца.
    — И что?
    — Надеюсь, что я не настолько черства, чтобы пожалеть для матери счастья, которое может дать ей твой отец.
    — Ну и хорошо. У тебя что, голова болит? — спросил он, видя, что она потирает висок. Она тут же опустила руку. — Дать тебе анальгин?
    — Не надо, само пройдет.
    Каких-то десять минут спустя им навстречу из дверей своего дома выбежала Джоани.
    — Как здорово, правда? Ой, я просто не могу! — Она схватила Ванессу, и они вместе закружились. — Мы теперь сестры, представляешь? Как я рада за них и за нас! — восклицала она, душа подругу в объятиях.
    — Эй, а как же я? — возмутился Брэди. — Со мной ты не поздороваешься?
    — Ой, привет, Брэди! — Увидев, как он надулся, она бросилась ему на шею. — Надо же! Костюм надел!
    — Ну да. Папа велел одеться поприличнее и все такое.
    — Вот бы ты чаще его слушался! Вы оба красавцы! Боже мой, Ван, какое платье! Обалдеть! Чего бы я только ни сделала, чтобы мои бедра в такое влезли. Ну, что вы стоите? Проходите. У нас полно еды, шампанского — идемте!
    — Вот это хозяйка, да? — подмигнул Брэди Ванессе, когда Джоани убежала вперед, зовя мужа.
    Насчет угощения Джоани не преувеличивала. В столовой их встретил огромный глазированный окорок, гора картофельного пюре, блюда с овощами, фруктами, воздушным домашним печеньем. С кухни доносился аромат пирогов с яблоками. Свою лепту в обстановку праздника вносили свечи и хрустальные бокалы для вина.
    Громкие и отрывочные разговоры за столом сопровождались аккомпанементом Лары, которая сидела на своем высоком детском стульчике и колотила ложкой о столик.
    Ванесса слышала, что мать много и весело смеется. Кроме того, нельзя было не заметить, что она красавица. Наблюдая, как она улыбается Хэму, как наклоняется, чтобы приласкать Лару, Ванесса поняла, что это и есть счастье. Настоящее счастье. Ванесса не могла припомнить, чтобы вообще когда-нибудь видела мать счастливой.
    До еды она почти не дотрагивалась, надеясь, что в суматохе никто не обратит на это внимания. Однако для Брэди, который то и дело бросал на нее подозрительные взгляды, она заставляла себя проглотить кусочек, пригубить шампанское, посмеяться над очередной шуткой Джека.
    — Я считаю, такое событие требует тоста. — Брэди поднялся, а Ларе, издавшей в этот момент пронзительный вопль, он сказал: — Подожди своей очереди. — Он поднял бокал. — За моего отца, который оказался умнее, чем я думал. И за его прекрасную невесту, которая всегда смотрела в другую сторону, когда я приходил к ней на задний двор, чтобы полюбезничать с ее дочерью.
    Все засмеялись, зазвенели бокалы.
    Ванесса пила шампанское, надеясь, что позже ей представится шанс отомстить.
    — Кому десерт? — спросила Джоани. Ответом ей был коллективный стон. — Ладно, десерт будет позже. Джек, помоги мне убрать со стола. Нет-нет! — воскликнула она, видя, что Лоретта начинает собирать тарелки. — Почетные гости не моют посуду.
    — Глупости.
    — Нет, я серьезно.
    — Ладно, тогда я переодену Лару.
    — Хорошо. А после вы с папой можете безбожно баловать ее, пока мы заняты на кухне. Ты тоже не трогай посуду, — эта реплика была в адрес Ванессы. — Только не в первый вечер у меня дома.
    — Вот уж любительница всех построить, — заметил Брэди, когда его сестра исчезла на кухне. — Пойдем в гостиную? Поставим музыку.
    — Нет, мне хочется выйти подышать.
    — Отлично. Больше всего я люблю прогулки в сумерках под ручку с прекрасной женщиной. — Он с улыбкой протянул ей руку.

Глава 6

    Мягкий вечер был наполнен запахами дождя и сирени. Вдыхая ее тонкий летучий аромат, Ванесса вспомнила, что это любимые цветы Джоани. На западе блестящее красное солнце клонилось за горы, бросая свои последние лучи на ленивых коров. Они обошли дом и вышли в поле, где росла трава.
    — Говорят, у тебя появилась ученица.
    — Да, за миссис Дрискол не заржавеет.
    — Но мне-то рассказал Джон Кори. Сегодня я делал ему противостолбнячный укол. А он узнал от Билла Крэмптона — это дядька Энни. У него автомастерская в гараже, и там собираются все мужчины поболтать. Главным образом пожаловаться на жен.
    Позабыв на мгновение о своем саднящем желудке, Ванесса искренне рассмеялась.
    — И как же прошел урок?
    — Ну… возможно, из нее что-то выйдет.
    — Как ты себя чувствуешь в роли учительницы?
    — Необычно, конечно. Я обещала научить ее играть рок.
    — Ты?
    — Это тоже музыка, — ощетинилась Ванесса.
    — Ладно-ладно. — Он приподнял пальцем мочку ее уха — чтобы полюбоваться игрой закатного солнца в камнях серег и чтобы просто коснуться ее. — Так и вижу: Ванесса Секстон за клавишными в группе хеви-метал. — Помолчав, он спросил: — А ты смогла бы носить их кольчуги — или как там называется их униформа?
    — Нет, ни за что — как бы они ни назывались. А если ты собрался поиздеваться надо мной, то я могу и одна погулять.
    — Гордячка. — Он обнял Ванессу одной рукой за плечи, радуясь тому, что ее волосы до сих пор пахнут его шампунем. Интересно, те мужчины, с которыми ее фотографировали для журналов и газет, чувствовали что-то подобное?
    — Мне нравится Джек, — сказала вдруг Ванесса.
    — Мне тоже.
    Они шли вдоль изгороди из цветущей жимолости.
    — Джоани выглядит такой счастливой со своим мужем-фермером. Я часто думала — как она там?
    — А обо мне ты не вспоминала?
    Ванесса отвернулась и стала смотреть на поле. Конечно, его она часто вспоминала. Даже слишком часто.
    — Я думала, ты мне напишешь. Но время шло… Сначала я была очень обижена. Я злилась на тебя и свою мать. Я долго не могла простить тебе, что ты не приехал тогда за мной. — Она улыбнулась, чтобы сгладить резкость своих слов.
    Он чертыхнулся и сунул руки в карманы:
    — Послушай, это дело глупое и прошлое, и я уже устал от обвинений.
    — То есть?
    — Можно подумать, я нарочно! Я тогда взял смокинг напрокат — в первый раз в жизни, купил даже бутоньерку — розовые и желтые розы! — Он чувствовал себя форменным идиотом из-за того, что вынужден объясняться. — Я не меньше, чем ты, хотел провести с тобой тот вечер.
    — Тогда почему же я два часа просидела в своей комнате в новом платье, а ты так и не соизволил явиться?
    Он сделал долгий выдох:
    — Потому что меня арестовали.
    — Что?
    — Это была ошибка, — тщательно подбирая слова, проговорил он, — но когда все выяснилось, было уже поздно.
    — Но за что?
    — За изнасилование. — Видя ее изумление, он пожал плечами. — Мне было уже восемнадцать, а тебе только шестнадцать.
    Прошло не менее минуты, прежде чем Ванесса вновь обрела дар речи.
    — Что за глупости? Ведь мы ни разу…
    — Вот именно. Ни разу.
    — Брэди, не может быть! — Она схватилась за голову. — Если бы даже мы и дошли до такого, то об изнасиловании не могло быть и речи. Мы ведь любили друг друга!
    — В том-то все и дело.
    Она вдавила ладонь в желудок, пытаясь заглушить ненавистную боль.
    — Какой кошмар! Что тебе, должно быть, пришлось пережить! Бедные твои родители… Боже, какой ужас… Но кому это понадобилось? Кто… — Она взглянула ему в лицо. — О нет… — Она со стоном отвернулась. — Неужели…
    — Он был совершенно уверен, что мы уже спим вместе. И не сомневался, что я загублю твою жизнь. — «Что, возможно, было недалеко от истины», — подумал Брэди, глядя в поле.
    — Он мог бы спросить меня… — прошептала Ванесса, содрогаясь. — Хотя бы раз в жизни мог бы поинтересоваться моим мнением. Это моя вина.
    — Не говори глупостей.
    — Нет, — тихо сказала Ванесса, — это я виновата, потому что я так и не смогла заставить его понять мои чувства. По отношению к тебе и вообще. — Она глубоко вздохнула. — Нет мне оправдания.
    — Тебе не нужно оправдываться. — Он положил руки ей на плечи и привлек бы ее к себе, не будь она так напряжена и скована. — Ты ни в чем не виновата. Мы так и не объяснились — это правда, но оттого, что я потом несколько дней бесился и обижался, ну и ты, в свою очередь, тоже. А потом ты уехала.
    Ванесса несколько раз сморгнула, боясь расплакаться. Она хорошо представляла, каков он был тогда — молодой, буйный, злой. И испуганный.
    — Даже не знаю, что сказать. Ты, наверное, очень испугался.
    — Было немного, — сознался Брэди. — Официального обвинения мне не предъявили, только задержали для допроса. Ты помнишь шерифа Гроди? Такой толстый, пузатый мужлан — любитель попугать клиентов. Об этом я уж потом догадался. Со мной он и потешился в свое удовольствие. Другой бы на его месте вел себя иначе. — Не было смысла рассказывать ей, как он сидел, дрожа от страха, в камере, пока шериф и Секстон совещались где-то по соседству. — В ту ночь произошло еще одно важное событие: меня поддержал отец. Ничего не выясняя, не задавая вопросов, он поручился за меня. Я даже не ожидал от него. Я считаю, это изменило мою жизнь.
    — А мой отец, — с горечью сказала Ванесса, — отлично знал, что ты для меня значишь. Всю жизнь я подчинялась ему, и только тут я взбунтовалась. И он, конечно, не мог с этим смириться. Не знаю, могу ли я… — Не договорив, она сдавленно застонала от боли.
    — Ван? — встревожился Брэди.
    — Ничего страшного, это нервы. — Но вторая волна острой боли заставила ее согнуться пополам.
    Подхватив ее на руки, Брэди помчался к дому.
    — Не надо, отпусти.
    — Дыши медленно, — приказал он.
    Жжение в желудке нарастало.
    — Только не устраивай сцен, — попросила Ванесса, хватая ртом воздух.
    — Если у тебя то, что я подозреваю, я тебе такую сцену закачу — мало не покажется.
    На кухне никого не было. Он бегом поднял ее на второй этаж и положил на кровать Джоани. «По крайней мере, она прекратила спорить», — промелькнуло у него в голове. Включив лампу, он увидел, что она побледнела и покрылась испариной.
    — Попытайся расслабиться, Ван.
    — Все в порядке. — Но жгучая боль не отпускала. — Это все нервы. Ну, может быть, небольшое несварение.
    — Сейчас мы и выясним, что это. — Он сел на кровать рядом с ней. — Скажи, если будет больно. — Он очень осторожно нажал ладонью на низ живота. — Тебе удаляли аппендикс?
    — Нет.
    — Вообще делали какие-нибудь операции на брюшной полости?
    — Нет.
    Наблюдая за ее лицом, он продолжал пальпировать ее живот. Когда он нажал под грудиной, в ее глазах огнем сверкнула боль, опережая вскрик. Он убрал руку.
    — Ван, когда у тебя начались боли?
    Стыдясь того, что не сдержалась, она выкрикнула:
    — Я не помню!
    — А сейчас как ты себя чувствуешь?
    — Нормально.
    — Не лги мне.
    Ему хотелось выругать ее на чем свет стоит, а заодно и себя — ведь он догадался о болезни с того самого мгновения, как увидел ее.
    — Ты чувствуешь жжение в желудке?
    Ей ничего не оставалось, как только признаться:
    — Есть немного.
    Ели они примерно час назад, так что по времени все совпадало.
    — А раньше, после приема спиртного, у тебя такого не бывало?
    — Я теперь совсем не пью.
    — Из-за боли?
    Она закрыла глаза. Почему он не уйдет и не оставит ее в покое?
    — Наверное.
    — У тебя бывают грызущие боли здесь, ниже грудины?
    — Иногда.
    — А в желудке?
    — Больше щемит.
    — Как будто от голода?
    — Да, но потом проходит.
    — Какие лекарства тебе прописали?
    — Мне ничего не прописывали, я сама покупаю их в аптеке без рецепта. — «Нет, это уже слишком!» — мысленно возмутилась Ванесса. — Слушай, Брэди, ты заигрался в доктора. Ты делаешь из мухи слона. Я проглочу сейчас пару таблеток карбоната кальция, и все пройдет.
    — Язву не лечат антацидами.
    — Что за глупости? Нет у меня никакой язвы. Я никогда не болею.
    — Слушай меня. — Он навис над ней, расставив руки на подушке по обе стороны ее головы. — Ты поедешь в больницу на обследование. Тебе необходимо сделать рентген и гастроскопию. И ты будешь делать то, что я тебе говорю.
    — Я не поеду в больницу. — Ей стало страшно от одной мысли — слишком свежи были воспоминания о последних днях отца, проведенных в больнице. — И ты не мой врач.
    Он грязно выругался.
    — Прелестные манеры. А теперь отойди, дай мне встать.
    — Ты останешься лежать, где лежишь, поняла? Я не шучу. — С этими словами он быстро вышел из комнаты.
    Она подчинилась, но лишь потому, что не знала, удастся ли ей встать. Ну почему это случилось сейчас? Почему здесь? С ней и раньше случались подобные приступы, и она была одна и еще ни разу не умерла. И сейчас выживет. Она приготовилась встать, но в этот момент вернулся Брэди вместе с отцом.
    — Так, что у нас тут происходит? — спросил Хэм.
    — Брэди напрасно переполошился. — Она притворно улыбнулась и хотела было спустить ноги с кровати, но Брэди остановил ее.
    — Мы пошли гулять, а ее скрутило! Она пополам согнулась от боли. Сейчас жжение в желудке и острая болезненность ниже грудины.
    Хэм сел на кровать и начал бережно пальпировать ей живот. Он задавал ей те же вопросы, что и Брэди, и с каждым ее ответом его лицо становилось все более озабоченным. Наконец, он выпрямился.
    — Это как же ты, такая молодая и красивая, ухитрилась заполучить язву желудка?
    — У меня нет язвы.
    — Тебе два врача в один голос это говорят. Такой ты диагноз ей поставил, Брэди?
    — Да.
    — Значит, вы оба ошибаетесь. — Ванесса все пыталась подняться, но Хэм поправил подушку у нее за спиной и уложил ее обратно.
    — Конечно, предварительный диагноз всегда необходимо подтверждать исследованиями. — Кивнув, доктор Такер обернулся к сыну.
    — Я не поеду в больницу, — заявила Ванесса, отчаянно цепляясь за последние крохи выдержки. — Откуда у меня язва? Я ведь не брокер с Уолл-стрит и не директор какой-нибудь корпорации. Я как-никак музыкант. Я не из тех, кто лечится от неврозов и депрессии.
    — Сказать тебе, кто ты? — злобно зашипел на нее Брэди. — Ты легкомысленная особа, которая довела себя до ручки и еще имеет наглость это отрицать. Ты поедешь в больницу, даже если мне придется надеть на тебя смирительную рубашку.
    — Ну-ну, полегче, доктор Такер, — вмешался Хэм. — Ван, у тебя не было рвоты с кровью?
    — Нет, никогда. Я просто слегка перенервничала, устала от работы…
    — Для небольшой язвы как раз хватило, — закивал он. — Впрочем, попробуем обойтись таблетками, если ты отказываешься ехать в больницу.
    — Именно так. И нужды в лекарствах я также не вижу, равно как и в том, чтобы со мной возились целых два врача.
    — Нет, — твердо возразил Хэм, — либо лекарства, либо больница, юная леди. Не забывай, что я лечил тебя с пеленок. Циметидин, я думаю, ей поможет, — сказал он, обращаясь к Брэди. — И диета, исключающая острую пищу и алкоголь.
    — Я бы предпочел провести обследование, — ответил его сын.
    — Кто же спорит? Но поскольку у нас нет морфия, чтобы усыпить ее и связать, то нам ничего другого не остается, как накормить ее циметидином, а если в течение двух-трех дней не поможет, мы подумаем, что делать дальше. Я сейчас выпишу рецепт. Кстати, Брэди, аптека в Бунсборо закрывается через двадцать минут.
    — Я не больная, — с надутой гримасой пробурчала Ванесса.
    — Да, посмеши своего без пяти минут отчима. Моя сумка внизу. Идем со мной, Брэди.
    Когда они вышли, Хэм сказал:
    — Я сам расскажу Лоретте, пусть Ванессе это и не понравится. Проследи, чтобы сегодня она приняла первую дозу.
    — Обязательно. Я о ней позабочусь, не беспокойся.
    — Я на тебя надеюсь. — Хэм похлопал сына по плечу. — Только не переусердствуй. Она в этом смысле похожа на мать — будешь давить, она замкнется и отдалится. — Он помолчал, напомнив себе, что его сын давно взрослый мужчина, хотя и по-прежнему его сын. — А ты все еще любишь ее?
    — Не знаю. Но на этот раз она от меня не улизнет, пока я этого не выясню.
    — Но помни: если держишь что-то слишком крепко, оно проскользнет между пальцами. Пойду выпишу рецепт.
    Когда Брэди вернулся в комнату, Ванесса сидела на краю кровати, смущенная, униженная и злая.
    — Поехали, — отрывисто приказал он, — поторапливайся, а то аптека закроется.
    — Мне не нужны твои дурацкие таблетки.
    Поскольку у него чесались руки придушить ее, он сунул их в карманы.
    — Тебя вынести отсюда или сама пойдешь?
    Ей хотелось плакать, но вместо этого она нарочито медленно поднялась и заявила:
    — Я пойду сама, спасибо.
    — Хорошо. Спустимся по черной лестнице.
    Она шагала высоко подняв плечи и подбородок. Он молчал, пока они не сели в машину.
    — Врезать бы тебе сейчас хуком справа. — Оживший двигатель взревел, из-под колес брызнул гравий.
    — Оставь меня в покое.
    — Хотел бы, но не могу! — рявкнул он, поворачивая на асфальт. Добравшись до пятой передачи, он немного успокоился. — Боль прошла?
    — Да.
    — Только не ври мне. Если ты не можешь воспринимать меня как друга, воспринимай как врача.
    — Ты мне своего диплома не показывал.
    — Не вопрос, завтра покажу. — Они уже приехали в соседний город и остановились у аптеки. — Подожди в машине, если хочешь. Я быстро.
    Сидя в машине, она наблюдала за ним через большие окна аптеки. У них проходила акция со скидкой на популярный вид газировки — башня из двухлитровых бутылок высилась у окна. Несколько припозднившихся покупателей были явно знакомыми Брэди — пока он дошел до прилавка, его не один раз остановили, чтобы поболтать. Она бесилась, сидя в чужой машине, точно в ловушке, и мучаясь от боли в желудке. Язва. Это немыслимо. Почему у нее? Она ведь не работоголик, не невротик, не большой начальник. И все же, при всем ее неверии и отрицании, боль продолжала сверлить ее внутренности, будто насмехаясь над ней.
    Вот бы побыстрее добраться до дома, лечь в постель и заставить себя забыть об этой боли. Забыться. А наутро все пройдет. Но так она говорила себе уже много месяцев кряду.
    Вернулся Брэди, сел за руль и бросил ей на колени белый пакетик. Она ничего не сказала, даже не пошевелилась, сидя с закрытыми глазами. Зато у него было время подумать. Напрасно он на нее злился. Тем более не стоило упрекать ее в том, что она заболела. Но ее недоверие страшно обижало его. Она не призналась ему в своих проблемах со здоровьем. Она и себе-то не признавалась, что заболела и нуждается в помощи.
    И он намеревался проследить за тем, чтобы она получила эту помощь, хочет она того или нет. Как врач, он сделал бы то же самое для любого незнакомца, но насколько больше он готов был сделать для единственной женщины, которую действительно любил? Пусть все прошло, но оттого, что когда-то он любил ее со всей страстью и чистотой юности, он не оставит ее один на один с болезнью.
    Когда у дома Ванессы он вышел из машины и помог ей выйти, она произнесла речь, которую обдумывала по дороге:
    — Извини мне мои детские капризы. И неблагодарность. Я знаю, что вы с отцом хотели помочь. Я буду принимать лекарства.
    — Ну еще бы! — Он взял ее за руку.
    — Тебе не обязательно провожать меня дальше.
    — Нет уж, я провожу. — Он завел ее на крыльцо. — Я сам выдам тебе первую дозу, а затем уложу в постель.
    — Брэди, я не инвалид.
    — Верно, и под моим присмотром тебе это не грозит.
    Он распахнул дверь, которая никогда не запиралась, и потащил ее прямо наверх. Там он налил в стакан воды из-под крана, подал ей, затем откупорил флакон с таблетками и вынул одну.
    — Глотай.
    Прежде чем исполнить приказ, она улучила момент и состроила ему гримасу.
    — Ты, наверное, выставишь мне счет на бешеную сумму за домашнее посещение?
    — Первый раз, так и быть, бесплатно по старой памяти. — Он крепко взял ее за руку и втолкнул в спальню. — Раздевайся.
    Как бы больно ей ни было, она вскинула голову.
    — А где, позвольте узнать, ваш белый халат и стетоскоп?
    Брэди даже не выругался. Повернувшись к комоду, он выдвинул верхний ящик, покопался в нем и вынул ночную сорочку. Ну конечно, она спит в шелках. Он стиснул зубы. Швырнув сорочку на кровать, он обернулся и рванул за стежку-молнию у нее на платье.
    — Когда я стану раздевать тебя по личным обстоятельствам, ты поймешь.
    — Перестань! — Она возмущенно схватила платье, разошедшееся надвое у пояса.
    Он молча натянул сорочку ей на голову.
    — Не беспокойся, я укрощаю свою похоть, представляя себе слизистую твоего желудка.
    — Какая гадость.
    — Вот именно. — Он стащил с нее платье через ноги. Ночная рубашка тут же опустилась. — Чулки?
    Не зная, умереть ли ей от стыда или разозлиться, она сняла чулки. Брэди снова заскрежетал зубами. Многие часы занятий по анатомии не помогали ему сейчас с хладнокровием наблюдать, как Ванесса медленно стягивает прозрачные чулки при свете ночника. И тщетно он говорил себе, что он врач, и даже пробовал припомнить текст клятвы Гиппократа.
    — Теперь ложись. — Когда она забралась под одеяло, он подоткнул его со всех сторон, чтобы было теплее. Ему вдруг показалось, что ей снова шестнадцать лет. Со стоном в душе он подчерк нуто деловито поставил пузырек с таблетками на ночной столик. — Применять по инструкции.
    — Хорошо. Читать я умею.
    — Алкоголь исключается, — назидательно прибавил он. Что ж, он врач, а она пациентка. Прекрасная пациентка с греховной шелковистой кожей и большими зелеными глазами. — Острая пища также. Ты быстро почувствуешь облегчение, а через несколько дней уже, наверное, забудешь о своей язве.
    — У меня и сейчас ее нет.
    — Ванесса… — Он вздохнул и погладил ее по голове.
    — Что? Ты чего-нибудь хочешь?
    — Нет.
    Прежде чем он опустил руку, она успела ее перехватить.
    — Мне запрещали приглашать тебя сюда, когда мы были детьми.
    — Точно. А помнишь, как я влез в окно? Мы сидели на полу и болтали до четырех часов утра.
    — Если бы отец узнал, он бы… — Она осеклась, вспомнив, что он ей рассказал.
    — Теперь не о чем волноваться, все в прошлом.
    — Я не о том… Просто любопытно… Я любила тебя, Брэди. Так чисто, невинно… Зачем ему понадобилось все испортить?
    — Хм… Тебя ждала слава, Ван. Он это знал. А я стоял на пути.
    — А ты попросил бы меня остаться? — Ей всегда хотелось задать ему этот вопрос, но она все не решалась. — Если бы ты знал о его планах увезти меня в Европу, попросил бы ты меня остаться?
    — Да. В восемнадцать лет я был законченным эгоистом. И если бы ты осталась, ты была бы другой. И я был бы другим.
    — А ты не спрашиваешь — захотела бы я остаться?
    — Я знаю, что захотела бы.
    — Мне кажется, любишь в жизни только раз, — со вздохом сказала она. — И лучше, наверное, отмучиться, пока молодой.
    — Может быть.
    Ванесса закрыла глаза.
    — Я, бывало, мечтала о том, чтобы ты приехал и забрал меня. Особенно когда стояла за кулисами перед выступлением. Я все это ненавидела.
    — Что ты ненавидела? — Он сдвинул брови.
    — Огни, людей, сцену. Как мне хотелось, чтобы ты приехал и увез бы меня куда-нибудь. Потом я бросила об этом мечтать. Что толку? Как я устала.
    — Спи. — Он поцеловал ее пальцы.
    — Я устала от одиночества, — пробормотала она и провалилась в сон.
    Он смотрел на нее, пытаясь отделить свои настоящие чувства от прошлых, и не мог. Чем больше они были вместе, тем сильнее расплывались границы между настоящим и прошлым и тем яснее он понимал, что всегда любил ее.
    Он слегка прикоснулся к ее губам, выключил ночник и вышел из комнаты.

