Скачать fb2
Флагманы Победы. Командующие флотами и флотилиями в годы Великой Отечественной войны 1941–1945

Флагманы Победы. Командующие флотами и флотилиями в годы Великой Отечественной войны 1941–1945

Аннотация

    Николай Владимирович Скрицкий, известный своими работами об отечественных флотоводцах, представляет вниманию читателей сборник биографических очерков о советских командующих флотами и флотилиями в годы Великой Отечественной войны. Для удобства понимания хода войны автор начал книгу с биографии наркома ВМФ Н.Г. Кузнецова, связанного со всеми основными военными событиями.
    При создании книги использована обширная литература по военно-морской истории и предоставленные архивами материалы, чтобы воссоздать биографии как знаменитых людей, так и тех, чьи жизнеописания почти не освещены в литературе.


Николай Владимирович Скрицкий Флагманы Победы. Командующие флотами и флотилиями в годы Великой Отечественной войны 1941–1945

Введение

    К числу обойденных можно отнести и тех, кто командовал флотами и флотилиями советского ВМФ. Даже о наркоме ВМФ Н.Г. Кузнецове больше всего можно было судить по его воспоминаниям, и только в последнее время начали появляться его биографии солидного размера (правда, небольшими тиражами). Биографии командующих флотами были выпущены в свое время в небольших книжечках «Политиздата», да и то не все. Командующим флотилиями повезло и того меньше. Для большинства из них в лучшем случае есть статьи в газетах, журналах, энциклопедиях и сборниках статей.
    Даже вышедшая в 2001 году, основанная на документах Центрального военно-морского архива книга В.М. Лурье «Адмиралы и генералы Военно-Морского Флота России в период Великой Отечественной и Русско-японской войн (1941–1945)» не упоминает некоторых командующих военными флотилиями, которые не дослужились до адмиральских чинов. Да и составлен справочник для специалистов, как канва биографии, которую следует дополнять фактами, рассеянными в многочисленной литературе. Лишь часть этой литературы указана в приведенных списках.
    Не все командующие флотилиями указаны и в составленном В.Д. Доценко «Словаре морском биографическом», который вышел в 2000 году и включает более 3 тысяч кратких справок по жизни и деятельности моряков и других деятелей отечественного флота.
    Автор в ряде своих книг («Самые знаменитые флотоводцы России», «Русские адмиралы», «Сто великих адмиралов») обращался к наиболее известным деятелям советского ВМФ, в первую очередь участникам Великой Отечественной войны. Однако, разумеется, во всех этих книгах не было возможности поместить даже всех командующих флотами и флотилиями в годы войны, которые стали адмиралами.
    В этой книге автор делает попытку, используя многочисленную литературу о действиях ВМФ в Великой Отечественной войне и документы архивов, составить биографические очерки о командующих флотами и флотилиями в военные годы. Разумеется, по возможности указаны и наиболее яркие эпизоды из жизни и деятельности флагманов, которые выходят за рамки войны.
    Жизнеописания в наибольшей степени будут обращены к служебной деятельности моряков. Автор считает, что подготовленные им биографии явятся основой для будущих историков, которые смогут исследовать более подробно жизнь тех или других участников войны. Для тех, кто решит продолжить изучение биографий и подробнее ознакомиться с событиями, в которых участвовал тот либо другой герой книги, приведен список основной литературы, а по тексту даны подстрочные примечания и ссылки на использованные издания.

    Обращаясь непосредственно к командующим флотами и флотилиями, следует иметь в виду, что первые в военные годы менялись редко. Стоявший во главе ВМФ Н.Г. Кузнецов оставался на посту в течение всей войны. Всю войну командовали флотами В.Ф. Трибуц (Краснознаменный Балтийский флот), А.Г. Головко (Северный флот), И.С. Юмашев (Тихоокеанский флот). Черноморским флотом командовал до 23 апреля 1943 года Ф.С. Октябрьский, затем, до 10 марта 1944 года, его сменил Л.A. Владимирский, 10–28 марта флотом временно командовал Н.Е. Басистый, а после вновь на пост командующего вернулся Октябрьский.
    С командующими флотилиями дело сложнее, так как флотилии создавали и ликвидировали в ходе войны не раз. Командующих меняли также неоднократно.
    Азовская военная флотилия была создана в июле 1941 года, когда возникла угроза прорыва германских войск к Азовскому морю. С 25 июля по 13 октября флотилией командовал капитан 1-го ранга А.П. Александров, а позднее, до ухода кораблей флотилии на Черное море (14 сентября 1942 года), – контр-адмирал С.Г. Горшков. Вторично флотилию создали в феврале 1943 года, когда советские войска вышли к берегам Азовского моря. Командовал флотилией с февраля 1943 года до ее расформирования 20 апреля 1944 года тот же С.Г. Горшков, если не считать небольшого периода в январе-феврале 1944 года, когда обязанности командующего исполнял Г.Н. Холостяков.
    На Краснознаменной Амурской военной флотилии сменилось несколько командующих. С начала войны до 29 июня 1943 года флотилию возглавлял П.С. Абанькин. Его сменил переведенный с Черного моря Ф.С. Октябрьский (29 июня 1943 – 21 марта 1944 года). С 21 марта по 2 сентября 1944 года командующим вновь стал П.С. Абанькин, затем до 23 июня 1945 года флотилией командовал Ф.С. Седельников, а в июне 1945 года его заменил Н.В. Антонов, которому довелось руководить боевыми действиями флотилии в войне с Японией.
    У Беломорской военной флотилии, существовавшей с 15 августа 1941 по 15 апреля 1945 года, также было несколько командующих: М.М. Долинин (15 августа – 7 октября 1941 года), Г.А. Степанов (7 октября 1941 – 6 марта 1943 года), С.Г. Кучеров (11 марта 1943 – 30 августа 1944 года), Ю.А. Пантелеев (30 августа 1944 – 15 апреля 1945 года).
    Волжская военная флотилия существовала с октября 1941 по июнь 1944 года. Командовали ею С.Г. Сапожников (28 октября – 6 ноября 1941 года), С.М. Воробьев (6 ноября 1941 – 16 февраля 1942 года), Д.Д. Рогачев (16 февраля 1942 – 14 мая 1943 года), Ю.А. Пантелеев (14 мая – 16 декабря 1943 года), П.А. Смирнов (16 февраля 1943 – 30 июня 1944 года).
    Днепровскую военную флотилию, расформированную в июне 1940 года и превращенную во флотилии Дунайскую и Пинскую, вновь сформировали в сентябре 1943 года. До декабря 1945 года Днепровской военной флотилией командовал В.В. Григорьев.
    Дунайскую военную флотилию создали в июне 1940 года, после того как советские войска заняли Молдавию. Командующими были Н.О. Абрамов (с 28 июня 1940 по 16 сентября 1941 года) и A.C. Фролов (с 16 сентября до 21 ноября 1941 года). С апреля 1944 года Дунайскую флотилию восстановили. Командовали ею С.Г. Горшков (20 апреля – 12 декабря 1944 года) и Г.Н. Холостяков (12 декабря 1944–1945 год).
    Ильменская военная флотилия существовала в июле-октябре 1941 года, пока войска Северо-Западного фронта вели бои в районе озера Ильмень. Командовал флотилией В.М. Древницкий (28 июля – 20 октября 1941 года).
    Каспийской военной флотилией, которая вела боевые действия в августе 1942 – феврале 1943 года, командовали: Ф.С. Седельников (1940 – 10 сентября 1944 года), Ф.В. Зозуля (с 15 сентября 1944 года).
    Ладожская военная флотилия существовала с июня 1941 по ноябрь 1944 года. С 25 по 30 июня флотилией временно командовал В.П. Барановский, с 30 июня по 18 июля – С.В. Земляниченко, с 24 июля по 8 августа – В.П. Боголепов, с 8 августа по 13 октября – Б.В. Хорошхин, с 13 октября 1941 по 25 сентября 1944 года – B.C. Чероков.
    Онежская военная флотилия существовала в августе-ноябре 1941 года, после чего ее расформировали и корабли передали в Волжскую флотилию. Но в апреле 1942 года был создан Онежский отряд кораблей, который вел боевые действия с мая по декабрь. В декабре отряд переименовали в Онежскую военную флотилию, которая вела боевые действия до 7 октября 1944 года и была расформирована ввиду того, что фронт ушел далеко от Онежского озера. Флотилией первоначально командовал А.П. Дьяконов (7 августа – 28 ноября 1941 года, 10 мая – 7 июля 1943 года); он же командовал отрядом в 1942 году. С 7 июля по 11 августа 1943 года временно командовал флотилией Н.В. Антонов. С 11 августа 1943 по 25 января 1944 года командующим был П. С. Абанькин, с 25 января по 10 июля 1944 года обязанности командующего исполнял Н.В. Антонов.
    Пинская военная флотилия существовала с июня 1940 по октябрь 1941 года. Ее создали на основе Днепровской военной флотилии, когда к Советскому Союзу были присоединены Западная Украина и Западная Белоруссия. С июня 1940 по 18 сентября 1941 года флотилией командовал Д.Д. Рогачев.
    Северная Тихоокеанская флотилия была создана в августе 1939 года. Первым ее командующим стал М.И. Арапов с августа 1939 по 13 февраля 1943 года; сменил его В.А. Андреев с 14 апреля 1943 года. Андрееву довелось командовать флотилией в ходе войны с Японией в августе-сентябре 1945 года.
    Чудская военная флотилия существовала в июле-августе 1941 года. Командовал ею Н.Ю. Авраамов. В 1944 году был организован отряд кораблей, которым командовал А.Ф. Аржавкин.
    Мы с вами, уважаемый читатель, можем убедиться, что некоторые командующие успели за время войны руководить несколькими флотилиями и флотами. Об их деятельности возможно написать, пользуясь книгами и статьями, документами архивов о соответствующих событиях Великой Отечественной войны. Конечно, даже документы не дают стопроцентной гарантии достоверности, и приходится сравнивать разные источники.
    Разумеется, в зависимости от того, каков был срок службы того или другого командующего во главе флота или флотилии, сколько было сделано в период его командования, зависит и объем биографического очерка. Если кто-либо командовал флотилией несколько дней или недель, придется обойтись очень скромной информацией о нем. Следовательно, предложенные читателю очерки будут разниться по объему и подробности изложения.
    Автор выражает благодарность сотрудникам Центрального военно-морского архива и особенно В.М. Лурье. Благодаря справкам по биографиям некоторых командующих флотилиями, которые подготовил В.М. Лурье, и материалам, которые любезно предоставило руководство ЦВМА, удалось значительно пополнить и уточнить посвященные им очерки и уменьшить число пропущенных лиц до минимума.
    Автор благодарен также сотрудникам РГА ВМФ за помощь в подборе материалов к биографиям некоторых командующих.
    Для удобства изложения первую часть книги составляет биографический очерк наркома ВМФ Николая Герасимовича Кузнецова, в котором дана общая картина участия флотов в войне. Далее следуют биографии командующих флотами, затем – командующих флотилиями в алфавитном порядке. Таким образом, читатель, обращаясь к последующим биографиям, будет уже иметь представление о месте и роли флотов и флотилий в истории Великой Отечественной войны по биографии наркома.
    Биографии Н.Г. Кузнецова, С.Г. Горшкова и некоторых других деятелей Военно-морского флота расскажут о некоторых страницах истории развития отечественного флота в послевоенное время. Автор считает, что благодаря такой форме изложения читатель получит некоторое представление не только об участии ВМФ в Великой Отечественной войне, но и об эпизодах развития советского флота в другие периоды его истории.

КУЗНЕЦОВ НИКОЛАЙ ГЕРАСИМОВИЧ
Нарком ВМФ

    Как-то Николай Герасимович Кузнецов писал другу о результатах необычных подсчетов. Оказалось, моряк дважды был в звании контр-адмирала, трижды вице-адмиралом, дважды адмиралом и дважды Адмиралом Флота. Он тогда еще не предполагал, что через годы, уже после смерти, ему вторично присвоят звание Адмирала Флота Советского Союза. Этого звания его лишили, когда моряк завершал путь на флоте, пролегший от низшего до высшего морского звания.

    Родился Николай Кузнецов 11 (24) июля 1904 года в селе Медведки ныне Котласского района Архангельской области. Деревня стояла на берегу реки Ухтомки, впадавшей в Северную Двину. Двенадцати лет мальчик остался без отца и отправился на заработки в Архангельск[2]. Летом 1915 года мать отвезла младшего сына в Котлас, что был в 20 верстах от Медведки. Оттуда дядя Павел Федорович на речном пароходе перевез мальчика в Архангельск. Это было первое плавание в жизни будущего флагмана. Он жил у дяди, работал по дому, а летом возвращался в деревню помогать матери и брату в поле. Учебу в Архангельске вскоре пришлось бросить, однако юноша много читал, устроился рассыльным в Управление работ по улучшению Архангельского порта. Его взяли однажды в море рыбаки, и старшой артели, понаблюдав, напророчил: «Будешь добрым моряком»[3].
    В июне 1919 года Кузнецов уехал, как обычно, в деревню, а в июле интервенты заняли Архангельск и двинулись на Котлас. Для обороны на реке была организована Северо-Двинская военная флотилия. Пятнадцатилетнего юношу не могли призвать на военную службу, но приняли перепечатывать документы. В 1920 году он числился машинистом-переписчиком 2-го разряда Технического отдела Военного порта флотилии. Вскоре с изгнанием интервентов кончилась война, и флотилию расформировали. При помощи знакомого писаря Кузнецов получил «Перерегистрационную карту», в которой был указан возраст на два года больше и то, что он зачислен в центральный флотский экипаж. Это позволило ему получить военно-морское образование[4].
    Военмор Кузнецов полгода проходил строевую подготовку в Соломбальском полуэкипаже. Затем с эшелоном моряк прибыл служить и учиться на Балтику. В подавлении Кронштадтского мятежа ему участвовать не довелось. В 1921–1923 годах Кузнецов прошел подготовительную школу для моряков военного флота и подготовительные курсы при Военно-морском училище. Его зачислили на специальный курс училища. Моряк старательно учился, что отражают характеристики в личном деле. Одна из них гласит: «Очень способный. Общее развитие хорошее. Специальная подготовка отличная, политическая подготовка хорошая, отношение к службе отличное, будет хороший артиллерист»[5]. В частности, как старшекурсника Кузнецова в 1925 году назначили командиром 1-го отделения 1-го взвода роты А первого курса нового набора.
    Будущие командиры прошли хорошую морскую школу, четыре кампании плавали на различных кораблях, побывали в дальнем походе, прошли по Балтике, Северному и Норвежскому морям в Северный Ледовитый океан, получили значительный опыт в навигации и морской практике. В последнем году будущим командирам было доверено покомандовать стоявшим на якоре линкором[6].
    В 1924 году Кузнецов – член делегации от училища на похороны В.И. Ленина. После возвращения с похорон он выступал перед рабочими фабрик и заводов о виденном в Москве. Моряк подал заявление о вступлении в партию и в 1925 году стал членом ВКП(б)[7].
    После училища Кузнецову, как одному из пяти лучших выпускников, предложили самому избрать флот, на котором он хочет продолжить службу. Несмотря на то что была возможность служить на линкоре, самом крупном корабле Морских сил Балтийского моря, моряк избрал Черное море, где почти не оставалось кораблей, кроме крейсера «Коминтерн» и нескольких миноносцев. Однако в Николаеве достраивали крейсер, получивший название «Червона Украина». Именно на этот современный корабль и хотел попасть Кузнецов. После окончания Высшего военно-морского училища имени М.В. Фрунзе в октябре 1926 года молодого командира направили вахтенным начальником крейсера «Червона Украина» Морских сил Черного моря. В 1926–1929 годах он – вахтенный, затем старший вахтенный начальник крейсера «Червона Украина», командир батареи. За четыре кампании моряк хорошо себя зарекомендовал. В одной из ежегодных аттестаций было написано: «Приспособляемость к практической жизни удивительно высока. Инициативен, дисциплинирован, требователен к подчиненным, любит море. В походной обстановке исключительно вынослив»[8].
    В аттестации 1927 года было записано: «Заслуживает продвижения во внеочередном порядке». Эту аттестацию моряк подтвердил в походе 1928 года, когда в Стамбуле пришлось ликвидировать пожар на борту[9].
    Через три года, в 1929-м, перспективного командира направили в Морскую академию на факультет оперативного искусства, который он окончил в 1932 году. Вместе с В.А. Алафузовым Кузнецов самостоятельно занимался сверх программы французским и немецким языками. За блестящее окончание оперативного факультета в мае 1932 года Кузнецов получил первую награду – именной пистолет с надписью «Командиру-ударнику Н.Г. Кузнецову за успешное окончание В. М. Академии от Наморси РККА. 4.5.1932»[10].
    Сам он об этом времени писал: «В Военно-морской академии мы получили солидное оперативно-тактическое образование, основательно изучили многие проблемы будущей войны на море. Именно в стенах академии нам привили правильные взгляды на роль флота в обороне нашей Родины. Исходя из единой для всех Вооруженных Сил стратегии, мы ясно стали видеть место флота как одного из видов вооруженных сил»[11].
    Кузнецов считал, что у офицеров должен быть либо командный, либо штабной склад ума. Сам он относил себя к первой категории, избегая работы в штабе. Когда Кузнецову предложили после академии службу в штабе с повышением (моряка знали по стажировке в штабе Морских сил Балтийского моря), он попросился на корабль. Отказался Кузнецов и от должности командира. Как добросовестный человек, он посчитал, что следует пройти необходимую ступень – должность старшего помощника командира корабля[12].
    В мае 1932 года Кузнецов и В.А. Алафузов прибыли в Севастополь. Алафузова определили в штаб флота, а Кузнецова – старпомом на крейсер «Красный Кавказ», на котором после столкновения с другим кораблем сменили командование. В 1932–1934 годах Кузнецов – старший помощник командира крейсера «Красный Кавказ», который в 1933 году стал одним из лучших кораблей Морских сил Черного моря. Моряк учился искусству управления кораблем и сам совершенствовал систему подготовки экипажа. За время деятельности Кузнецова на корабле появился четкий уставной порядок, твердо соблюдали корабельное расписание, экипаж получал все положенное. Флаг-штурман бригады крейсеров А.Н. Петров вспоминал, что старпом был близок к команде, как бывший матрос, однако сохранял высокую требовательность к боевой подготовке: «Впервые я увидел, как старпом заставил всех командиров боевых частей, да и нас, флагманских специалистов, разработать методику боевой подготовки. Раньше никакой методики не было. Старослужащие обучали молодых, как и что надо делать. Но это пригодно для одиночек. А действия подразделения? А взаимодействие? А учения по боевым частям, по кораблю в целом? Все, по сути, началось с «Красного Кавказа». В полной мере эту работу развернул, когда стал командиром «Червоной Украины». Все потом вылилось в «Курс боевой подготовки корабля» в масштабе флота. Мы тогда только рожали БУМС – временный Боевой устав Морских Сил. Это академия работала. А «Курс» на корабле – его инициатива и заслуга. Он, помнится, вроде бы и не работал. Стоим на рейде, выглянешь – старпом на юте, а всюду все вертится. Это было чудом!»[13]
    Кузнецов поддержал предложение командира БЧ-V И. Прохватилова организовать обучение команды борьбе за живучесть в масштабах всего корабля. Сначала общекорабельные учения проводили на якоре, затем отрабатывали на ходу. Подготовку экипажа крейсер продемонстрировал в плавании по иностранным портам: Турция, Италия, Греция. Через год, в сентябре, командующий флотом приказал Кузнецову принять крейсер «Червона Украина», отправлявшийся в Батум. По возвращении моряк вступил в командование.
    Крейсер являлся флагманским кораблем командующего И.К. Кожанова. Кузнецов добился выхода корабля из ремонта в марте. К осени 1934 года крейсер претендовал на звание лучшего корабля Морских сил. К стрельбам была подготовлена новинка, предложенная главным артиллеристом A.B. Свердловым, – стрельба на больших скоростях и дистанциях с упреждением неприятеля для поражения его с первых залпов. Со второго залпа шит был изрешечен. Однако при выходе в ночной поход крейсер намотал на винт сеть, и первое место досталось «Красному Кавказу». Винил в неудаче Кузнецов только себя, как командира[14]. Тем не менее крейсер «Червона Украина» под командованием моряка достиг высоких показателей в боевой и политической подготовке, а командира наградили орденом Красной Звезды. Командующий флотом И.К. Кожанов в 1935 году писал о самом молодом капитане как о растущей личности[15].
    В 1935 году «Червоной Украине» не раз приходилось, кроме плановых учений, выходить в море с К.Е. Ворошиловым, Т.К. Орджоникидзе, Г. Димитровым. Продолжалась борьба за первый залп при активной деятельности всего экипажа. На сентябрьских учениях Морских сил с авиацией экипаж крейсера продемонстрировал отличную подготовку. Наблюдавший за учениями представитель Морских сил страны Э.С. Панцержанский после блестящей ночной швартовки крейсера сказал Кузнецову: «Браво, кэптен!»
    В один из последних походов за границу турецкая пресса отметила: «Русские, очевидно, хорошо знают наши проливы, если сумели ночью самостоятельно пройти через Босфор». Речь шла о «Червоной Украине», которую Кузнецов, выполняя приказ командования, ночью провел через пролив и доставил в Севастополь[16].
    За время командования кораблями моряк ни разу не был в отпуске, а когда представилась возможность отдохнуть в академии, он выпросился в плавание на торгово-пассажирском судне в Кильскую бухту, Гамбург, Гулль и Лондон. Навсегда командование крейсером осталось первой его любовью.
    В августе 1936 года Кузнецова срочно вызвали в Москву. Предстояла поездка в Испанию. Моряка назначили на незнакомую ему должность военно-морского атташе. До Испании он добирался через Германию и Францию, увидел разгул германского фашизма.
    О деятельности Николая Герасимовича в Испании можно судить по его книге «На далеком меридиане», в которой он рассказывал о работе своей и своих помощников по повышению боеспособности республиканского флота[17].
    Первоначально Кузнецов – военно-морской атташе. Не имея возможности вмешиваться, он только наблюдал за состоянием испанского флота, поражался своеобразному подходу моряков к дисциплине, отмечал слабую подготовку команд. Испанский язык не входил в число известных ему. Пришлось осваивать язык и добиваться доверия. После того как атташе участвовал с испанским флотом в опасном боевом походе к Бискайе и флот вернулся в Средиземное море, его назначили главным военно-морским советником.
    Приходилось делать немало. Основной задачей стало охранение грузовых судов, которые из СССР доставляли грузы для Испанской республики. Так как Франко располагал эскадрой и в любой момент мог получить поддержку германского и итальянского флотов, следовало приводить в боеспособное состояние республиканский флот. Необходимо было учить морскому делу и порядку корабельной службы командиров, выдвинутых из матросов, отучать от расхлябанности и недисциплинированности массу моряков, приводить в порядок техническую часть флота. В частности, пришлось восстанавливать формуляры на торпеды, уничтоженные вражьей рукой. При этом Кузнецов и прибывавшие в его распоряжение опытные советские моряки должны были действовать не приказами, а советами и личным примером. Дон Николас, как называли главного советника в Испании, добился уважения умением, тактом и мужеством, что испанцы особенно ценили.
    Уже в 1937 году республиканский флот при помощи советских советников добился первых успехов. В бою с крейсером «Либертад» получил повреждения новейший крейсер мятежников «Балеарес»; через полгода его потопили торпеды с республиканского миноносца.
    Кузнецову приходилось много ездить по портам, налаживая боевую службу, организовывая прием «игреков» (судов с военными грузами). Его называли «альмиранте», хотя адмиральского чина моряк еще не имел. Один из советников позднее вспоминал, что авторитет главного советника был так велик, что при упоминании его имени самые несговорчивые заявляли: «Не надо говорить с альмиранте, я подумаю, все будет сделано»[18].
    Имел авторитет Кузнецов и у противника. Испанский генерал Кейпо де Льяно грозил смести с лица земли Картахену, через которую шли танки и самолеты, действовавшие против франкистов. Когда испанские самолеты в ходе ночной атаки добились попадания в немецкий линкор «Дойчланд», генерал по радио обвинял «альмиранте Кузнецова» в том, что тот явился главным виновником провала блокады республики.
    Отозвали Кузнецова осенью 1937 года, за заслуги наградили орденами Ленина и Красного Знамени. На должности, требовавшей не только знаний, но и дипломатического искусства, моряк пользовался уважением и своих товарищей, и испанцев. Он получил опыт организации операций против германских фашистов и представление о значении флота, авиации и подводных лодок в современной войне. Значительно позднее флотоводец оценивал значение командировки: «Во время этой войны мы, советские моряки, приобрели немалый опыт, ясно представили себе роль авиации в любых операциях флота, необходимость воздушного прикрытия его сил в базах, убедились, как важно, чтобы авиация, призванная действовать с флотом, организационно входила в его состав, была с ним под единым командованием и повседневно обучалась действовать на море. Наконец мы воочию увидели, насколько быстротечны события в современной войне, особенно в ее начале, как внезапным ударом можно повлиять на весь ход войны. Это заставило серьезно думать о постоянной боевой готовности нашего советского флота»[19].
    Кузнецов считал, что не следует слишком быстро отзывать советников, которым требовалось немало времени на освоение. Однако новые энергичные люди требовались и в СССР. После многочисленных арестов среди высшего командования в 1937 году освободились должности разных уровней. Одну из них предстояло занять Кузнецову. Он не пробыл в санатории положенного месяца: уже через неделю моряка вызвали в Москву и сообщили о назначении на Тихоокеанский флот (ТОФ).
    С августа 1937 года Кузнецов – первый заместитель командующего Тихоокеанским флотом в звании капитана 1-го ранга. Затем его произвели в флагманы 2-го ранга и назначили вскоре командующим[20]. Командовал он ТОФ с 10 января 1938 по 28 апреля 1939 года[21].
    К тому времени флот еще создавали. По Северному морскому пути в 1936 году перевели два нефтяных эсминца. Торпедные катера и малые подводные лодки перевозили по железной дороге, минные заградители и тральщики переоборудовали из мирных судов. Кораблестроение на Дальнем Востоке только начиналось. Требовались огромные средства и усилия, чтобы построить базы, гарнизоны, освоить и изучить Тихоокеанский театр.
    Кузнецов не имел опыта командования соединением. Тем не менее он учился на ходу. Не засиживаясь в кабинете, молодой флагман бывал в частях и на кораблях, объехал огромное пространство Дальнего Востока, вникал в суть службы, добивался от командиров досконального знания театра военных действий и противника.
    В отличие от других флотов на Тихом океане учились плавать круглогодично, несмотря на тяжелые климатические условия. Именно здесь ставили рекорды автономности для подводных лодок и пересматривали нормы мореходности малых судов. В условиях, когда могла неожиданно вспыхнуть война, моряки не прекращали службу никогда. Учитывая недостаток надводных кораблей, которым часто приходилось выступать в роли вспомогательных судов, основную силу составляли береговая оборона, авиация и подводные лодки. Последние нередко выводили в море за ледоколами.
    Особое значение на Дальнем Востоке имело взаимодействие с сухопутными войсками. Маршал В.К. Блюхер, командовавший Отдельной краснознаменной Дальневосточной армией (ОКДВА), был главнокомандующим на Дальнем Востоке, которому оперативно подчинялся флот. Видимо, присматривавшийся к молодому флагману маршал и рекомендовал его на пост командующего. В беседах с Кузнецовым он высказывал свои мысли о совместной деятельности сухопутных и морских сил. Зная соотношение сил ТОФ и Японии, Блюхер ставил морякам выполнимую задачу – охранять фланги, оборонять побережье и готовиться к защите Владивостока. Одновременно он рекомендовал активнее использовать подводные лодки и авиацию для действий против противника в море. Значительно позднее адмирал писал: «Опыт Великой Отечественной войны показал, насколько был прав талантливый полководец. В войне нет ничего более необходимого и более сложного, чем взаимодействие всех родов оружия и видов Вооруженных Сил. Чтобы правильно распределять между ними задачи, согласовывать планы совместных действий, надо еще в мирную пору много поработать. Во время учений некоторые оперативные ошибки еще можно исправить. Иное дело в боевых условиях; здесь каждый промах в организации взаимодействия грозит тяжелыми последствиями»[22].
    В период двухнедельного конфликта на озере Хасан, когда возникла опасность для Владивостока, Кузнецов изыскивал способы действия сил флота во взаимодействии с наземными войсками. На позициях были развернуты подводные лодки; на север, где баз не было, отправили подводные минные заградители серии «Л» с плавбазой «Саратов». Малые суда перевозили войска, грузы для армии, участвовали в боевых действиях.
    В ходе боевых действий, ожидая воздушный налет на Владивосток, командующий организовал полномасштабные учения по затемнению, которые выявили недостатки готовности базы и флота. Вопрос готовности к нападению надолго стал важнейшим для Кузнецова. Так как флот – это не только корабли, но и многочисленные береговые организации, верфи и т. п., потребовалось обеспечить всеобщую их готовность на случай войны. Уже с начала 1938 года Кузнецов организовал тренировки «Тыловое обеспечение боевых операций». В штабе флота начальник штаба Б.Л. Богденко и начальник оперативного отдела М.С. Клевенский разрабатывали систему ступенчатой готовности флота, которая со временем приобрела общефлотский характер[23].
    На Тихом океане отрабатывали первые подледные плавания, подводники осваивали прием погружения лодок от налета авиации на стоянке.
    Как командующий, Кузнецов стал членом Главного военного совета ВМФ, но редко ездил в Москву, чтобы не терять месяц на дорогу. Контр-адмирал привык к Тихоокеанскому флоту, привез жену во Владивосток. Однако весной 1939 года он получил новое назначение.
    Умение Кузнецова наладить боевую подготовку флота и управлять его силами в трудных условиях было замечено в столице. 28 марта И.В. Сталин предложил флагману 2-го ранга работу в Москве. На следующий день Главный военный совет РК ВМФ решил освободить наркома ВМФ М.П. Фриновского (не моряка, бывшего заместителя наркома НКВД) от должности и сменить его первого заместителя флагмана 2-го ранга П.И. Смирнова Н.Г. Кузнецовым. С марта 1939 года Кузнецов был заместителем наркома ВМФ. С апреля 1939 года он уже оказался на посту наркома. Так как и Смирнова, и Фриновского арестовали, принимать дела было не у кого. Сразу пришлось действовать самостоятельно[24].
    Уже в первый день руководства наркоматом Кузнецов потребовал от подчиненных жить жизнью флота и знать все о нем в своей сфере деятельности, уменьшить бюрократическую переписку. Флагман не стеснялся делать выговор опытному моряку H.H. Несвицкому за то, что на учениях Балтийского флота осенью 1939 года линейные корабли шли без противолодочного зигзага. Он ограничил число отпускников и кораблей в ремонте зимой; остальным следовало плавать и учиться. На всех флотах развернулась борьба за первый залп. Кузнецов распорядился воссоздать на кораблях кают-компании как место отдыха и воспитания командиров. На совещаниях он поддерживал дух свободного обсуждения. Нарком записал как-то, что объединяет людей не здание, а единство цели, стремление каждого внести свой вклад[25].
    Так получилось, что моряку досталась нелегкая ноша подготовки к войне с Германией, которую он считал неизбежной, и руководство флотом в ходе самой тяжелой из войн истории.
    Не хватало специалистов после репрессий 30-х годов. Не существовало документа, регламентировавшего взаимоотношения Наркоматов обороны и ВМФ. Строили немало кораблей, однако основные средства шли на линкоры и крейсера, тогда как мало уделяли внимания противолодочным и тральным силам, зенитной обороне кораблей. Система базирования и организация флота отставали от роста его численности. Потому 25 июля 1940 года, представляя трехлетний план кораблестроения (1940–1942), Кузнецов направил И.В. Сталину, В.М. Молотову, А.А. Жданову и К.Е. Ворошилову доклад, в котором отметил несбалансированность в развитии сил флота. Лишь 19 октября 1940 года ЦК ВКП(б) и СНК СССР решили пересмотреть программу в пользу легких сил. Однако до начала войны устранить диспропорции не удалось[26].
    Предполагали создать в 40-х годах сбалансированный флот, но не успели. Об этом Кузнецов писал в статье, вышедшей уже после смерти: «Главный морской штаб… считал тогда, что война начнется не так скоро, и документы готовил с расчетом на «большой флот», понимая под этим готовность многих военно-морских баз, окончание строительства береговой обороны и наличие на театрах сбалансированных флотов (то есть на рациональное соотношение разных кораблей – вплоть до авианосцев, подводных лодок, тральщиков»[27].
    Лучше получилось с повышением боевой готовности флотов. Еще на Тихом океане флагман продумывал систему, позволяющую флоту всегда быть в готовности к нападению. Уже через несколько месяцев после вступления в должность он ввел в действие трехстепенную систему оперативной готовности флота[28]. По этой системе готовность № 3 предусматривала поддержание обычной службы при готовности к войне. При готовности № 2 корабли принимали все запасы, увольнение сокращали до минимума. По готовности № 1 все корабли и части были готовы немедленно действовать.
    Позднее Кузнецов сам признавался, что основной трудностью на первом этапе работы наркомом явился трепет перед авторитетами. Не всегда удавалось отстоять свои взгляды. В частности, не удалось доказать, что приграничная Либава годится лишь как операционная база. Тем не менее нарком добился разрешения перевести оттуда линкор, а затем, за месяц до войны, и весь отряд легких сил в Рижский залив. Слишком поздно руководство страны пришло к выводу, что необходимо, прекратив постройку линейных кораблей, направить средства на более нужные легкие силы. Со временем, получив опыт, Кузнецов все чаще спорил по кардинальным вопросам развития флота, даже если его возражения вызывали недовольство самого И.В. Сталина.
    Кузнецов в качестве наркома ВМФ участвовал в переговорах с представителями Англии и Франции. Он был искренне уверен, что при конструктивном подходе государства могли выступить единым фронтом против фашизма. Заключенный с Германией договор о ненападении он считал только средством получить отсрочку, необходимую для перевооружения, и был уверен, что Гитлер непременно нападет на Советский Союз. К этому он и готовил флот.
    В конце 1940 года вступило в силу Временное наставление по ведению морских операций. В декабре 1940 года под руководством Кузнецова были проведены сборы высшего комсостава ВМФ, посвященные изучению опыта первого года мировой войны в Европе и войны с Финляндией. В результате были определены недостатки и выработаны пути их исправления.
    На расширенном Главном военном совете ВМФ под председательством Кузнецова выступил с анализом современного состояния военно-морского дела по опыту первого года мировой войны адмирал И.С. Исаков. Он сменил на посту начальника Главного морского штаба Л.М. Галлера. Кузнецов, считая себя из-за особенностей прохождения службы недостаточно подготовленным штабистом, полагал необходимым в качестве поддержки опираться на теоретически подготовленного начальника ГМШ[29].
    В феврале 1941 года Кузнецов приказал увеличить состав боевого ядра флота и издал директиву о разработке оперативного плана войны против Германии и ее союзников. В апреле-июне 1941 года проводили учения и проверки хода ремонта кораблей, постройки новых баз, аэродромов, фактической готовности флота к переходу на оперативную готовность № 1. Любые недостатки в оперативной готовности кораблей, частей и соединений флота нарком считал чрезвычайным происшествием и приказывал сурово наказывать виновных. Приказ этот вышел 5 июня 1941 года. В ближайшие дни обстановка еще более обострилась. Исходя из поступавших сведений о сосредоточении неприятельских войск у границ, нарком ВМФ по собственной инициативе перевел флоты 18–19 июня на оперативную готовность № 2, а в ночь на 22 июня – на оперативную готовность № 1[30]. Командующих флотами конфиденциально предупредили о возможности войны.
    В 1.12 22 июня узел связи Наркомата ВМФ передал следующую директиву Кузнецова Военным советам КБФ, СФ, ЧФ, командующим Пинской и Дунайской флотилиями: «В течение 22.6/23.6 возможно внезапное нападение немцев. Нападение немцев может начаться с провокационных действий. Наша задача не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать осложнения. Одновременно флотам и флотилиям быть в полной боевой готовности, встретить возможный удар немцев и их союзников. Приказываю: перейдя на оперативную готовность № 1, тщательно маскировать повышенную боевую готовность. Ведение разведки в чужих территориальных водах категорически запрещаю. Никаких других мероприятий без особого распоряжения не проводить»[31].
    Все эти меры позволили флотам ВМФ СССР встретить нападение 22 июня 1941 года во всеоружии. От первых налетов гитлеровской авиации на военно-морские базы потерь не было.

    В 3.15 22 июня Н.Г. Кузнецову позвонил командующий Черноморским флотом Ф.С. Октябрьский и сообщил о налете германской авиации на Севастополь. Вскоре последовали звонки с других флотов. Стало ясно: война началась[32].
    Гитлеровцы, вторгаясь в СССР, рассчитывали на внезапность. Прорвав слабую оборону на границе, они крупными танковыми группировками направились в глубь страны. Массу советских самолетов и другой техники уничтожали на местах стоянок ударами с воздуха. Потеря складов вооружения и боеприпасов в приграничной зоне затруднила мобилизацию.
    Положение на флотах в начале войны оказалось лучше. Благодаря отработанной системе боевой готовности моряки вовремя и во всеоружии встретили первое нападение. По планам развертывания флоты ставили минные заграждения, начинали мобилизацию, развертывали дозоры. В море на патрулирование выходили надводные корабли и подводные лодки. Донесения с флотов за первый день войны свидетельствовали: моряки выдержали экзамен. На Черном море зенитным огнем отбили попытку неприятельской авиации перекрыть фарватер магнитными минами. На Севере день прошел относительно спокойно, и Кузнецов запретил затрагивать территорию Финляндии, атакуя аэродромы противника лишь в Норвегии. Дунайская флотилия ответила огнем на обстрел неприятеля. На Балтике сброшенные у Кронштадта мины заметили, и их начали тралить. Единственно беспокоило положение Либавы. На базу двигался неприятель, а взаимодействие с сухопутными войсками еще не отладили. Нарком ВМФ позднее писал: «…никто не мог предугадать, как сложится с началом военных действий обстановка на фронтах. А без ее учета нельзя было планировать дальнейшие крупные операции. Тогда мы впервые на деле почувствовали подчиненную роль Военно-Морского Флота общим стратегическим планам Вооруженных Сил, ощутили необходимость координации действий с сухопутным командованием. Пока что оба военных наркома самостоятельно разбирались в обстановке, и каждый по своему усмотрению реагировал на нее. Но уже на второй день войны была создана Ставка Главного Командования во главе с Наркомом обороны Маршалом Советского Союза С.К. Тимошенко»[33].
    Позднее в не опубликованной при его жизни рукописи Н.Г. Кузнецов отмечал: «Накануне войны у нас не было четкой военной доктрины, а потому не могло быть и четко сформулированных задач флоту, не была определена и его роль в системе Вооруженных сил. Без этого нельзя было приступить к разработке конкретных задач флотам»[34].
    До начала боевых действий в руководстве вооруженных сил считали, что война для Красной армии будет наступательной. Соответствующие задачи имели и флоты, которым, по предвоенным планам, следовало бороться с флотами противника. Так как высшее военное командование не верило в способности флота решать оперативно-стратегические задачи, в мирное время не было налажено взаимодействие сухопутных и морских сил. В реальности оказалось, что основная задача флотов и флотилий – именно поддержка войск, ведущих боевые действия, да еще в условиях отступлений. Однако первые годы войны ни Генеральный штаб, ни командующие фронтами не ставили Главный морской штаб в известность о планируемых с подчиненными им морскими силами операциях[35]. Такое положение вещей затрудняло взаимодействие флотов и флотилий с сухопутными войсками.
    Любопытно отношение к флоту в высшем звене военного руководства. Если в Ставке Главного Командования Вооруженных сил СССР нарком ВМФ присутствовал, то в составе образованной 10 июля Ставки Верховного Командования во главе с И.В. Сталиным ни одного моряка не было. Не вошел Кузнецов и в состав Ставки Верховного Главнокомандования, созданной 8 августа, когда Сталина назначили Верховным главнокомандующим. Наркома ВМФ включили в состав Ставки только 17 февраля 1945 года[36].