Глава 7

    Закутавшись в свой серо-голубой махровый халат, заспанная Ванесса хмуро спускалась вниз по лестнице. Уже два дня она принимала лекарства, прописанные ей Хэмом Такером, и чувствовала себя лучше. Однако она пока была далека от того, чтобы признать необходимость лечения. Более того, ей было стыдно вспоминать, что именно Брэди заставил ее принять первую дозу и затем уложил в постель. Когда они рычали друг на друга, было неплохо, но потом она дала слабину и попросила его остаться. Его доброта смущала ее и обезоруживала.
    Утро было под стать ее настроению. Серые тучи, серый дождик. В такую погоду в самый раз сидеть дома и киснуть. Дождь, тоска, одиночество. Впрочем, хоть какая-то перемена: после той вечеринки у Джоани ей не давали побыть одной.
    Мать по три раза за день прибегала домой проведать ее. Дважды в день приезжал доктор Такер. Джоани примчалась с охапкой сирени и кастрюлей куриного бульона. Время от времени заглядывали соседи, чтобы справиться о ее здоровье. В Хайтауне секретов не водилось. У Ванессы было впечатление, что каждый из двухсот тридцати трех жителей городка уже побывал у нее с добрыми пожеланиями и советами. За исключением одного.
    Нет, не то чтобы ее задевало, что Брэди не нашел времени, чтобы заехать к ней. При этой мысли она даже поморщилась и потянула пояс на халате. Даже хорошо, что он о ней забыл. Только Брэди ей тут не хватало — местного доктора Айболита, который кудахтал бы над ней, мял бы ей живот и приговаривал «а что я тебе говорил», с укоризной качая головой. Нет, она не хотела его видеть. Она не нуждалась в нем.
    «Ну и дурища», — ругала она себя, вспоминая, как согнулась пополам от боли за домом у Джоани. Позволила ему отнести себя наверх, точно скулящего щенка. Язва. Какая глупость. Она сильная, уверенная в себе и самодостаточная женщина — язва таких не берет. Но ладонь невольно прижалась к желудку…
    Сверлящее и сосущее чувство в желудке, с которым она давно свыклась, почти прошло. Ночью она не просыпалась от ощущения, будто изнутри ее поджаривают на медленном огне. Две ночи кряду она проспала сном младенца.
    «Это совпадение», — убеждала себя Ванесса. Ей нужен был только отдых. Покой и отдых. Сумасшедший график ее выступлений в последние два года кого угодно свалил бы с ног. Потому она и отвела себе для восстановления еще месяц-два тихой жизни в Хайтауне, прежде чем планировать дальнейшую карьеру.
    Войдя на кухню, она остановилась как вкопанная — она никак не ожидала увидеть там Лоретту. Прежде чем сойти вниз, она нарочно дождалась, пока хлопнет входная дверь.
    — Доброе утро, — поздоровалась Лоретта. На ней был один из ее элегантных костюмов, волосы уложены, жемчуг, на лице лучезарная улыбка.
    — А я думала, ты уже ушла.
    — Нет, я бегала купить газету. Вдруг, думаю, тебе захочется узнать, что происходит в мире.
    Аккуратно сложенная газета лежала на столе.
    — А… спасибо.
    Ванесса стояла, насупившись, и не двигалась с места. Ее бесила собственная растерянность в ответ на широкий материнский жест Лоретты. Нет, она была ей благодарна, но скорее как гостья заботливой хозяйке. И от этого она чувствовала себя виноватой и черствой.
    — Не стоило беспокоиться.
    — Меня это ничуть не обеспокоило. Присядь, дорогая. Я заварю тебе чаю. Миссис Хобакер прислала ромашки из своего сада.
    — Нет, правда, не нужно… — Ванесса не договорила, потому что в этот момент в дверь постучали. — Я открою.
    Она открыла дверь, моля Бога, чтобы это был не Брэди. На крыльце стояла какая-то брюнетка под зонтом, с которого стекали потоки дождя.
    — Ванесса, — улыбнулась гостья, — ты, наверное, меня не помнишь. Я Нэнси Снукс. Раньше была Нэнси Маккенна, сестра Джоша.
    — А… привет…
    — Нэнси, проходи, — подскочила Лоретта. — Боже, ну и погодка.
    — Да уж, засуха нам в этом году не грозит. — Нэнси вошла в прихожую и стояла, переминаясь с ноги на ногу. — Нет, остаться я не могу, мне некогда. Я пришла, потому что слышала, что Ванесса дает уроки фортепиано. Моему Скотту восемь лет.
    Ванесса сжалась в ожидании удара.
    — Да, но…
    — Энни Крэмптон от тебя без ума, — затараторила Нэнси. — Мы ведь с ее матерью троюродные сестры. И я поговорила с Биллом — это мой муж, и мы решили, что Скотту надо заниматься музыкой. Нас устраивает в понедельник в четыре часа, сразу после школы — если это время у тебя не занято, конечно.
    — Нет, потому что…
    — Ну и отлично. Тетя Виолетта сказала, что ты берешь десять долларов в час, верно?
    — Да…
    — Для ребенка нам ничего не жалко. Тем более я тоже работаю. Скотт будет у тебя ровно в четыре. Как хорошо, что ты вернулась, Ванесса! Ну все, я побежала, а не то опоздаю на работу.
    — Осторожнее на мокрой дороге, — вставила Лоретта.
    — Да-да. И кстати, поздравляю вас, миссис Секстон. Доктор Такер — прекрасный человек.
    — Спасибо. — Лоретта едва не расхохоталась, закрывая за ней дверь под грохот дождя. — Симпатичная она, правда? Вся в тетку.
    — Очевидно.
    — Я не успела тебя предупредить. — Лоретта поставила перед ней чашку чая. — Скотт Снукс — это чудовище.
    — Логично, — пробурчала Ванесса, думая, что в столь ранний час невозможно соображать, затем села и уронила тяжелую голову на руки. — Я еще не проснулась, а она тут как тут. Приди она позже, я бы сумела отвертеться.
    — Конечно. Сделать тебе гренки?
    — Не надо. Я не хочу заставлять тебя готовить мне завтрак.
    — Мне совсем не трудно. — Лоретта напевала себе под нос, наливая в чашку молоко. Целых двенадцать лет она была лишена возможности заботиться о своем ребенке, и потому у нее не было сейчас иных желаний, кроме как приготовить ему горячий завтрак.
    Ванесса поморщилась, глядя в чай.
    — Не хочу тебя задерживать. Ты не опоздаешь к открытию?
    Лоретта разбила яйцо в чашку.
    — Нельзя опоздать к открытию собственного магазина. — Она добавила корицы, сахара и ванили. — Ты должна как следует позавтракать. Хэм говорит, что тебе нужно набрать десять фунтов веса.
    — Десять? — Ванесса едва не захлебнулась чаем. — Зачем? — Она собралась было выразить свое возмущение, но тут в дверь снова постучали.
    — Я открою, — сказала Лоретта. — Если это опять какой-нибудь родитель, то я его выгоню.
    Но это был Брэди. У него не было зонта, и он весь вымок. Вода стекала с его темных волос и по лицу. Увидев Ванессу, он заулыбался. Стоило ему открыть рот, как ее неудовольствие по поводу его прихода сменилось раздражением.
    — Доброе утро, Лоретта. — Он чмокнул ее в подставленную щеку. — Привет, красотка, — подмигнул он Ванессе. Та, едва не зарычав, уткнулась в свою дымящуюся чашку.
    — Брэди, вот так сюрприз! — Лоретта закрыла дверь и вернулась к плите. — Ты завтракал?
    — Пока нет, мэм. — Он принюхался. — Гренки по-французски?
    — Садись, подожди минутку. Сейчас все будет готово.
    Дважды его просить не потребовалось. Он отряхнулся, отчего весь пол в прихожей оказался залитым водой, и подсел за стол к Ванессе. За его веселой дружеской улыбкой скрывался профессиональный интерес, который был вознагражден отсутствием синевы под глазами и их мятежным блеском.
    — Хороший сегодня денек.
    Ванесса покосилась в окно, где хлестал дождь.
    — Ничего так.
    Ее ворчание ничуть его не обескуражило. Он повернулся и стал болтать с Лореттой, которая переворачивала подрумянившиеся гренки на сковороде.
    «Два дня не показывал носа, — думала Ванесса, — а теперь явился как ни в чем не бывало и даже не спросит о здоровье». Не то чтобы ей хотелось, чтобы он снова раскудахтался, но он все-таки врач, выдумавший этот нелепый диагноз.
    — Ах, Лоретта! — У Брэди только что слюнки не потекли, когда она поставила перед ним тарелку с хрустящими ароматными гренками. — Мой отец — счастливчик.
    — Ну как же! Такер не женится на той, что не умеет готовить, — проворчала Ванесса.
    Брэди улыбнулся, поливая гренки кленовым сиропом, и сказал:
    — Это не помешает.
    Ванесса еще больше разозлилась. И вовсе не оттого, что не умела готовить. Ее бесили такие ограниченные, шовинистические взгляды. Не успела она ему ответить, как Лоретта поставила перед ней тарелку.
    — Я все не съем.
    — Мне отдашь, — прочавкал Брэди, — я доем.
    — Ну, я смотрю, вы поладите, — обрадовалась Лоретта, — а мне пора. Ван, на обед подогреешь бульон, который Джоани принесла вчера. Если дождь не перестанет, я, похоже, скоро вернусь. Удачи тебе со Скоттом.
    — Спасибо.
    — Кто такой Скотт? — спросил Брэди, когда она вышла.
    — Не спрашивай, — поморщилась Ванесса, ставя локти на стол.
    Брэди встал, чтобы налить себе кофе.
    — Я хотел поговорить с тобой о свадьбе.
    — О свадьбе? Ах да… И что со свадьбой?
    — Папа хочет уговорить Лоретту отпраздновать это событие в День поминовения.
    — Но это же на следующей неделе.
    — Да. А зачем ждать? Традиционный пикник у нас во дворе и свадьба заодно.
    — Понятно, — отозвалась Ванесса с внутренним смятением. К чему эта спешка? Не успела она привыкнуть, что живет в одном доме с матерью, а тут новая напасть. — А они поселятся в доме твоего отца?
    — Скорее всего, — ответил Брэди, садясь на место. — А этот дом они рано или поздно сдадут в аренду. А тебя это волнует?
    Она сосредоточенно отрезала прозрачный ломтик хлеба. Откуда ей знать — волнует или нет? Она пока не поняла, здесь ли ее дом.
    — Нисколько. Люди не могут жить на два дома, верно?
    Брэди, кажется, догадался, о чем она думает.
    — Не представляю себе, чтобы Лоретта продала этот дом. Он давно принадлежит вашей семье.
    — Я часто удивлялась, почему она его не продает.
    — Потому что она здесь выросла, как и ты. — Брэди отхлебнул кофе. — А вообще — спроси у нее сама, что она собирается делать.
    — Спрошу, — передернула плечами Ванесса.
    Зная ее, он поостерегся от продолжения этой темы.
    — На самом деле я хотел посоветоваться с тобой о свадебном подарке. Тостеры и чайные сервизы, я думаю, им не нужны.
    — Это точно.
    — Ну так вот, у нас с Джоани возникла идея скинуться и отправить их куда-нибудь в свадебное путешествие. На пару недель в Канкун, к примеру. Как тебе это? Номер с видом на океан, тропические карибские ночи, все дела. Они никогда не были в Мексике. Я думаю, им понравится.
    «Чудесная идея, — подумала Ванесса, — как раз в его духе».
    — Ты готовишь им сюрприз?
    — Да, я уже придумал, как это провернуть. Билеты, бронь в гостинице — это просто. Папа, кстати, хочет урвать недельку для отпуска, а я ему скажу, что у меня дела в Нью-Йорке и я не смогу подменить его. Пусть пока думает, что у них всего три дня. Еще надо будет тайком собрать их вещи.
    — С этим мы справимся, — неожиданно для самой себя загорелась Ванесса. — Билеты можно вручить им на пикнике, а после пикника впихнуть их в лимузин. Здесь ведь есть служба лимузинов?
    — Есть в Фредерике. Я об этом и не подумал. — Он вынул блокнот, чтобы записать.
    — Закажи им номер для новобрачных, — предложила Ванесса. — Свадьба так свадьба — надо сделать все как следует.
    — Это мне нравится. Значит, один лимузин, один номер для новобрачных, два билета первого класса. Что еще?
    — Шампанское. Одну бутылку в машину, вторую в номер. И цветы. Мама любит гардении. — Она внезапно замолчала, поняв, что назвала Лоретту мамой и что это получилось само собой. И прозвучало непритворно. — Она… раньше их любила.
    — Отлично! — Брэди сунул блокнот в карман пиджака. — А ты мне ничего не оставила!
    Ванесса озадаченно проследила направление его взгляда — он смотрел в ее пустую тарелку.
    — Ох… я и не заметила.
    — Хорошо. Жжения нет?
    — Нет. — Помрачнев, она встала, чтобы положить тарелку в раковину.
    — И не болит?
    — Нет. Я тебе уже говорила, что ты не мой врач.
    Она обернулась и оказалась лицом к лицу с Брэди.
    — А я сегодня заменяю доктора Такера. Давай-ка проведем небольшой осмотр. — И не успела она отодвинуться, как его пальцы коснулись ее. — Так не больно?
    — Я же тебе сказала…
    Он нажал сильнее.
    — А так? — Она поморщилась. — Болит?
    — Слегка.
    Он кивнул. Когда он нажимал в этом месте два дня назад, она подскочила чуть не до потолка.
    — Прогресс налицо. Еще несколько дней, и хоть буррито ешь.
    — Почему все приходят обсудить со мной, что я ем?
    — Потому что ты почти ничего не ешь. Хотя при язве это объяснимо.
    — Нет у меня никакой язвы. — И все-таки его прикосновение вызвало у нее боль — но совсем по иной причине. — Пропусти меня, пожалуйста.
    — Сначала заплати по счету. — Не успела Ванесса ничего ответить или возразить, как он поцеловал ее — крепко и как-то по-хозяйски. Поцелуй затянулся, и ей пришлось ухватиться за него, чтобы не упасть. Пол, казалось, уплывает у нее из-под ног, и Брэди оказался ее единственной опорой — его бедра, прижавшиеся к ее бедрам, его пальцы у нее в волосах, его губы, жадные и нетерпеливые, бродящие по ее лицу.
    Она пахла утром, дождем. Он представлял себе, каково было бы любить ее в этом утреннем сумраке, чувствуя ее вздохи у себя на щеке и как ее руки все крепче обвиваются вокруг его тела, а каждая косточка в ее теле плавится от их близости. И сколько же ему еще ждать? Он отстранился и прошептал:
    — Ванесса…
    — Молчи.
    Она прижалась губами к его шее. Она ничего пока для себя не решила, но сейчас, в этот миг, ей хотелось только чувствовать его. Его упругий пульс быстро бился под ее губами. Потом его руки постепенно ослабили объятие и стали поглаживать ее по волосам. Все внешние звуки и ощущения, исчезнувшие на какое-то время, вернулись к ней — перестук дождя, холодок кафеля под ее босыми ногами, ароматы кофе и корицы. Но болезненная тяга к нему не ослабевала, равно как и смятение и страх в душе.
    — Не знаю, что мне делать, — прошептала она. — С тех пор как я тебя увидела, меня как будто подменили. Я ничего не соображаю.
    Он снова сильно сжал ее плечи:
    — Я хочу тебя, Ван, а ты хочешь меня. Мы давно не дети.
    Она отступила — насколько позволили его руки.
    — Но меня это мучает.
    — Конечно. — Они внимательно смотрели друг на друга. — И мне это не нравится. Если тебе нужны обещания, гарантии…
    — Нет, — перебила она. — Мне не нужно ничего, чего я не могла бы сама тебе дать.
    А он готов был дать ей какие угодно обещания, сотни обещаний. Он проглотил их, напомнив себе, что всегда торопится, если дело касается Ванессы.
    — А что ты можешь мне дать?
    — Я не знаю. — Прежде чем вырваться, она коротко сжала его руки. — Боже мой, Брэди, у меня такое чувство, будто я живу в каком-то зазеркалье.
    — Это не зазеркалье, Ван, — сказал он, борясь с желанием снова обнять ее. Он хорошо помнил слова отца: если держишь что-то слишком крепко, оно проскользнет между пальцев. — Это мы с тобой.
    Она внимательно рассматривала его лицо — его необыкновенно синие в окружении черных ресниц глаза, влажные растрепавшиеся волосы, упрямый подбородок и чувственный рот. Трудно было забыть, почему она тогда влюбилась. И страшно подумать, что она любит его до сих пор.
    — Я не стану притворяться, говоря, что не хочу быть с тобой. И в то же время мне хочется убежать от тебя как можно дальше. — Она прерывисто вздохнула. — Но с надеждой, что ты меня догонишь. Я понимаю, что с тех пор как вернулась, я веду себя, мягко говоря, непоследовательно, но это все потому, что я не ожидала встретить тебя здесь. И конечно, не ожидала, что мои старые чувства возродятся. И это еще не все… Дело в том, что я не понимаю, насколько мои теперешние чувства к тебе истинны. Не память ли это прежних дней?
    Ее признание поразило его, он немного растерялся.
    — Мы теперь другие люди, Ван.
    — Да, — спокойно согласилась она. — Когда мне было шестнадцать, я готова была бежать за тобой на край света, Брэди. Я мечтала, что мы всегда будем вместе, у нас будет дом, семья.
    — А сейчас что ты об этом думаешь? — осторожно спросил он.
    — Сейчас мы оба понимаем, что все не так просто. У каждого из нас своя жизнь, свои цели, проблемы. У меня и раньше были проблемы, а теперь тем более. И я считаю, что не могу отдаваться чувствам, пока не решила, что мне дальше делать в жизни, продолжать ли заниматься музыкой или нет. Иначе нам будет тяжелее расставаться.
    Ему чуть не стало дурно. Он запаниковал. Она снова собралась уезжать. Его сердце разорвется.
    — Если ты просишь меня оставить тебя в покое, то напрасно, — заявил Брэди, сжимая ее плечи. Возбуждение и тревога — два неразлучных спринтера — с дрожью промчались по спине Ванессы. Ей показалось, что в его глазах она видит того мальчика, которого она знала и любила когда-то — безрассудного, бесстрашного, перед которым не могла устоять.
    — Я прошу тебя дать мне время, чтобы во всем разобраться. Решение остается за мной, Брэди. — Она снова вырвалась из его рук. — Не стоит на меня давить, а уж тем более запугивать или пробовать соблазнить. Поверь, я это уже проходила.
    Это был неверный ход. Его глаза, и без того бешеные, вспыхнули синим пламенем.
    — Я не из тех благовоспитанных хлыщей, среди которых ты выбираешь себе любовников, Ванесса. Я не собираюсь тебя уговаривать или запугивать. Когда настанет время, я просто возьму то, что мне причитается.
    Она разозлилась и вскинула голову:
    — Да что ты говоришь! Ты ничего не возьмешь, если я не позволю. Я ни одному мужчине не позволяю ничего подобного. Ах, хотела бы я утереть тебе нос этими благовоспитанными хлыщами — только чтобы посмотреть на твою физиономию. Но, признаться, у меня и не было ни одного любовника. Потому что я их не подпускала. И если я не захочу тебя — тебе останется только присоединиться к компании разочарованных хлыщей.
    Ни одного. Ни одного не было. Не успел Брэди толком уяснить смысл этих слов, как до него дошло, какие безрадостные перспективы его могут ожидать. Он ощетинился, шагнул к ней — но остановился. Если он сейчас до нее дотронется, то всему конец. Он попятился назад, распахнул дверь и снова остановился. Ведь это бегство. Нет, он не позволит ей себя выставить. Придется следовать кружным путем.
    — Может, сходим сегодня в кино? — спросил он.
    Предложи он слетать на Луну, она, наверное, и то меньше удивилась бы.
    — Что?
    — В кино. Пойдем сегодня в кино?
    — Зачем?
    — Попкорна что-то захотелось, — усмехнулся Брэди. — Так пойдем или нет?
    — А… да, — сказала Ванесса не своим голосом и не веря своим ушам.
    — Ну вот и хорошо.
    С этими словами он вышел и захлопнул дверь.

    «Жизнь — это мозаика», — подумала Ванесса. И сложить ее совсем непросто. Всю неделю она вертелась как белка в колесе, помогая готовить свадьбу и ежегодный пикник по случаю Дня поминовения. Продукты, розы на длинных стеблях и фотографы. Она была твердо уверена в том, что решение совместить городской праздник и семейное торжество было большой ошибкой. Это все равно что смешать шары для боулинга и перья. В течение недели, за делами и сомнениями, она и не заметила, насколько улучшилось ее самочувствие, а ведь так хорошо она не чувствовала себя очень давно. Пока они заказывали цветы, делали букеты, сотни пирожков и гамбургеров, Джоани без конца восторженно трещала. Вечером они отправлялись куда-нибудь с Брэди — в кино, в ресторан, на концерт. С ним было так легко и весело, что порой ей казалось, что происшествие хмурым утром на кухне привиделось ей во сне. Но каждый раз, провожая ее домой, он так целовал ее на пороге, что она едва не задыхалась, понимая: он отпустил ей время на размышление и не дает забыть об этом. Вечером накануне свадьбы она осталась дома, чтобы вместе с Лореттой и Джоани готовить угощение назавтра, но мысли о Брэди не покидали ее.
    — Пусть бы мужчины нам помогли, — сказала Джоани, готовя очередной гамбургер.
    — Они нам только помешали бы, — ответила Лоретта. — Ну а мне нервы не позволяют общаться сейчас с Хэмом.
    Джоани рассмеялась:
    — Папа, когда был у нас сегодня, три раза просил налить ему кофе. А чашку с кофе держал в руке!
    Лоретта довольно прищелкнула языком:
    — Приятно знать, что он тоже страдает. — Она в пятнадцатый раз за последние пять минуть взглянула на часы. Восемь часов. Через четырнадцать часов они поженятся. — Хоть бы дождя завтра не было.
    — Завтра весь день будет ясно, — успокоила ее Ванесса, заворачивая гамбургеры в вощеную бумагу и раскладывая их на подносах — более сложных заданий ей не поручали.
    — Ах да, — смущенно улыбнулась Лоретта. — Ты же мне говорила.
    — Раз пятьдесят уже.
    Нахмурив брови, Лоретта взглянула в окно:
    — Если вдруг пойдет дождь, то свадьбу можно провести и в доме, но вот пикник придется отменить. А ведь Хэм так любит эти пикники!
    — Ни за что! — Джоани вынула забытый гамбургер из рук невесты. — Жаль, что вы не можете сразу ехать в свадебное путешествие.
    — Хэм сейчас как раз очень занят, — пожала плечами Лоретта, стараясь не выдать своего огорчения. — Наверное, мне придется привыкать, раз уж я собираюсь замуж за врача. Ой, что это там? Неужели дождь начался? — Она уставилась в окно.
    — Нет! — разом крикнули Ванесса и Джоани.
    Лоретта, нервно посмеиваясь, уже мыла руки.
    — Послышалось, наверное. На этой неделе у меня с головой творится неладное. Утром, например, я не смогла найти свою синюю шелковую блузку. И льняные брюки, которые я купила на распродаже месяц назад, куда-то запропастились. И новые сандалии, и черное коктейльное платье. Ума не приложу, куда я все это засунула.
    Ванесса метнула на подругу предостерегающий взгляд.
    — Найдутся.
    — Что? Ах да… Конечно найдутся. Дождя, значит, точно не будет?
    — Мама, — Ванесса в отчаянии хлопнула ее по бедру, — сколько раз тебе повторять: дождя нет и точно не будет. Иди прими горячую ванну. — Увидев, что ее глаза вдруг влажно заблестели, Ванесса испугалась: — Ой, прости, я не хотела тебя обидеть.
    — Ты сказала «мама», — запинаясь прошептала Лоретта, — я думала, что ты никогда больше не назовешь меня мамой. — Слезы хлынули у нее из глаз, и она выбежала из кухни.
    — Черт подери. — Ванесса стукнула кулаком о стол. — Я всю неделю держалась, боясь брякнуть чего-нибудь, а перед самой свадьбой меня сорвало.
    — Ничего страшного. — Джоани обняла ее за плечи. — Не сочти, что я лезу не в свое дело — мы как-никак теперь родственники, — но я за вами наблюдала. И я знаю, как она смотрит на тебя, когда ты не видишь.
    — Боюсь, я не могу дать ей того, что она хочет.
    — Ошибаешься. Ты ей уже много дала, сама того не сознавая. Кстати, почему бы тебе не подняться наверх и не посмотреть, как она там? А я позвоню Брэди, мы погрузим к нему в машину всю еду и отвезем к папе.
    — Хорошо.
    Ванесса тихо и медленно поднималась на второй этаж, обдумывая, что она скажет. Но стоило ей увидеть Лоретту, сидящую на кровати, как все вылетело из головы.
    — Извини. — Лоретта промокнула глаза салфеткой. — У меня сегодня нервы шалят.
    — Ничего, тебе положено. — Ванесса остановилась в дверях. — Ты хочешь побыть одна?
    — Нет. — Лоретта протянула к ней руку. — Посидишь со мной?
    Отказать было невозможно, и Ванесса прошла в спальню и села рядом на кровать.
    — Я в последнее время почему-то все вспоминаю, какой ты была в детстве, — призналась Лоретта. — Ты была такая милашка. Конечно, все матери так говорят о своих детях, но ты и вправду была очень хорошенькая. Такая шустрая, смышленая, с пышными волосами. — Она потрогала кончики волос Ванессы. — Я часто сидела у твоей кроватки и смотрела, как ты спишь. Мне все не верилось, что ты моя. Сколько я себя помню, мне всегда хотелось иметь полный дом детей. Это было моим главным желанием. День твоего рождения стал самым счастливым днем в моей жизни. Ты поймешь это лучше, когда у тебя появится свой ребенок.
    — Я знаю, что ты меня любила, — осторожно проговорила Ванесса, — поэтому потом возникли такие трудности. Но я думаю, что сейчас не время говорить об этом.
    — Может быть, — согласилась Лоретта, думая о том, что время для откровенных объяснений между ними никогда не наступит. Она боялась, что этим лишь отпугнет Ванессу, которая только начинала открывать ей свое сердце. — Но я хочу, чтобы ты знала: я понимаю, ты пытаешься простить меня, простить, не требуя объяснений. Для меня это очень важно. — Она осмелилась взять дочь за руку. — Сейчас я люблю тебя больше, чем в тот первый раз, когда взяла тебя на руки. Где бы ты ни была и что бы ни делала, так будет всегда.
    Ванесса потерла их сплетенными руками себя по щеке.
    — Я тоже тебя люблю, и всегда любила. — Эти слова дались ей тяжелее всего. Она поднялась и заставила себя улыбнуться. — Думаю, тебе нужно ложиться спать. Завтра ты должна выглядеть лучше всех.
    — Да. Спокойной ночи, Ван.
    — Спокойной ночи.
    Ванесса вышла и тихо закрыла за собой дверь.