    Нападение Германии на Советский Союз сразу изменило расстановку сил в мире. Уже 22 июня премьер-министр Великобритании У. Черчилль заявил о поддержке СССР в войне. 24 июня президент США Ф.Д. Рузвельт, несмотря на то что страна еще не вступила в войну, обещал предоставить «всю возможную помощь». Со временем обещания вылились в поставки вооружения и продовольствия по ленд-лизу. 12 июля Кузнецова вызвали в Кремль на церемонию подписания англо-советского соглашения, которое предусматривало совместные действия и содержало обязательства не заключать сепаратного мира. Не раз нарком встречался с английским морским представителем контр-адмиралом Дж. Майлсом. Два моряка быстро нашли общий язык. После первого же разговора Майлс обещал доложить в адмиралтейство о проблемах обеспечения морских перевозок между двумя странами. Позднее Англия и СССР обменивались информацией о современном вооружении. В конце июля 1941 года прибыл специальный представитель президента США Гарри Гопкинс. Он вел переговоры со Сталиным, в которых участвовал и нарком ВМФ. Обсуждали вопросы о том, какие грузы должны поступить из Америки для фронта и промышленности. Гопкинс был уверен, что Соединенным Штатам предстоит вступить в войну. Он являлся сторонником активизации английских действий в Европе. Улетев в Лондон, Гопкинс организовал Московскую конференцию трех стран (Англии, США и СССР) в сентябре-октябре 1941 года, на которой были решены важные вопросы совместных действий и помощи Советскому Союзу снабжением[37].
    Но помощь союзников начала поступать позднее. Теперь же приходилось рассчитывать только на свои силы. Как и в Финской кампании, война для флота явилась несколько иной, чем планировали. В Главном морском штабе ожидали, что противник будет высаживать морские и воздушные десанты. Однако Германия, не располагавшая большим флотом, сберегала его для войны с Англией и США и поставила целью брать военно-морские базы с суши. Потому основной задачей ВМФ СССР стало взаимодействие с армией и авиацией. Кроме того, флот выполнял типичные для него задачи: действия на неприятельских коммуникациях силами подводных лодок и легких сил, постановку минных заграждений и траление поставленных неприятелем мин, перевозки войск и грузов. Но и в этих типичных для морских сил действиях возникли проблемы, в первую очередь на Балтийском море.
    Еще за два дня до начала войны германские и финские суда начали постановку минных заграждений на вероятных путях движения советских кораблей. На позиции вышли подводные лодки. Активность противника заметили, но ее причины до начала боевых действий оказались неясны. Уже 23 июня на минах подорвались эсминец «Гневный» и крейсер «Максим Горький»; первый затонул, а крейсер потребовал длительного ремонта[38].
    Так как для обеспечения защиты от минной опасности требовалась сотня быстроходных тральщиков, а налицо состояло лишь двадцать, в первые же дни командование Балтийского флота приказало подобрать в Ленинграде все пригодное для траления, не исключая речных колесных буксиров. Слабой оказалась зенитная оборона. Недостаток сторожевых кораблей пришлось компенсировать даже весьма дефицитными тральщиками[39].
    Наиболее острое положение возникло в районе Либавы (Лиепаи). Атаку неприятельской авиации защитники базы успешно отбили, в ответ самолеты Балтийского флота нанесли удар по Мемелю (Клайпеде). С утра 22 июня подводные лодки вышли на позиции, надводные корабли начали ставить минные заграждения. Часть кораблей отправили в тыл. Однако неприятельские сухопутные войска быстро прошли дорогу от границы до города. Неотмобилизованная 67-я стрелковая дивизия и флотские подразделения сдерживали натиск противника, не позволив взять Либаву с ходу. До войны Н.Г. Кузнецов говорил с командующим Прибалтийским военным округом об обороне Либавы и Риги с суши, но тот был уверен, что немцы так далеко не пройдут. Неподготовленность сказалась. 25 июня неприятель прорвался к судостроительному заводу. Пришлось взорвать стоявшие на ремонте корабли и склады. Остатки защитников продолжали вести бои в окружении еще пять дней. В примечаниях к книге «На флотах боевая тревога» Николай Герасимович самокритично отмечал:
    «Уже после войны я слышал замечания о нецелесообразности создания военно-морской базы в Либаве. Мне представляется, что основная ошибка заключается не в этом. В Либаве следовало иметь военно-морскую базу лишь для временного базирования небольших сил. Строительство же Либавской военно-морской базы не было увязано с планами сухопутного командования, и поэтому она оказалась плохо прикрытой с суши.
    Бесспорной ошибкой Наркомата ВМФ нужно признать развертывание в Либаве военно-морского училища противовоздушной обороны, за что мы и поплатились»[40].
    В начале войны морская авиация обнаруживала в море неприятельские конвои с грузами для войск, продвигавшихся к Риге, а потом и далее, на Псков и Таллин. Однако не всегда было возможно выслать в море специально подготовленную минно-торпедную авиацию. Ее самолеты использовали для поддержки сухопутных войск. Когда В.Ф. Трибуц сообщал в Москву о ненормальности положения, из Наркомата ВМФ он получил указание: «Таллин, Ханко и острова Эзель и Даго удерживать до последней возможности». Удары по конвоям наносили теми силами и средствами, которые были под рукой. Оказалось, что опробованные на довоенных учениях согласованные действия авиации, подводных лодок и надводных кораблей в боевых условиях осуществлять не удавалось. Следовало учиться в боях уже без упрощений мирного времени[41].
    К счастью, германский флот слабо поддерживал действия сухопутных войск. Правда, в конце сентября в Або-Аландский район прибыли линкор «Тирпиц», тяжелый крейсер и несколько легких крейсеров. Крейсера стояли и в Либаве. Но этой морской группировке поставили иную задачу: не позволить прорваться кораблям Балтийского флота после захвата Ленинграда и Кронштадта в Северное море. Так крупные корабли германского флота и простояли на Балтике в бездействии.
    Отмечая, что люди блестяще выдержали тяжелые испытания 1941 года, когда пришлось отходить от границы до Ленинграда, оставляя после героической обороны свои базы, Кузнецов писал, что в отличие от довоенных планов флоту пришлось заниматься делами сухопутными, к которым ранее готовились мало: «Конечно, если бы войска фашистской Германии были остановлены на наших границах, немецкому флоту пришлось бы действовать активнее. Тогда пригодились бы все варианты наших довоенных оперативных планов. Недостаточная же подготовленность к началу войны театра военных действий, неожиданное направление вражеских ударов подчас приводили нас к ряду ошибок в борьбе за свои районы и базы, а иногда ставили в исключительно тяжелое положение. Так, в конце июня, когда была захвачена Рига, кораблям отряда легких сил пришлось базироваться на не приспособленные для этого бухты, а затем отходить мелководным фарватером через Моонзунд. И все же командование Балтийского флота сумело под носом у противника углубить моонзундский фарватер и вывести через него крейсер «Киров» и многие другие корабли и суда. На поверку вышло, что гитлеровцы раньше времени прокричали о том, что им удалось «запереть большие силы красных в Рижском заливе»[42].
    К началу июля выявилась угроза Таллину. Главком Северо-Западного направления К.Е. Ворошилов приказал командованию Балтфлота выставить засаду сухопутных частей южнее Таллина, вести разведку и лишние корабли отправить на восток. Не располагая войсками, В.Ф. Трибуц мог выставить в качестве заслона лишь небольшие флотские подразделения. Не оставалось времени строить укрепления, ибо со стороны Риги уже двигались на Таллин войска противника. В воспоминаниях Н.Г. Кузнецов сокрушался, что не пришло в голову решение стянуть для обороны столицы Эстонии всю 8-ю армию. Однако в Наркомате ВМФ твердо решили оставить флагманский командный пункт именно в Таллине, ибо только оттуда можно было управлять гарнизонами на Ханко и на островах. Решение поддержал и Сталин, сказав: «Таллин нужно оборонять всеми силами». За лето удалось построить три линии обороны, основанные на заброшенных укреплениях времен Первой мировой войны. Части 10-го стрелкового корпуса, боевые корабли, береговая артиллерия, зенитная артиллерия и авиация флота остановили продвижение противника и заставили его подтянуть подкрепления. 19 августа неприятель перешел в наступление на первый оборонительный рубеж. Несмотря на значительные потери от огня корабельной и береговой артиллерии, гитлеровцы решительно продвигались вперед. 25–27 августа бои шли на последней линии обороны. В этой ситуации 26 августа Кузнецов получил разрешение Ставки вывести корабли и войска для обороны Ленинграда[43].
    Переход прикрывали две подводные лодки южнее Хельсинки и морская авиация (от Кронштадта до острова Гогланд). Боевые корабли распределили на три отряда, которым предстояло прикрывать переход четырех конвоев на определенных участках маршрута. После полудня войска, оборонявшие Таллин, перешли в наступление, оттеснив противника местами до нескольких километров, и вернулись в Таллин для погрузки. Корабли и суда вышли на рейд утром 28 августа. Отход войск и посадку на суда прикрывала корабельная и береговая артиллерия. На переходе неприятельские самолеты и торпедные катера наносили удары по судам конвоев. Но главную опасность представляли мины. После подрыва нескольких кораблей и судов В.Ф. Трибуц приказал до рассвета встать на якоря. Днем 29 августа отряд главных сил прибыл в Кронштадт. За ним постепенно подходили конвои. Всего на переходе из 195 кораблей, транспортов и вспомогательных судов погибло 53, в основном от мин. Из 23 тысяч бойцов на дно ушли 4 тысячи, однако боевое ядро флота и большая часть войск прибыли к цели и влились в оборону Ленинграда. В сентябре-октябре после упорной защиты были оставлены острова Моонзундского архипелага, на которые гитлеровцы осуществили несколько высадок десанта.
    Ханко оставался последним пунктом, далеко оторванным от главных сил. Несмотря на сложное положение в полуокружении, защитники полуострова не только отбивали нападения противника, но и сами один за другим захватывали десантами окружающие островки. Держался и островок Осмуссар с сильными береговыми батареями. Лишь в конце ноября организовали вывоз войск с Ханко. К 2 декабря в Ленинград было переброшено более 22 тысяч из 27 тысяч защитников. В октябре и ноябре эвакуировали также 10 тысяч человек с Гогланда, Бьёркё и других островов Финского залива[44].
    В общем, на приморских направлениях основным результатом действия флота явилась оборона портов и островов, задерживавшая на дни, недели и месяцы наступление противника и сорвавшая замысел «молниеносной» войны. Моряки приковали значительные силы неприятеля в критический период обороны Ленинграда. Именно потому Н.Г. Кузнецов уже 29 июня требовал оборонять как Моонзундский архипелаг, так и Ханко до последней возможности.
    Среди неудач и отступлений следует отметить успешную деятельность морской авиации Балтийского флота, которая наносила удары по портам противника и ставила мины в его водах. Наиболее примечательным событием явилась бомбардировка Берлина. Она была задумана как ответ на первую бомбежку Москвы в конце июля. Рассчитали, что если самолеты с бомбовой нагрузкой пятьсот килограммов поднимутся с острова Эзель, то смогут пройти 900 километров до столицы Германии за три с лишним часа и вернуться. После проверок Кузнецов доложил Ставке, и Сталин утвердил предложение, но назначил наркома ВМФ ответственным за выполнение операции. Потребовалось время, чтобы 15 самолетов ДБ-3 перебросить на Эзель, завезти необходимые запасы горючего и авиабомб. В ночь на 8 августа после предварительной разведки бомбардировщики дошли до цели и сбросили бомбы. В Германии считали, что налет совершили англичане, однако английское радио сообщило, что 7–8 августа английская авиация на Берлин не летала. Всего за десять налетов на столицу Германии было сброшено 311 бомб, замечены 32 пожара. Сталин предложил брать на борт по две пятисоткилограммовые авиабомбы. Доводы Кузнецова, что самолеты со старыми моторами не способны выполнить такую задачу, он признал неубедительными. Однако попытки взлета с грузом в тонну кончились аварией двух самолетов, и более Сталин на повышении бомбовой нагрузки не настаивал[45].
    В середине августа Кузнецов хотел выехать на Балтийский флот, но задержало наступление неприятеля под Одессой. Только в конце месяца он получил разрешение Ставки Верховного Главнокомандования. В Ленинграде нарком ВМФ осмотрел только что отремонтированный крейсер «Максим Горький». В то время формировали первые морские отряды для боев на суше. Часть экипажа крейсера могла пойти на фронт, однако не было оружия (винтовки передали ленинградскому народному ополчению). На кораблях даже начали изготавливать ножи и сабли. Тогда еще никто не знал, что балтийцам придется послать на берег свыше 125 тысяч человек, сформированных в семь бригад и другие подразделения. 30 августа Кузнецов побывал в Кронштадте и выслушал отчет о Таллинском переходе, 31 августа он прибыл на форт Красная Горка. Так как 8-я армия отступала, оборону у форта занимали моряки, но им недоставало оружия. Наркому пришлось дать разрешение отбирать оружие у неорганизованно отходивших бойцов. В дальнейшем моряки с помощью береговой и корабельной артиллерии удержали форт и плацдарм у Ораниенбаума, оказали большую помощь в обороне и наступлении. Можно считать, что именно артиллерия флота явилась основной силой, которая преградила неприятелю путь к Ленинграду.
    В начале сентября германские войска у Ивановских порогов вышли к Неве. Кузнецов узнал об этом от женщины, позвонившей по городскому телефону в Смольный. На другом берегу реки строили береговые батареи моряки. Они и начинали борьбу с неприятелем, остававшимся за Невой до конца блокады. Вскоре морякам пришлось создавать Невскую морскую укрепленную позицию, высаживать десанты под Шлиссельбург[46].
    Город оставался в критическом положении. Корабельная артиллерия составила основную огневую силу обороны. Гитлеровцы в сентябре бросили значительные силы авиации, которые тяжело повредили линкор «Марат»; имели повреждения и другие корабли. Когда после возвращения Кузнецов встретился со Сталиным, тот, выслушав доклад об обстановке, сказал, что положение исключительно серьезное, и приказал: «Составьте телеграмму командующему и отдайте приказание, чтобы все было подготовлено на случай уничтожения кораблей». Уже с конца августа на флоте готовили предварительный план минирования кораблей. Но решение о начале минирования было слишком серьезным. Николай Герасимович ответил, что его авторитета будет недостаточно, ибо флот подчинен Ленинградскому фронту и нужна подпись самого Верховного главнокомандующего. Сталин предложил подписать документ у начальника Генерального штаба, но и Б.М. Шапошников не решился. Он с Кузнецовым принес подготовленную телеграмму Сталину, однако тот телеграмму не подписал и оставил у себя. Позднее Николаю Герасимовичу пришлось напомнить о ней, когда в Москву пришла телеграмма, обвинявшая В.Ф. Трибуца в паникерстве и преждевременном минировании кораблей[47].
    О том, какое международное значение имела судьба Балтийского флота, свидетельствуют обязательство англичан возместить ущерб в случае уничтожения его кораблей, и ответ Сталина, что ущерб должна возместить Германия[48].
    В начале октября германское наступление поставило под угрозу столицу СССР. В первой половине месяца нарком ВМФ в соответствии с постановлением ГКО приказал выделить с флотов 35–40 тысяч моряков для формирования 25 морских стрелковых бригад. Он также приказал сформировать для обороны Москвы 5–6 бригад из состава моряков Тихоокеанского флота и Амурской флотилии. Подготовленный им проект решения ГКО был утвержден на заседании 18 октября 1941 года. Узнав о начале эвакуации Наркомата обороны, Кузнецов побывал в Ставке и получил указание вывезти Наркомат ВМФ, оставив в Москве минимум людей. Нарком отдал распоряжение перевести управления наркомата в Куйбышев и Ульяновск. Пришлось выехать на Волгу и Н.Г. Кузнецову, чтобы добиться помещений для эвакуированных работников штаба и узла связи. После возвращения он прибыл в почти пустое здание наркомата, где оставался Л.М. Галлер[49].
    Для обороны Москвы использовали все возможные силы. Участвовали в ней и моряки. Еще в июне по запросу Генерального штаба Наркомат ВМФ начал формировать Особую артиллерийскую группу ВМФ из двух артиллерийских дивизионов с орудиями калибром 100–152 миллиметров. Они были развернуты под Вязьмой и Ржевом и погибли в октябрьских боях. 23 октября нарком ВМФ приказал образовать в подчинении командующего войсками Московской зоны обороны первый морской отдельный отряд моряков, составленный из батальона охраны Наркомата ВМФ, батальона Московского флотского экипажа, гвардейского флотского дивизиона «катюш» и дивизиона противотанковых орудий. Такие сравнительно небольшие силы имели огромное значение, ибо Г.К. Жуков рассказывал, что для прикрытия опасных направлений набирал бойцов батальонами, ротами и даже десятками[50].
    Вскоре под Москву прибыло несколько морских стрелковых бригад, укомплектованных преимущественно моряками, во главе с командирами, имевшими опыт командования на суше. Кузнецов вспоминал, что, несмотря на то что после боев и пополнения из других родов войск моряков оставалось немного, морские традиции в бригадах сохранялись. Благодаря совместным усилиям удалось остановить наступление немцев на Москву, а 5–6 декабря началось контрнаступление, в котором участвовали и морские бригады. Моряков отличало то, что они в атаке расстегивали ворот гимнастерки, чтобы были видны тельняшки.

    Северный флот в 1941 году главным образом помогал сухопутным войскам защитить Мурманск. 29 июня 1941 года 19-й немецкий горнострелковый корпус вторгся с финской территории. Германское командование планировало овладеть Кировской железной дорогой, Мурманском, Полярным и всем бассейном Белого моря до Архангельска включительно, а также Карелией. Для этого были сосредоточены превосходящие силы немецких и финских войск и авиации. Участие кораблей флота в операции не предполагали. Однако 14-я армия при поддержке Северного флота не позволила гитлеровцам осуществить свои намерения[51].
    Северный флот имел 8 эсминцев, 15 подводных лодок и ни одного более крупного корабля. В ходе мобилизации его численность возросла лишь за счет вооруженных мирных судов. Тем не менее роль североморцев в обороне подступов к Мурманску оказалась значительно больше, чем роль германского флота в поддержке наступления. Моряки огнем артиллерии и высадками десантов сорвали замыслы противника.
    Советское командование рассчитывало на помощь английского флота в Варангер-фьорде, по которому проходили основные коммуникации германской группировки под Мурманском. 30 июля английская авиация с авианосцев нанесла удар по Киркенесу и Петсамо, на север прибыли две подводные лодки и несколько тральщиков для обеспечения проводки конвоев. Но помощь союзники ограничили преимущественно поставками. Осенью 1941 года, после Московской конференции трех союзных держав, началось движение конвоев по Баренцеву морю в незамерзающий Мурманск. Путь этот пролегал в зоне действий германских подводных лодок и авиации, действовавших с баз в Норвегии. Требовалось организовать обеспечение безопасности перевозок. Потому в октябре 1941 года Кузнецова вызвал Сталин и поручил спешно отправиться на Северный флот, чтобы выяснить, все ли подготовлено для встречи конвоев. Нарком выехал в Архангельск, где с А.Г. Головко обсудил, какие силы выделить для обеспечения проводки конвоев и каков должен быть порядок взаимодействия с англичанами, как в осенне-зимнее время использовать Архангельский порт. В этот период неприятель еще не организовал борьбы с конвоями, и транспорты осенними ночами прибывали к цели почти без потерь.