Глава 8

    Ванесса проснулась, услышав шорох за ок ном. Спросонья она решила, что пошел дождь, но никак не могла вспомнить, почему это плохо. Ах да, сегодня свадьба! Она так и подскочила на кровати. В приоткрытое окно струились солнечные лучи, точно прозрачные золотые пальцы. Шорох раздался вновь, а затем и дробный стук. Она спрыгнула с кровати. Это не дождь, это кто-то швыряет камешки. Ванесса распахнула окно.
    Ну конечно — он был там. В старом спортивном костюме и стоптанных кедах, он стоял широко расставив ноги и сжимая в руке пригоршню щебня.
    — Наконец-то, — улыбнулся Брэди, — я уже полчаса тебя булыжниками закидываю.
    Ванесса облокотилась на подоконник, подперев рукой подбородок, и спросила:
    — Зачем?
    — Чтобы тебя разбудить.
    — Ты когда-нибудь слышал о телефонах?
    — Я не хотел будить твою мать.
    Она зевнула.
    — А который час?
    — Седьмой. — Он оглянулся и увидел, что Конг роется в клумбе с маргаритками. Он свистнул ему, пес бросил свое занятие, подбежал и сел рядом. Теперь они вдвоем смотрели на Ванессу. — Ты собираешься спускаться?
    — Мне нравится вид отсюда.
    — У тебя есть десять минут, прежде чем я начну восстанавливать свои навыки лазания по водосточным трубам.
    — Трудный выбор. — Она со смехом захлопнула окно.
    Не прошло и десяти минут, а она была уже у черного хода, в старых джинсах и вытянутом свитере. Мысли о романтическом побеге испарились, когда она увидела Джоани и Джека.
    — А что случилось?
    — Мы решили развесить украшения к празднику. — Брэди сунул ей в руки картонную коробку. — Серпантин, шары, свадебные колокольчики — все в таком роде. Здесь в элегантной и строгой обстановке пройдет официальная церемония, а на пикник гости переместятся к папе.
    — Сюрприз за сюрпризом. — Коробка в ее руках весила не меньше тонны, и Ванесса опустила ее на землю. — Откуда начнем?
    Сначала они, прыская от смеха, обвешивали серпантином кленовое дерево. По замыслу Брэди «элегантную и строгую обстановку» должны были создавать полдюжины бумажных свадебных колокольчиков и воздушные шары. Но когда они передвинулись к дому доктора Такера, он совсем разошелся.
    — Люди ведь на пикник придут, а не в цирк, — напомнила ему Ванесса.
    Он, вскарабкавшись на старый платан, радостно стрелял серпантином.
    — У нас праздник. Это напоминает мне, как на каждый Хеллоуин мы накручивали туалетную бумагу вокруг ивы старой миссис Тагерт. Подай-ка мне теперь розовый.
    Несмотря на свой скепсис, Ванесса повиновалась.
    — Такое мог сотворить только пятилетний ребенок.
    — Это художественное раскрепощение.
    Тем временем Джек, стоя на крыше, привязывал к водосточной трубе связку воздушных шаров, а Джоани украшала колокольчиками виноградный шест. Нельзя было сказать, что результаты их совместных усилий придали окружающей обстановке строгости и элегантности, но выглядело все потрясающе.
    — Вы все ненормальные, — заключила Ванесса, когда Брэди мягко спрыгнул на землю рядом с ней. — Здесь не хватает только свистков, трещоток и заклинателя змей.
    — Свистки и трещотки в магазине закончились, но у нас есть еще кое-что. — Он вынул из коробки рулон белого и розового серпантина.
    Ванесса, секунду подумав, улыбнулась.
    — Дай-ка мне скотч. — И, зажав его в руке, она побежала к дому. — Подсади меня.
    — Зачем?
    — Нужно. Я залезу к тебе на плечи.
    Он наклонился, а она вскарабкалась к нему на спину, села на плечи, обхватив его стройными ногами в узких джинсах, чего он старался не замечать, хотя и тщетно.
    — Теперь давай серпантин.
    Он отдал ей рулоны.
    — Как мне нравятся твои колени, — признался Брэди и даже слегка прикусил одно зубами.
    — Представь, что ты лестница, тебе станет легче, — посоветовала Ванесса, приклеивая концы лент скотчем к карнизу. — Теперь медленно отходи назад, а я на ходу буду перекручивать.
    — Куда отходить?
    — В сторону того уродства, которое раньше называлось платаном.
    Брэди начал медленно отходить, беспрестанно оглядываясь, чтобы не наступить на Конга, или на кротовую нору, или еще на что-нибудь.
    — Что ты делаешь?
    — Украшаю двор к празднику.
    Ванесса сплетала вместе белую и розовую ленты в одну, протягивая ее через весь двор чуть выше головы Брэди, пока они таким образом не добрались до дерева, где она приклеила концы к одной из веток.
    — А теперь что?
    — Теперь мы пойдем от дерева к другой стороне дома. Ты, главное, держи равновесие, — напутствовала она, свешиваясь вперед, чтобы заглянуть ему в лицо.
    Когда дело было сделано, весь серпантин до последнего израсходован, она окинула оценивающим взглядом плоды их трудов.
    — Хорошо, даже очень. Если бы еще не твое дурацкое дерево…
    — Я превратил дерево в произведение искусства, — возразил Брэди. — Это работа в жанре символизма.
    — Оно похоже на иву возле дома миссис Тагерт на Хеллоуин, — заметила подошедшая Джоани. — С первого взгляда становится понятно, кто каждый год обворачивал его туалетной бумагой. — Она подмигнула Ванессе, до сих пор сидевшей на плечах Брэди. — Ой, нам пора. Осталось всего два часа. До нашего возвращения ты отвечаешь за папу. — Она ткнула Брэди пальцем в грудь.
    — Он вроде бы никуда не собирался…
    — Я не о том. От волнения он может связать узлом шнурки на своих туфлях.
    — Или вообще выйти к гостям босиком, — подсказал Джек, беря Джоани за руку. — Или надеть туфли, но забыть о брюках. И все потому, что ты стоишь и болтаешь, вместо того чтобы быстро переодеться, вернуться и попилить его.
    — Я никого не пилю, — возмутилась она, но он уже тащил ее прочь. — Да, Брэди, не забудь заехать к миссис Лири за пирогом. И еще… — Остальное прозвучало неразборчиво, потому что Джек закрыл ей рот свободной рукой.
    — А я, бывало, зажимал уши, — сказал Брэди, поворачивая голову, чтобы посмотреть на Ванессу. — Поскачем домой?
    — Поскачем.
    Так Брэди пронес ее на себе по соседским дворам до дома.
    — А ты, кажется, поправилась.
    — Так доктор прописал. — Она дернула его за волосы. — Смотри под ноги.
    — Чисто профессиональный вопрос: можно я тебя осмотрю?
    — Осторожно! — Она нырнула под бельевые веревки, протянутые на уровне ее груди. — Мог бы и обойти!
    — Да, но зато я понюхал твои волосы. — Он поцеловал ее прежде, чем она успела выпрямиться. — Кстати, ты приготовишь мне завтрак?
    — Ни за что.
    — А кофе хотя бы?
    Она отрицательно щелкнула языком, собираясь спуститься.
    — Нет.
    — Согласен на растворимый.
    — Нет. — Когда ее ноги коснулись земли, она уже хохотала. — Я хочу принять горячий душ, а затем целый час буду наряжаться и любоваться собой в зеркале.
    Брэди притянул ее к себе, хотя Конг вертелся под ногами, норовя влезть между ними.
    — Ты замечательно выглядишь.
    — Я умею выглядеть лучше.
    — Да ну? Вот бы посмотреть. — Он взял ее за подбородок. — Кстати, после пикника съездим ко мне? Я хотел бы, чтобы ты помогла мне выбрать краску.
    — Я подумаю!
    Она быстро и с чувством чмокнула его и побежала в дом.
    Волнение Лоретты, казалось, передалось ее дочери. Пока невеста тихо одевалась на свадьбу, Ванесса суетилась, переставляя цветы, бутылку шампанского, приготовленную для первого семейного тоста, и бегала от окна к окну, высматривая фотографа.
    — Он должен был приехать еще десять минут назад! — крикнула она, услышав на лестнице шаги Лоретты. — Я так и знала, что этот шурин внука миссис Дрискол нас подведет! Я не понимаю, почему… — Она не договорила, увидев Лоретту. — Ох! Какая красота!
    Лоретта выбрала платье из бледно-зеленого шелка с узкой полоской кружева понизу. Красивое платье простого кроя. По случаю она купила широкополую шляпу в тон, которая и украшала сейчас ее пышноволосую голову.
    — Не слишком вычурно, как ты думаешь? — Она подняла руки и дрожащими пальцами коснулась полей шляпы.
    — Все отлично! Ты необычайно хороша!
    — Я чувствую, что так оно и есть, — улыбнулась Лоретта. — Не знаю, что на меня вчера нашло. Сегодня все по-другому, я счастлива. Лишь бы не расплакаться — ведь я столько времени потратила на макияж!
    — Ты не расплачешься, — заверила ее Ванесса. — Ой, фотограф приехал! Ну наконец-то. И доктор Такер подъезжает! — Она помахала им рукой. — Целый парад. Иди в музыкальную комнату и сиди там, пока я тебя не позову.
    Ванесса дождалась, пока мать скроется из вида, и открыла дверь. В дом сразу же ввалилась толпа народу и священник. Брэди и Джоани спорили о том, как правильно прикреплять бутоньерку, Джек жаловался, что жена слишком туго завязала ему галстук и теперь он еле дышит. Хэм нервно забегал от окна к окну. Ванесса недолго думая отправила всех во двор.
    — Ты зачем взял собаку? — спросила Ванесса, увидев Конга с красным маком, пришпиленным к ошейнику.
    — Он член семьи, — объяснил Брэди, — я не мог оскорбить его чувства.
    — Возьми его на поводок, а то он как-то подозрительно обнюхивает туфли преподобного Тейлора.
    — Если повезет, то ничего хуже он не сделает.
    Ванесса прыснула от смеха. Тут только Брэди как следует рассмотрел ее.
    — А ты была права.
    — Это ты о чем?
    — Сейчас ты выглядишь еще красивее.
    На ней было тонкое летнее платье с открытыми плечами — пышная юбка в дерзкий цветочек и узкий лиф глубокого зеленовато-голубого тона. Ожерелье и серьги из золота дополняли наряд.
    — Как и ты. — Она непринужденным жестом потянулась, чтобы поправить узел его синего галстука, который он надел с костюмом светло-серого цвета. — Мы с тобой пара. — Она огляделась вокруг. — Мне кажется, чего-то не хватает.
    Корзины цветов были на месте. Джоани отряхивала рукав отца от воображаемой пыли. Преподобный Тейлор ворковал над Ларой и шарахался от Конга. Бумажные свадебные колокольчики тихо шелестели от легкого ветерка.
    — Чего же?
    — Невесты!
    — Ах да, верно. Я и забыла. Сейчас я ее приведу.
    Ванесса побежала в дом. Она нашла Лоретту в музыкальной комнате — та сидела на банкетке, делая медленные, глубокие вдохи и выдохи.
    — Ты готова?
    Лоретта еще раз повторила свое дыхательное упражнение.
    — Да.
    После чего она поднялась и медленно двинулась вслед за Ванессой, но у двери остановилась и схватила дочь за руку. Так они и вышли во двор и вместе ступили на газон. С каждым шагом улыбка Хэма, смотревшего на Лоретту, становилась все шире, а ее поступь увереннее. Когда они остановились напротив священника, Ванесса выпустила ее руку и отошла назад к Брэди.
    — Дорогие влюбленные… — начал священник. Ванесса стояла позади и смотрела, как в тени клена, под качающимися бумажными колокольчиками, свершается обряд бракосочетания. — А теперь поцелуйте невесту, — услышала она.
    Во дворах по соседству, где тоже собрались люди, раздались веселые крики и аплодисменты. Защелкали фотоаппараты, Хэм привлек к себе Лоретту и поцеловал ее долгим и глубоким поцелуем.
    — Ты молодец, — Брэди обнял отца, — поздравляю.
    Ванесса, скрывая смущение, повернулась, чтобы обнять свою мать:
    — Поздравляю, миссис Такер.
    — Ох, Ван!
    — Спокойно! Плакать пока рано — нам еще надо фотографироваться.
    Джоани с визгом бросилась обнимать новобрачных.
    — Ой, как я рада, как рада! — Она выхватила из рук Джека Лару. — Поцелуй свою бабушку, детка!
    — Бабушка, — бормотала Лоретта, беря у нее Лару и посмеиваясь, — и правда бабушка.
    — Ну, как ты себя ощущаешь в новой роли, тетя Ван? — Брэди положил руку ей на плечи.
    — Замечательно! — Она сверкнула улыбкой в объектив фотоаппарата, который навел на нее шурин внука миссис Дрискол. — Идем пить шампанское.
    Два часа спустя во дворе Такеров она везла тележку с гамбургерами к грилю, где орудовал Брэди.
    — Я думала, что эту почетную обязанность всегда выполняет твой отец, — заметила она.
    — Он передал мне свою почетную лопатку. — Брэди ловко перевернул кусок шипящего мяса.
    — Ловко у тебя получается.
    — Ты еще не видела меня со скальпелем.
    — Что-то не хочется, спасибо. А на пикнике все по-прежнему, — заметила Ванесса, уворачиваясь от пары мальчишек, которые, заигравшись, едва не сшибли ее с ног. — Шум, гам, толпа народу.
    Весь двор, дом и даже улица перед домом были полны людей. Они сидели за длинными столами или просто на траве. Старики предпочитали тень деревьев, где было приятнее посплетничать и вспомнить о былом, отмахиваясь от мух. Молодежь бегала на солнце. Кто-то притащил большой проигрыватель, и в дальнем углу двора гремела музыка — там собралась кучка подростков, занятых флиртом.
    — Мы тоже были бы среди них, будь мы помладше, — посетовал Брэди.
    — То есть ты считаешь, что слишком стар, чтобы кучковаться вокруг магнитофона?
    — Я-то нет, но они так считают. Раз я доктор Такер — это автоматически переводит меня в разряд взрослых. — Он подцепил горячий хот-дог, положил его в булочку и полил горчицей. — Скажи «а-а-а-а». — Он сунул хот-дог в ее открытый рот.
    Ванесса принялась жевать.
    — У тебя весь рот в горчице. — Брэди перехватил ее руку, не дав ей самой вытереть рот, и быстро слизал горчицу кончиком языка. — Очень вкусно, между прочим. — Он слегка прихватил зубами ее нижнюю губу.
    — У тебя бургеры подгорят, — напомнила она.
    — Тихо. Пусть молодежь смотрит и учится.
    Не успела она ничего возразить, как он полностью завладел ее ртом. Его глубокий, проникающий поцелуй длился так долго, что она забыла, что вокруг люди, да и сам он об этом забыл. Когда он отпустил ее, она потрогала свою закружившуюся голову и прошептала:
    — Совсем как в старые добрые времена.
    — Даже лучше, — тихо ответил он и собирался было снова ее поцеловать, но тут кто-то похлопал его по плечу.
    — Отпусти девочку и веди себя прилично, Брэди Такер, — раздался позади голос миссис Дрискол. — У тебя люди голодные. А поцелуйчики потом.
    — Да, мэм!
    — Ну ни крупицы здравого смысла, — она подмигнула Ванессе, — только мордашка симпатичная.
    И миссис Дрискол заковыляла обратно под свое дерево.
    — Она права, — согласилась Ванесса.
    — Что мордашка симпатичная?
    — Нет. У тебя нет ни крупицы здравого смысла.
    — Эй, — закричал он ей вслед, — ты куда?!
    Ванесса бросила лукавый взгляд через плечо, но не остановилась.
    «И точно — совсем как в прежние добрые времена», — думала она, останавливаясь поболтать со старыми школьными друзьями, среди беготни и криков резвящихся и уминающих гамбургеры детей. Лица изменились, родились дети, но настроение осталось прежним. Вкусные ароматы, смех, плач капризного ребенка, которого укачивают на руках. Разговоры о шансах местной бейсбольной команды выиграть чемпионат штата в этом году, о планах на лето и обмен садоводческим опытом. Аромат первых роз и пурпурные вьюнки на шпалерах соседнего дома.
    Когда Брэди нашел ее, она сидела на траве с Ларой.
    — Что ты делаешь?
    — Играю с моей племянницей. — Они обе заулыбались ему, глядя на него снизу вверх.
    Внутри у него что-то перевернулось. Стремительно и неожиданно. И неизбежно, как он сам понимал. Она смотрела на него с улыбкой, держа детскую головку на плече, освещенная солнцем. Казалось, что он всю свою жизнь подсознательно ждал этого момента. Но только ребенок должен быть его. Ванесса и ребенок должны быть его.
    — Что-то случилось? — спросила она.
    — Нет. — Он глубоко вздохнул, возвращаясь в реальность. — А что?
    — Но ты так на меня уставился….
    Он сел на траву, коснулся рукой ее волос.
    — Я до сих пор люблю тебя, Ванесса. И черт побери, я не знаю, как мне быть.
    Она вытаращила глаза и, конечно, не нашлась с ответом, лишь привычно сдерживала эмоции, бурей поднявшиеся в ней. Он не мальчик, он взрослый мужчина и говорит осмысленные вещи. Он ждет ее реакции. Она не знала, как ей реагировать. Лара завозилась и запищала у нее на коленях, нарушив молчание.
    — Брэди, я…
    — Ах вот вы где! — Джоани шлепнулась рядом. — А что это с вами? — спросила она, почувствовав их напряжение.
    — Проваливай отсюда, Джоани, — велел ей Брэди.
    — Конечно-конечно, раз ты так вежливо просишь, но приехал лимузин. Там уже толпа народу собралась. Пора, наверное, отправлять наших молодоженов в свадебное путешествие.
    — И верно. — Прижав к себе Лару как щит, Ванесса встала. — А то еще опоздают на самолет. Брэди, билеты у тебя?
    — Да, конечно. — Не дав ей улизнуть, он взял ее за подбородок и сказал: — Мы с тобой кое-что не обсудили, Ван.
    — Я знаю, — ответила она на удивление спокойно, хотя ее внутренности уже давно сжались в узел. — Но это потом. — И она, с Ларой на руках, отправилась на поиски своей матери.
    — Откуда здесь лимузин? — удивлялся Хэм, пока Джоани опускала закатанные рукава его рубашки. — Кто-то умер?
    — Никто не умер. — Джоани застегнула пуговицу на рукаве. — Ты и твоя жена отправляетесь в небольшое путешествие.
    — В путешествие? — переспросила Лоретта, а Ванесса тем временем вручила ей сумку.
    — В свадебное путешествие, как положено молодоженам, — объяснил Брэди.
    — Но у меня на следующей неделе каждый день пациенты.
    — А вот и нет. — Брэди, Джек, Ванесса и Джоани вытеснили ничего не понимающих новобрачных на улицу.
    — О боже! — ахнула Лоретта при виде сверкающего белого лимузина.
    — Ваш самолет вылетает в шесть часов. — Брэди подал отцу конверт с билетами. — Авиакомпания Vaya con Dios.
    — Что происходит? — возмутился Хэм. — Мое расписание…
    — Все утрясется. — Брэди похлопал его по плечу. — Увидимся через две недели.
    — Через две недели? А куда мы, черт побери, едем?
    — К югу от границы. — Джоани от всего сердца смачно чмокнула его в щеку. — Некипяченую воду там не пейте.
    — В Мексику? Мы едем в Мексику? — Лоретта вытаращила глаза. — Но вещи… А магазин?
    — Ваши вещи в багажнике, магазин подождет, — заявила Ванесса, расцеловывая мать. — Развлекайтесь.
    — В багажнике? — нерешительно улыбнулась та. — И моя голубая шелковая блузка?
    — Ну да, и остальное тоже.
    — Это вы сделали. — Невзирая на присутствие настырного фотографа, она расплакалась. — Вы все.
    — Да, мы виноваты, — согласился Брэди. — Пока, мамочка.
    — Мерзавцы, — всхлипнул Хэм, вынимая носовой платок. — Что ж, Лоретта, мы с тобой и вправду едем в свадебное путешествие.
    — Не опоздайте на самолет! — суетилась всегда готовая поволноваться Джоани, подталкивая их к лимузину. — Не сидите долго под солнцем, оно там гораздо жарче! Сразу ничего не покупайте, торгуйтесь! Деньги поменяете в гостинице, мы положили вам разговорник на всякий случай. А если нужно будет…
    — Все, Джоани, говорим им «пока», — перебил ее Джек.
    — Ох, — она вытерла глаза, — помаши ручкой, Лара.
    — Хэм, смотри, гардении, — снова расплакалась Лоретта.
    Все кричали и махали им на прощание, когда лимузин тронулся по Мейн-стрит, под грохот пустых консервных банок, привязанных сзади. Следом бежала ватага детей.
    — Ну, вот они и уехали. — Джоани спрятала лицо на груди Джека.
    — Ничего, — он погладил ее по волосам, — все дети когда-то уезжают из дому. Идем, я положу тебе картофельного салата. — Джек подмигнул Брэди и увел ее в дом.
    Ванесса проглотила комок в горле.
    — Долгие проводы — лишние слезы.
    — Нам нужно решить кое-какие вопросы, — напомнил ей Брэди. — К тебе поедем? Или ко мне?
    Ванесса в отчаянии огляделась по сторонам, будто ища, куда от него спрятаться.
    — Но гости…
    — Перестань. Никто и не заметит, что нас нет. — Он взял ее за руку и потащил к своей машине.
    И вдруг из-за угла дома им навстречу вынырнула Энни Крэмптон и закричала:
    — Доктор Такер, доктор Такер! Идемте скорее! Моему дедушке плохо!
    Брэди побежал за ней обратно во двор, Ванесса пошла следом. Старик лежал на траве, с расстегнутым воротом рубашки.
    — Больно, — прошептал он, — в груди болит.
    — Возьми сумку, — Джоани подала Брэди врачебную сумку доктора Такера, — скорая помощь уже едет.
    Брэди кивнул.
    — Ничего, мистер Бенсон, не волнуйтесь, — приговаривал он, вынимая из сумки флакон со шприцем. — Сейчас станет легче. Джоани, принеси его карту.
    Ванесса, не зная, как помочь, обняла Энни за плечи.
    — Пойдем, Энни.
    — Дедушка умрет?
    — Нет, доктор Такер ему поможет. Он очень хороший врач.
    — Он приходит к моей маме, — она всхлипнула и потерла глаза, — он будет принимать роды и все такое, но дедушка — он же очень старый. Он весь побелел и упал.
    — Хорошо, что это произошло здесь и доктор Такер был рядом. А когда ему станет лучше, ты сыграешь ему новую песню.
    — Песню Мадонны?
    — Да. — Она увидела, как подъезжает машина скорой помощи. — Ну вот, сейчас они заберут его в больницу.
    — А доктор Такер поедет с ним?
    — Конечно. А ты иди побудь с мамой — ей, наверное, сейчас страшно. — Ванесса хорошо помнила ощущение страха и отчаяния, когда ее отца забирали в больницу.
    Старика положили на носилки и погрузили в машину. Она бросилась к Брэди, который собрался забраться следом.
    — Брэди!
    Он обернулся и взглянул на нее с озабоченным и нетерпеливым выражением.
    — Дай мне знать, что… что происходит.
    Он кивнул и сел в машину.

    Только за полночь Брэди добрался до дому. В черном небе, усыпанном яркими звездами, сто яла белая, точно обглоданная кость, луна. Он не сразу вышел из машины, а посидел немного, расслабляя мышцы. Стекла были опущены, и он слышал, как ветер вздыхает среди деревьев в лесу. Он уже восемнадцать часов как был на ногах, и усталость, наконец, одолела его. Хорошо, что Джек подогнал его машину к больнице, иначе ему пришлось бы ночевать на диване в приемном отделении. Сейчас его усталому телу хотелось только горячей ванны и холодного пива.
    Окна на первом этаже горели — по счастью, он забыл выключить свет, когда уезжал. Он не любил возвращаться в пустой темный дом. По пути домой он нарочно сделал крюк, чтобы проехать мимо дома Ванессы. Огни были потушены. Наверное, это и к лучшему, потому что он был слишком вымотан и раздражен для такого важного разговора. Заодно у нее будет время свыкнуться с мыслью, что он ее любит. А может быть, и нет. Он неуверенно потрогал ручку двери. Что с ним, черт возьми, происходит? Где его былое упорство? Когда-то он решил, что станет врачом, и стал им. Захотел уехать из Нью-Йорка в деревню, и уехал без оглядки и каких-либо сожалений.
    Это были важные решения. Почему же он не может разобраться в своих отношениях с Ванессой? Нет, он сейчас же возвращается в город. Если она не откроет ему дверь, он влезет к ней в окно по проклятой водосточной трубе. Так или иначе, сегодня все должно разрешиться. Он повернулся и пошел обратно к машине. И тут дверь дома отворилась.
    — Брэди? — в освещенном проеме возникла Ванесса. — Почему ты не заходишь?
    Он остолбенел и вытаращил глаза. Конг выскочил из дома и с лаем запрыгал вокруг него.
    — Нас привезли Джек и Джоани. Надеюсь, ты не возражаешь. — Она отступила, давая ему пройти.
    — Нет.
    — Я захватила кое-что из еды с пикника на тот случай, если ты не ужинал.
    — Не ужинал.
    — А как мистер Бенсон?
    — Не блестяще, но состояние стабильное.
    — Ох, как я рада. А то Энни очень испугалась.
    Они так и стояли на пороге.
    — Ты давно здесь, Ван? — спросил Брэди.
    — Нет, пару часов всего, — ответила Ванесса, хотя приехала около пяти часов назад. — У тебя есть книги, я читала.
    — Почему?
    — Ну, чтобы убить время.
    — Почему ты приехала, Ван?
    Она наклонилась и погладила собаку.
    — Из-за нерешенных вопросов, о которых ты говорил. За целый день у меня было время подумать.
    — О чем?
    Ему хотелось схватить ее и отнести наверх, чтобы прекратить этот мучительный разговор.
    — Ну… о том, что ты мне сегодня сказал.
    — Что я тебя люблю?
    Она кашлянула.
    — Ну да, об этом. В общем, я не уверена в своих чувствах, да и в твоих тоже.
    — Я, кажется, ясно выразился.
    — Да, но это, возможно, потому, что раньше это было так. Возможно, возвращение к прошлому, к прошлым отношениям означает для тебя возвращение в знакомую колею. Так, наверное, спокойнее.
    — Черта с два! С тех пор, как я увидел тебя за пианино, у меня не было ни единой спокойной минуты.
    Она покрутила цепочку на шее.
    — Брэди, но я же изменилась. Я уже не та, что была прежде. Двенадцать лет просто так не вычеркнешь из жизни. И как бы нас ни тянуло друг к другу, продолжение отношений может стать ошибкой.
    Он пристально взглянул ей в глаза. Что ж, он готов совершать ошибки. Более чем готов.
    — И ты ждала меня, чтобы это мне сказать?
    Она провела языком по пересохшим губам:
    — И это тоже.
    — Выслушай теперь меня.
    — Подожди, я еще не закончила. Так вот, я приехала сюда потому, что ты часто занимаешь мои мысли и… — она запнулась, едва не сказав «сердце», — ты мне небезразличен. Обстоятельства разлучили нас прежде, чем мы успели принять осмысленное решение — расстаться ли нам или стать любовниками. — Тут она сделал паузу и затем продолжала: — Я приехала сюда сегодня, потому что поняла: я хочу вернуть себе то, что у меня отняли. И это ты. — Она положила руки ему на плечи. — Понятно?
    — Да. — Он бережно поцеловал ее. — Я понял.
    Она улыбнулась:
    — Займись со мной любовью, Брэди. Я всегда этого хотела.
    И, взявшись за руки, они пошли наверх.

Глава 9

    Она уже поднималась на второй этаж; когда ждала его, поправила и разгладила покрывало, взбила подушки, оглядела комнату, представляя себе, каково здесь будет с ним вдвоем.
    Брэди включил ночник у кровати. Это был изящный шар розоватого стекла, стоявший на деревянном ящике. Пол был еще голый, стены заляпаны шпаклевкой. Кровать была надувная, а-ля матрас, и лежала под окном на полу. И все же более красивой комнаты она в жизни не видела.
    Он хотел бы предложить ей комнату со свечами и розами, с большой кроватью под шелковым занавесом, но сейчас он мог ей предложить только себя. Подумав так, он смутился, точно мальчик на первом свидании.
    — Мебели тут маловато.
    — В самый раз.
    Он поднес ее руки к губам.
    — Я не сделаю тебе больно, Ван.
    — Я знаю. Глупо, может быть, звучит, но я не знаю, что делать.
    Он наклонился и поцеловал ее легким, дразнящим поцелуем.
    — Ничего, ты разберешься по ходу дела.
    — Я постараюсь, — улыбнулась она, обнимая его. Она откинула голову, а ее руки пустились гладить, ласкать и ощупывать. Губы раскрылись навстречу ему, а ушей достиг тихий стон удовольствия. Она и сама содрогнулась от восторга в его сильных руках. Его пальцы нашли ее грудь, потом сжали талию, скользнули вниз по бедрам, чтобы затем повторить все в обратном порядке.
    Она прильнула к нему, радуясь остроте своих чувств и бормоча его имя, пока он покусывал ее шею и голые плечи. Ее вздохи были словно шелест деревьев на ветру. Ее гибкое тело выражало покорность, желание и абсолютное доверие, что потрясло его. Как бы ни велика была ее страсть, она оставалась той невинной девочкой, которую он когда-то любил и которую потерял. Помня об этом, он сдерживал горячность. Он решил, что в этот раз все будет только для нее.
    Брэди умел быть не только безрассудным, но также трепетным и нежным. Сейчас настало время для лучшей его стороны. Он с поцелуями бережно освободил ее от платья, стянув узкий топ через ноги. Под платьем обнаружилось тонкое кружево, доходящее до бедер. Он отстранился на расстояние вытянутой руки, чтобы полюбоваться.
    — Ах, просто сердце замирает.
    Ее непослушные пальцы принялись расстегивать пуговицы его рубашки, которая затем была сброшена с плеч на пол поверх ее платья. Слыша бешеные тяжелые удары собственного сердца, она обняла его за шею и шепнула в ухо:
    — Давай, покажи мне.
    Он смял ее губы глубоким нетерпеливым поцелуем, но руки его были нежны. Они бережно подняли ее и опустили на кровать, а глаза глядели в ее глаза, потемневшие от желания. Его рот оторвался от ее губ и скользнул вниз, где под тонкой тканью ждали его ласки напряженные соски ее грудей. Ее бедра выгнулись, а пальцы впились в его спину, когда наслаждение молнией пронзило все ее существо.
    Он спустился еще ниже, где его руки ловко отстегнули ее чулки и сняли их медленно, так что губы успевали испещрить каждый новый дюйм оголенной плоти жгучими поцелуями. Казалось, от него не укроется ни одна родинка, ни одна складка на ее теле. Его проворные игривые пальцы были повсюду, и от его прикосновений в голове у нее звучала музыка. Ее тело стало жарким, пульсирующим страстью, не уступающей его страсти. Он довел себя до безумия, глядя на нее, на то, что творит его близость с ее глазами, лицом, телом. Желание. Возбуждение. Наслаждение. От него к ней и обратно. Знакомые чувства. Да, они узнали друг друга. Это было что-то привычное и вместе с тем поражающее новизной и восхитительной свежестью, точно увлекательное приключение.
    Он упивался, лаская ее гладкую кожу, ее напряженное, изгибавшееся от его прикосновений тело. В мягком свете ночника он убрал тонкую преграду из кружева, разделявшую их. Обнаженная, она одним рывком спустила с него брюки, и он, чувствуя, что теряет контроль над собой, стиснул ее в объятиях и прорвался за последнюю черту. Она вскрикнула — пораженно и беспомощно, ее глаза вспыхнули и потухли, а рука, лежавшая на его плече, безвольно опустилась. Он входил в нее медленно и бережно, снова и снова шепча ее имя, пока кровь, ревевшая в ушах, и ее содрогания торопили его. Любовь требовала от него нежности.
* * *
    Она лежала в кровати Брэди, под его одеялом. За окном чирикал воробей, возвещая приход нового дня. Ночью в комнату пробрался Конг и занял свое привычное место в изножье кровати. Ванесса лениво открыла глаза и увидела лицо Брэди всего в паре дюймов от себя. Он крепко спал, размеренно и глубоко дыша. Его руки до сих пор обнимали ее за талию. Во сне он больше напоминал мальчика, которого она помнила, чем мужчину, которого она начинала узнавать. И она пока не была уверена, что любит мужчину, а не мальчика.
    Она слегка погладила его по волосам, упавшим на лоб. Если она в чем и была уверена, так это в том, что совершенно счастлива. И этого пока было достаточно. И даже более чем достаточно. Ночью он показал ей, как прекрасна может быть любовь, когда люди стараются доставить друг другу удовольствие. И как хорошо, когда у них это получается. Что бы ни случилось завтра или через год, она никогда не забудет их первой ночи.
    Боясь разбудить его, она легко коснулась губами его губ, но даже столь беглое прикосновение взбудоражило ее. Поколебавшись, она провела кончиком пальца по линии его плеч и далее по спине. Желание росло и разливалось у нее внутри.
    Брэди спал и видел сон. Даже во сне он понимал, что это лучший сон его жизни. Ему снилась Ванесса. Они лежали в постели под теплым одеялом, и ее прекрасные пальцы нежно поглаживали его. Он чувствовал на губах ее мягкий сладкий поцелуй. Он обнял ее, и она изогнулась в его руках. Когда она тихонько позвала его — раз, второй, — ее слова проникли сквозь дымку сна. Он открыл глаза и увидел ее.
    Она улыбалась, и это был не сон. В ее дымчато-зеленых глазах темнела страсть. Ее стройное нежное тело прижималось к нему.
    — Доброе утро, — пробормотала она, — я не знала…
    Он закрыл ей рот поцелуем. Сон и реальность смешались.
    Солнце было уже высоко, когда он спросил:
    — А что ты говорила?
    Она лежала на нем, слушая, как бьется сердце у него в груди.
    — Что я говорила? — не сразу вспомнила она. — Ах да! Я хотела спросить, есть ли у тебя с утра пациенты.
    — Сегодня воскресенье и приема нет. Но я должен съездить в больницу — проверить, как там мистер Бенсон и еще несколько человек. А у тебя какие планы?
    — Ничего особенного. Уроки. Теперь у меня десять учеников.
    — Десять? — В его вопросе было больше насмешки, чем удивления.
    Она поерзала, положила руки под голову.
    — Родители одолели меня вчера на пикнике.
    — Десять учеников, — усмехнулся он. — Целый класс. Так ты и застрянешь в Хайтауне.
    — На все лето, по крайней мере. Я еще не решила, поеду ли осенью в турне.
    «То есть у меня есть лето, чтобы уломать ее», — смекнул Брэди.
    — Как насчет ужина?
    — Мы пока даже не завтракали.
    — Нет, вечером. Давай устроим свой пикник из остатков еды — только ты и я.
    Только ты и я.
    — Конечно давай.
    — Вот и хорошо. А теперь предлагаю правильно начать день.
    Она щелкнула языком и прижалась губами к его груди.
    — Мне кажется, мы его уже начали.
    — Нет, я имею в виду, не потрешь ли ты мне спинку?

    Ванесса поняла, что быть одной в доме не так уж плохо. Когда Брэди отвез ее домой, она надела джинсы и свитер и собралась провести день за фортепиано — позаниматься, продумать уроки и — если будет настроение — посочинять. На сочинение музыки у нее никогда не хватало времени. Но теперь у нее было целое лето. Пусть на уроки с учениками будет уходить десять часов в неделю и еще столько же на подготовку к ним, у нее все равно останется масса времени, которое можно будет посвятить ее первой любви. Да, первой ее любовью все-таки был Брэди. И первым любовником. И скорее всего, последним. Он любит ее. Либо верит, что любит. Он ни за что не сказал бы «люблю», если бы сам не верил. И она не сказала бы. Прежде чем рискнуть произнести эти три слова, она подумала и решила, что этим не навредит ни себе самой, ни ему, ни остальным. Возможно, она ошиблась и тем самым поставила под угрозу свое будущее. Но сейчас ей не хотелось загадывать на будущее. Не сегодня. Ей хотелось наслаждаться сегодняшним днем.
    Ванесса направилась в музыкальную комнату, но тут зазвонил телефон. В гостиницах у нее выработалась привычка не подходить к телефону, чтобы лишний раз не отвлекаться. Она подождала, надеясь, что звонки прекратятся, — но звонивший был настойчив. На пятой трели она сняла трубку.
    — Алло?
    — Ванесса? Это ты?
    — Да. Фрэнк? — Она узнала нервный голос преданного ассистента отца и даже представила себе, как он сейчас потирает взмокшую от волнения обширную лысину. — Как дела, Фрэнк?
    — Хорошо, спасибо. А ты, ты как?
    — Все в порядке. — Она улыбнулась. Ей нравился Фрэнк, хотя отец терпел его лишь потому, что тот был готов работать сорок восемь часов в сутки и никогда не жаловался. — Как твой новый протеже?
    — Протеже? Ах, Франческо? Блестяще, просто блестяще. Правда, он чертовски капризен, но это из-за темперамента. Он будет играть на благотворительном концерте в Кордине.
    — В пользу детей-инвалидов, который организует фонд принцессы Габриэллы?
    — Да.
    — Я уверена, что он не подведет.
    — Нет, конечно, никто не сомневается. Но видишь ли, принцесса… — он замялся, — в общем, она просила меня — лично, — чтобы я уговорил тебя принять участие.
    — Фрэнк… Я не знаю. Я пока не решила, вернусь ли я вообще на сцену.
    — Ванесса, не шути так. С твоим талантом…
    — Вот именно — с моим талантом, — нетерпеливо перебила она. — Не пора ли понять, что это мой талант?
    — Э-э… — он снова замялся, — я знаю, что отец бывал иногда жесток к тебе, но это потому, что ему было хорошо известно, какими способностями ты обладаешь.
    — Можешь не объяснять, Фрэнк.
    — Да-да, конечно.
    Ванесса глубоко вздохнула. Нехорошо было с ее стороны отыгрываться на беззащитном Фрэнке, чем частенько грешил ее отец.
    — Я понимаю, в каком положении ты находишься, Фрэнк, но я уже направила принцессе свои извинения и пожертвование.
    — Я в курсе. Поэтому она и связалась со мной — добраться до тебя она не смогла. И хотя я не твой официальный менеджер, она знает, что мы поддерживаем отношения, так что…
    — Если я решу вернуться на сцену, Фрэнк, то ты будешь моим менеджером, — пообещала Ванесса.
    — Да-да, я тебе очень признателен, но все-таки этот концерт очень важен, — гнул свое Фрэнк, — и принцесса настаивает. Тебе ведь не нужно будет играть целую программу, они просили два номера, но даже один — и то будет хорошо. Твое имя в программе привлечет огромное внимание к этому событию, и… — он должен был сделать паузу, потому что ему не хватило воздуха, — поможет несчастным детишкам.
    — И когда концерт? — спросила Ванесса, готовая сдаться.
    — В будущем месяце.
    — В будущем месяце? — Она закатила глаза. — Да уже почти будущий месяц, Фрэнк.
    — В третью субботу июня.
    — Через три недели. — Она протяжно вздохнула. — Ну ладно, хорошо. Только для тебя, Фрэнк.
    — Ванесса, не могу выразить тебе своей…
    — Ах, Фрэнк, не стоит.
    — Ты можешь жить во дворце сколько захочешь.
    — Нет. Я останусь только на одну ночь после концерта. Подробности направь мне сюда по почте. И передай мои лучшие пожелания ее высочеству. Пока, Фрэнк, увидимся через три недели.
    Она повесила трубку. Странно, что она не разволновалась при мысли о предстоящем выступлении, да еще в таком огромном зале, как в Кордине. А что, если у нее снова заболит желудок? Что ж, она как-нибудь переживет, ей не привыкать. Наверное, это судьба, что Фрэнк позвонил ей именно сейчас — когда она балансирует на невидимой границе, не зная, идти ли ей вперед, оставаться на месте или повернуть назад. Но решение все-таки придется принять, и она надеялась, что это будет верное решение. Думая так, Ванесса отправилась заниматься.
    Когда вернулся Брэди, она играла — незнакомая романтическая музыка лилась в открытые окна. В цветах жужжали шмели, трещала газонокосилка, и звучала музыка. Ну не чудо ли? Женщина с маленьким ребенком, проходившая мимо, остановилась и слушала.
    Дверь была незаперта. Он вошел и, стараясь не шуметь, поднялся по лестнице. Ему казалось, что он идет сквозь поток звуков. Она не увидела его. Она сидела с закрытыми глазами и загадочно улыбалась. Казалось, будто образы, живущие в ее воображении, переливались по пальцам на клавиши. Музыка была медленная, мечтательная и полная такой внутренней страсти, что у Брэди захватило дух.
    Закончив, Ванесса открыла глаза и посмотрела на него. Она ничуть не удивилась — будто знала, что он здесь.
    — Привет.
    Подходя к ней, он даже не был уверен, что сможет заговорить.
    — Это просто чудо. — Он снял ее руки с клавиш. — Там на улице стоит женщина и слушает. Я видел ее, когда проезжал мимо, и мне показалось, что у нее щеки мокрые от слез.
    — О, это самый ценный комплимент. Значит, тебе понравилось?
    — Очень. Как называется эта музыка?
    — Пока не знаю. Я работаю над ней последнее время, и до сегодняшнего дня не вполне ладилось.
    — Ты сама это сочинила? — На подставке стоял исписанный лист нотной бумаги. — Я и не знал, что ты пишешь музыку.
    — Надеюсь, мне удастся закончить эту вещь. — Ванесса потянула его за руку, усаживая рядом. — Может, поцелуешь меня для начала?
    — По меньшей мере. — Он крепко поцеловал ее теплыми губами. — И давно ты сочиняешь?
    — Уже несколько лет — когда удавалось улучить минутку, свободную от репетиций, выступлений, занятий и переездов. А это удавалось крайне редко.
    — Но на дисках ничего не выходило.
    — Нет. У меня нет ни одного законченного сочинения. А ты откуда знаешь?
    — У меня есть все твои записи, — ответил Брэди, но, увидев ее самодовольную улыбку, поспешил прибавить: — Но я их, конечно, не слушаю. Ой! — вскрикнул он, ощутив удар локтем по ребрам. — А ты любишь сочинять?
    — Еще бы! Это я люблю больше всего. Только, как я сказала, времени не хватает.
    — Пойдем. — Он встал и потащил ее за собой.
    — Куда?
    — Сядем на диван, там удобнее. — Усадив ее, он устроился рядом, положил руки ей на плечи и, внимательно глядя ей в лицо, велел: — Ну, рассказывай.
    — О чем?
    — Я хотел подождать, пока ты выздоровеешь. — При этих словах она сразу насторожилась. — Чего ты так испугалась? Как друг, как врач и как любящий тебя человек я хочу знать, почему ты заболела. Я хочу сделать все, чтобы это не повторилось.
    — Но ты сам сказал, что я уже выздоровела.
    — Случается, что язвы рецидивируют.
    — Не было у меня никакой язвы.
    — Ты можешь сколько угодно отрицать очевидное — однако факты от этого не изменятся. Расскажи мне, как ты жила в последние годы.
    — Ездила, выступала, — устало вздохнула Ванесса. — Какая связь между сочинением музыки и всем этим?
    — Прямая, Ван. Нервное перенапряжение вызывает язву. Отчаяние, гнев, обида накапливаются внутри, не находя выхода, — отсюда и язва.
    — Я ничего в себе не коплю. — Ванесса вздернула подбородок. — Тебе ли этого не знать, Брэди? Да спроси кого хочешь — мой темперамент известен на трех континентах.
    — Не сомневаюсь, — кивнул он. — Однако своему отцу ты никогда не осмеливалась его показывать.
    На это ей нечего было возразить. Это была правда.
    — Так чего тебе хотелось — сочинять или выступать?
    — Оба эти занятия можно совмещать. Это вопрос самодисциплины и личных предпочтений.
    — И что же ты предпочитала?
    Она смущенно поерзала:
    — Выступать, конечно. Разве это не ясно?
    — Еще раньше ты говорила, что ненавидишь выступать.
    — Когда это я такое говорила?
    — Я помню. Так почему?
    Она встала и пустилась шагать по комнате. Теперь это не имеет никакого значения. Но он сидел тут и смотрел на нее. Опыт подсказывал, что он не отстанет, пока не докопается до правды.
    — Ладно. Выступать мне никогда не нравилось, — призналась Ванесса.
    — То есть ты не хотела играть?
    — Нет, я не хотела выступать. У артистов это называется «боязнь сцены». Это глупая, детская болезнь, но мне так и не удалось ее перерасти.
    — Чего же здесь глупого? Если тебе не нравилось выступать, надо было бросить. Ах да, — вдруг вспомнил он, — твой отец…
    — Да, в этом была вся его жизнь. — Она села на ручку кресла, затем снова нервно вскочила. — Он все отдал моей карьере. Меня он не понимал. Чего я боюсь, почему не могу выступать…
    — Вот ты и заболела.
    — Я никогда не болела. Я не отменила ни одного выступления из-за болезни.
    — То есть ты выступала, подрывая свое здоровье. Черт побери, Ван, у него не было права заставлять тебя.
    — Но это же отец… Я ему многим обязана.
    «Сукин сын, эгоист», — подумал Брэди.
    — А он не пробовал тебя как-нибудь лечить?
    — Лечить? Как болезнь? Он не выносил болезни и слабости. В этом, наверное, была его слабость. Он был из тех, кто отказывается признавать неудобные для него вещи. Их просто не существовало. — «Ну, вроде моей матери», — подумала про себя Ванесса и продолжала: — С ним бесполезно было разговаривать о моих страхах. Он не понимал. А я всякий раз перед выступлением твердила себе: все обойдется, сегодня этого не случится, мне не будет страшно. — Ванесса поежилась. — Но за кулисами все повторялось снова и снова — дрожь, холодный пот и дурнота до отчаяния. Впрочем, стоило мне начать играть, как все прекращалось, а после концерта я снова убеждала себя, что этого больше не будет.
    Брэди внутренне негодовал, представляя, как ей приходилось мучиться — раз за разом, год за годом.
    — А тебя не посещала простая мысль, что он выпивает из тебя все соки?
    — Да, — уныло ответила она. — Но кроме него, у меня никого не было, а у него была только я. В последний год, несмотря на болезнь, он запрещал мне отменять концерты, чтобы ухаживать за ним. Он не принимал лекарств, терпя жуткие боли. Ты понимаешь, что такое терминальная стадия рака. Под конец его забрали в больницу, но, конечно, там уже ничем не смогли помочь. Я разъезжала с концертами — потому что он настоял, — но при первой возможности срывалась и летела в Женеву, где он лежал в клинике. Меня не было с ним, когда он умер. Я была в Мадриде. Концерт прошел с большим успехом.
    — Неужели ты себя за это винишь?
    — Нет, но мне очень жаль. — Ее глаза говорили об этом лучше всяких слов.
    — И что ты теперь собираешься делать?
    Ванесса посмотрела на свои руки, сжимая и разжимая кулаки.
    — Пока не знаю. Когда я приехала, я чувствовала страшную усталость. Мне требовалось время для отдыха. Мне до сих пор нужно время — чтобы понять, что я чувствую, чего хочу, куда двигаюсь. — Она подошла к нему и взяла его лицо в свои ладони. — Я не хотела увлекаться тобой, знала, что это сильно осложнит мне жизнь. И я не ошиблась. Но когда я проснулась сегодня утром в твоей кровати, я почувствовала себя счастливой. Я не хочу этого лишиться.
    Брэди взял ее за запястья:
    — Я люблю тебя, Ванесса.
    — Тогда помоги мне. — Она, будто ждала этого жеста, с готовностью прижалась к нему. — Будь со мной.
    Он поцеловал ее голову:
    — А я никуда не еду.