    Если другие флоты только оборонялись, Черноморский флот и Дунайская флотилия в начале войны даже переходили в наступление. Первоначально флот действовал традиционно. Входы в базы прикрыли минными заграждениями. Подводные лодки вышли на патрулирование к неприятельским берегам. Морская авиация наносила удары по объектам в Румынии. Основными целями стали нефтяные месторождения в Плоешти и порт Констанца, через который вывозили нефть в Германию. Обстрел Констанцы осуществили и надводные корабли. Дунайская флотилия, отразив нападение, сама высадила десант на румынский берег. Командование ожидало от неприятеля высадки крупного воздушного десанта в Крыму по образцу захвата Крита. И действительно, Гитлер в приказе от 21 августа объявил одной из важнейших целей наступления на юге захват Крыма с его аэродромами. Однако задачу эту решали силами сухопутных войск.
    Первые недели, пока неприятельские войска двигались сравнительно далеко, основными оставались традиционные вопросы. Подрыв на магнитных минах эсминца «Быстрый» и других судов вызвал необходимость изучить устройство этих мин и найти средства для борьбы с ними. Сотрудничество моряков с учеными позволило разработать магнитные тралы, а также ввести систему размагничивания для боевых кораблей.
    22 июня 1941 года нарком ВМФ Кузнецов предписал ставить минные заграждения перед черноморскими портами. Это требование вытекало из того, что в Москве опасались появления на Черном море итальянского флота или нападений румынских и германских кораблей с целью выставить мины на подступах к портам. Мины, выставленные за июнь – июль, стали причиной затруднения для отечественного судоходства, на них погибло несколько кораблей и судов.
    Сам Кузнецов считал, что потери на своих минных полях происходили из-за плохой организации переходов судов и слабой подготовки лоцманов[52]. В одной из книг своих мемуаров он писал, отвечая тем, кто критиковал минные постановки у черноморских портов при отсутствии опасности от неприятельских флотов:
    «Бесспорно одно: минировать нужно продуманно. Следует помнить, что мины – угроза не только противнику, но и своим кораблям, что рано или поздно их придется тралить, что штормы срывают их и тогда они носятся по воле волн.
    Я и теперь придерживаюсь мнения, что с оперативной точки зрения постановка оборонительных минных заграждений около своих баз не только на Черном море, но и на Дальнем Востоке была правильной. По идее своей минные поля не могут представлять сколько-нибудь серьезной опасности для плавания и в то же время дают почти полную гарантию командованию от появления в этих местах ночью или в тумане кораблей противника… Постановка минных полей, конечно, требовала ходить строго по фарватерам.
    Считать применение такого мощного оборонительного оружия, как мины, неправильным лишь из-за того, что с ним прибавилось забот, – значило бы признавать свое неумение обращаться с ним»[53].
    Тогда же, в июне-июле 1941 года, по данным разведки, на Черное море прибыли 10–12 итальянских подводных лодок и ожидали появления итальянских надводных кораблей и судов с десантом. Сообщали и о деятельности на Черном море германских подводных лодок. Поэтому, кроме минных постановок, Черноморскому флоту пришлось организовать патрулирование подступов к важнейшим портам. 7 июля нарком ВМФ, опираясь на данные разведки, даже приказал выставить в Керченском проливе сети, чтобы неприятельские подлодки не прошли в Азовское море. Разведданные, поступавшие в Москву из Севастополя, дезориентировали командование ВМФ. Ожидали высадку морского и воздушного десанта. 13 июля Кузнецов предупредил Военный совет Черноморского флота о возможных активных действиях противника на Черном море. Он писал, что «…оборона побережья на ближайшие дни должна считаться основной задачей Черноморского флота»[54]. Только позднее стало известно, что неприятель в 1941 году не собирался действовать на море, а добивался победы сухопутными войсками и авиацией.
    Обстрел Констанцы, который проводили под огнем неприятельских батарей на минных полях два лидера эсминцев, привел к гибели одного из них и повреждению второго. Позднее Кузнецов отмечал, что следовало по опыту предвоенных учений обстреливать цели на берегу дальнобойной артиллерией крейсеров из-за пределов минного поля. Так и действовали далее[55].
    Несмотря на то что Черноморский флот по мощи превосходил все морские силы его противников на театре, он оказался в сложном положении из-за того, что к обороне баз с сухопутного направления черноморцы готовились мало.
    В первые же дни войны командующий Одесской военно-морской базой контр-адмирал Г.В. Жуков получил приказ немедленно строить оборону со стороны берега. До того защитой Одессы служили минные заграждения, береговые батареи и корабли. 19 июля Ставка Верховного Командования преобразовала Приморскую группу войск, которая все еще удерживала государственную границу, в Приморскую армию. Командующий армией Г.П. Софронов получил задачу от Г.К. Жукова: «Положение на Южном фронте трудное. Не исключено, что этой армии придется, увязывая свои действия с Черноморским флотом, остаться в тылу противника. Конкретно – в районе Одессы. Одессу нам нужно удержать, не дать врагу использовать ее как свою базу на Черном море». В тот же день армия начала отход с боями к Днестру и удерживала этот рубеж до конца июля. 26 июля Кузнецов направил в адрес Военного совета Черноморского флота телеграмму с требованием удерживать Одессу до последней возможности, а также готовить береговые батареи к стрельбе по суше и учить их взаимодействовать с авиацией и кораблями.
    15 августа войска оставили Николаев, в котором были собраны Дунайская флотилия и недостроенные боевые корабли. Их пришлось уводить своим ходом или на буксире в порты Азовского моря, а потом на Кавказ.
    Когда противник прорвал фронт и отрезал Приморскую армию, та отошла на передовые рубежи под Одессой. 5 августа началась 73-дневная оборона. Захват Одессы гитлеровцы возложили на 4-ю румынскую армию, составлявшую половину вооруженных сил Румынии. Однако эта задача оказалась румынам не по силам, и 24 сентября румынский диктатор И. Антонеску обратился к Гитлеру с просьбой поддержать его войсками и авиацией.
    В воспоминаниях, возвращаясь к Одессе, Н.Г. Кузнецов считал ее примером «тесного взаимодействия вооруженных сил»: «Можно с уверенностью сказать, что Приморская армия не удержала бы Одессу столько времени без моряков, но и сравнительно малочисленные флотские части тоже не смогли бы заполнить всю линию обороны и долго защищать город. Я не говорю уже о том, что значили в те дни боеприпасы и продовольствие, которые доставляли сражавшимся черноморцы…»[56]
    Первоначально существовало два командования: Отдельной Приморской армии, подчиненной Южному фронту, и командования Одесской военно-морской базы. Даже когда в начале августа Приморская армия была отрезана от главных сил Южного фронта и Кузнецов предложил назначить руководителем обороны командира военно-морской базы Г.В. Жукова, решение не приняли. Лишь 19 августа, после того как вновь Кузнецов предложил объединить командование, решили организовать Одесский оборонительный район (OOP) под руководством контр-адмирала Жукова. В его подчинении оказались и Приморская армия, и военно-морская база. Благодаря такой структуре город получал всемерную помощь флота. Корабли поддерживали огнем действия сухопутных войск, перевозили подкрепления, с них высадили десант под Григорьевкой 22 сентября. Своевременно принятые меры помешали противнику захватить город и в августе, и в сентябре 1941 года. Одесса могла продолжать оборону. Однако появилась угроза Крыму и Севастополю.
    Угроза Крыму возникла уже 12 сентября 1941 года, когда морская батарея у Перекопа сделала первые выстрелы по войскам 11-й армии неприятеля. Главную базу флота с моря обороняли береговые батареи и минные заграждения. Сухопутную оборону города начали строить только летом 1941 года. В сентябре были готовы сотни дотов, дзотов и окопов, но для их обороны следовало иметь 10 тысяч человек. Флот мог выделить половину. Севастополю требовались сухопутные войска. Именно такие обстрелянные войска и могла предоставить Приморская армия. 29 сентября Ставка приняла решение оставить Одессу. В тот же день Кузнецов передал Военному совету Черноморского флота приказ приготовиться к эвакуации, 30 сентября послал телеграмму с рядом практических указаний, основанных на опыте Таллинского прорыва. Так как приказ поступил заблаговременно, эвакуация прошла удивительно спокойно и незаметно. Почти без потерь последним рейсом вывезли более 30 тысяч войск прикрытия. Кузнецов вспоминал: «Войска отошли настолько скрытно, что, когда последний эшелон уже вышел из порта, румыны все еще боялись двинуться к городу»[57].
    Пока Приморская армия не прибыла, частям 51-й армии, занимавшим оборону на Перекопском перешейке, флот предоставил зенитную и береговую артиллерию, поддержку авиации и Азовской флотилии, 7-ю бригаду морской пехоты. Так как моряки играли большую роль в Крыму, в трудный период Ставка назначила командующим войсками Крыма заместителя наркома ВМФ вице-адмирала Т.П. Левченко. Но исправить критическую ситуацию не удалось. Кузнецов сетовал: «Перечитывая документы того периода, относящиеся к обороне Крыма, я снова и снова прихожу к выводу, что мне, как Наркому ВМФ, надлежало более настойчиво ставить перед правительством вопрос об организации единого командования в Крыму на случай войны»[58].
    Когда войска 11-й немецкой армии прорвали Ишуньские позиции, 51-я армия отступила на Керченский полуостров под давлением противника, который старался отрезать пути отхода советских войск. 28 октября командующий Черноморским флотом Ф.С. Октябрьский отбыл на Кавказ, чтобы готовить базы для перевода кораблей. Приморская армия еще двигалась к Севастополю. Так как наличных сил на позициях (около 12 тысяч человек) оказалось недостаточно, пришлось сформировать батальоны на базе училищ и эвакуированных гарнизонов Евпатории и Тендры.
    30 октября береговая батарея № 54 открыла огонь по немецкой танковой колонне. Началась оборона города. В ноябре неприятель наступал на Севастополь, но его отражали защитники. Постепенно к городу прибывали измотанные войска Приморской армии. Несколько дней потребовалось на переформирование. 9 ноября оборона была организована. Левченко назначил командовать Севастопольским оборонительным районом командующего Приморской армией И.Е. Петрова, хотя командующий флотом Ф.С. Октябрьский уже прибыл в главную базу. В начале ноября вице-адмирал Октябрьский получил разрешение Главного морского штаба и наркома ВМФ перевести все силы, не нужные для обороны Севастополя, на Кавказ. Но Октябрьский 4 ноября послал Сталину и Кузнецову телеграмму, в которой официально предлагал перенести командный пункт в Туапсе, оставив руководителем обороны Севастополя Г.В. Жукова. 6 ноября в телеграмме Сталину он сообщал, что вывел основные силы флота из Севастополя. В тот же день поступила телеграмма Левченко об организации Севастопольского и Керченского направлений; на обоих направлениях командование он передал армии и считал допустимым, чтобы Военный совет флота руководил с кавказского побережья.
    Кузнецов выступил против смены командования перед штурмом главной базы; он считал, что только командующий флотом способен руководить обороной Севастополя, и послал соответствующую телеграмму в Генеральный штаб. Б.М. Шапошников согласился с ним. 7 ноября завизированный им и Кузнецовым проект директивы был подписан Сталиным и направлен на имя Левченко. В соответствии с директивой Левченко следовало оставаться в Керчи, а руководство обороной Севастополем возлагали на Ф.С. Октябрьского, которому следовало иметь в Туапсе начальника штаба флота. Главной задачей флота стала активная оборона Севастополя и Керченского полуострова, чтобы связать силы неприятеля и не позволить ему переправить войска на Таманский полуостров. Старым крейсерам и эсминцам следовало действовать под Севастополем и в Феодосийском заливе для поддержки сухопутных войск. В помощь армии было разрешено использовать линкор, новые крейсера и Азовскую флотилию. Большую часть авиации следовало перевести на аэродромы Северо-Кавказского военного округа и действовать с них по целям в Крыму. Предстояло эвакуировать из Севастополя и Керчи все лишнее для обороны. Сам нарком ВМФ 7 ноября послал телеграмму Военному совету Черноморского флота с призывом защищать упорно главную базу флота[59].
    В своих воспоминаниях Н.Г. Кузнецов особо остановился на боязни командующих различными флотами потерять дорогостоящие корабли. В результате такой боязни противник получал преимущество, активно используя свои силы. Потому Николай Герасимович считал вполне правильным рисковать линкором и крейсерами для обороны Севастополя, тогда важнейшей задачи. Разумеется, следовало использовать их разумно. Крейсер «Червона Украина» погиб от налета германской авиации после того, как несколько дней стоял на одном месте в бухте, тогда как другие корабли, появлявшиеся в Севастополе для обстрела и сразу уходившие в море, не получали заметных повреждений от действия авиации. Кузнецов писал: «…Мне представлялось правильным артиллерийские корабли уводить в последнюю очередь, хотя их и могла уничтожить авиация противника. Впоследствии, когда военные годы остались позади и оборона Севастополя стала историей, а опытом уже было проверено, как в свое время нужна была корабельная артиллерия для защиты побережья Кавказа, приходилось выслушивать по этому поводу критику в свой адрес. Но я и теперь считаю, что действовал правильно»[60].
    11 ноября 11-я немецкая армия предприняла решительный штурм Севастополя. Защитники при поддержке с моря успешно выдержали натиск, и 21 ноября штурм прекратился. Противник не смог взять город с ходу и приступил к осаде.

    В ходе кампании 1941 года потребовалось широко использовать для взаимодействия с сухопутными войсками флотилии, как те, что существовали до войны, так и заново организованные.
    В ноябре 1941 года Кузнецов побывал в Архангельске. Кроме проблемы защиты союзных конвоев на переходе, потребовалось прикрывать грузы в портах Мурманске и Архангельске от германских атак с воздуха. Рано наступавшая зима потребовала срочно приготовить ледоколы. Этим занималась Беломорская военная флотилия, обеспечивавшая перевозки на севере.
    Кроме Беломорской, в 1941 году действовало еще несколько военных флотилий. Одной из первых потребовалось восстановить Ладожскую военную флотилию, которую расформировали после заключения мирного договора с Финляндией. Первоначально флотилия взаимодействовала с сухопутными войсками, а с 12 сентября, когда начались перевозки для блокированного Ленинграда по Ладожскому озеру, основной задачей моряков стало поддержание Дороги жизни, как эту трассу, проходившую летом по воде, а зимой – по льду, называли ленинградцы. Только с 12 сентября по 1 декабря по ней перевезли 40 тысяч человек и более 60 тысяч тонн грузов. Уже налаживали ледовую трассу, а суда продолжали пробиваться сквозь замерзающие воды озера. Несмотря на обстрелы артиллерии и атаки авиации, несмотря на потери, моряки Ладожской флотилии выполняли свой долг. Суда флотилии в ноябре перебросили войска, которые позволили восстановить фронт у Волховстроя. Важность трассы оказалась такова, что ее действия проходили под контролем Ставки, а начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников в октябре 1941 года передал Кузнецову слова Сталина, что необходимо увеличить перевозки и уменьшить потери[61].
    С 7 августа до начала осеннего ледостава действовала Онежская военная флотилия, сформированная для поддержки сухопутных войск. Дунайская флотилия оказалась единственной, которая не только не отступала в первые дни войны, но даже перешла в наступление. После отхода с Дуная флотилия не исчезла, ее ядро послужило основой для Азовской флотилии.
    Особенно сложно оказалось воевать морякам Пинской военной флотилии. Она была в 1939 году преобразована из Днепровской, когда границу переместили на запад после присоединения к СССР Западной Украины и Западной Белоруссии. По предложению Наркомата ВМФ речные корабли передвинули ближе к новой границе, а командование флотилии расположили в Пинске. Киев, который являлся прежней базой, считали тыловым городом. Морякам флотилии пришлось принять бой на стыке групп германских армий «Юг» и «Центр». Зачастую из-за ненадежной связи моряки флотилии под командованием Д.Д. Рогачева действовали самостоятельно, поддерживая части Красной армии. Последние бои флотилия вела 15–19 сентября под Киевом, в окружении. 5 октября Н.Г. Кузнецов с горечью подписал приказ о расформировании флотилии. Но ее личный состав продолжил борьбу. Расстреляв снаряды, моряки взорвали корабли, воевали на суше; часть их через линию фронта вернулась на флот[62].

    Дальний Восток располагался вдали от линии фронта. Однако Тихоокеанский флот оставался в боевой готовности. Договор о нейтралитете с Японией, подписанный 13 апреля 1941 года, не мог служить гарантией безопасности, как и договор о ненападении с Германией. Только необходимость нанести поражение США и овладеть источниками природных ресурсов в Юго-Восточной Азии сдерживала японцев; на Советский Союз они планировали напасть после успешного завершения войны на Тихом океане. 8 декабря 1941 года Япония объявила о закрытии для мирного судоходства проливов Лаперуза, Сангарского и Корейского, которые она объявила «морскими оборонительными зонами». Японцы топили и захватывали советские суда. Поэтому тихоокеанцам следовало быть начеку. Кузнецову удалось добиться у правительства разрешения поставить минные заграждения; постановки у Владивостока и других военно-морских баз начали только после 12 июля. Минные постановки не привели к политическим осложнениям: Япония готовилась воевать против США. А командованию Тихоокеанского флота было спокойнее укрываться за минно-артиллерийскими позициями.
    Нападение японцев на Пёрл-Харбор заставило США вступить в войну. Однако первоначально это мало повлияло на советско-германскую войну, да и опасность со стороны Японии хотя и ослабела, но не исчезла совсем.
    По-прежнему в Европе Красная армия вела войну против гитлеровцев в одиночку. Но к новому году положение на фронтах было стабилизировано. Под Москвой германские войска отбросили далеко на запад. На Балтике с помощью флота возникла прочная оборона Ленинграда. На Севере удалось остановить наступление на Мурманск. Переоценив успехи и возможности, Ставка Верховного Главнокомандования сама решила перейти в наступление. Первой целью для флота стал Керченский полуостров.

    Нарком ВМФ узнал о том, что намечено вторжение войск Закавказского фронта на Керченский полуостров, только в 20-х числах ноября. Главный морской штаб немедленно приступил к расчетам. Времени на подготовку оказалось недостаточно, но командование Закавказского фронта, Черноморского флота и Азовской флотилии подготовило план, утвержденный 7 декабря Ставкой. Кроме высадок десантов у Керчи и у горы Опук, по предложению флота наметили десант в порту Феодосии[63].
    17 декабря гитлеровцы предприняли решительный штурм Севастополя. Защитникам при поддержке флота удалось остановить неприятельский натиск. Потребовалось отвлечь часть сил от десанта у Керчи и Феодосии для помощи Севастополю. Поэтому высадку пришлось проводить по частям: 26 декабря на северное и восточное побережье и у горы Опук, а 29 декабря – в Феодосии. В результате решительных действий войска 44-й армии освободили Феодосию, а 51-я армия оттеснила противника с Керченского полуострова. Командованию германских войск пришлось прекратить второй штурм Севастополя и перебросить подкрепления под Керчь. Н.Г. Кузнецов высоко оценил значение Керченско-Феодосийской десантной операции. Однако без резервов возможности развить успешную высадку не оказалось. Противник, подтянув войска, в январских боях вернул Феодосию и потеснил части 51-й армии. Кузнецов писал в мемуарах: «…Об этом поучительном примере полезно вспомнить. Внезапный захват города с моря – дело великое, но он далеко еще не венчает выполнения всего задуманного плана. Опыт показывает: удержать захваченный подобным образом город или район побережья иногда бывает не легче, чем занять»[64].
    Новый 1942 год Н.Г. Кузнецов встречал дома с женой, которая приехала из Куйбышева, и командующим ВВС Красной армии П.Ф. Жигаревым. Оба военачальника поздравили с Новым годом Сталина. Все были уверены, что впереди год перемен. Сталин в беседе с Г. Гопкинсом, специальным представителем президента США, назвал победу под Москвой началом коренного перелома в войне. Николай Герасимович, как и другие советские люди, был уверен, что Красная армия перейдет в наступление, и в первую очередь войска, высаженные на Керченском полуострове, смогут деблокировать Севастополь и освободить Крым. К началу года восстановили работу государственного аппарата. Главный морской штаб уверенно управлял действиями флота и готовил планы участия флота в намеченных наступательных операциях[65].
    Однако у гитлеровского командования оказались прямо противоположные планы: как можно быстрее овладеть Севастополем, чтобы без помех развернуть наступление на юге. В результате не Красная армия, а германские войска весной 1942 года перешли в наступление, и пришлось от планов наступательных перейти к планированию обороны. Позднее Николай Герасимович писал: «События 1942 года показали, что при более осторожной и точной оценке сил противника, учете нехватки техники в нашей армии в начале 1942 года и уровня подготовки войск нам следовало планировать наступательные операции в более скромных масштабах и тщательнее готовиться к тому, чтобы измотать врага в оборонительных боях, если он предпримет наступление. Чего бывает достаточно для обороны, может оказаться мало на случай наступления! Переход Красной Армии к обороне летом 1942 года совершался в обстановке, не выгодной для нас, при значительном превосходстве сил противника. Потребовались огромные усилия, чтобы остановить его, разгромить под Сталинградом и вынудить к отступлению на других участках фронта. Возможности наших Вооруженных Сил в то время были еще недостаточными, чтобы вести стратегическую оборону и одновременно проводить крупные наступления»[66].
    В январе-феврале 1942 года германская авиация наносила такие удары по транспортам, идущим в Севастополь, что пришлось доставлять грузы и пополнения в осажденный город на боевых кораблях. К этому времени возникли проблемы с управлением действиями флота, ибо штаб находился на Кавказе, а командующий Черноморским флотом – в Севастополе. В начале марта Н.Г. Кузнецов доложил лично Сталину о необходимости назначить руководителем обороны Главной базы человека, знакомого со спецификой флота, и предложил направить командующим Севастопольским оборонительным районом генерала С.И. Кабанова, ранее руководившего обороной Ханко. Верховный главнокомандующий уклонился от ответа. В начале апреля начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников предложил кандидатуру И.Е. Петрова. В конце апреля Ф.С. Октябрьский на вопрос Кузнецова, согласен ли он, что во главе СОР должен быть моряк, после раздумий ответил отрицательно. И позднее этот вопрос вызывал споры. В воспоминаниях Н.Г. Кузнецов отмечал, что общевойсковой начальник может командовать обороной морской базы, если большая часть действий происходит на суше. Так было на Ханко. В Одессе руководство оставалось за моряками. Кузнецов делал вывод, что успех зависел от личных качеств военачальника, а не от рода войск, к которому он принадлежал[67].
    23 апреля 1942 года Кузнецов вылетел в Краснодар с С.М. Буденным, которого назначили главкомом Северо-Кавказского направления. Прибывший на следующий день Ф.С. Октябрьский доложил о состоянии Черноморского флота. По его мнению, Севастополь должен был устоять, и командующий просил лишь не отвлекать значительные силы Приморской армии для наступления на Симферополь. Побывав в Новороссийске, нарком с Буденным 27 апреля вылетел на Керченский полуостров. Командовавший войсками генерал-лейтенант Д.Т. Козлов доложил о состоянии дел, но вскоре в разговор вмешался представитель Ставки Л.3. Мехлис. Он полностью отрицал возможность успешного наступления немцев и отхода наших войск. К этому времени уже дважды была изменена дата наступления в Крыму. Не хватало транспортных средств, медленно шла разгрузка[68].
    Пока продолжалась подготовка, противник сам перешел в наступление на Керченском полуострове. Кузнецов узнал об этом 8 мая в Поти. Немедленно нарком вылетел на гидросамолете в Новороссийск, затем выехал в Краснодар. Член Военного совета Северо-Кавказского направления адмирал И.С. Исаков сообщил ему, что части 11-й германской армии стараются ликвидировать Керченский плацдарм, чтобы повернуть все силы на Севастополь. Сталин 11 мая через Шапошникова вызвал Кузнецова в Москву. Он приказал Буденному и Исакову выехать на Керченский полуостров. Подступы к плацдарму не были укреплены так, как в Севастополе, и штабу пришлось укрыться в каменоломнях. Так как войска не имели резервов, они не смогли долго сопротивляться натиску противника. Сразу же после прибытия в Керчь после совещания с командующим фронтом Д.Т. Козловым, Мехлисом и другими было принято решение прекратить перевозки грузов для Крымского фронта, весь свободный тоннаж с конвоем из катеров и тральщиков направить в Керчь, немедленно начать эвакуацию тяжелой артиллерии. Исаков распорядился выслать все суда, находившиеся поблизости, вне зависимости от ведомственной принадлежности. 19 мая через Керченский пролив переправили последние части из 120 тысяч эвакуированных войск. Однако в Аджимушкайских каменоломнях до октября 1942 года продолжали сражаться тысячи бойцов[69].
    Ожидали, что противник сразу постарается форсировать Керченский пролив и вторгнется на Таманский полуостров. Однако немецкое командование решило сначала окончательно овладеть Крымом. 7 июня начался третий штурм Севастополя. Неприятель располагал большим превосходством в силе и технике. Перед наступлением неприятельская авиация и артиллерия пять дней наносили удары по позициям защитников. Несмотря на такую подготовку, гитлеровцы не могли первые дни заметно продвинуться. Захваченные ими пункты севастопольцы отбивали в контратаках, восстанавливали разрушенные укрепления.
    Севастопольская авиация действовала под огнем артиллерии и бомбежками. Неприятельские торпедные катера и самолеты блокировали Севастополь с моря. В результате значительных потерь в судах грузы и пополнения доставляли на боевых кораблях, потом пришлось ограничиться доставкой самого необходимого на быстроходных кораблях, самолетах и даже подводных лодках. Флот мог принять на свои аэродромы сотню самолетов, перевезти танки, но их недоставало: начиналось наступление неприятеля в направлении Сталинграда. О трудностях с вооружением свидетельствует телеграмма Н.Г. Кузнецова в Ставку с просьбой выслать 5 тысяч винтовок для моряков[70].
    30 июня Кузнецов получил телеграмму Ф.С. Октябрьского о том, что в Севастополе идут уличные бои и более 2–3 дней продержаться невозможно. Нарком ВМФ связался по телефону со Сталиным и получил его разрешение на эвакуацию. 1 июля Военный совет Черноморского флота вылетел в Новороссийск с последнего аэродрома. Однако до 12 июля не имевшие возможности эвакуироваться защитники Главной базы продолжали вести бои[71].
    Позднее И.С. Исаков сказал в разговоре Н.Г. Кузнецову, что, если бы эвакуацию продумали и подготовили заранее, вероятно, удалось бы спасти больше людей и ценностей. Однако возможно ли было в условиях того времени заранее ставить вопрос о подготовке эвакуации, когда следовало драться до последней возможности? Только героическая оборона смогла удержать надолго 11-ю германскую армию в Крыму и не позволить использовать ее при наступлении на Кавказ и к Волге. А это сыграло важную роль в крушении гитлеровских планов[72].
    В условиях господства противника в воздухе невозможно оказалось повторить тот вариант, который получился в Одессе. К моменту эвакуации из Одессы защитники еще далеко не исчерпали возможности обороны. Севастопольцы обратились с телеграммой именно тогда, когда дальнейшую борьбу продолжать стало невозможно. Они выполнили приказ драться до последнего. Возможности прикрыть эвакуацию у них не оставалось. Поэтому спастись и добраться до Кавказа удалось немногим.
    После взятия Севастополя германские войска развернули наступление на Кавказ и Сталинград. Важнейшими целями для них стали Новороссийск и Туапсе – порты, необходимые для снабжения. Однако здесь гитлеровцев ждало разочарование. Несмотря на то что германская авиация еще с весны бомбила Новороссийск (один из этих налетов видел сам Кузнецов 26 апреля 1942 года), неприятель не заставил отказаться от использования порта. Неудачные бои на Керченском полуострове побудили Ставку принять меры к обороне Таманского полуострова и подступов к Новороссийску и Туапсе. И хотя неприятель не форсировал пролив вслед за отступившими войсками Крымского фронта, укрепления пригодились в августе, когда встала угроза Кавказу. Сталин сказал Кузнецову: «Немцы не должны завладеть Новороссийском». 17 августа был создан Новороссийский оборонительный район (НОР), а в конце месяца ему уже пришлось принять натиск противника. Город защищали совместно войска армии и моряки. Ценой больших потерь гитлеровцам удалось взять почти весь город, но советские войска удержали берег Цемесской бухты на окраине Новороссийска. Артиллерия простреливала акваторию. Из-за этого противнику так и не удалось воспользоваться портом. Туапсе гитлеровцам вообще не удалось взять. Их остановили на Гойтхском перевале[73].