Глава 10

    — Пациентов больше нет, доктор Такер.
    — Что? — Брэди, читавший карту, поднял голову от стола и посмотрел на свою ассистентку. — Что вы говорите?
    — Пациентов на сегодня больше нет. — Она повесила сумку на плечо. — Мне закрывать?
    — Да. Спасибо. До завтра.
    Затем он вполуха слышал грохот ящиков и щелканье замков. Четвертый двенадцатичасовой рабочий день подошел к концу. Четвертый день подряд длиной двенадцать часов. Пусть Хайтаун маленький провинциальный город, но работы у местного семейного врача здесь было не меньше, чем у главного врача в крупной клинике Нью-Йорка. Обычный поток пациентов на приеме, а также вызовы на дом резко возросли, неделю назад началась вспышка ветрянки и острого фарингита — полгорода чесалось и хрипело. Кроме того, он должен был вести обычную бумажную работу и ездить в больницу, и в результате у него не оставалось времени даже нормально поесть. Брэди успел уже сто раз пожалеть, что в приемной они держат игрушки и надувные шары для маленьких пациентов, а не леденцы, как раньше. Он мог неделю обходиться полуфабрикатами, разогретыми в микроволновке, и спать урывками, но он не мог долго обходиться без Ванессы. Со дня свадьбы их родителей они почти не виделись — с того уик-энда, который они провели в постели. Три раза он отменял их свидания, понимая, что для некоторых женщин этого было бы достаточно, чтобы прекратить отношения. Пусть заранее составит себе представление о том, каково быть женой врача, что это сулит много неудобств — отмена обедов, ночные вызовы и отсроченный отпуск.
    Он закрыл карту и потер глаза. Она выйдет за него замуж. Он так решил. Если только ему удастся урвать минутку, чтобы сделать ей предложение.
    Брэди взял со стола открытку из Мексики — закат на море, пальмы, песок. «Ты отдыхай там получше, папочка, — мысленно обратился он к отцу, рассматривая открытку, — потому что, когда ты вернешься, мы с тобой посчитаемся». Интересно, захочет ли Ванесса поехать в тропики в их медовый месяц? Мексика, Багамы, Гавайи… Солнце, ленивые дни на пляже… Горячие страстные ночи. Нет, загадывать пока рано. Какой же медовый месяц до свадьбы? А свадьбы не может быть, пока не уломаешь женщину выйти за тебя замуж. Ах, если бы они были женаты, он мог бы сейчас отвезти свои усталые кости домой. Пока он не увидел ее, он и не знал, как ему хочется иметь свой дом, как у всех, — любимая женщина и их дети, Рождество и воскресные обеды.
    Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Он видел это все прямо как наяву, только наяву так не бывает. Но сейчас он слишком устал, чтобы смотреть правде в глаза. Он слишком нуждался в ней, чтобы помнить о благоразумии.
    Стоя в дверях, Ванесса наблюдала за ним со смесью удивления и благоговения. Это же Брэди. Ее Брэди. Но таким она его еще не видела — серьезным и деловым, в белом халате, среди своих дип ломов и сертификатов, развешанных по стенам. На столе лежала аккуратная стопка бумаг, из кармана торчал офтальмоскоп. В этом Брэди не было ничего от юнца, готового чуть что показать всему миру удар левой. Это был солидный, надежный мужчина, которому люди доверяли свое здоровье. Он, как говорится, заполнил свою нишу.
    Он принял решение и нашел свое место в жизни, а она? Она по сей день колебалась. Но вот насчет Брэди она не мучилась сомнениями — он ее неотразимо притягивал. Она всегда к нему возвращалась.
    С легкой улыбкой на лице она вошла в кабинет.
    — Вы заняты, доктор Такер?
    — Что? — Глаза Брэди распахнулись от изумления. Он смотрел на Ванессу, не вполне понимая, грезит он или все происходит наяву. Нет, настоящая Ванесса стояла у стола, в легкой блузке и брюках, и улыбалась.
    — Привет, — сказала она, ставя на стол корзинку. — Я уж подумала, не уйти ли мне… У тебя был такой грозный вид… Я даже испугалась.
    — Испугалась?
    — Ну да. Я боюсь врачей. У них шприцы, иглы, они говорят непонятные слова и потом вписывают их в какие-то таблицы неразборчивым почерком.
    — Хм, — сказал Брэди. — Может быть, мне снять халат?
    — Нет, не стоит. Халат, пожалуй, мне нравится. Только не засовывай мне в рот свой шпатель. Кстати, твоя ассистентка сказала мне, что прием на сегодня закончен. Я столкнулась с ней в дверях, когда она уходила.
    — В общем, да, — подтвердил Брэди, чувствуя, что писанину придется отложить. — А что в корзинке?
    — Всякая еда. Раз ты не приезжаешь ко мне домой, я решила узнать, не примешь ли ты меня здесь.
    — По удивительному совпадению я сейчас совершенно свободен. — Стоило ему взглянуть на Ванессу, и усталости как не бывало. Она не нанесла макияж, и на переносице была хорошо заметна россыпь веснушек. — Ну что ж, расскажи, какие у тебя проблемы.
    — Видите ли, доктор, — начала Ванесса, садясь на стул напротив, — у меня что-то с головой. Страшная рассеянность. Начав какое-то дело, я останавливаюсь и забываю, что я делала, и сижу, уставившись в пустоту.
    — Хм…
    — А еще эти боли, — она положила руку на грудь, — вот здесь, и очень сильное сердцеби ение.
    — Ага…
    — А по ночам, — она закусила нижнюю губу, — я вижу сны.
    — Вот как? — Он поднялся и пересел на угол стола, ловя легкий, летучий аромат ее духов. — Какого рода сны?
    — Личного. — Она надула губы.
    — Но я же врач.
    — Да? А почему тогда вы не предлагаете мне раздеться?
    — Хороший вопрос. — Он встал со стола и взял ее за руку. — Идемте со мной.
    — Куда?
    — Ваш случай требует полного осмотра.
    — Брэди…
    — Для вас я доктор Брэди. — Он включил свет в соседнем кабинете. — Так где, вы говорите, у вас болит?
    Она смерила его долгим внимательным взглядом.
    — По-моему, вы злоупотребляете медицинским спиртом, доктор.
    Он толкнул ее к кушетке.
    — Расслабьтесь. Я вам помогу, ведь недаром меня называют доктор Неболит. — Он вынул свой офтальмоскоп и посветил ей в глаза. — Так, глаза определенно зеленые.
    — Ах, какое облегчение.
    — А что я говорил? Расстегните блузку, я проверю ваши рефлексы.
    — Что ж… — она задумчиво провела языком по кромке верхних зубов, — раз я пришла… — Ее пальцы стали неторопливо расстегивать пуговицы. Из-под блузки сверкнул прозрачный голубой шелк.
    Он не дыша смотрел, как она раздевается.
    — С виду вы совершенно здоровы. Я бы даже сказал, вы выглядите великолепно.
    — Но у меня боли в этом месте. — Она прижала его руку к груди. — Чувствуете? Сердце стучит как сумасшедшее.
    — Ага, — согласился он, смакуя свои ощущения. — Думаю, что это заразно.
    — У меня жар, — пробормотала Ванесса, — и слабость в ногах.
    — Без сомнения, заразное заболевание. — Он пальцем спустил одну шелковую бретельку. — Вам нужно в карантин.
    — Надеюсь, вместе с вами?
    Он расстегнул ей брюки.
    — А это идея. — Когда он наклонился, чтобы расстегнуть сандалии, вторая бретелька соскользнула с плеча.
    — Так что со мной, доктор? — спросила она хриплым прерывистым голосом.
    Он стянул с нее брюки.
    — Моцарт-грипп.
    — Ах вот оно что… — Она обвила руками его шею. Сто лет, кажется, прошло с их последнего объятия. Он ткнулся губами в ямочку на ее шее. — А вы мне поможете, доктор?
    — А я что делаю?
    Его губы скользнули вверх и нашли ее губы. Это было как вернуться домой, ибо он чувствовал, что там и есть их законное место. Она прильнула к нему, смакуя его вкус, и их вздохи и шепот смешались. Чем бы она ни болела, он все-таки был для нее лучшим лекарством.
    — Мне уже лучше, — промычала она, прикусывая его губу, — но нужно еще.
    — Ван?
    Она с улыбкой перебирала его волосы, и в ее глазах лучился теплый свет. Он видел себя там, в ее дымчатых глазах. Все, чего он когда-либо желал, к чему стремился, о чем мечтал, — все было там. В долю секунды дразнящее влечение обернулось мучительной тягой, и он со стоном впился в ее губы: на этот раз он не будет с ней терпелив. Такая перемена удивила ее, но совсем не испугала; его внезапная и отчаянная горячность захватила ее и увлекла. Она прильнула к нему, повторяя про себя, точно в бреду: еще, еще, еще. Казалось, она никогда не насытится его бешеным желанием. Ее руки стаскивали с него халат и футболку, пока зубы кусали его рот. Страсть разгоралась в ней, точно полыхающий огонь. Ей хотелось осязать его плоть, его жаркую плоть, отведать ее вкус и ощутить на своих губах.
    Не в силах более сдерживаться, он опрокинул ее на узкую кушетку и сорвал шелковую майку. Его жадные руки были повсюду, пока она покрывала жгучими поцелуями его лицо, плечи и грудь, сводя его с ума. Грохот ее пульса у него под пальцами отдавался в ушах, когда он схватил ее за бедра и раздвинул их, понимая, что если он сейчас не возьмет ее, то умрет от желания. Она выгнулась навстречу, впуская его. А он видел только ее, с пышными волосами, струящимися по плечам, точно полноводная река; ее нежное, бледное в ярком свете тело. Ее лицо светилось силой, которой он раньше не ведал. Это было чудо. И торжество. Не помня себя, она подчинилась своему счастью. Никакая музыка не могла быть столь волнующей и страстной. Дрожа и задыхаясь, она требовала еще. И в этой жадности была свобода. Экстаз от понимания, что нет пределов ее жадности, но также и щедрости. Сердце грохотало у нее в ушах. За миг до того, как они вместе достигли пика, она ощупью нашла его руки, их пальцы сплелись.
    Затем они, влажные и обмякшие, держали друг друга в объятиях. Сердце у нее забилось ровнее, головокружение прошло. Она имела право гордиться собой — она сумела доставить удовольствие ему и себе. Это был совершенно новый и необыкновенный опыт.
    — Доктор, — шепотом позвала Ванесса, кусая его за ухо.
    — М-м-м… — Он открыл сонные глаза.
    — Я чувствую себя гораздо лучше.
    — Хорошо. — Он сделал глубокий вдох и выдох — единственное физическое упражнение, доступное ему в течение последних нескольких дней. — Помни, что твое здоровье — это моя забота.
    — Я очень этому рада. — Она пощекотала ему грудь, и его мышцы под ее пальцами мгновенно напряглись. — Потому что мне потребуется еще не один лечебный сеанс. — Кончик ее языка пробежался сверху вниз по его шее. — Я все еще чувствую боль.
    — Прими две таблетки аспирина, а через час позвони мне.
    От ее приглушенного и хриплого смеха кровь у него вскипела.
    — Я думала, ты примешь участие. Боже, какой ты вкусный. — Она медленно целовала его лицо, а затем впилась глубоким поцелуем ему в рот. Рука ее тем временем скользнула вниз, проверяя его готовность. Проверка показала, что его участие не исключено. Она внутренне возликовала. Это не укрылось от внимания Брэди, который еще пару минут назад готов был уснуть, довольный, но теперь от его сонливости не осталось и следа.
    — Ванесса… ты играешь с огнем…
    — Ага, — она куснула его за губу, — пусть вспыхнет пламя!
    К их обоюдному удовольствию, пламя вспыхнуло.
    — Боже, — сказал Брэди, когда уже мог говорить, — я поставлю у этой кушетки бронзовую табличку.
    — Кажется, я здорова, — заявила Ванесса, откидывая волосы, и встала. — На сегодня.
    Он, с тихим вздохом, спустил ноги.
    — Вот погоди, я пришлю тебе счет.
    — Буду ждать с нетерпением. — Она вручила ему брюки, затем надела шелковую майку. — Подумать только, я ведь собиралась всего лишь накормить тебя бутербродами.
    — Бутербродами? — Он застегнул молнию на джинсах. — А еще что-нибудь есть?
    — Картошка фри.
    У Брэди потекли слюнки.
    — Отлично. Считай, что ты полностью оплатила счет.
    — То есть ты хочешь сказать, что проголодался?
    — Я с утра ничего не ел. Ветрянка, будь она проклята, — объяснял Брэди, пока она застегивала блузку. — За бутерброд с ветчиной я готов ноги целовать тому, кто мне его даст.
    — Звучит заманчиво, — оценила Ванесса, надевая сандалии. — Подожди, я принесу корзинку.
    — Нет, — он удержал ее за руку, — боюсь, завтра моя ассистентка откроет дверь и упадет в обморок.
    — Хорошо. Тогда берем корзинку и едем ко мне, — предложила Ванесса. — Поесть, кстати, можно и в постели.
    Она подняла с пола его футболку и потерлась щекой о мягкую ткань.
    — Правильно мыслишь, — похвалил Брэди.

    Час спустя они лежали растянувшись на постели Ванессы, и Брэди допивал последние капли шардоне. Ванесса нашла в доме свечи и расставила их у себя в комнате. Теперь они подмигивали им под тихую музыку Шопена, звучавшую по радио у кровати.
    — Самый лучший пикник в моей жизни, — сказал Брэди, — если не считать еще одного потрясающего пикника. Это когда мне было тринадцать лет и мы с приятелями совершили набег на девчачий скаутский лагерь.
    — Мне рассказывали. — Ванесса подобрала последний ломтик картошки, подумала и разломила его надвое. — Ты был несносный мальчишка. — Самой Ванессе в детстве было недосуг ездить в лагеря.
    — Может быть. Зато мне повезло увидеть голую Бетти-Джин Баумгартнер. Ну ладно — почти голую. В купальнике то есть. Для тринадцати лет очень сексапильно. Потрясающее зрелище.
    — Паршивец.
    — Это все гормоны. На твое счастье, у меня их полно. — Брэди с довольным вздохом откинулся на подушки. — Пусть они и не такие свежие.
    Чувствуя себя романтической дурочкой, она наклонилась, чтобы поцеловать его колено.
    — Я по тебе скучала, Брэди.
    — Я по тебе тоже скучал. Но я не виноват, что эта неделя выдалась такой сумасшедшей.
    — Я знаю. Ветрянка. У меня она двоих учеников подкосила. Еще я слышала, что ты принял роды — мальчик семь фунтов шесть унций, вырезал пару гланд… Зашил рану на руке Джека, вправил вывихнутый палец… И это все помимо ежедневного кашля, чихания, ангины и профилактических осмотров.
    — А ты откуда знаешь?
    — У меня свои источники информации, — усмехнулась она, касаясь его щеки. — Ты, наверное, страшно устал.
    — Было дело. Но потом тебя увидел и все прошло. Так или иначе, скоро приедет отец и мне полегчает. Ты получила от них открытку?
    — Да, получила сегодня. — Она откинулась на подушку с бокалом вина в руке. — Пальмы, пляж, марьячи и закатное солнце. Похоже, медовый месяц задался.
    — Надеюсь. Потому что, когда они приедут, мы с ними поменяемся.
    — Как это?
    — Я хочу уехать куда-нибудь с тобой, Ван. — Он поднес ее руку к губам и поцеловал. — Куда ты захочешь.
    — Уехать? — переспросила она, а его нервы затрепетали. — Зачем?
    — Потому что я хочу побыть с тобой вдвоем, только вдвоем, как никогда еще не было.
    — Мы сейчас вдвоем.
    Он взял у нее бокал и поставил на тумбочку, туда же поставил и свой.
    — Ван, я хочу, чтобы ты стала моей женой.
    Она не удивилась — она ждала этого с тех пор, как прозвучало слово «люблю». Страха она тоже не почувствовала, вопреки своим подозрениям. Но его слова смутили ее. Речь о браке заходила и раньше, но тогда они были детьми и совместная жизнь представлялась им прекрасной мечтой. Теперь она знала, что брак — это труд, обязательства, общие взгляды.
    — Брэди, я…
    — Я планировал, что все будет не так, — перебил он, — я хотел, чтобы все было по-другому: я хотел преподнести тебе кольцо, произнести романтическую речь. И вот выдался подходящий случай, а кольца у меня нет, и все, что я могу тебе сказать, так это что я тебя люблю, всегда любил и буду любить.
    — Брэди, ничего более романтичного и представить себе нельзя. Как бы мне хотелось согласиться. Я только сейчас поняла, как я на самом деле этого хочу.
    — Ну так соглашайся.
    Она подняла на него свои большие и влажные от слез глаза:
    — Я не могу. Это слишком скоро. Нет, — она заторопилась, боясь, что он сейчас взорвется, — я знаю, ты скажешь, что мы знаем друг друга почти всю жизнь. И это правда. Но в некотором смысле мы встретились всего несколько недель назад.
    — Для меня всегда существовала только ты, — медленно проговорил он. — Я был с другими женщинами, но думал о тебе. Твой призрак преследовал меня повсюду, и всякий раз, когда я протягивал руку, чтобы коснуться его, он исчезал.
    Никакие другие слова не могли бы сильнее тронуть и разжалобить ее, однако она проявила настойчивость.
    — С возвращением сюда моя жизнь пошла кувырком. Я и не думала тебя когда-нибудь снова встретить. Во всяком случае, я не думала, что наша встреча будет иметь какое-то значение, пробудит старые чувства. Но все вышло иначе и стало еще сложнее.
    — Отчего же сложнее? Разве не наоборот?
    — К сожалению, нет. Я не могу выйти за тебя замуж, Брэди, пока, глядя в зеркало, не увижу там себя.
    — Я ни черта не понимаю, о чем ты говоришь.
    — Еще бы! — Она судорожно провела рукой по волосам. — Я и сама едва понимаю. Но только знаю, что не могу дать тебе того, чего ты хочешь. И смогу ли когда-нибудь — большой вопрос.
    — Мы созданы друг для друга, Ван. — Ему приходилось сдерживаться, чтобы не закричать. — И ты прекрасно это знаешь!
    — Да. — Она сама нестерпимо страдала, причиняя ему боль. — Но, Брэди, пожалуйста, давай не будем об этом. Я не могу сейчас говорить о замужестве и обсуждать планы на будущее.
    — На этот раз ты от меня не ускользнешь, — предупредил он. — Я тебя не отпущу. Если ты уедешь тайком, я тебя догоню, где бы ты ни была.
    — Ты мне угрожаешь?
    Гордость боролась в ней с сожалением.
    — Да.
    — Я этого не люблю, Брэди. — Она вызывающе и раздраженно откинула назад волосы. — Не забывай об этом.
    Он схватил ее за плечи и нарочито небрежным движением притянул к себе.
    — Ты принадлежишь мне, Ванесса. Рано или поздно я заставлю тебя это понять.
    По ее спине пробежала дрожь, как всегда, когда она видела опасный огонь в его глазах. Но подбородок упрямо задрался вверх.
    — Я принадлежу только себе, Брэди, и заруби это на носу. Тогда, может быть, у нас что-то получится.
    — У нас обычно неплохо получается. — Его рот имел вкус гнева, отчаяния и желания. — Ты не станешь этого отрицать.
    — Вот и хорошо, и этого пока достаточно. Я здесь, с тобой. — Ее глаза потемнели, как и его глаза. В них горела решимость. — И пока я здесь, никого и ничего другого не будет. — Ее руки потянулись, чтобы обнять его. — Нам и этого хватает.
    Ничего подобного. Когда он бросился на нее, жадно сминая ее губы свои ртом, с кипящей кровью, он понимал, чего им не хватает.
    Она проснулась утром одна и, чувствуя его запах на остывающих простынях, подумала, что им всегда будет мало.

Глава 11

    «Неплохо», — думала Ванесса, слушая, как Энни, пыхтя и останавливаясь, играет одну из своих любимых композиций Мадонны. Мелодия была хоть и запоминающаяся, но играть ее начинающим было непросто, и потому ей пришлось упростить оригинал, чтобы неумелые пальцы Энни могли справиться с исполнением. К чести Энни, она была самой усердной среди учеников Ванессы и за последнее время сильно прибавила в технике. Ванесса не могла не признать, что ее отношение к преподаванию изменилось. Она и не думала, что ей понравится учить детей музыке. У нее было чувство, что она делает что-то полезное — небольшое, но важное дело. В занятиях с детьми была еще одна положительная сторона: они отвлекали ее от мыслей о Брэди. По крайней мере на час или два в течение дня.
    — Молодец, Энни, — похвалила девочку Ванесса, когда та закончила.
    — Я до конца сыграла, вы слышали? — Удовольствие на лице Энни стоило нескольких фальшивых и пропущенных во время исполнения нот. — Я могу повторить.
    — На следующей неделе. — Ванесса услышала, как хлопнула входная дверь. — Занимайся дома. Привет, Джоани.
    — Привет! Я слышала музыку. — Джоани поудобнее взяла Лару, сидевшую у нее на руках. — Энни Крэмптон, это ты играла?
    — Да, — ответила Энни, сверкая брекетами. — Я сыграла все от начала до конца, и мисс Секстон сказала, что я молодец.
    — И правда. Я тебе просто завидую. Меня-то она ничему не смогла научить.
    — Миссис Найт ленилась заниматься, — пояснила Ванесса.
    — А я не ленюсь. И мама говорит, что за три недели я выучила больше, чем раньше за год. — Энни собрала свои ноты. — До свидания, мисс Секстон.
    — Она и вправду хорошо играет, — сказала Джоани, когда за Энни закрылась дверь. — А как другие твои ученики? Сколько у тебя их, кстати?
    — Учеников у меня под завязку — двенадцать человек. — Ванесса взяла Лару за руку и потерлась носом о ее носик. Лара захихикала. — Все они довольно неплохо учатся. Представляешь, я проверяю их руки, прежде чем они сядут за инструмент, а то Скотт Снукс на днях пришел весь в зеленке и измазал клавиши.
    Джоани рассмеялась.
    — У тебя, наверное, следующий ученик на очереди?
    — Нет, спасибо ветрянке. Пойдем в гостиную. Дай-ка мне ее. — Ванесса взяла на руки Лару.
    — Я на минутку. Забежала узнать, как ты, не нужно ли чего-нибудь. Наши отпускники сегодня возвращаются, ты не забыла? Я-то все утро за Ларой по дому пробегала. За ней теперь не уследишь. — Джоани плюхнулась на стул. — А как я радовалась, когда она стала делать первые шаги! Теперь только держи ее, а мне сегодня столько всего надо купить!
    — Слушай, ты поезжай за покупками, а ее оставь здесь. — Ванесса осторожно отвела ручку Лары, зажавшую цепочку у нее на шее. — И купи мне заодно ноты. Названия я тебе сейчас напишу.
    — То есть ты хочешь сказать, что я могу одна прошвырнуться по магазинам? — Глаза Джоани загорелись.
    — Ну да, у тебя есть пара часов.
    Джоани с воплем подскочила и расцеловала по очереди свою дочь и Ванессу.
    — Лара, детка, я тебя люблю. Пока!
    — Стой! Я не написала тебе, что мне нужно.
    — Ах да! — Джоани остановилась и вздохнула. — Я, наверное, ужасная мать. Я ведь рада до безумия бросить собственного ребенка. Ты не представляешь, как мне надоело таскаться по магазинам с коляской и упаковкой памперсов наперевес. Я просто чудовище.
    — Перестань, — рассмеялась Ванесса, — тебе просто необходимо отвлечься.
    — А вы тут без меня справитесь? — Она обвела взглядом гостиную. — Хорошо бы кое-какие вещи убрать повыше, а лучше прибить их гвоздями к стене.
    — Не беспокойся, мы не пропадем. — Ванесса опустила Лару на пол и дала ей на растерзание журнал мод.
    — На всякий случай оставляю вам вместе с памперсами бутылку яблочного сока. А ты сумеешь поменять памперс?
    — Ну, я видела, как это делают. Думаю, справлюсь.
    — Что ж, если ты уверена, что у тебя нет других дел…
    — Вечером я совершенно свободна. Когда приедут наши молодожены, я зайду к ним, вот и все.
    — Брэди, наверное, тоже приедет.
    — Понятия не имею.
    — Вы с ним, случайно, не поссорились? — спросила Джоани, не сводя глаз с Лары, которая ковыляла к кофейному столику.
    — С чего ты взяла?
    — На днях я его видела и обратила внимание, что он какой-то грустный и рассеянный, будто сам не свой.
    — Он сделал мне предложение.
    — Ух ты! Здорово! — Джоани бросилась обнимать подругу, а Лара завизжала и забарабанила по столику. — Видишь, как ребенок за тебя рад?
    — Я ему отказала.
    — Что? — Джоани пораженно отшатнулась. — Но почему?
    Ванесса смотрела в сторону, чтобы не видеть ее огорченного лица.
    — Это все слишком скоро, Джоани… Я не успела вернуться, а тут такие события… Наши родители… — Она убрала на полку фарфоровую вазу, подальше от Лары. — Когда я приехала, я не знала даже, надолго ли я тут задержусь. Я думала, недели на две или, может, на месяц… А следующей весной я планирую отправиться в турне.
    — Но это не значит, что у тебя не должно быть личной жизни. То есть если ты, конечно, хочешь, чтобы она была.
    — Я не знаю, чего я хочу. Брак… — она беспомощно оглянулась, — я даже не понимаю, что это такое. Как я могу выйти замуж за Брэди?
    — Но ты ведь любишь его?
    — Люблю… наверное. Но мне не хочется повторять ошибок своих родителей. Нам нужно сначала выяснить, совпадают ли наши желания.
    — А какие у тебя желания?
    — Я пока не знаю.
    — Тебе лучше побыстрее с этим определиться. Зная моего братца, могу сказать, что долго тянуть он тебе не даст.
    Ванесса не собиралась спорить с ней на эту тему.
    — Если ты хочешь успеть до возвращения наших родителей, то поторапливайся, — напомнила она.
    — Да, ты права. — Джоани направилась к двери, но на полпути обернулась и сказала: — Хоть мы и сестры, я все-таки надеюсь, что у меня будет и невестка.

    Подходя к дому Ванессы, Брэди понимал, что напрашивается на неприятности. В последнюю неделю они почти не виделись. Когда тебе отказывает любимая женщина, понятно, что это задевает твое самолюбие. Ему хотелось верить, что это простое упрямство, что если он поднажмет, она сдастся, но внутренний голос подсказывал, что причины ее отказа гораздо глубже.
    Так или иначе, он должен был ее увидеть. Он постучал в дверь, но ему никто не ответил. Внутри что-то падало и гремело. «Наверное, она злится на себя, потому что упустила свой шанс, и потому крушит мебель и бьет посуду», — подумал Брэди. Эта мысль ему так понравилась, что он едва не засвистел от удовольствия. Дверь, как обычно, была незаперта. Он толкнул ее и вошел.
    Увиденное никак не соответствовало его ожиданиям. На полу сидела его племянница в окружении кастрюль и сковородок и упоенно стучала по ним крышкой, а Ванесса, обсыпанная мукой, готовила что-то у стола.
    — Привет.
    Ванесса, с пучком сельдерея в руке, обернулась. Ее сердце стремительно подпрыгнуло — как обычно при виде его, но она не улыбнулась. Он тоже.
    — А, это ты. Я не слышала, как ты вошел.
    — Это совсем неудивительно. — Он наклонился, чтобы потрепать Лару по голове. — Чем это ты занимаешься?
    — Сижу с ребенком, пока нет Джоани. Она поехала прошвырнуться по магазинам.
    — А ей здесь нравится, — заметил Брэди. Лара тем временем подбиралась к батарее консервов. Ванесса подула на свой белый от муки нос. Бардак, который они учинили в гостиной, приводил ее в отчаяние. — Похоже, сейчас она все этикетки с банок поотрывает. У тебя есть что-нибудь выпить?
    — У Лары есть бутылка яблочного сока.
    — Ну нет, я не стану отнимать сок у ребенка.
    — В холодильнике есть банка лимонада. — Она продолжила резать сельдерей. — Возьми сам, у меня руки заняты.
    — Я вижу. — Он открыл холодильник. — А что ты готовишь?
    — Ничего хорошего, — нож в ее руке с тупым звуком уперся в разделочную доску, — а вообще собиралась приготовить запеканку к возвращению родителей. Чтобы лишний раз не заставлять Джоани. — Ванесса с отвращением бросила нож. — Но у меня ничего не выходит. Я ничего этого не умею. Я взрослая женщина, но если бы не обслуживание номеров в гостиницах, не кафе и рестораны, я бы умерла с голоду.
    — Ты делаешь отличные бутерброды с ветчиной, — утешил ее Брэди, помешивая деревянной ложкой лимонад.
    — Я не шучу, Брэди.
    — И напрасно.
    — А что бы я стала делать, будь я женой врача? — сокрушалась Ванесса.
    Ложка в его руке замерла.
    — И что тогда?
    — Вот он пришел бы домой после рабочего дня, просидев целый день на приеме и помотавшись по больницам, а мне надо его накормить. Надо что-то приготовить на ужин, разве не так? Разве не этого он ожидал бы от меня?
    — Почему бы тебе не спросить его самого?
    — Черт возьми, Брэди, ты что, не понимаешь, о чем я? У меня ничего не вышло бы.
    — Пока что я вижу, что у тебя не выходит… — он присмотрелся к разложенным на столе продуктам, — что это у тебя не выходит, Ван?
    — Запеканка из тунца, — надулась она.
    — Ага, у нас не получается запеканка из тунца. Я лично надеюсь, что ты никогда не научишься готовить запеканку из тунца, Ван.
    — Не о том речь.
    — А о чем? — спросил Брэди, проводя пальцем по ее белой от муки щеке. — Неужели ты считаешь, что я хочу жениться на тебе, чтобы ты каждый вечер готовила мне горячий ужин?
    — А ты считаешь, я хочу выйти за тебя замуж, чтобы чувствовать себя бесполезной, никчемной женой?
    — Потому что ты не знаешь, что делать с банкой тунца?
    — Потому что я не знаю, как быть женой. — Она была на грани истерики и с трудом сдерживалась, чтобы не закричать. Лара была слишком мала и слишком увлечена своими кастрюлями и сковородками, чтобы понимать, что они ссорятся, но Ванессе довелось пережить немало скандалов, и она чуяла их издалека. — И как бы я ни любила тебя, я не уверена, что хочу быть твоей женой. Есть только одно дело, которое я умею делать, — играть на рояле.
    — Никто не заставляет тебя бросать музыку, Ван.
    — А если я поеду в турне? Это недели, месяцы. А многочасовые занятия и репетиции? Что это за совместная жизнь в перерывах между выступлениями?
    — Не знаю. — Брэди смотрел, как Лара пытается засунуть сковородку в кастрюлю. — Я не думал, что ты всерьез собираешься возобновить выступления.
    — Ничего другого мне не остается. Я слишком много времени отдала этому делу. — Слегка успокоившись, она продолжила кромсать овощи. — Ты врач, а я музыкант. И пусть я не спасаю жизни, но я их обогащаю.
    Брэди судорожно провел рукой по своим темным волосам. По работе ему приходилось как врачевать тела, так и устранять сомнения и развеивать страхи. Почему бы не применить эти навыки в случае с Ванессой?
    — Я знаю, что твоя профессия важна для тебя, Ван. Я восхищаюсь тобой и твоим мастерством. Но я не понимаю, почему твой талант может послужить преградой к нашему браку.
    — Это только одна из причин, — пробормотала Ванесса.
    — Я хочу жениться на тебе, — сказал Брэди, беря ее за руку, — я хочу, чтобы у нас были дети и дом. У нас все получится здесь, в нашем родном городе, если ты доверишься мне.
    — Для начала я должна доверять себе, — возразила Ванесса. — На будущей неделе я уезжаю в Кордину. Я согласилась на просьбу принцессы Габриэллы об участии в благотворительном концерте.
    Он, вздрогнув, выпустил ее руку.
    — Когда тебя об этом попросили?
    — Пару недель назад.
    — А почему ты мне раньше ничего не сказала? Ты, может быть, собиралась позвонить мне из аэропорта? Или послать открытку? Черт подери, Ванесса, зачем ты играешь со мной в эти игры? Тебе нужно убить время? Тебе любопытно раздуть потухший костер?
    — Но это только одно выступление…
    — А потом?
    Она отвернулась к окну.
    — Фрэнк, мой менеджер, хочет, чтобы я поехала в турне. Это помимо других выступлений, о которых меня давно просили.
    — Помимо, — передразнил ее Брэди. — Ты вернулась сюда с язвой, потому что загнала себя бесконечными выступлениями. А теперь ты снова хочешь впрячься в работу, чтобы окончательно добить себя.
    — Я должна это преодолеть.
    — Ты все время думала о поездке в Кордину, а мне ничего не говорила, — продолжал упрекать ее Брэди.
    — Нет. Пусть это чистый эгоизм, но решение я должна была принять сама. Брэди, я понимаю, что нечестно было бы просить тебя ждать, и поэтому я не прошу. — Она на миг крепко зажмурилась. — Но что бы ни случилось в дальнейшем, я хочу, чтобы ты знал: эти несколько недель с тобой много для меня значат.
    — Черт подери! — заорал Брэди, восприняв ее слова как прощание, и рывком привлек ее к себе. — Поезжай в Кордину, поезжай куда хочешь, но ты меня не забудешь. Ты не забудешь этого.
    Он впился ей в губы с гневом и отчаянием. Она не сопротивлялась. Она не могла, потому что те же чувства бушевали у нее внутри. Ей пришло в голову, что если вдруг в этот момент она умрет, то это дикое желание будет самым последним, что она почувствует.
    — Брэди, — сказала Ванесса, взяв его лицо в ладони, — я обещала себе сегодня, что вспомню всю свою жизнь, вспомню все моменты, которые были для меня важны, и приму, наконец, решение раз и навсегда. Но сейчас ты должен меня отпустить.
    — Я уже раз отпустил тебя. И знаешь что? Если ты сейчас уедешь, то я не стану всю оставшуюся жизнь горевать о тебе. Будь я проклят, но я не позволю тебе второй раз разбить мне сердце.
    Они стояли, пристально глядя в глаза друг другу, и тут вошла Джоани.
    — Ага, полку нянек прибыло, — затрещала она с порога. — Простите, что так долго, в бакалее стояла очередь на полчаса. А где мое маленькое чудовище? — Она подхватила Лару на руки. — Не поверите, но я по ней соскучилась. Смотрю, ты давала им прикурить. — Она показала на разбросанную по полу посуду и банки консервов.
    — Она в порядке, — с трудом выдавила из себя Ванесса, — умяла полпачки печенья.
    — А я-то думаю: что такое, ребенок как будто растолстел на пару фунтов. Ой, Брэди, хорошо, что ты уже здесь. А кто к нам приехал! Я столкнулась с ними на улице. — Она обернулась и увидела входящих Лоретту и Хэма. — Вы только посмотрите, какие красавцы! — восхищалась Джоани. — Как загорели! Я знаю, что загар вреден, но зато выглядит потрясающе.
    — С возвращением, — улыбнулась Ванесса, не сходя с места. — Хорошо отдохнули?
    — Замечательно! — Лоретта опустила на стол большую соломенную сумку. Теплый смуглый цвет лица и рук действительно ее очень красил. — Мы побывали в самом чудесном месте на Земле. Там белый песок и прозрачная вода. Мы даже ныряли!
    — Никогда не видел столько рыбы! — сказал Хэм, ставя и свою сумку на стол.
    — Да уж! — рассмеялась Лоретта. — И женских ног тоже. А некоторые женщины там вообще ходят голышом. Первые два дня он только и глазел по сторонам.
    — Да и мужчины в общем неплохи, да? — подмигнул ей Хэм.
    Лоретта раскрыла свою сумку и вынула куклу-марионетку в виде танцора в яркой разноцветной одежде.
    — Смотри, Лара, мы привезли тебе подарок.
    — Мы всем привезли подарки, — сказал Хэм. — А фотографий сколько! Я даже взял напрокат специальный фотоаппарат, чтобы снимать под водой.
    — А серебра я сколько накупила — с ума сойти. Вы, девочки, обе выберете себе, что вам понравится, — сказала Лоретта. — Брэди, что это — лимонад?
    — Да, — он протянул ей бокал, — с возвращением.
    — А тебе мы привезли сомбреро.
    — Сомбреро?
    — Да, красное с серебром, десять футов в диаметре. Я пробовала отговорить твоего отца, да куда там. Ах, как хорошо дома. А что это вы готовите?
    — Я… это… — беспомощно забормотала Ванесса, глядя на свою незадавшуюся стряпню. — Это ужин. Я решила приготовить что-нибудь, чтобы вы в первый вечер не остались голодными…
    — Старая добрая американская кухня. — Хэм подергал куклу за ниточки, пытаясь заинтересовать Лару. — Ее-то нам как раз и не хватало.
    — Только я еще…
    — Ты, кажется, только начала, — пришла на помощь Джоани, — давай-ка я тебе помогу.
    Отступив, Ванесса наткнулась на Брэди, который стоял позади, затем снова шагнула вперед.
    — Я на минутку.
    Она выскочила из гостиной и побежала наверх, в свою комнату. Там она села на кровать, думая, не сошла ли она с ума. Наверное, она была недалека от этого, поскольку запеканка из тунца едва не заставила ее расплакаться.
    — Ван? К тебе можно? — спросила ее мать, появляясь в дверях.
    — Я сейчас… я уже иду. — Она собралась было встать, но передумала. — Извини. Я не хотела испортить тебе этот вечер.
    — Ты ничего не испортила. — Лоретта закрыла дверь и села рядом. — Я заметила, что ты чем-то расстроена. Я подумала, что это из-за меня.
    — Нет. Вовсе нет. — Помолчав, она пояснила: — Из-за Брэди. Хотя скорее я сама виновата.
    — А что случилось?
    — Он хочет на мне жениться, а я не могу. Он не понимает почему. Не хочет понимать. Например, я не умею готовить и стирать. А Джоани это делает на раз.
    — Но ты не Джоани, ты другая.
    — Да, я не такая, как она, как ты, я совершенно особенная, — поморщилась Ванесса. — Я хотела проявить самостоятельность, а выставила себя неумехой.
    — Я не научила тебя готовить и вообще вести домашнее хозяйство, — вздохнула Лоретта и погладила дочь по напряженной руке. — Во-первых, у тебя не было времени, во-вторых, мне нравилось делать все самой. Но мы говорим не о запеканках и стирке, верно?
    — Нет. Брэди требует от меня то, чего я не могу ему дать. Семейная жизнь — это, конечно, звучит заманчиво, но…
    — Ты выросла в доме, где это было не так, — подсказала Лоретта. — Родители бывают преступно слепы, я это только недавно поняла. Когда ты была маленькой, я мало задумывалась о том, как наши с отцом раздоры на тебя действуют. Что ж, прошлого не вернешь. Признаться, Хэм убеждал меня с тобой поговорить, а я все отказывалась — до этого момента.
    — Нас ждут внизу.
    — Ничего, подождут.
    Лоретта не могла усидеть на месте. Она встала и подошла к окну — посмотрела вниз, на золотисто-оранжевые бархатцы и синие анютины глазки.
    — Когда мы с твоим отцом поженились, мне было восемнадцать. — Она покачала головой. — Господи, целую вечность назад! А ему было без малого тридцать, и он успел объездить весь мир. Париж, Лондон, Нью-Йорк — где он только не выступал. Он сразу меня покорил — я была без ума от него, несмотря на его капризы и перемены настроения. Я считала, что так проявляется утонченность, артистичность.
    — Но его карьера к тому времени закатилась, — тихо напомнила ей Ванесса.
    — Да, при всех его способностях. Его погубила чрезмерная требовательность к себе. Сам он никогда об этом не упоминал, о его неудачах я слышала от других. А я была простушка, Ван. Простая деревенская девочка. Этим, наверное, я его поначалу и привлекла. Мне же было лестно, что он обращает на меня внимание. В общем, это была ошибка — как моя, так и его. А потом я забеременела.
    Ванесса вытаращила глаза, на миг лишившись дара речи.
    — Что? Так это из-за меня вы поженились?
    — Мы поженились потому, что видели друг в друге то, что хотели видеть. И в результате появилась ты. Мы верили, что это любовь. А может быть, это и была любовь, потому что мы в нее верили. И мы оба не сомневались, что ты — это лучшее, что есть в нашей жизни. Не думай, твое появление не стало ошибкой. Первый год мы прожили душа в душу, и можно даже сказать, что были счастливы. Но потом…
    — Что потом?
    — Мои родители умерли, и мы переехали в этот дом. Я здесь выросла, и дом принадлежал мне. А твоему отцу это пришлось не по нраву. Я его словно чем-то обидела. Я не понимала, что с ним случилось. Он, похоже, и сам до конца не понимал. Тебе уже исполнилось три года, и он усадил тебя за рояль. В общем, он начал тебя учить, вкладывая в это всю свою энергию, всю страсть к музыке, все нереализованные амбиции. Он хотел видеть тебя большим музыкантом-исполнителем, звездой. В общем, он делал из тебя фигуру, которой не сумел стать сам.
    Ты, казалось, была совершенно счастлива, и я не вмешивалась. Ты сразу полюбила музыку и начала подавать надежды. Но чем дальше, тем несноснее он становился. Он был вечно зол и недоволен. Нет, тебя это не касалось. Как бы строг он ни был к тебе, ты была для нас как свет в окошке, наша единственная отрада. Он злился на жестокую судьбу, обошедшуюся с ним так несправедливо, и на меня заодно. Ну и я, конечно, в долгу не оставалась. Пусть мы оба обожали тебя, этого было недостаточно, чтобы заставить нас любить друг друга. Понимаешь?
    — Но почему вы не развелись?
    — Даже не знаю, что тебе ответить. Привычка нас удержала. И страх. Слабая надежда, что все еще обойдется, несмотря на наши скандалы. Ох, я помню, как ты их ненавидела. Подростком ты убегала из дому, когда мы ссорились. Твои родители тебя предали, Ван. Оба. Я видела, что твой отец ведет себя как законченный эгоист, иногда он делал непростительные вещи, но я закрывала на это глаза. Вместо того чтобы вмешаться и защитить тебя, я искала спасения для себя. И я нашла его в другом мужчине.
    Лоретта стояла отвернувшись к окну и не глядя на дочь, которая слушала молча и чувствовала, как в глазах закипают жгучие слезы — но не обиды, а жалости.
    — К тому моменту мы по сути уже не были мужем и женой. Близкие отношения между нами прекратились, мы едва разговаривали друг с другом. Мне надо было подать на развод, но развод требует мужества, которого у меня не нашлось. Зато нашелся мужчина, который меня пожалел. Ах, как мне было тогда одиноко. — Лоретта прерывисто вздохнула. — Я думала, что жизнь моя кончена. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь поддержал меня, утешил, говорил мне ласковые, пусть и лживые слова… С моей стороны это было еще одной ошибкой — такой же, как и скоропалительный брак с твоим отцом.
    Сказав так, Лоретта подошла к Ванессе, села рядом на кровать и взяла ее за руку.
    — Я хочу, чтобы у тебя все было по-другому. Но для этого надо уметь делать правильный выбор. И я уверена, ты его сделаешь. Отказываться от своего блага так же нелепо, как и спешить навстречу беде.
    — Как же понять разницу?
    — Ты поймешь, — едва заметно улыбнулась Лоретта. — Хотя мне, к примеру, потребовалась целая жизнь, чтобы разобраться. Только с Хэмом все стало на свои места.
    — А это был… кто? — пролепетала Ванесса, боясь услышать ответ. — Это был не он?
    — Что ты! — замахала руками Лоретта. — Хэм никогда не предал бы Эмили, он любил ее. Это был один приезжий — человек, который задержался в городе всего на пару месяцев. Мы совсем не знали друг друга, и так было проще. Когда я порвала с ним, он куда-то исчез.
    — Ты порвала с ним? Почему?
    Рассказать об этом было труднее всего. Лоретта внутренне собралась.
    — Это было в день того злополучного школьного бала, когда Брэди за тобой не приехал. Помнишь, мы сидели наверху?
    — Брэди тогда задержала полиция.
    — Да, я знаю. Но тогда я ни о чем не догадывалась, клянусь! И вот я посидела с тобой и пошла вниз — потому что толку от меня было немного. Я была страшно зла на Брэди и представляла себе, как устрою ему головомойку, едва он объявится. И тут пришел твой отец. Тот был вообще вне себя от бешенства, но по другой причине. Вопреки его настояниям, шериф отпустил Брэди, потому что приехал Хэм и поднял скандал. Это было настолько мерзко, что я в сердцах высказала ему все. В ту пору я и сама не испытывала восторга от Брэди, но только слепой мог не заметить, что вы любите друг друга. Он поступил бесчеловечно, и все потому, что ваши отношения грозили нарушить его планы. В общем, я не сдержалась и тайное стало явным. Дело в том, что я была беременна.
    — О боже, — прошептала Ванесса.
    Лоретта вскочила и зашагала по комнате.
    — Я думала, он меня убьет, а он вдруг успокоился. — Она не стала повторять дочери те слова, которые он адресовал ей тихим, сдержанным голосом. — Он сказал, что подает на развод, забирает тебя и вы уезжаете, поскольку я плохая мать и не могу заботиться о тебе должным образом. У него были два билета до Парижа. То есть он планировал увезти тебя в любом случае. Я ничего не знала об этом. Еще он пригрозил лишить меня по суду родительских прав, если я попробую ему воспрепятствовать. А доказательства моей материнской несостоятельности были налицо — я носила ублюдка от другого мужчины. — Она тихо заплакала. — Также он пригрозил забрать у меня и второго, еще не рожденного ребенка, если я только пикну.
    — Он не мог… ему бы не разрешили, — пробормотала Ванесса, ушам своим не веря.
    — Я испугалась, — всхлипнула Лоретта, — я не знала, что он может сделать. Я знала только, что теряю двоих детей сразу. И потом, я подумала… ты увидишь Париж, другие интересные места, лучшие сцены мира. Бог свидетель, Ванесса, я сама не понимала, отпускаю ли я тебя потому, что он больше может тебе дать, или потому, что боюсь сделать что-нибудь, чтобы ты осталась.
    — Это не важно, — сказала Ванесса, обнимая ее, — теперь это совершенно не важно. Но ребенок…
    — У меня случился выкидыш на третьем месяце. Вот так я и лишилась двоих детей, — горько подытожила Лоретта. — Не сбылась моя мечта иметь полный дом малышей.
    — О мама, — заплакала Ванесса, прижимаясь щекой к щеке Лоретты, — какой ужас, как же ты это все пережила…
    — Не проходило и дня, чтобы я не думала о тебе, не тосковала. Если бы мне довелось вернуть все назад…
    — Нет, прошлого не вернешь, — тряхнула головой Ванесса, — мы начнем заново прямо сейчас.