    На Севере фронт стабилизировался. Более того, для отвлечения внимания противника от проведения наступательных операций на других участках фронта, в первую очередь в Крыму, наметили провести небольшое наступление: силами 14-й армии прорвать фронт на рубеже реки Большая Лица и двинуться на запад. Для содействия наступлению 28 апреля высадили десант на мысе Пикшуев, который занял значительный плацдарм. Однако 14-я армия не смогла продвинуться, и десанту пришлось перейти к обороне. Флот продолжал артиллерийским огнем кораблей и береговых батарей поддерживать сухопутные войска[74].
    Так как оборону Полярного и Кольского заливов Ставка возложила по предложению Наркомата ВМФ на Северный флот, в конце июля 1942 года организовали Северный оборонительный район под командованием генерал-лейтенанта береговой службы С.И. Кабанова. Организация СОР способствовала улучшению взаимодействия с 14-й армией. Линия фронта практически не менялась. Это позволило флоту заниматься традиционными задачами.
    Одной из важнейших явилась борьба по пресечению коммуникаций противника. В условиях бездорожья грузы и подкрепления германским войскам можно было подвозить только морем. Для борьбы с судоходством использовали в первую очередь подводные лодки, сведенные в бригаду из четырех дивизионов во главе с опытными командирами. Подводники, действуя вдоль широкой полосы побережья, вынуждали противника распылять противолодочные силы. Они не только патрулировали на позиции в море, но и прорывались в неприятельские базы. Подводные лодки Северного флота пользовались торпедным оружием, ставили мины на фарватерах, которыми ходили вражеские суда, а при необходимости использовали и корабельную артиллерию. Подводные лодки Д-3, К-22, М-171, М-174 первыми в советском ВМФ получили звания гвардейских. Наряду с подводниками на коммуникациях противника действовали торпедные катера, эсминцы, а также авиация. Уже к зиме 1941/42 года неприятель почувствовал необходимость защищать свои перевозки. С декабря он начал минные постановки, чтобы преградить путь подводным лодкам к судоходным путям. Суда стали идти под прикрытием кораблей и авиации. В результате советские подводники, в 1941 году не имевшие потерь, за 1942 год лишились девяти подводных лодок[75].
    Зимой 1941/42 года германское командование перевело на Север линкор «Тирпиц» и другие крупные корабли, увеличило до 520 число самолетов. Однако вырос и состав Северного флота за счет кораблей и самолетов, переброшенных с других флотов. Соотношение сил менялось в пользу Северного флота. Все было сделано, чтобы флот мог выполнять наиболее важную теперь задачу – обеспечение проводки конвоев. Кроме внутренних конвоев, позволявших доставлять необходимые грузы в заполярные порты Сибири, предстояло охранять конвои, прибывавшие из-за границы с военными грузами.
    1942 год стал началом массовых перевозок военных грузов союзников через северные моря. В этот период Кузнецову не раз приходилось разговаривать с английскими и американскими морскими представителями. Все чаще разговоры касались конвоев. Для обеспечения их переходов в Архангельске и Мурманске работали английские и американские представители.
    Конвои 1941–1943 годов формировали в портах Лox-Ю, Скапа-Флоу (Англия) и Рейкьявик (Исландия). В 1942 году численность судов в конвоях доходила до сорока. Конвои шли мимо островов Ян-Майен и Медвежий в Мурманск и Архангельск. Корабли от эсминца и ниже осуществляли круговое охранение судов от нападения подводных лодок и авиации. Ближнее прикрытие от надводных кораблей противника осуществлял обычно отряд крейсеров. При необходимости защитить конвой от нападения крупных кораблей неприятеля создавали отряд дальнего прикрытия из крейсеров, линкоров и авианосцев. Союзники обеспечивали переход до подступов к советским портам. Осенью 1942 года была установлена разграничительная линия по меридиану 18 (позднее 20) градусов, за которой лежала зона ответственности Северного флота. Командование флота самостоятельно решало конкретные вопросы движения конвоев с отделениями английской морской миссии в Полярном и Архангельске; те имели свои радиостанции и сообщали советскому командованию о выходе и перемещении конвоя[76].
    С наступлением весны и полярного дня потери возросли до 10 процентов состава судов, тем более что гитлеровцы, понявшие, что блицкриг не получился, выделили значительные силы для борьбы с северными конвоями. Черчилль считал, что необходимо прервать отправку конвоев до наступления полярной ночи. Под его влиянием британское адмиралтейство пыталось прекратить посылать суда. Кузнецову не раз приходилось сообщать в Ставку Верховного Главнокомандования о таких попытках. Он же готовил проекты телеграмм советскому представителю в Англии или непосредственно Черчиллю.
    Скандальный случай произошел летом 1942 года с конвоем PQ-17. 34 транспорта с охранением оставили Исландию 27 июня. Отряд адмирала Гамильтона из 4 крейсеров и 3 эсминцев прикрывал конвой от надводных кораблей. Для дополнительного прикрытия конвоя сосредоточили линкоры «Дюк оф Йорк» и «Вашингтон», авианосец «Викториес», 2 крейсера и 14 эсминцев адмирала Д. Тови. Советские подводные лодки развернули в линию на случай выхода «Тирпица» в море. Сил было достаточно даже на случай появления мощного германского линкора. Более того, существовал замысел заманить «Тирпиц» под удар линейных кораблей и авианосной авиации. Однако начальник английского морского штаба адмирал Д. Паунд не хотел рисковать крупными кораблями. Он запретил эскадре Тови заходить восточнее Медвежьего острова. Узнав о выходе в море «Тирпица», Паунд приказал силам прикрытия отойти на запад. Гамильтон перестарался и отозвал корабли непосредственного охранения конвоя. Позднее стало известно, что «Тирпиц» с прикрытием был обнаружен английской авиацией и советской подводной лодкой К-21, которая выпустила четыре торпеды. Германское командование приказало эскадре возвращаться. Но конвой оставался без прикрытия. В итоге тихоходные транспорты попали под удары подводных лодок и авиации. Погибло 24 судна. Уменьшить потери удалось лишь после вступления конвоя в зону действия Северного флота. Кузнецов заключил описание гибели конвоя: «Крупные потери транспортов в конвое PQ-17 не раз потом были предметом официальных и частных разговоров. Как я уже отмечал, наши союзники имели все основания не уклоняться от встречи с «Тирпицем» и, если потребуется, принять бой. Во время таких разговоров вспоминались и случаи оставления отдельных транспортов без достаточного прикрытия, имевшие место и в нашем флоте. Конечно, подходя к делу с чисто военной стороны, надо сказать, что обстоятельства иногда заставляют жертвовать отдельными кораблями, как транспортными, так и боевыми, чтобы не понести еще больших потерь. Но нельзя сбрасывать со счетов моральную сторону вопроса. Мы всегда придерживались принципа – не оставлять в беде товарищей по плаванию, особенно если они не вооружены»[77].
    Гибель конвоя PQ-17 вызвала понятное недовольство Сталина, которому Кузнецов доложил, что у англичан не было оснований оставлять конвой без охранения. Черчилль же воспользовался этим эпизодом, чтобы прекратить движение конвоев до осени, и предлагал увеличить поставки через Иран. Однако как раз в это время Советский Союз вел тяжелые бои с наступавшими германскими войсками и нуждался в притоке военных материалов. Поэтому 23 июля Сталин заявил в письме Черчиллю протест, он писал о том, что наша страна несет гораздо более тяжелые потери. Черчиллю пришлось реагировать. 31 июля прибыло письмо, в котором премьер-министр сообщал о том, что очередной конвой из 40 судов будет отправлен в начале сентября, но предупредил о возможных потерях двух третей судов[78].
    Конвой PQ-18 вышел из Исландии только 7 сентября. В английской зоне обеспечения он потерял 13 транспортов, в советской – только 1. Тем не менее британское адмиралтейство отказалось посылать конвои, и по предложению советского командования перевозки производили одиночные транспорты, шедшие без охранения. С октября 1942 по февраль 1943 года из 40 одиночных судов погибло 6 союзных и 4 советских транспорта[79].
    В конце 1942 года Кузнецов получил разрешение вновь побывать на Северном флоте. Он увидел, что флот основательно приготовился к борьбе с неприятелем. Командные пункты укрыли в скалах. Скалы служили маскировкой и некоторой защитой стоявшим у них кораблям. Полярная ночь способствовала проводке конвоев. Однако льды в Архангельске и неприятельские бомбардировки с воздуха Мурманска затрудняли разгрузку судов. В годы войны потребовалось организовать и конвойную службу для судов, переходивших из порта в порт у северных берегов Советского Союза. Перевозками в Арктике руководил уполномоченный Государственного Комитета Обороны и начальник Главсевморпути контр-адмирал И.Д. Папанин, известный полярник. Он не раз обращался за помощью к флоту. К весне 1942 года Беломорскую флотилию пополнили кораблями; для проводки судов в Карском море существовал отряд Карского моря из кораблей, береговых батарей и самолетов. Уже в начале войны Папанин просил у Кузнецова несколько пушек для защиты острова Диксон. В 1942 году эти пушки пригодились.
    24 августа старший офицер английской военной миссии в Архангельске сообщил, что германский линейный корабль («карманный линкор») «Адмирал Шеер» вышел из Норвегии в неизвестном направлении. Позднее выяснили, что командование противника решило нанести удар по советским конвоям в Карском море. Гитлеровцы рассчитывали уничтожить несколько транспортов с ценными грузами и весь ледокольный флот. Операция «Вундерланд» началась с выхода в море подводных лодок, за ними последовал 16 августа линкор. Он прошел в Карское море. Перехватить конвой, шедший с востока, не удалось. Тогда командир «Адмирала Шеера» решил истребить суда в проливе Вилькицкого. Однако 25 августа линкор столкнулся в море с ледокольным пароходом «Сибиряков». «Адмирал Шеер» быстро потопил пароход, пытавшийся сопротивляться, но радист успел сообщить на Диксон, что его преследует военный корабль. Сразу же в боевую готовность привели все базы в Арктике. Когда германский линкор появился перед Диксоном, его встретили огнем береговое орудие и малые пушки сторожевого корабля «Дежнев». Получив несколько попаданий, немцы отказались от высадки десанта и вернулись в базу. Операция «Вундерланд» провалилась: неприятелю не удалось прервать движение по Северному морскому пути и даже нанести заметный ущерб. Больше потерь нанесли минные постановки противника, проведенные в 1942 году у Кольского залива, в Белом море, на подступах к Архангельску и в Арктике. В первый период войны было потеряно в Арктике 7 транспортов, 7 кораблей охранения и 10 вспомогательных судов. Но принятые меры позволили не допустить более значительных потерь[80].

    На Балтике в 1942 году флот содействовал сухопутным войскам в обороне Ленинграда. Кузнецов вспоминал, что корабельная артиллерия и береговые батареи из морских орудий, в том числе и снятые с крейсера «Аврора» пушки, прикрывали город с суши, зенитная артиллерия и истребители – с воздуха. Много моряков воевало на суше. Главным образом моряки при поддержке артиллерии флота удерживали Ораниенбаумский плацдарм, с которого позднее началось освобождение города.
    Гитлеровцы постарались запереть и уничтожить Балтийский флот. Весной 1942 года несколько авиационных налетов германской авиации на Кронштадт и Ленинград имели целью именно боевые корабли. Однако потери оказались сравнительно невелики, и большая часть кораблей продолжала действовать в целях обороны города. Не сыграли в полной мере в 1942 году свою роль и минные заграждения в Финском заливе, и минные постановки перед Кронштадтом с самолетов. Подводные лодки летом 1942 года с потерями, но прорывались сквозь минные заграждения в воды Балтийского моря. Немецкое командование недоумевало, какие подлодки топят его суда, пока не выяснилось, что подводники выходят из Кронштадта. Ущерб неприятельскому судоходству наносила и авиация Балтийского флота; бомбардировщики и торпедоносцы сделали тысячи вылетов в «крейсерство», уничтожая транспорты[81].
    Азовская флотилия в 1942 году главным образом содействовала сухопутным войскам на берегах Азовского моря, участвовала в Керченско-Феодосийской операции. После потери Крыма и продвижения неприятеля на юг к концу августа флотилия покинула Азовское море, и ее силы подкрепили Черноморский флот в борьбе за Кавказ.
    Ладожская флотилия зимой 1941/42 года готовилась к весенней навигации, которая началась в мае и продолжалась до января 1943 года. За навигацию флотилия перевезла по воде более миллиона человек и 1 миллион 690 тысяч тонн грузов. Ладожская трасса оказалась настолько важна для существования блокированного города, что гитлеровцы сбрасывали на суда тысячи бомб, а осенью даже попробовали прервать перевозки с помощью надводных сил. 22 октября свыше 20 судов, вооруженных пушками и пулеметами, направились к острову Сухо, прикрывавшему восточную часть трассы. Однако огонь защитников острова, удары авиации и кораблей флотилии привели к разгрому неприятельской попытки захватить остров. Когда 8 ноября Кузнецов вновь вылетел в Ленинград, он рассматривал полузатопленные суда – трофеи боя у Сухо. Далее противник не предпринимал таких серьезных попыток помешать перевозкам по Ладожскому озеру[82].
    Сформированная в 1941 году Онежская флотилия на зиму была уведена на восток, на Волгу. В апреле 1942 года для поддержки сухопутных войск был сформирован Онежский отряд кораблей; он успешно действовал и к концу года был переформирован в Онежскую военную флотилию.
    Особая задача выпала в 1942 году Волжской военной флотилии. Летом 1941 года Наркомат ВМФ создал на Волге учебный отряд для подготовки моряков. В октябре, когда шли бои за Москву, отряд преобразовали в военную флотилию. Весной 1942 года одним из основных направлений гитлеровского наступления стал Сталинград. Неприятель намеревался перерезать пути доставки нефти и горючего с Каспийского моря для нужд страны и фронта. Флотилия в дни Сталинградской битвы обеспечивала военные перевозки, несмотря на то что в июле германская авиация начала минирование реки. Для борьбы с электромагнитными донными минами потребовалось срочно переоборудовать суда в тральщики. Было развернуто 500 постов наблюдения за сбрасываемыми минами, суда усиленно проводили траление. Волжане продолжали перевозки, несмотря на потерю 60 судов от авиации и 20 – от мин. Только помощь авиации флота помогла отбивать налеты противника с воздуха. Когда неприятель приблизился к Сталинграду, в августе-сентябре 1942 года флотилия главные силы направила на поддержку сухопутных войск. Моряки взаимодействовали с защитниками города, поддерживали их огнем артиллерии. Опаснейшим делом являлась перевозка войск и грузов через Волгу в осажденный Сталинград. Этим занимались под огнем и боевые корабли, и суда Волжского речного пароходства. За время Сталинградской битвы волгари перебросили на плацдарм свыше 100 тысяч солдат и офицеров, необходимые грузы и вывезли тысячи раненых. В частности, когда шли бои за центр города, флотилия на боевых кораблях за две ночи перевезла через реку 13-ю гвардейскую дивизию генерала А.И. Родимцева. Моряки несли большие потери (на бронекатерах до 65 процентов), но продолжали выполнять боевую задачу. В боях под Сталинградом впервые применили с бронекатеров «катюши». На суше воевали морские стрелковые бригады, присланные с разных флотов.
    Так как обстановка на Тихом океане в 1942 году оставалась относительно спокойной, часть сил флота использовали для нужд фронта. Несколько морских бригад, укомплектованных тихоокеанцами, сражались при обороне Москвы и на других участках. В 1942 году с Тихоокеанского флота были направлены на Северный шесть подводных лодок. Им предстояло пересечь Тихий океан, через Панамский канал пройти в Атлантический океан и дальше следовать в Полярный. Лодки прошли 17 тысяч миль. Это был самый длительный поход советских подводных лодок. Л-16 погибла, торпедированная неизвестной подводной лодкой. Остальные в январе-июне 1943 года прибыли на Северный флот и заметно усилили его возможности.

    Кузнецов координировал действия флотов. Особенное внимание он обращал на взаимодействие с сухопутными войсками. По указанию наркома Главный морской штаб в 1942 году при содействии специалистов Генштаба разработал Инструкцию по организации связи взаимодействия войск Красной Армии с кораблями, соединениями и частями Военно-Морского Флота.
    Еще на совещании в декабре 1940 года Кузнецов высказал мысль о том, что историю необходимо знать, чтобы она помогала разгадать вероятные способы борьбы противника и найти контрмеры. В 1942 года он это конкретизировал как требование «быстро извлекать непосредственный опыт по проведенным операциям или боевой деятельности флотов с тем, чтобы также быстро помочь остальным, указать на наши сильные стороны и ошибки».
    В.А. Касатонов, осенью 1941 года переведенный в оперативный отдел Главного морского штаба, вспоминал: «Здесь мне довелось наблюдать работу Н.Г. Кузнецова на командном пункте при оперативных докладах, рассмотрении планов операций и боевых действий сил флотов и флотилий. Поражала его великолепная память. Он всегда хорошо знал обстановку на морских театрах, на фронтах, состояние сил, планируемые боевые действия, ход их выполнения, допущенные просчеты и принятые меры по их устранению. Часто выезжал на флоты и флотилии, в осажденный Ленинград. Но каждый раз ему приходилось обращаться за разрешением в Ставку (он не был ее членом до конца марта 1944 года), что, конечно, сковывало его инициативу»[83].
    На местах Кузнецов не ограничивался встречами с командующими, а бывал в частях и на кораблях, лично наблюдая положение дел. Он имел постоянную связь с начальником Генерального штаба, что способствовало тесному взаимодействию сухопутных и морских сил.
    Существовали проблемы и в области судостроения. Потери верфей и недостаток материалов ограничивали воз можности пополнения флотов и флотилий. В частности, с первых дней войны бронекатера оказались таким удобным средством борьбы с противником на реках, что для их постройки выделили несколько заводов. Проблемой являлись башни и броня, необходимые для танков. Удавалось получать вооружение для бронекатеров лишь за счет сверхпланового выпуска их предприятиями. Несмотря на трудности, заводы достраивали подводные лодки и эскортные корабли. А конструкторы продолжали разработку новых проектов кораблей и совершенствование существующих[84].
    Рассчитывая на содействие союзников, еще 18 июля 1941 года Сталин в письме предлагал Черчиллю открыть второй фронт во Франции и действовать морскими и воздушными силами Великобритании на Севере. Рассматривали вариант высадки в Норвегии английской дивизии или норвежских добровольцев для отвлечения неприятеля от Восточного фронта. Так как Черчилль признал высадку во Франции непосильной, Советский Союз предложил высадить 25–30 дивизий в Архангельске или перевезти их в южные районы СССР через Иран. Премьер-министр Великобритании предложил направить войска для охраны нефтеносных районов на Кавказе, что оказалось неприемлемо для СССР.
    Нарком ВМФ знал о переговорах Сталина с У. Черчиллем в Москве в августе 1942 года, когда бои шли на подступах к Сталинграду и Северному Кавказу. Однако Черчилль приехал не для обсуждения сроков открытия второго фронта. В 1942 году речь шла о высадке англо-американских войск в Африке. И этот год, и следующий советские войска вели боевые действия против Германии и ее союзников почти в одиночку[85].
    Н.Г. Кузнецов, начиная в своих мемуарах описание событий 1943 года, отметил, что новогодний праздник в Германии отмечали трауром по войскам, погибшим в Сталинграде. После победы на Волге изменился характер советских операций. Войска от обороны переходили в наступление. Но кампания 1943 года не стала триумфальным маршем. Мощь противника не удалось окончательно сломить. Поэтому наступательные действия проходили далеко не в тепличных условиях. Новые задачи вставали и перед моряками. Николай Герасимович вспоминал: «В новой обстановке Главный морской штаб детально анализировал положение на побережье и морских театрах, где предстояло освободить военно-морские базы и крупные приморские города. Естественно, возник ряд существенных вопросов: что предстоит делать флотам, где вероятнее всего предстоит высаживать десанты, какие корабли лучше всего использовать в этой обстановке?»[86]
    Наступление первоначально развернули на юге страны, при освобождении Кавказа и Крыма. В них принимали участие как Черноморский флот, так и Азовская военная флотилия.
    В начале 1943 года Ставка поставила задачу перед Южным и Закавказским фронтами окружить и уничтожить вражескую группировку на Северном Кавказе. Для моряков первой целью стал Новороссийск. Еще во второй половине ноября 1942 года Н.Г. Кузнецова вызвали в Генеральный штаб и сообщили план наступательной операции на юге. Флоту следовало огнем корабельной и береговой артиллерии и высадкой десанта у Южной Озерейки содействовать наступлению 47-й армии на Новороссийск и взятию города, а также обеспечить коммуникации вдоль кавказского побережья и прервать перевозки противника между Крымом и Таманским полуостровом. Для подготовки операции нарком ВМФ направил на юг начальника Главного политического управления ВМФ И.В. Рогова с группой политработников. Одновременно готовили план высадки десанта. Н.Г. Кузнецов своей властью выделил войска, которым предстояло высаживаться на берег. Моряки усиленно тренировали десантников, отрабатывали взаимодействие между всеми участвовавшими в операции силами[87].
    Предпринятое 27 января наступление левого фланга Черноморской группы войск, несмотря на поддержку шести береговых батарей и артиллерии кораблей, окончилось неудачей. Хотя основной десант у Южной Озерейки следовало высадить после прорыва обороны противника, командующий Закавказским фронтом, которому оперативно подчинялся Черноморский флот, приказал провести десантирование немедленно, чтобы помочь наступлению 47-й армии севернее Новороссийска. Однако 4 февраля у Южной Озерейки из-за штормовой погоды и сопротивления противника удалось высадить только часть войск; поэтому командующий флотом перенацелил все десантные силы в район Станички, где отвлекающий отряд майора Ц.Л. Куникова высадился успешно. К 5 февраля на расширенном плацдарме собрали 17 тысяч бойцов. Однако 47-я армия не могла прорвать оборону неприятеля, и плацдарм, названный Малой Землей, смог только притянуть значительные силы противника, пытавшиеся сбросить десантников в море[88].
    18 февраля Ставка направила Н.Г. Кузнецова на Черноморский флот. Ему предстояло проследить за переброской в Геленджик войск, предназначенных для Малой Земли. Пользуясь этим плацдармом, предстояло начать освобождение Новороссийска. Добираться пришлось кружным путем, через Саратов – Астрахань – Краснодар в Туапсе. Так как последние части уже грузили на корабли, нарком ВМФ с командующим флотом Ф.С. Октябрьским направился в Геленджик по суше. К концу февраля на плацдарме сосредоточили два корпуса. Ставка требовала перевезти на Малую Землю артиллерию, танки, автомашины. Однако флот не располагал достаточными плавучими средствами для переправы тяжелой техники. Перевозки проводили ночами на малых судах под непрерывным обстрелом неприятеля. Каждую операцию такого рода прикрывали огнем артиллерии и действиями авиации. Прибыв в Москву, Кузнецов доложил об этом Сталину. Сталин не согласился с его мнением и направил под Новороссийск группу специалистов во главе с Г.К. Жуковым. С ними на Северный Кавказ выехал и нарком ВМФ. Кузнецову и Жукову удалось увеличить перевозки на Малую Землю. Однако и Жуков пришел к выводу, что высадка значительных сил на Малую Землю теперь нецелесообразна, и убедил Сталина, что следует прекратить наступление Северо-Кавказского фронта, чтобы подготовить войска к решительным действиям.
    Сталин, недовольный действиями Октябрьского, вызвал вернувшегося с Черного моря Кузнецова и предложил ему назвать замену. Нарком ВМФ предложил кандидатуру командующего эскадрой Л.A. Владимирского, который вскоре принял командование[89].
    Продвижение Красной армии на запад после победы под Сталинградом поставило под угрозу германские войска на Северном Кавказе и в Крыму. Чтобы обеспечить их снабжение морем, гитлеровцы укрепляли военно-морские базы в Севастополе, Евпатории, Феодосии и Керчи. Транспорты шли преимущественно ночами под сильным охранением. Чтобы помочь наступающим войскам, следовало нарушить перевозки противника. 1 января 1943 года нарком ВМФ направил Военному совету Черноморского флота телеграмму с текстом: «По имеющимся сведениям, немцы очень заинтересованы в морских перевозках из Румынии в Крым и на Керченский полуостров, и нарушение этих сообщений в данный момент будет большим содействием нашему сухопутному фронту». 30 января и 4 февраля Н.Г. Кузнецов подтвердил задачу, требуя использовать надводные корабли и авиацию флота. Подводники и авиация действовали у западного побережья моря, а с конца мая по указанию наркома ВМФ летчики начали постановку мин в северо-западной части моря, на Дунае и Днепре.
    Чтобы стимулировать действия подводников, катерников, летчиков по уничтожению кораблей и судов противника, 31 мая Совнарком издал постановление о выплате денежных сумм участникам в зависимости от вида потопленного судна. 3 июня соответствующий приказ об установлении денежных наград подписал Н.Г. Кузнецов. Однако в июне же он издал и второй приказ, в котором указал те признаки, которые могли подтвердить потопление корабля противника[90]. Таким образом, на основе голословного заявления невозможно было потребовать награду.

    Ленинград в ноябре 1942 года, когда Н.Г. Кузнецов прибыл в город, продолжал жить в условиях блокады, однако снабжение уже позволяло избежать голодных смертей массы населения. Сохранял боеспособность и Балтийский флот. Нарком ВМФ обсудил с командованием флота задачи на 1943 год. Успешные прорывы советских подводников на просторы Балтики в 1942 году позволяли надеяться на успех и в кампанию 1943 года. Через много лет Николай Герасимович вспоминал:
    «Подводные лодки мы очень берегли и старались использовать их с максимальной эффективностью. Помню, когда над Ленинградом нависла особая угроза и даже возник вопрос о возможном уничтожении кораблей, кое-кто из флотских товарищей предлагал воспользоваться Зундом – проливом, связывающим Балтийское и Северное моря, чтобы перевести часть подводных лодок на Северный флот. Уже был назначен и командир отряда, который поведет лодки, – Герой Советского Союза Н.П. Египко. Я доложил Ставке о готовящейся операции (хотя в душе и не совсем соглашался с этим замыслом). И.В. Сталин хмуро выслушал меня и ответил довольно резко, в том смысле, что не об этом следует думать, надо отстаивать Ленинград, а для этого и подводные лодки нужны, а коль отстоим город, тогда подводникам и на Балтике дела хватит.
    И действительно, летом 1942 года балтийские подводники славно поработали, отправили на дно десятки вражеских судов, парализуя морские перевозки противника»[91].
    Подводники действовали, несмотря на то что временами буквально приходилось скрести дно килем, проходя минные поля. Однако немцы перекрыли узость Финского залива в районе Нарген – Порккала-Удд двойными линиями сетей и минными заграждениями, вблизи которых патрулировали десятки сторожевых кораблей и катеров. Несколько подводных лодок в 1943 году погибло при попытке преодолеть этот противолодочный рубеж. Поэтому пришлось отказаться от действий подводников, и борьба с неприятельскими перевозками легла на авиацию. Для этого потребовалось получить разрешение начальника Генерального штаба на ограничение действий морских самолетов по сухопутным целям. В Балтийском море, Рижском и Ботническом заливах пикирующие бомбардировщики и торпедоносцы в свободной охоте находили и атаковали неприятельские суда, ставили мины. Гитлеровцам даже в отдаленных районах Балтики пришлось применять систему конвоев. В ближних районах успешно действовали советские катера, а тральщики обеспечивали кораблям и судам благополучное движение сквозь минные поля.
    Рассказывая, как приходилось от одних средств борьбы переходить к другим, Н.Г. Кузнецов вспоминал о предвоенных спорах сторонников подводного и катерного флотов: «Война и тем и другим раскрыла ошибочность их суждений. Как невозможно одним «москитным» флотом решать все задачи на море, так нельзя рассчитывать только на подводные лодки. Скажем прямо: весной и летом 1943 года противнику удалось сковать действия наших подводных лодок. И нам пришлось бы туго, если бы мы не имели «сбалансированный», разнообразный по классам кораблей флот. Те боевые задачи, которые не могли решить в то время подводные лодки, решили корабли других классов и морская авиация»[92].
    Но все это происходило позднее. А в ноябре 1942 года Николай Герасимович знал, что намечено наступление Ленинградского и Волховского фронтов, чтобы деблокировать Ленинград, и серьезная роль предстояла морякам. Когда в конце ноября нарком ВМФ вернулся в Москву, Сталин настойчиво расспрашивал его об отражении германского десанта на остров Сухо. Кузнецов догадывался, что этот интерес связан с предстоящим наступлением, но не знал конкретных деталей плана, разработанного Генеральным штабом. Его ознакомили с планом операции позднее, когда уже шла подготовка к наступлению.
    Первой приняла участие в подготовке Ладожская флотилия, которой пришлось в 1942 году перевозить большую часть грузов и войск, поступавших в Ленинград до прорыва блокады. Зимой подкрепления шли по ледовой Дороге жизни. Именно эти войска и грузы были необходимы для организации наступления изнутри блокады. Береговая и корабельная артиллерия калибром от 100 до 305 миллиметров в период прорыва блокады выпустила по противнику свыше 29 тысяч снарядов. 16 января именно морские орудия сорвали попытку контратаки неприятеля против 67-й армии. Морякам пришлось первыми форсировать Неву. Морская авиация, несмотря на метель и плохую видимость, поддерживала наступавших[93].
    Наступление, начатое 12 января 1943 года, завершилось 18 января прорывом блокады. А уже 6 февраля по спешно построенной железной дороге грузы от Ладожского озера пошли в Ленинград.
    Однако гитлеровцы еще располагали достаточными силами, чтобы наносить ощутимые удары. В апреле 1943 года Н.Г. Кузнецова вместе с наркомами морского флота П.П. Ширшовым и речного флота З.А. Шашковым направили на Волгу, где германские минные постановки с воздуха затруднили перевозки. Совместными усилиями трех наркомов удалось наладить защиту караванов от мин и налетов авиации. На время положение стабилизировалось. Однако летом вновь возникли проблемы с перевозками. На минах подрывались баржи с нефтью. Задержка поставок горючего встревожила Государственный Комитет Обороны. Кузнецова вызвали в кабинет И.В. Сталина, где собрались члены ГКО и Генерального штаба. Задав ряд вопросов о перевозках по Волге, Сталин поручил наркому ВМФ выехать на место и принять самые решительные меры для обеспечения движения судов. 8 мая Кузнецов с новым командующим Волжской военной флотилией Ю.А. Пантелеевым и наркомом речного флота З.А. Шашковым вылетел в Сталинград. Прежде всего была организована система наблюдения за сброшенными минами, подготовлена карта миноопасных мест, развернуто траление. Кузнецов вернулся в Москву, когда движение по реке было восстановлено[94].
    В июне 1943 года, когда накал борьбы за Волгу переместился вверх по реке, Н.Г. Кузнецову вновь потребовалось вылететь, теперь в Саратов. Город постоянно бомбили, немецкая авиация старалась уничтожить мост через Волгу, однако огонь зениток с берега и кораблей не позволил противнику добиться ни одного попадания. К этому времени сотни гражданских судов переоборудовали в тральщики, которые многократно проходили места минных постановок, чтобы сработали аппараты кратности современных германских мин. Свыше 400 наблюдательных постов, тысячи добровольных помощников позволяли определять места, где неприятель ставил мины, и уничтожать их. В результате нефтеналивные суда перестали подрываться. Если в июне 1943 года план перевозок был выполнен на 70 процентов, то в последующих месяцах – полностью. 8 тысяч судов за лето доставили 7 миллионов тонн нефтепродуктов. Это был вклад волгарей в победу под Курском.
    В воспоминаниях Н.Г. Кузнецов признался, что был момент, когда германская военная машина могла одержать верх в борьбе против судоходства, если бы выставила еще пару сотен мин. Однако подвело слепое следование плану. Прекратив операцию, немцы позволили снабжать фронт топливом[95].
    Следующим направлением, которое привлекло внимание наркома ВМФ, стал Новороссийск. Все лето продолжалась подготовка наступления на Северном Кавказе. Во второй половине августа сначала заместитель начальника Генерального штаба А.И. Антонов ознакомил Кузнецова с предстоящей операцией. Затем Сталин вызвал моряка и, выслушав наметки плана освобождения Новороссийска, направил на юг, чтобы оценить положение на месте. 18 августа 1943 года Николай Герасимович вылетел в Краснодар, где командующий Северо-Кавказским фронтом И.Е. Петров ознакомил его с планом разгрома таманской группировки противника. В первую очередь предстояло взять Новороссийск атаками с Малой Земли и с востока. Петров намечал десант у Анапы, однако согласился с предложением моряков провести высадку прямо в Новороссийский порт, где десант могла поддержать береговая артиллерия.
    С трудом Н.Г. Кузнецов добрался по разбитым дорогам до Геленджика, где располагался командный пункт флота. Там уже усиленно разрабатывали план операции. Благодаря тщательной разведке и подготовке высадка десанта в Новороссийске в ночь на 10 сентября 1943 года прошла успешно. После ударов с воздуха и артиллерийского обстрела первая группа из 9 торпедных катеров атаковала торпедами огневые точки на молах; высаженные штурмовые группы подорвали боносетевые заграждения. Через открытый проход в порт ворвалась вторая группа из 13 торпедных катеров, которые атаковали вражеские объекты на берегу. Третья группа катеров выпустила торпеды по причалам. После такой подготовки в порт вошли катера, которые высадили на берег около 4 тысяч человек. Так как наступавшим группировкам 18-й армии не удалось прорвать позиции противника, в ночь на 11 сентября в порт высадили подкрепления. Кузнецов дал разрешение, хотя и понимал, что операция будет стоить жертв. Несмотря на значительные потери, усиленный десант помог восточной группировке прорвать вражескую оборону. Германские войска под угрозой окружения начали отходить. 16 сентября Новороссийск был освобожден.
    Освобождение Новороссийска открыло возможность развития операций в сторону Крыма. Еще в конце января 1943 года Н.Г. Кузнецов предложил воссоздать Азовскую флотилию, ибо северная часть Азовского моря была освобождена, а войска, наступавшие к Перекопу и Таманскому полуострову, нуждались в поддержке с моря. Базой флотилии, возглавлял которую вновь С.Г. Горшков, стал Ейск. В распоряжение флотилии возвратили корабли и катера, уведенные на Черное море. К лету флотилия обрела силу и отбивала нападения германской авиации. В августе-сентябре 1943 года суда флотилии высадили несколько десантов, способствуя освобождению Таганрога, Осипенко и других прибрежных пунктов. После взятия Новороссийска открылась возможность овладеть всем Таманским полуостровом как плацдармом для вторжения в Крым.
    Таманский полуостров противник сильно укрепил. Доставку грузов через Керченский пролив обеспечивали значительные германские морские силы, минные заграждения и береговая артиллерия. Тем не менее Черноморский флот десантом 20 сентября 1943 года занял Анапу. Последующие десанты, высаженные Азовской флотилией и Черноморским флотом в разных пунктах Тамани, способствовали наступлению войск Северо-Кавказского фронта. В октябре весь Таманский полуостров был освобожден[96].

    Северный флот, как и ранее, в 1943 году главным образом обеспечивал переходы конвоев и оставался в непосредственном подчинении наркома ВМФ. В этом году германский флот использовал против судоходства на Севере преимущественно подводные лодки, так как значительную часть бомбардировочной авиации пришлось перебросить на другие участки фронта. В январе и феврале три союзных конвоя достигли советских портов без потерь. Однако с началом полярного дня союзники прекратили отправку конвоев и возобновили доставку грузов северным маршрутом только в ноябре 1943 года. Так как в Альтен-фьорде базировались германские линейные корабли, для прикрытия конвоев англичане посылали линкоры и крейсера. В декабре 1943 года Н.Г. Кузнецов по указанию Ставки побывал в Полярном. Именно в эти дни, 26 декабря, когда линкор «Шарнхорст» попытался атаковать конвой РА-55А, шедший из советских портов, он в свою очередь оказался под обстрелом кораблей прикрытия конвоя и был потоплен.
    Нарком ВМФ побывал на полуострове Средний, где располагался командный пункт командующего Северным оборонительным районом. Оттуда можно было просматривать весь Варангер-фьорд, через который проходил маршрут неприятельских перевозок. Кузнецов сам наблюдал один из боев с неприятельским конвоем, прикрытым дымовой завесой. По судам вели огонь советские береговые батареи, им отвечали германские. Так как эффективность стрельбы по площадям оказалась невысока, вслед за тем конвой атаковали торпедные катера, для которых неприятельская дымовая завеса служила укрытием. Кузнецов отмечал в воспоминаниях, что в 1943 году на Севере основные потери противнику нанесли авиация, подводные лодки и торпедные катера.
    Так как промышленность пополняла подводные силы Северного флота только малыми подводными лодками, которые можно было доставлять по железной дороге, пять средних подлодок с хорошо подготовленными экипажами прибыли в Полярный с Тихого океана. Они успешно воевали.
    Численно советская авиация (около 300 самолетов) сравнялась с германской, но та имела в Северной Норвегии больше аэродромов, с которых атаковала конвои. Нашим летчикам приходилось действовать с большего расстояния. Тем не менее они не раз наносили успешные удары по неприятельским самолетам на аэродромах. Летчики минноторпедной авиации осуществляли одиночную охоту. В воздухе над Варангер-фьордом действовали все типы самолетов. В хорошую погоду конвои атаковали торпедоносцы, в плохую погоду – истребители и штурмовики. Авиационное командование совершенствовало тактику, а со второй половины 1943 года приступило к совместным действиям с подводными лодками и торпедными катерами.
    Совершали набеговые операции и эскадренные миноносцы. Командующий Северным флотом А.Г. Головко, человек энергичный, иногда сам выходил в набег. Торпедные катера и малые охотники ставили мины на подходах к Петсамо и западнее порта. Хорошо была организована разведка. Так как авиация и подводные лодки не всегда могли вовремя сообщить о движении противника, применяли высадку наблюдательных групп на необитаемые острова и берега. Немало информации о движении неприятельских конвоев флот получал от норвежских патриотов. Несмотря на тяжелые погодные условия и действия противника, по внутренним коммуникациям на Севере было за войну перевезено около 1 миллиона 200 тысяч человек пополнения и свыше 1 миллиона 600 тысяч тонн различных грузов.

    На Черноморском флоте осенью 1943 года одной из основных задач стала морская блокада запертых в Крыму неприятельских войск. Для этого использовали авиацию, торпедные катера и эскадренные миноносцы. Последние выходили из Туапсе, два-три часа действовали у берегов Крыма, затем обстреливали береговые объекты и возвращались. Однако гибель трех эсминцев от ударов германской авиации 6 октября 1943 года заставила отказаться от таких рискованных походов.
    В 20-х числах октября Сталин вновь направил Кузнецова на Черноморский флот. Ставка планировала высадить десант на Керченский полуостров, а затем наступлением с плацдарма и ударом Южного фронта овладеть Крымом. Для подготовки операции оставалось всего три недели. Верховный главнокомандующий заявил, что для флота высадка – это основная задача, которой следует уделить все внимание и силы. Однако обстановка внушала тревогу. Неприятель укрепил берега Керченского пролива. Он располагал флотилией из легких, сильно вооруженных судов (быстроходных десантных барж), которым нечего было противопоставить на сильно заминированном мелководье. Германская авиация могла вести разведку и наносить удары по плавучим средствам, которые готовили для высадки. Отвести их далеко не представлялось возможным, ибо приходилось собирать все, что было пригодного, вплоть до шлюпок. Такие суда в осеннюю непогоду не могли пройти по бурному морю значительное расстояние. А им предстояло не только высадить десант, но и снабжать его всем необходимым. Для участия в высадке подбирали лучшие части, которые следовало доставить на берег с минимальными потерями. По плану следовало силами Черноморского флота и Азовской флотилии высадить два десанта, в районе Керчи и у поселка Эльтиген, чтобы сходящимися ударами расчистить плацдарм с портами Керчь и Камыш-Бурун; с плацдарма предстояло начать освобождение Крыма. Однако спешка при подготовке, недостаток сил и средств могли привести к неудаче, тем более что противник ожидал высадку.
    В воспоминаниях Н.Г. Кузнецов высказал свои мысли об организации десантных операций:
    «Опыт учит, что десантные операции бывают лишь тогда удачны, когда продуманы до конца. Сама высадка – это ведь лишь первый этап. Часто самое трудное начинается позже. Десанту мало высадиться и удержаться на узкой береговой полосе. Плацдарм создается для дальнейшего наступления. А если это наступление не удается, теряется весь смысл десанта.
    Командование, принявшее решение о высадке десанта, особенно крупного, обязано детально проанализировать обстановку и предусмотреть все перипетии дальнейшей борьбы. Иначе операция может застопориться, десант придется снимать, или, что еще хуже, он будет окружен и погибнет»[97].
    В случае Керченско-Эльтигенской десантной операции не удалось предусмотреть все заранее, и результат ее оказался далек от запланированного.
    Высадку, назначенную на 28 октября, из-за плохой погоды перенесли на 1 ноября. Но и во второй срок десантирование у Керчи пришлось отменить и суда вернуть в порт. Однако у Эльтигена, хоть и с задержкой, передовые войска высадились с 162 малых судов. Им пришлось сразу же выдержать натиск неприятеля. Только вечером началась переброска подкреплений, стоившая немало жертв. 2 ноября защитники плацдарма выдержали до двадцати контратак. Часть сил противника удалось оттянуть, высадив второй десант. Авиация наносила удары по неприятельским кораблям в портах. До 1 декабря десант удерживал рубежи, после чего был вынужден прорваться к Керчи и занять там оборону. Тем временем 3 ноября на Керченский полуостров высадили десант из состава 56-й армии суда Азовской флотилии; к 20 ноября на плацдарм перевезли весь десант, включая тяжелую технику. Северо-Кавказский фронт, войска которого переправили в Крым, был преобразован в Отдельную Приморскую армию. В Керчь для подкрепления эльтигенцев также перебросили 83-ю бригаду морской пехоты. Однако удержать позиции не удалось, и большую часть десанта перевезли в Тамань. В общей сложности высаженные войска оттянули на себя значительные силы гитлеровцев, которые потеряли в боях за Керченский полуостров с 31 октября по 11 декабря тысячи солдат и много техники. Действия войск с Еникальского полуострова способствовали наступлению 4-го Украинского фронта со стороны Перекопа. Однако сил для освобождения Крыма не хватило.