Глава 12

    Ванесса сидела в артистической, среди цветов и душных ароматов, которых она почти не замечала. В душе ее теплилась глупая надежда, что хотя бы один из этих роскошных букетов — от Брэди.
    Действительно глупо. Он не приехал проводить ее в аэропорт и не позвонил, чтобы сказать, что будет скучать и ждать ее. Что ж, он разозлился не на шутку. А когда Брэди Такер злится, не ждите от него вежливых, светских жестов. Он зол как черт, и точка. И он имеет право.
    В дверь постучали. Ванесса торопливо изобразила на лице улыбку и произнесла:
    — Entrez.
    — Ванесса! — В артистическую, шелестя белыми шелками, вплыла принцесса Габриэлла.
    — Ваше высочество!
    Ванесса хотела вскочить, но гостья махнула рукой, показывая, что не стоит беспокоиться.
    — Пожалуйста, не вставайте. Надеюсь, я вас не потревожила?
    — Ни в коем случае. Могу я предложить вам вина?
    — Да, если вы не откажетесь выпить со мной. — Принцесса с усталым вздохом опустилась на стул. — Сегодня сумасшедший день. У меня не выдалось времени, чтобы поинтересоваться, удобно ли вас устроили.
    — Разумеется, ваше высочество.
    — Габриэлла, — поправила принцесса, призывая быть с ней запросто, и взяла бокал вина. — Я снова хотела поблагодарить вас за то, что вы согласились принять участие в этом концерте. Это для нас очень важно.
    — Я всегда с большим удовольствием выступаю в Кордине, — ответила Ванесса, — вы оказали мне честь, пригласив меня.
    Габриэлла, посмеиваясь, сделала глоток вина.
    — Будет вам. Вы, наверное, разозлились, когда вам пришлось прервать отдых. — Она отбросила за спину гриву золотисто-рыжих волос. — И я вас не виню. Да, я должна быть грубой и навязчивой, ведь цели оправдывают средства.
    Ванесса рассмеялась. Ей нравилась принцесса Габриэлла, начисто лишенная притворства и благородной спеси.
    — С организацией концертов мне много помогает моя невестка Ева. Она типичная пробивная американка. Вы знакомы с ней?
    — Да, встречались несколько раз. А ваш муж — он ведь тоже американец?
    — Да, тоже типичный, — улыбнулась Габриэлла, блестя глазами. — В этом году я заставила поработать даже наших детей и моего младшего братца Александра.
    — Вы безжалостны к своей семье, Габриэлла, — снова рассмеялась Ванесса.
    — Если все время жалеть свою родню, то она сядет на шею, — шутя ответила Габриэлла. — Ваш менеджер сообщил мне, что вы не сможете дольше остаться в Кордине. Очень жаль, ведь вы так давно у нас не были. Но прошу вас, приезжайте в любое другое время, когда вам только захочется и если позволит ваше расписание. А вы, кстати, хорошо себя чувствуете?
    — Спасибо, хорошо.
    — Вы выглядите превосходно, Ванесса, но я заметила, что вы грустны — потому и спросила. Вас что-то беспокоит? Может быть, я могу вам помочь?
    — Даже не знаю. — Ванесса потупилась, теребя в пальцах лепесток нежной белой розы. — Можно мне задать вам один вопрос?
    — Пожалуйста.
    — Что вы считаете самым важным в вашей жизни?
    — Конечно, свою семью.
    — Да, — улыбнулась Ванесса, — мне известна романтическая история вашего знакомства с американским полицейским, который затем стал вашим мужем.
    — Верно.
    — А если бы вы должны были отказаться от вашего положения, чтобы выйти за него замуж, вы бы согласились?
    — Безусловно. Но мне далось бы это нелегко. А что, у вас есть жених, который требует от вас пожертвовать важной частью вашей жизни?
    — Нет, он ничего в общем не требует. Но в то же время он требует всего сразу.
    — Ах эти мужчины, — вздохнула принцесса, — как с ними сложно.
    — Недавно я узнала такие подробности о себе, о своей семье, которые мне трудно принять. И я не уверена, что, если я приму его предложение, не обману как его, так и себя.
    Габриэлла, подумав, сказала:
    — Вы знаете мою историю — как меня похитили и я лишилась памяти. Так вот, после этого я долго не понимала, кто я, и не узнавала своих родных. А когда пришла в себя, все тем не менее изменилось. Я должна была заново узнавать их и заново полюбить, потому что прошлое я все равно помнила весьма смутно. Для меня оно утратило значение, и я смотрела на все другими глазами. — Принцесса поднялась. — Ну хорошо, мне пора. Не буду больше утомлять вас своим обществом, потому что скоро ваш выход. В следующее мое путешествие по Америке я надеюсь заехать к вам в гости и познакомиться с вашим другом.
    — Обязательно приезжайте.
    Оставшись одна, Ванесса взглянула на себя в зеркало, освещенное яркими лампами по обеим сторонам. Она увидела дымчатые зеленые глаза, полные губы, тщательно накрашенные помадой бронзового оттенка, бледную кожу, нежные черты лица. На нее смотрел музыкант. И женщина.
    — Ванесса Секстон, — пробормотала она, улыбнувшись. И вдруг со всей ясностью поняла, что она здесь делает, зачем выйдет сейчас на сцену. И почему, закончив выступление, поедет домой.
    Домой.

    «Надо быть дураком, чтобы в тридцать лет играть при такой жаре», — думал Брэди, подпрыгивая и снова загоняя мяч в корзину. Школьников уже распустили на каникулы, но в парке и на площадке не было ни души. Ясно, что любой ребенок имеет больше ума, чем сбрендивший от любви доктор. Жара, похоже, была под сорок градусов, однако Брэди решил, что потеть на площадке лучше, чем предаваться грустным размышлениям дома. Но зачем он вообще взял выходной? Ему нужно было работать, чтобы заполнить время. Ему нужна была Ванесса. Последнее нужно было как-то преодолеть. Он подпрыгнул и сделал бросок. Мяч, прокатившись по кольцу, упал в корзину.
    Ее фотографии были во всех газетах. Ее показывали по всем каналам. Два дня в городе только и разговоров было что о ней. Напрасно он пялился на нее в этом блестящем концертном платье, со струящимися по спине волосами, на ее роскошные руки — то мечущиеся, то замирающие на клавишах, извлекающие из них неподражаемые звуки. Она исполняла свою музыку. То самое сочинение, которое она играла, когда ждала его дома. Значит, она его закончила. И с ним закончила тоже.
    Она вращалась среди царственных особ и президентов. Кто он был такой, чтобы жениться на ней? Что он мог ей предложить, кроме недостроенного дома в лесу, невоспитанной собаки, а порой и домашней выпечки вместо гонорара?
    «Переброс», — со злостью подумал Брэди, когда мяч ударился о щит и отскочил. Никто никогда не любил ее и не будет любить так, как любил он всю свою проклятую жизнь. И если они когда-нибудь встретятся вновь, он ей об этом скажет. И ей понадобится помощь отоларинголога, чтобы прекратился звон в ушах.
    — Заткнись! — рявкнул он на Конга, который вдруг отрывисто и звонко залаял.
    Отдуваясь, Брэди потрусил к штрафной линии. Совсем форму потерял. Мяч коснулся кольца и отскочил. И удачу.
    Он развернулся, снова подхватил мяч и вдруг остановился как вкопанный.
    В коротких шортиках и майке, едва прикрывающей грудь, с бутылкой виноградной шипучки в руке, она стояла и смотрела на него, коварно улыбаясь.
    Он потер залитые потом глаза. Померещилось. Будь проклята эта жара и две бессонные ночи.
    — Привет, Брэди, — сказала Ванесса, — тебе не жарко? — Она глотнула из бутылки, облизнулась и неторопливо направилась к нему. — Хочешь глоточек?
    Наверное, он сошел с ума. Он чувствовал ребристый мяч в руках и пот, стекающий по голой груди и спине. И ее запах — летучий, игривый аромат ее духов. Она наклонилась, чтобы погладить Конга, и искоса взглянула на него.
    — Хорошая собачка.
    — Что ты здесь делаешь? — спросил он не своим голосом.
    — Гуляю.
    Она выпрямилась, поднесла бутылку к губам, осушила ее до дна, а потом бросила в урну неподалеку.
    — Тебе нужно тренировать хуки. — Она капризно надула губы. — Ты меня не поцелуешь?
    — Нет. — Он ответил так, потому что не знал, что ему делать: целовать ее или сразу задушить.
    — Вот как? — удивилась она, чувствуя, что мужество покидает ее. Она совсем не так представляла их встречу. — Значит, ты меня не хочешь?
    — Черт тебя побери, Ванесса.
    Она отвернулась, пряча от него слезы, потому что понимала, что сейчас не время плакать или гордо задирать нос, раз ее маленькая хитрость не удалась.
    — Что ж, ты вправе злиться на меня.
    — Злиться? — Он отшвырнул мяч. Конг радостно запрыгал следом. — Это слово совсем не подходит для описания моих чувств. Что за игру ты затеяла?
    — Это не игра. — Сверкнув глазами, она отвернулась. — Это не игра. Я люблю тебя, Брэди.
    — Долго же ты собиралась сделать мне признание.
    — Раньше не могла. Извини, если я обидела тебя. — Ее голос предательски дрожал, готовый сорваться. — Если хочешь поговорить со мной, приходи ко мне домой.
    Он схватил ее за руку:
    — Не смей уходить! Никогда больше не смей от меня уходить.
    — Я не собираюсь с тобой драться.
    — Ну и дела! Ты, значит, приедешь, разбередишь меня и снова уедешь. И тебе плевать, что будет со мной. И так раз за разом. Ни обещаний, ни будущего. Так не пойдет, Ван! Мне нужно все или ничего, и немедленно.
    — Послушай…
    — Я ничего не желаю слушать.
    Он схватил ее и поцеловал жадным и жгучим поцелуем, несущим скорее боль, чем радость. Как раз этого ему сейчас хотелось. Она стала вырываться, потому что его насилие возмутило ее, но его скользкие от пота железные мышцы держали ее крепко, с неведомой ей ранее жестокостью, вибрируя от яростного желания. Он и вправду едва не задушил ее. Она наконец вырвалась, жадно хватая воздух ртом, и собралась было ударить его, но увидела, что его глаза темны от горя.
    — Уходи, Ван, — глухо сказал он. — Оставь меня в покое.
    — Брэди…
    — Уходи, — повторил он и отвернулся.
    — Если ты закончил свою идиотскую игру в мачо, то мог бы и выслушать меня.
    — Так или иначе, я перемещаюсь в тень. — Он поднял полотенце, валявшееся на площадке, и пошел под дерево, вытирая пот с лица и груди.
    Ванесса побежала за ним.
    — Ты несносен! Каким был, таким и остался. Я удивляюсь, как меня угораздило влюбиться в тебя, да еще два раза! Ты даже не дал мне объясниться с тобой перед отъездом!
    Брэди растянулся на траве в тени дуба. Чтобы Конг не вертелся рядом, он бросил ему палку.
    — Чего-чего? Ты достаточно внятно объяснила мне, что не хочешь быть моей женой.
    Она заскрежетала зубами:
    — Я сказала, что не умею ничего, что положено уметь жене.
    — Ага, готовить такую дрянь, как запеканка из тунца.
    — При чем здесь запеканка? — Она в изнеможении опустилась на траву. — Я имела в виду, что не представляю, как можно быть женщиной и музыкантом, женой и матерью.
    — А ты разве не женщина-музыкант? — усмехнулся он.
    — Нет. До недавнего времени я была дочерью своего отца и делала то, что он мне велел. Я учила и исполняла музыку, которую он мне указывал, и ездила исполнять ее в залах по его выбору. И даже моими чувствами распоряжался он. И я не могу его обвинять. — Ванесса протяжно вздохнула, глядя на далекие вершины гор. — Ты был прав, говоря, что я никогда с ним не спорила. Я просто не пыталась. А ведь все могло быть по-другому. Я сама во всем виновата.
    — Ван…
    — Нет, подожди, дай мне закончить. Я так долго об этом думала. — Она чувствовала, что он все еще злится, но, по крайней мере, он не убрал руку, когда она коснулась ее, и это ее подбодрило. — Мой приезд сюда был первым самостоятельным решением за последние двенадцать лет. Нет, не так: у меня не было выбора, я должна была приехать. Незавершенные дела. — Она улыбнулась и посмотрела на него. — Сначала без всякого отношения к тебе. А когда возник ты, все пошло кувырком. С тобой я теряла способность соображать. Потому что я хотела тебя. Всегда — даже когда злилась на тебя или обижалась. Наверное, в этом была проблема. А когда ты заговорил о браке, я поняла, что мало хотеть, то есть брать, надо еще отдавать.
    — Так оно и было.
    — Я надеюсь. Я не хотела обидеть тебя. Я очень старалась, по крайней мере, тебя не обижать. Но не поехать в Кордину я не могла.
    Он вдруг успокоился — видимо, после вспышки гнев его выгорел дотла.
    — Но я не просил тебя бросить музыку или карьеру, Ван.
    — Нет, не просил. Но я боялась, что я сама брошу все ради тебя, лишь бы угодить тебе. А без музыки меня не существует, Брэди. Меня просто нет.
    — Я люблю тебя такой, какая ты есть, Ван, — сказал Брэди, придвигаясь ближе и беря ее за плечи. — Это главное, все остальное не так уж важно.
    — Нет, это еще не все, — возразила она, и ее глаза вспыхнули страстью. — До этого выступления я не понимала, что со мной происходит. Я не знала, куда мне идти, от чего отказаться. Всю свою жизнь я выполняла чужие приказы, мне никогда не доверяли право выбора. Но в этот раз все было по-другому — решение принимала я. И вот я стояла за кулисами перед выходом на сцену и, как обычно, ждала боли в желудке, дрожи и дурноты — но ничего этого не было. Я прекрасно себя чувствовала. Мне захотелось выйти к людям и играть для них. Мне захотелось. И это все изменило.
    — Я очень рад, — сказал Брэди, нежно поглаживая ее плечи, — я о тебе беспокоился.
    — Я играла как никогда, — продолжала Ванесса, — и у меня было потрясающее чувство свободы. Теперь я знаю, что могу вернуться на сцену, играть в любом зале. Я поняла, в чем заключалась моя проблема.
    — Я очень раз за тебя, — повторил Брэди. — Мне была противна сама мысль, что ты мучаешься, выступая на сцене. Я никогда не позволил бы тебе снова загнать себя. Я это и имел в виду, говоря, что не прошу тебя отказаться от карьеры. Но я хочу знать, что ты будешь ко мне возвращаться, понимаешь? Что ты, завершив свои гастроли, всегда вернешься ко мне — из Парижа, из Лондона, отовсюду. И я хочу сопровождать тебя, если будет возможность.
    — Я бы пообещала это тебе, — сказала Ванесса, — но…
    — Никаких «но»! — рявкнул он, и гнев полыхнул в его глазах.
    — Но, — с вызовом повторила она, — я больше не буду гастролировать.
    — Ты же говорила…
    — Я сказала, что могу спокойно выступать, и я буду это делать — время от времени, когда мне захочется. — Она рассмеялась, потирая руки. — Это очень важно, Брэди. Я вдруг осознала, что я реальный человек. Этого не бывало со мной с шестнадцати лет. В этот раз, сидя в артистической перед выступлением, я взглянула на себя в зеркало, и мне понравилось, что я там увидела. И вместо страха на сцене я ощутила радость.
    Он видел эту радость в ее глазах. И не только.
    — Но ты вернулась.
    — Да — таков был мой выбор. Мне нужно было вернуться. Будут еще концерты, но, главным образом, я хочу сочинять и записывать свою музыку. И что самое удивительное — я хочу преподавать. Все это можно делать здесь, особенно если кое-кто пристроит студию звукозаписи к своему новому дому.
    Закрыв глаза, он поднес ее руки к губам.
    — Мы это утрясем.
    — И я хочу научиться готовить. Но не до фанатизма. — Она подождала, пока он откроет глаза и снова посмотрит на нее. — Я вернулась сюда, к тебе — таков был мой выбор. Но моя любовь к тебе не зависела от моего выбора. Так получилось само собой, но я готова с этим смириться. И я люблю тебя, Брэди, еще больше, чем раньше.
    Она потянулась к его губам. Да, она не ошиблась. Это чувство было ярче, глубже, но обладало всей силой и надеждой юности.
    — Попроси меня снова, — шепнула она, — пожалуйста.
    Ему было трудно разжать объятия, даже для того, чтобы увидеть ее глаза.
    — О чем попросить?
    — Ты идиот, Брэди.
    Он зарылся лицом в ее волосы.
    — Пять минут назад я готов был убить тебя.
    — Да, — удовлетворенно вздохнула она, — и не убил лишь благодаря моему умению обвести тебя вокруг пальца.
    — Ага. Я люблю тебя, Ван.
    — Я тебя тоже люблю. Теперь проси.
    Он отстранился, положив руки ей на плечи, и взглянул в лицо:
    — На этот раз я хочу сделать все как положено. Должны быть сумерки и музыка.
    — У нас тут тень, и я могу чего-нибудь напеть.
    — Не терпится? — рассмеялся он. — Но кольца-то у меня нет.
    — У меня есть. — Она пришла во всеоружии. Сунув руку в карман, она вынула кольцо с крохотным изумрудом.
    Брэди переменился в лице.
    — Ты его сохранила, — пробормотал он, чувствуя, как эмоции переполняют его.
    — Конечно. — Она положила кольцо ему на ладонь. — Раньше оно мне подходило. Может, и сейчас подойдет?
    Его руки дрожали, чего с ним никогда не случалось. Он посмотрел ей в глаза. Там было обещание, как двенадцать лет тому назад, и все же как впервые.
    — Я прошу тебя стать моей женой, Ван.
    — Я согласна, — засмеялась она сквозь слезы, — согласна.
    Он надел ей на палец кольцо. Оно было в самый раз.
Top.Mail.Ru