    Следующей крупной операцией, в которой предстояло участвовать морякам, стало снятие блокады Ленинграда. По замыслу Ставки Ленинградскую область и Новгород следовало освобождать силами Ленинградского и Волховского фронтов во взаимодействии с Краснознаменным Балтийским флотом и при поддержке сил 2-го Прибалтийского фронта, дальней авиации и партизанских соединений. На флот были возложены две основные задачи: перевозка войск из Ленинграда через Лисий Нос на Ораниенбаумский плацдарм, который советские войска удерживали с начала войны, и сосредоточение сил корабельной и береговой обороны для стрельбы по неприятельским укреплениям в полосе наступления. Обе задачи предстояло выполнять в зимних условиях и скрытно от противника, в руках которого оставались берега Финского залива. Германская артиллерия простреливала залив. Тем не менее с 5 по 20 ноября 1943 года было совершено ночами 93 рейса судов. Второй этап переброски войск проходил с 23 декабря по 21 января 1944 года. На сей раз суда пробивались сквозь льды. Наступление с Ораниенбаумского пятачка началось утром 14 января 1944 года после мощной артподготовки, в которой участвовала артиллерия и авиация флота. Войска сосредоточенной на плацдарме 2-й ударной армии прорвали фронт противника в направлении Ропши. 43-я армия перешла в наступление 15 января. Ропша была освобождена 19 января. Одновременно войска Волховского фронта успешно наступали на Новгород. До 30 января при поддержке авиации и артиллерии флота советские войска полностью разблокировали Ленинград. На втором этапе наступления, с 31 января по 15 февраля, противника отбросили за пределы досягаемости корабельной и морской артиллерии, и поддержку оказывала морская авиация. За войсками шли военные строители, восстанавливавшие береговые батареи, аэродромы и другие сооружения флота[98].
    Успешные действия моряков и рост числа награждений вызвал к жизни проект учреждения специально морских наград. В середине 1943 года нарком ВМФ сделал такое предложение Сталину, но не вызвал его энтузиазма. Тем не менее Кузнецов отдал указания проработать идею в Главном морском штабе. Речь шла об орденах Ушакова и Нахимова. Сразу же появился вопрос: какой орден считать старшим? Не все знали, каковы заслуги Ф.Ф. Ушакова, основательно забытые в народе с XVIII века. Такие же вопросы возникли и в правительстве. После обсуждения проекта правительственной комиссией 3 марта 1944 года вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР об учреждении орденов Ушакова и Нахимова I и II степеней и медалей Ушакова и Нахимова. Свою роль сыграл И.В. Сталин, который рассмотрел представленные Кузнецовым проекты статутов и рисунки новых наград, без вопросов утвердил эскизы ордена Ушакова и медалей, но предложил украсить орден Нахимова рубинами. Николай Герасимович писал: «Возражать не было оснований. Так орден Нахимова I и II степеней получился, по-моему, самым красивым, но и дороговатым»[99].
    После публикации указа пошли письма. Люди больше знали Нахимова и не понимали, почему орден Ушакова имеет более высокий статус. В годы войны попробовали разъяснить заслуги Ф.Ф. Ушакова через газеты и радио. А после Победы сняли фильм «Адмирал Ушаков», который консультировал И.С. Исаков. Появление фильма на экранах сразу прекратило поток писем.
    В 1944 году Николаю Герасимовичу удалось решить важнейший вопрос взаимодействия родов войск в операциях. В послевоенных воспоминаниях он писал: «Мы не имели единого взгляда на доктрину ведения войны… Доктрина, как нечто плохо осязаемое для нас, скрывалась в голове Сталина, а он неохотно делился своими мыслями и намерениями… И не случайно сейчас нельзя привести в пример ни одного документа за его подписью, в котором излагались бы взгляды на ведение войны, ее характер и взаимоотношения наркоматов». До войны считали, что Ставка Главнокомандования будет ставить задачи флотам на кампанию, а оперативные задачи в ходе кампании – нарком ВМФ и командующие объединениями, в подчинении которых окажутся флоты. Фактически, как известно, война пошла иначе, чем ее планировали. Общее руководство фронтами и подчиненными им флотами оказалось в руках Генерального штаба. Однако Генеральный штаб за два года войны ни разу не ориентировал Главный морской штаб по вопросам дальнейшего хода военных действий, что затрудняло постановку соответствующих задач флотам. Так как наладить обмен информацией между Генеральным и Главным морским штабами Кузнецову не удалось, он в декабре 1943 года доложил непосредственно Сталину, что командующие фронтами и армиями даже не ставят в известность подчиненные им морские силы о намеченных операциях. Нарком предложил, чтобы оперативные директивы флотам исходили только из Ставки Верховного Главнокомандования и чтобы Генеральный и Главный морской штабы объединили усилия при подготовке оперативных директив флотам и флотилиям. Для лучшего взаимодействия было предложено при штабах фронтов (армий) создать морские отделы, подчиненные соответствующим начальникам штабов. Сталин согласился. Но лишь 31 марта 1944 года вышла директива Ставки, в которой были сформулированы основные принципы управления силами флота и их взаимодействия с другими силами. Флоты и флотилии стали подчиняться наркому, как главнокомандующему ВМФ. 5 апреля Кузнецов подписал приказ о формировании морских отделов и морских групп. Вскоре начальники Генерального и Главного морского штабов утвердили положение о морских отделах. После этого проекты оперативных директив Верховного главнокомандующего для флотов разрабатывали в Главном морском штабе. Затем их согласовывали с начальником Генерального штаба. 8 июня было введено в действие Положение о морском представительстве при фронтах, отдельных армиях и военных округах Красной Армии, подготовленное Главным морским штабом по опыту первых наступательных операций 1944 года. Благодаря принятым мерам ВМФ сыграл значительную роль в проведении наступательных операций. Тем не менее лишь 2 февраля 1945 года Н.Г. Кузнецова ввели в состав Ставки Верховного Главнокомандования[100].

    В 1944 году и на Северном флоте появилась эскадра. После капитуляции Италии в конце июля 1943 года союзники получили в качестве трофеев весь итальянский флот. Ставка потребовала от Кузнецова сведения о составе этого флота. На конференции министров иностранных дел СССР, Англии и США советская делегация предложила передать Советскому Союзу треть флота, то есть линкор, крейсер, 8 эсминцев и 4 подводные лодки. После длительных переговоров только 7 февраля 1944 года союзники обещали предоставить все эти корабли. Однако, чтобы не настроить против себя итальянцев, англичане и американцы на время войны выделили старые линейный корабль «Ройял Соверин», крейсер «Милуоки», 8 эсминцев и 4 подводные лодки из состава своих флотов. Доложив Сталину о том, что союзники предлагают старые корабли, Кузнецов предложил направить их на Северный флот для охранения конвоев, противолодочной борьбы и охраны побережья. Сталин согласился. Для приемки и доставки кораблей назначили вице-адмирала Г.И. Левченко, спешно собрали в Архангельске экипажи для кораблей. Ответственным за комплектование назначили Кузнецова, который срочно выехал на Север[101].
    Глава английской военно-морской миссии высказал сомнение, что советские моряки смогут быстро освоить большие, незнакомые для них корабли. Чтобы упростить задачу, для линкора моряков набирали с линкоров, для крейсера – с крейсеров. Потребовалось собрать около 3 тысяч человек. 28 апреля они были отправлены с очередным конвоем. Н.Г. Кузнецов специально прилетел в Архангельск, чтобы проводить их. Команды благополучно достигли Англии. Правда, 30 апреля был потоплен транспорт, на котором располагалась команда одного из эсминцев, но всех спасли. В британских портах советские моряки решительно взялись за освоение неизвестной техники, несмотря на то что не знали языка. Линкор, названный «Архангельск», приняли за двадцать дней, и 30 мая над ним взвился Военно-морской флаг СССР. Успешно прошли как приемка других кораблей, так и их подготовка к переходу. Озадаченные англичане поговаривали, что вместо матросов прислали инженеров. А 17 августа линкор, крейсер и эсминцы вышли из Скапа-Флоу и 24 августа благополучно прибыли в Мурманск, где крейсер был назван «Мурманск». За кораблями, составившими эскадру, последовали 4 подводные лодки с индексом «В»; лишь В-1 не дошла до цели. Все полученные корабли советские моряки успешно использовали до конца войны, а в 1947 году их возвратили хозяевам в обмен на 33 итальянских корабля, переведенные на Черноморский флот[102].
    Еще большую трудность составила доставка предоставленных американцами небольших охотников за подводными лодками и тральщиков. Так как на судах их разместить не удалось, советские моряки решили привести эти малопригодные для океанского плавания суденышки своим ходом. Специалисты Главного морского штаба вынесли заключение, что вряд ли катера и тральщики смогут пересечь океан. Наркому ВМФ пришлось немало подумать, прежде чем он подписал приказ о переходе судов. Первыми за двадцать суток цели достигли 12 охотников за подводными лодками (БО) и 12 тральщиков типа AM; они сразу же включались в боевую службу. Позднее на Северный флот своим ходом перешли еще 34 охотника и 24 тральщика. Советские моряки продемонстрировали как мужество и морское искусство, так и умение изучать в короткий срок сложную технику. Радисты осваивали радиолокаторы, артиллеристы – неизвестные им ранее автоматические пушки. В воспоминаниях Кузнецов отмечал, что благодаря пополнению флот мог выделять для охранения конвоев каждый раз до 40 кораблей и 2 авиационных дивизий.
    Весной 1944 года Ставка стала больше внимания уделять действиям морских сил, которые принимали участие в освобождении берегов и приморских городов, а И.В. Сталин сказал Н.Г. Кузнецову: «Наступило время для более активных действий флотов в море»[103].
    На Черном море это означало в первую очередь освобождение Крыма и Одессы. Потеря трех эсминцев, неполадки при высадке десанта у Керчи и мнение Сталина, что Л.A. Владимирский и И.Е. Петров спорят между собой, вызвали решение сменить командование перед началом активных действий на Черном море. Петрова сняли после того, как Приморская армия была подготовлена им к наступлению. На командование Черноморским флотом вернули Ф.С. Октябрьского. Кузнецов вспоминал: «Ни Генштаб, ни Наркомат ВМФ не вносили предложений о смене командования Приморской армии и Черноморского флота. С.М. Штеменко пишет, что для него остается неразгаданной причина снятия И.Е. Петрова, а для меня до сих пор не ясна причина освобождения от должности Л.A. Владимирского»[104].
    По плану прежде вторжения в Крым следовало взять Одессу, которую противник собирался упорно оборонять. Чтобы блокировать неприятельские коммуникации, использовали подводные лодки, действовавшие из Поти, Очамчире и Туапсе. Часть торпедных катеров и морской авиации перебазировали в Каркинитский залив. На освобожденной Кинбурнской косе в Скадовске возобновили Очаковскую военно-морскую базу. Оттуда катера атаковали неприятельские суда в районе Одессы и Очакова, позднее у Ак-Мечети, Евпатории и берегов Румынии. Морская авиация бомбила Констанцу и Сулину, действовала против судов в море. При поддержке флота с 26 марта по 14 апреля войска 3-го Украинского фронта провели Одесскую наступательную операцию. Начал операцию небольшой десант лейтенанта К.Ф. Ольшанского, который высадился под Николаевом, вызвал тревогу и двое суток притягивал силы противника. А 28 марта войска фронта освободили Николаев. Моряки участвовали и во взятии Очакова, высадив 31 марта группу морских пехотинцев у Очаковского маяка. Пока десантники отвлекали противника, войска овладели Очаковом в тот же день. Утром 10 апреля ударами с трех сторон была освобождена Одесса.
    Еще не пришла к концу операция под Одессой, а уже 11 апреля Ставка утвердила директиву на освобождение Крыма, подготовленную Главным морским штабом. Замысел операции заключался в одновременном наступлении на Симферополь и Севастополь со стороны Перекопа и с Керченского полуострова. Черноморский флот и Азовская флотилия должны были содействовать наступлению Отдельной Приморской армии на первом этапе борьбы и всему фронту – на последнем. В период решительного наступления морякам следовало блокировать с моря крымские порты и коммуникации противника, а также готовиться к перебазированию в Севастополь и созданию Дунайской флотилии[105].
    Когда Кузнецов участвовал в рассмотрении директивы И.В. Сталиным, Верховный главнокомандующий дал прямое указание не рисковать крупными кораблями. Основная тяжесть действий легла на авиацию, легкие силы и подводные лодки.
    Приказ наркома ВМФ предписал бригаде подводных лодок: «Во взаимодействии с авиацией уничтожать транспорты и плавсредства противника на коммуникациях в северо-западной части Черного моря». Несмотря на действия неприятельской авиации, подводники выходили к берегам Румынии, Болгарии и Крымского полуострова, топили неприятельские суда. Ночами из засад активно действовали торпедные катера, которым часто помогали самолеты-разведчики. Некоторые катера были вооружены реактивными установками. Морякам с торпедных катеров также удалось потопить несколько судов и кораблей. Особенно крупные потери противник понес при эвакуации Крыма[106].
    Наступление 4-го Украинского фронта под Перекопом началось утром 8 апреля 1944 года после двух с половиной часов обработки неприятельских позиций на перешейке и у Сиваша обстрелом артиллерии и ударами с воздуха. В наступление перешла и Отдельная Приморская армия. К 13 апреля, сокрушив сопротивление противника, советские войска вышли к внешним обводам обороны Севастополя. Штурм начали 5 мая, а 9 мая город был освобожден. Большую часть войск противника в Крыму удалось уничтожить или пленить.
    После тщательного обследования бухт и траления днем 5 ноября 1944 года эскадра Черноморского флота вступила в Севастополь, отметив возвращение в главную базу двадцать одним залпом из ста орудий. В начале февраля 1945 года нарком ВМФ побывал в Севастополе и видел линкор, крейсера, эсминцы, стоявшие на своих местах[107].
    6 июня 1944 года союзники наконец высадили войска в Нормандии. Появился долгожданный второй фронт. Однако накал боевых действий на советско-германском фронте не ослабевал, ибо боевые действия во Франции мало оттягивали сил на запад. По-прежнему германские корабли и самолеты угрожали конвоям, продолжавшим идти из Исландии в Мурманск и Архангельск. Если на Черном море ввиду освобождения советских берегов стоял вопрос о переносе боевых действий к берегам Болгарии, Румынии и на Дунай, то на Севере противник оставался под Мурманском, а на Балтийском море германские перевозки продолжали играть большую роль для хода войны. На всех флотах оставались постоянные задачи (траление, обеспечение своих перевозок и борьба с перевозками противника). Поэтому для моряков существовало широкое поле деятельности.

    Следующим этапом общего наступления стали действия на берегах Балтики. После деблокирования Ленинграда в марте 1944 года фронты перешли к обороне. Требовалось время для подготовки к последующему наступлению. В частности, чтобы придать Краснознаменному Балтийскому флоту боеспособность, потребовалось вернуть на корабли хотя бы часть специалистов, которые служили в сухопутных частях. Уже в начале марта И.В. Сталин в разговоре с Кузнецовым выяснил, каковы возможности морских сил на Балтике, и утверждал, что наступает период более активных действий на море. По вызову Верховного главнокомандующего для более обстоятельного выяснения положения дел на театре в Москву прибыл В.Ф. Трибуц. Сталин внимательно выслушал Трибуца, который заверил, что к вскрытию льдов флот будет готов выйти в море. Сталин сказал, что у моряков появляется возможность проявить себя на море, и поставил основные задачи: вести борьбу на коммуникациях противника, защищать свои морские сообщения и охранять занятое побережье. Сталин одобрил мысли Кузнецова и Трибуца о том, что следует действовать на море преимущественно авиацией, а там, где возможно, использовать и надводные корабли. Он обратил особое внимание на необходимость борьбы с минной опасностью и предупредил, что вскоре потребуется поддержка флота со стороны моря. В отличие от прежней практики, когда флоты при проведении операций оперативно подчиняли сухопутным войскам, Сталин дал указание: «Задачи по боевым действиям на море будут ставиться главнокомандующим Военно-Морским Флотом», подразумевая Николая Герасимовича. Однако только с начала февраля 1945 года по инициативе Кузнецова была опубликована директива, которая узаконила роль наркома ВМФ как главнокомандующего флотом[108].
    Флот приступил к подготовке Выборгской операции. Н.Г. Кузнецову дважды пришлось побывать в Ленинграде и организовать координацию действий морских сил с войсками Ленинградского фронта. По замыслу операции 21-й и 23-й армиям при поддержке авиации и флота следовало прорвать долговременную оборону противника на Карельском перешейке в направлении Выборга. До начала операции Краснознаменному Балтийскому флоту предстояло с 23 мая по 8 июня перевезти на Лисий Нос 21-ю армию. Прорыв следовало начать с обстрела морской артиллерии и атак авиации на мощный опорный пункт противника Старый Белоостров. В ходе наступления флоту и Ладожской флотилии предстояло огнем поддерживать войска, прикрывать с моря их фланги, уничтожать боевые корабли и транспорты противника.
    Операция прошла успешно. 21-ю армию моряки перевезли незаметно. После длительного обстрела артиллерии, которая разрушила большинство укреплений противника, армия двинулась вперед и 11 июня вышла к новой линии Маннергейма. Вновь морская артиллерия расчистила путь наступающим войскам. Морская авиация и торпедные катера, господствовавшие в Выборгском заливе, не позволили неприятельским кораблям оказать поддержку своим силам, тральщики прокладывали фарватеры. 20 июня советские войска взяли Выборг.
    Военный совет Ленинградского фронта поручил флоту своими силами занять острова Бьёркского архипелага, без чего нельзя было продолжать наступление. Уже 21 июня моряки высадили десант на остров Пийсари и на следующий день овладели им. Затем были заняты Торсари, Бьёркё и другие острова. Сложнее оказалось взять остров Тейкарсари, на который германское командование перебросило дивизию в помощь финнам. Первая попытка высадки в ночь на 1 июля не удалась. Однако в ночь на 4 июля высаженная с кораблей КБФ 224-я дивизия овладела Тейкарсари и Суонинсари. Авиация флота успешно истребляла неприятельские корабли и суда. В результате совместных действий армии и флота Выборгский залив и его северное побережье были очищены от неприятеля.
    В боях за Выборгский залив произошло интересное событие. Гитлеровцы пробовали использовать не только надводные корабли, но и подводные лодки. Одну из них потопил советский катер-охотник под командованием старшего лейтенанта А.П. Коленко. Лодку удалось поднять. Среди других трофеев были найдены немецкие торпеды с акустическими приборами самонаведения. В этот период союзники при борьбе с германскими подводными лодками столкнулись с трудностями. Подводники противника получили на вооружение торпеды, которые шли на шум винтов кораблей охранения и подрывали их. Потому для союзников очень важно было узнать секрет нового оружия. Кузнецов вспоминал: «Свой трофей мы не скрывали от союзников. У. Черчилль обратился к Сталину с просьбой допустить английских специалистов осмотреть немецкую лодку. Верховный вызвал меня и спросил мое мнение. Я ответил, что, по-моему, нет оснований отказывать союзникам. В этом духе и последовал ответ английскому премьеру. Я со своей стороны отдал приказ командующему флотом В.Ф. Трибуцу разрешить английским представителям посетить и осмотреть трофейный корабль. Англичане после осмотра горячо благодарили за эту экскурсию, особенно за ценные сведения о немецких акустических торпедах. Сталина это насторожило: а не слишком ли ценный секрет мы выдали. Нам с Трибуцем пришлось поволноваться. Сталин напомнил, что союзники своими военными секретами делятся с нами очень неохотно. Но ничего, на этот раз все обошлось благополучно»[109].
    Вслед за успешным завершением Выборгской операции началась операция Карельского фронта. Командующий фронтом K.M. Мерецков намеревался силами 7-й армии провести наступление на Олонец, Сортавалу и взять Петрозаводск. Действия армии должны были поддержать Ладожская и Онежская флотилии. Ладожской флотилии, в частности, следовало высадить десант в районе рек Олонка и Видлица и помочь войскам армии форсировать Свирь, а Онежской – содействовать наступлению в сторону Петрозаводска, блокировать корабли противника в базах и обеспечить перевозки войск и грузов. Уже через день после падения Выборга, 21 июня, правый фланг 7-й армии начал наступление; другим войскам следовало начинать днем позднее. Ладожская флотилия 22 июня выступила с войсками на борту из Старой Ладоги и на рассвете следующего дня высадила под Видлицей десант, который способствовал успешному наступлению. Суда флотилии переправили через Свирь свыше 48 тысяч человек и значительное количество грузов, включая 212 танков и 305 автомашин. В то же время корабли Онежской военной флотилии помогли переправиться на правый берег Свири частям 368-й стрелковой дивизии. Тактические десанты установили, что южнее Петрозаводска противника нет, и командующий флотилией капитан 1-го ранга Н.В. Антонов высадил десант в самом городе. Неожиданной атакой противника выбили из столицы Карелии[110].
    Следующим объектом наступления стала Прибалтика. Гитлер на совещании отметил этот район как стратегически важный, из которого Германия получала 50 тысяч тонн сланцевой нефти, 10 тысяч тонн никеля и 9 миллионов тонн высококачественной шведской руды. Поэтому группа армий «Север» получила приказ упорно защищать оборонительные рубежи между Нарвским заливом и Псковом. С другой стороны, советские войска нанесли поражение германским войскам в Белоруссии, вступили в Литву. Гитлеровскому командованию пришлось перебросить часть сил группы армий «Север» в Белоруссию, что создало условия для перехода в наступление и в Прибалтике.
    Неприятель упорно оборонялся. На Чудском озере немцы создали флотилию, насчитывавшую свыше сотни судов, в том числе более полусотни хорошо вооруженных барж. Советская Чудская военная флотилия, составленная преимущественно из катеров, уступала по силе. Однако в результате решительных атак морской авиации противник понес большие потери. Это помогло успешным действиям, когда войска 3-го Прибалтийского фронта 10 августа перешли в наступление на Тарту. 16 августа был высажен десант в тылу неприятельской группировки; речные корабли обеспечили переправу войск. 25 августа 1944 года советские войска взяли Тарту.
    Гитлер 9 июля дал директиву не допустить прорыва русских к Балтийскому морю. Так как это все же произошло, морское командование получило приказ всеми силами защищать Наргенскую позицию и острова Моонзундского архипелага. На передовой Гогландской минно-артиллерийской позиции только с января по сентябрь 1944 года противник выставил около 15 тысяч мин и минных защитников, а всего их было на позиции свыше 30 тысяч. Минная опасность была такова, что германские корабли подрывались на собственных минах. Но эти меры не помогли.
    4 сентября правительство Финляндии объявило о разрыве отношений с фашистской Германией. Германское командование, ожидая этого, заранее подготовило десанты на Гогланд и Аландские острова. Однако попытка высадить 14 сентября на Гогланде войска кончилась для гитлеровцев неудачей: финны по условиям перемирия с СССР при поддержке советской авиации удержали остров. Десантные силы понесли значительные потери, а высадившиеся на Гогланде капитулировали. Немцам пришлось отказаться от высадки и на Аландские острова. Советские же корабли со временем получили возможность базирования в финляндских портах за линией минных заграждений.
    14 сентября в наступление перешли все три Прибалтийских фронта. 1-й Прибалтийский фронт решительно наступал в направлении Даугавы, тогда как два остальных продвигались медленно. Гитлеровское командование под угрозой охвата отвело войска на подготовленные тыловые рубежи перед Ригой. Однако отход из Эстонии проходил под ударами Ленинградского фронта, который 17 сентября перешел в наступление при поддержке КБФ.
    В Прибалтийской наступательной операции Ленинградскому фронту предстояло освободить Таллин. Флоту следовало поддерживать наступление огнем, прикрытием переправ на Теплом озере (проливе между Чудским и Псковским озерами) и высадками десантов на Чудском озере. В частности, бригада речных кораблей за две недели переправила через Теплое озеро войска 2-й ударной армии, которая и осуществила прорыв фронта. Так как из-за минной опасности крупные корабли не могли поддерживать огнем наступление с моря и Ставка разрешила использовать их только в крайнем случае, мелкие десанты высаживали отряды торпедных катеров, а поддержку с воды дополнила помощь подразделений 260-й отдельной бригады морской пехоты, которые двигались по берегу на автомашинах. После прорыва фронта 2-я ударная армия направилась на Пярну, а 8-я армия перешла в наступление на Таллин. 22 сентября войска армии освободили столицу Эстонии, а на следующий день советские войска вышли к Рижскому заливу. Вскоре войска фронта взяли остров Вормси и полуостров Виртсу, что позволяло перевести некоторые соединения кораблей Моонзундским проливом.
    Следующей важной целью стал Моонзундский архипелаг, который по решению Ставки следовало очистить от противника не позднее 5 октября, то есть всего за шесть суток. Эту задачу предстояло решить Ленинградскому фронту во взаимодействии с флотом. Неприятель кроме сильных войск на островах организовал два отряда поддержки из крейсеров и эсминцев, использовал другие корабли и суда, чтобы обеспечить быструю переброску войск и артиллерийскую поддержку. С советской стороны из-за минной опасности можно было применить, кроме авиации, лишь катера и другие мелкие суда. Тем не менее, использовав занятые уже 27 сентября Вормси и полуостров Виртсу, 29 сентября советские войска высадили десант на остров Моон (Муху). В тот же день остров очистили от противника. 2 октября десант с катеров Балтийского флота при поддержке авиации был высажен на острове Даго (Хийумаа). 3 октября после боев остров освободили от неприятеля. 5 октября десанты высадили на остров Эзель (Сааремаа); одновременно войска 8-го эстонского корпуса переправились через пролив и по Ориссарской дамбе с острова Муху. К исходу 8 октября большая часть острова была очищена от противника. Однако задержка действий из-за штормовой погоды позволила немцам перебросить на Эзель дивизию из Курляндии, что позволило затянуть бои, особенно за полуостров Сырве. Неприятеля поддерживали корабли флота, тогда как советские корабли из-за минной опасности не могли пройти в район боев. Когда Кузнецов по просьбе Трибуца обратился в Ставку, ему было указано: «Крупными кораблями не рисковать, используйте авиацию, торпедные катера и подводные лодки». Однако и так большую часть авиации флота использовали против неприятеля на полуострове Сырве. Только 24 ноября остров Эзель был полностью освобожден[111].
    Осенью 1944 года Кузнецов побывал и в Ваенге, где ознакомил командующего Северным флотом А.Г. Головко и командующего Карельским фронтом К.А. Мерецкова с приказом Ставки на наступление с целью овладеть Печенгой. К этому времени Северный флот стал гораздо сильнее, чем к началу войны. Существовала эскадра, выросло число подводных лодок, катеров и самолетов, что позволяло серьезно помогать армии в наступлении. План, разработанный командующими фронтом и флотом, предполагал, что две бригады морской пехоты прорвут фронт противника перед Северным оборонительным районом, после чего морякам предстояло высадить десанты и совместно с 14-й армией наступать на Петсамо. Флоту следовало обеспечить перевозку войск армии из Мурманска на западный берег Кольского залива и ее снабжение. Руководил действиями флота А.Г. Головко с командного пункта на острове Рыбачий. Еще 5 октября был прорван фронт, советские войска форсировали реку Титовку. Высаженный у губы Малая Волоковая десант способствовал наступлению. 7 октября в наступление перешли и главные силы, заставляя противника отходить с полуострова Средний[112].
    В тот же день командующий Северным флотом получил телеграмму: «Нарком считает весьма желательным участие флота в занятии нашей будущей ВМБ и крупнейшего населенного пункта на Севере». Тем самым Н.Г. Кузнецов предлагал морякам подумать, какое участие они могут принять во взятии Печенги, не нарушая взаимодействия с Карельским фронтом. Им предстояло взять порт Лиинахамари на западном берегу Печенгской бухты. Задумали смелый план. Чтобы противник не смог преградить путь десантным судам в узком фьорде, простреливаемом многочисленной артиллерией, было решено высаживать десант с быстроходных катеров. Расчет сделали на быстроту, внезапность и высокие качества морской пехоты, которая составляла десант. Благодаря стремительности потери оказались невелики. Высадка оказалась столь неожиданной, что немецкий командир базы Лиинахамари успел передать в Киркенес: «Большевистские катера прорвались в базу. Срочно эвакуируюсь». 15 октября 14-я армия заняла Петсамо. А 25 октября 1944 года в Москве прогремел салют в честь взятия Киркенеса и освобождения первой части территории Норвегии[113].
    Так как германский флот лишился баз в районе Варангер-фьорда, уменьшилась опасность ударов с воздуха по морским коммуникациям. Англичане стали отправлять большие конвои по 30–50 транспортов. Германский флот попробовал активизировать действия подводных лодок. Однако охранение кораблями и союзников, и Северного флота заметно улучшилось. На путях противника успешно действовали поисковые ударные группы из подводных лодок и надводных кораблей, так что потери конвоев стали невелики. В то же время противник нес потери в транспортах и кораблях от ударов сил Северного флота, в первую очередь авиации. Николай Герасимович отмечал, что иногда против неприятельского конвоя действовало до 800 самолетов. Время от времени сам командующий руководил действиями разнородных сил. Когда в море показывался конвой, его атаковали и подводники, и летчики, и торпедные катера, добиваясь успеха. Для обороны своих судов гитлеровцам приходилось увеличивать число кораблей охранения.
    Итак, Красная армия при поддержке флота почти вытеснила неприятеля с территории Советского Союза и уже перешагнула границы. Теперь войскам предстояло освобождать от фашизма страны Европы.

    Черноморский флот не мог использовать крупные корабли для действий у прикрытых минами берегов Болгарии и Румынии, поэтому с началом Ясско-Кишиневской операции основную роль предоставили авиации. Важнейшими целями стали Констанца и Сулина. Летчики отвлекли внимание нападением на Сулину, а затем обрушились на Констанцу и уничтожили около 70 кораблей и судов. Атаки продолжались до 25 августа и парализовали деятельность портов.
    Дунайская флотилия, сформированная по решению Ставки в апреле 1944 года, осуществила 22 августа переправу через Днестровский лиман и высадила десант на его западный берег. Уже к вечеру высаженные войска овладели Аккерманом (Белгородом-Днестровским). Следующей целью стало устье Дуная. 23 августа корабли флотилии вышли из Одессы, на рассвете 24 августа высадили десант у Жебриян и преградили пути отхода германо-румынских войск, которым пришлось капитулировать. В то же время другой отряд флотилии вошел в Килийское гирло и направился вверх по Дунаю; высаженный десант овладел Вилковом. 23 августа в результате вооруженного восстания профашистское правительство Антонеску было свергнуто. Новое правительство Румынии объявило войну Германии, войска которой начали наступление на Бухарест. В этой обстановке успешно продолжалось наступление на суше. Но моряки двигались быстрее. 25 августа С.Г. Горшков сообщал из Килии, что частей армии поблизости нет[114].
    Командующий Черноморским флотом после прорыва в Килийское гирло оставил часть кораблей Дунайской флотилии при устье Дуная; эти силы заняли 27 августа Сулину. Главные силы направлялись вверх по реке. 26 августа пала Тулча. Весь Нижний Дунай оказался под контролем советских моряков; румынская флотилия капитулировала. Ставка поставила новую задачу. Войска 3-го Украинского фронта должны были выйти на границу с Болгарией и овладеть Констанцей. В этих условиях нарком ВМФ после обсуждения с Главным морским штабом поставил адмиралу Октябрьскому задачу захватить и освоить порт Констанцу. Дунайской флотилии следовало организовать траление и судоходство на реке и поддерживать действия сухопутных войск. С 24 августа по 8 сентября суда флотилии перевезли 179 тысяч человек и много техники на южный берег Дуная. Немцы пытались увести около 200 судов от Браилова по реке, но у Прахова были остановлены наступавшими войсками 2-го Украинского фронта и затопили суда.
    29 августа командующий румынским флотом принял предложение капитулировать. Советские войска заняли Констанцу. Сразу же после капитуляции началось перебазирование кораблей в порт и самолетов на румынские аэродромы. Для управления ими уже 29 августа в Констанцу самолетом прибыла оперативная группа штаба ВВС Черноморского флота, а 8 сентября – оперативная группа штаба флота. Тем временем войска 2-го Украинского фронта заняли Плоешти и 31 августа вошли в Бухарест, а 3-й Украинский фронт 5 сентября вышел на румыно-болгарскую границу.
    Так как болгарское правительство продолжало оказывать поддержку Германии, 5 сентября советское правительство заявило, что Советский Союз начинает войну против Болгарии. 3-му Украинскому фронту было поручено вступить в пределы страны. Черноморскому флоту во взаимодействии с воздушными десантами и сухопутными войсками следовало занять Варну и Бургас. 2 сентября 1944 года Военный совет Черноморского флота утвердил план, в соответствии с которым предстояло подводными лодками, торпедными катерами и авиацией блокировать оба порта, огнем корабельной артиллерии способствовать наступлению сухопутных войск и высадить десанты в Варну и Бургас. Для выполнения плана были выделены корабли Дунайской флотилии, катера, подводные лодки, авиация и части морской пехоты. Так как освобождению Болгарии Ставка придавала особое значение, в штаб командующего 3-м Украинским фронтом направили Г.К. Жукова и Н.Г. Кузнецова. 30 августа они прибыли в Фратешти, где размещался штаб фронта. В пути Жуков со слов Г. Димитрова утверждал, что болгары воевать не будут и встретят советские войска хлебом-солью. Так и получилось, когда 8 сентября передовые советские войска вступили в Болгарию. Тем временем оперативная группа штаба Черноморского флота разработала план высадки в Бургас и Варну. Узнав о начале наступления, командование Черноморского флота предложило в расчете на мирное разрешение послать в эти два порта небольшие десантные партии на самолетах «Каталина». Все произошло так, как предсказывал Георгий Димитров. Болгарские войска и флот не оказывали сопротивления. В ночь на 9 сентября вооруженное восстание в Софии смело профашистское правительство. 9 сентября Ставка приказала прекратить продвижение войск в Болгарии. Взявшее власть в стране правительство Отечественного фронта объявило войну Германии. Черное море перестало быть театром военных действий. Но часть моряков Черноморского флота продолжила воевать в составе Дунайской военной флотилии. С 28 сентября по 21 октября 1944 года флотилия участвовала в Белградской операции. Моряки переправляли через Дунай войска, высаживали десанты в тыл противника, вели бои в столице Югославии. В ходе подготовки к Будапештской операции кораблям Дунайской флотилии пришлось переправлять значительные силы с правого на левый берег Дуная. По приказу Кузнецова создали две дополнительные бригады речных кораблей из мониторов и бронекатеров и бригаду траления. Флотилия успешно участвовала в Будапештской и Венской операциях, завершившихся взятием столиц Венгрии и Австрии[115].

    Успешные действия трех союзных стран в Европе потребовали решения ряда проблем, как военных, так и политических. Для этого было решено провести Ялтинскую (Крымскую) конференцию. Николай Герасимович узнал о конференции в Ставке в январе 1945 года. На наркома ВМФ возложили обязанность подготовить флотский аэродром, обеспечить самолеты, на которых прибудут главы иностранных правительств, а также безопасность союзных кораблей, прибывающих на Черное море для поддержания связи. Поэтому Н.Г. Кузнецов немедленно направил в Крым для подготовки аэродрома командующего авиацией ВМФ генерал-полковника С.Ф. Жаворонкова, а сам прибыл в Севастополь за неделю до конференции.
    2 февраля специальный поезд доставил в Крым И.В. Сталина и В.М. Молотова, а 3 февраля прибыли самолеты с У. Черчиллем и Ф.Д. Рузвельтом. Кузнецов лично встречал английского адмирала флота Э. Каннингхэма; вместе два адмирала встретили американского адмирала Э. Кинга. На автомобилях делегации прибыли в Ялту. Сталин не встретил гостей. Кузнецов считал, что так он выразил недовольство тем, что союзники долго не открывали второй фронт[116].
    В полном составе делегации собирались только на пленарных заседаниях, а в другие дни военные и морские представители встречались отдельно и готовили свои предложения для глав делегаций. Первое пленарное заседание состоялось 4 февраля. На нем обстановку на советско-германском фронте изложил генерал армии А.И. Антонов. Он напомнил, что наступление советских войск началось ранее срока, чтобы помочь союзникам, терпевшим поражение в Арденнах. Три фронта успешно продвигались на 25–30 километров в сутки, тогда как союзникам в Арденнах лишь удалось выйти на прежнюю занятую ими линию. Выступавший адмирал Э. Каннингхэм рассказывал о трудностях борьбы с германскими подводными лодками и просил быстрее взять Данциг, в котором строилось большинство этих лодок. Сталин заверил, что скоро Данциг будет взят, чем удовлетворил Черчилля. Так как разногласий по военным вопросам не было, остальные семь заседаний были посвящены вопросам политическим.
    На Крымской конференции 4–11 февраля 1945 года в Ялте главы СССР, США и Великобритании решали широкий круг военных и политических вопросов. Первейшей задачей являлась координация действий вооруженных сил трех стран в окончательном разгроме гитлеровской Германии. Однако, так как советские войска стояли в 60 километрах от Берлина, вставали вопросы и послевоенного урегулирования. Руководители трех стран договорились о требовании безоговорочной капитуляции Германии после ее поражения, разделении страны на три зоны ответственности, причем Берлин оказывался зоной международного управления. Участники конференции провозгласили своей целью уничтожение германского нацизма и милитаризма, для чего следовало ликвидировать германские вооруженные силы и провести другие шаги по демилитаризации страны. Однако три страны заявили, что в их цели не входит уничтожение германского народа, которому только избавление от нацизма и милитаризма откроет возможность достойного существования в сообществе наций. На конференции стороны рассматривали вопросы о репарациях с Германии в качестве частичного погашения ущерба СССР и другим союзным странам антигитлеровской коалиции, о создании Организации Объединенных Наций и основных принципах ее деятельности, о Польше и Югославии.
    Так как война еще не завершилась, 6 февраля главы правительств пришли к решению, что Советский Союз вступит в войну против Японии. Американский адмирал флота Э. Кинг заявил, что необходимо быстрее кончать войну в Европе против Германии и общими силами действовать против японцев. Союзники не рассчитывали на быстрое окончание войны. Когда Кузнецов на вопрос Кинга, когда окончится война, предположил, что Германия капитулирует в конце 1945 года, а Япония несколько позднее, его сочли оптимистом. Союзников обрадовало заявление советских руководителей, что через два-три месяца после завершения войны на Западе СССР вступит в войну на Востоке. Нарком ВМФ решил, что время подходящее, чтобы обратиться к союзникам с предложением получить от США по ленд-лизу боевые корабли для усиления Тихоокеанского флота. Сталин посчитал такое предложение преждевременным. Позднее он вызвал Кузнецова и спросил, готов ли тот вести разговор о кораблях. Когда главы союзных правительств требовали скорейшего открытия боевых действий на Тихом океане, Сталин и поднял вопрос о поставках кораблей. Вопрос был решен в принципе с Рузвельтом, и Кузнецову оставалось только согласовать детали с Э. Кингом. В результате Советский Союз получил более 250 единиц фрегатов, тральщиков, катеров и десантных судов, за которыми были вскоре направлены в Америку команды[117].
    12 февраля Ф.Д. Рузвельт, а за ним и У. Черчилль оставили Севастополь. Н.Г. Кузнецов мог спокойнее вздохнуть, когда последний самолет и корабль союзников покинули пределы Крыма.
    Вскоре после возвращения из Ялты Кузнецова вызвали в Кремль, где А.Н. Поскребышев сообщил, что 2 февраля Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение ввести в свой состав А.М. Василевского, А.И. Антонова и Н.Г. Кузнецова. Николая Герасимовича удивило, что ни прежний, ни новый начальник Генерального штаба не был членом Ставки. Для самого же наркома ВМФ почти ничего не изменилось. Он вспоминал позднее: «Как нарком, я и до этого бывал на совещаниях Ставки и Государственного Комитета Обороны, куда меня вызывали по флотским вопросам. Нередко я обращался в Ставку сам, когда добивался нужного мне решения правительства или Верховного Главнокомандования. Иногда я звонил И.В. Сталину, если обстановка требовала немедленного доклада. И, несмотря на занятость, Верховный всегда находил время выслушать меня и дать исчерпывающий ответ»[118].
    Николай Герасимович оставил описание деятельности Ставки, как она виделась ему. Все основные вопросы решал сам Верховный главнокомандующий И.В. Сталин. Как правило, он не собирал на заседание всех членов Ставки. Кузнецов заметил, что постоянно на заседаниях присутствовал начальник Генерального штаба. Именно Генштаб являлся основной опорой в работе Верховного главнокомандующего. Других участников вызывали в зависимости от обсуждаемого вопроса. Среди них были представители Ставки, которых Сталин направлял на фронты в важные моменты, командующие фронтами и армиями, которым предстояло выполнять операцию или директиву. Прежде чем принять решение, Сталин тщательно выяснял обстановку у тех, кто имел к нему отношение. Кроме представителей Ставки, на фронты посылали и других ответственных работников аппарата. Не раз Верховный главнокомандующий направлял на флоты заместителей наркома ВМФ, а то и самого наркома и требовал указать, когда тот выезжает. Приглашали на заседания наряду с военными наркомов различных отраслей промышленности, директоров заводов, что устанавливало связь фронта и тыла. Государственный Комитет Обороны фактически сливался со Ставкой, образуя одно целое. Вызывая исполнителей, Сталин интересовался мнением и рядовых летчиков, танкистов, артиллеристов, от которых добивался оценки того или иного вида оружия. От каждого вызванного он требовал исчерпывающего доклада. В частности, от наркома ВМФ он ожидал подробностей о движении конвоев, о доставке в советские порты трофейных кораблей и т. д. Временами Сталин не терпел возражений, однако в большинстве случаев терпеливо выслушивал собеседника и мог согласиться с хорошо обоснованной точкой зрения. Он резко прерывал докладчика, если считал, что тот плохо знает вопрос[119].
    Зимой – весной 1945 года советские войска продолжали наступление на Берлин и против группировки германских войск в Померании и Восточной Пруссии. В боевых действиях, включая взятие Берлина, участвовали моряки.
    В ходе Висло-Одерской операции 12 января – 3 февраля 1945 года советские войска вышли на границу с Германией и начали форсирование Одера. Одновременно с 13 января началась Восточно-Прусская операция 2-го, 3-го Белорусских фронтов и Балтийского флота, проходившая до 25 апреля. По решению Ставки войска 2-го Белорусского фронта совершали обходной маневр на Мариенбург, а 3-му Белорусскому фронту при содействии 2-го Прибалтийского фронта и Балтийского флота следовало ударом на Кенигсберг отсечь и уничтожить по частям восточно-прусскую группировку противника. Одновременно следовало разгромить данцигско-гдынскую группировку неприятеля. 1-му и 2-му Прибалтийским фронтам предстояло блокировать курляндскую группировку противника и не допустить переброски ее войск на другие направления.
    Балтийский флот после выхода из войны Финляндии получил возможность действовать подводными лодками и надводными кораблями из финских портов. Подводники делали все возможное, чтобы не допустить эвакуации неприятельских войск из блокированных с суши портов. Наибольшего успеха добился командир подводной лодки С-13 А.И. Маринеско; он 30 января недалеко от Данцига потопил лайнер «Вильгельм Густлов», на котором вывозили гитлеровцев, в том числе подготовленные команды подводников, а 9 февраля – транспорт «Генерал Штойбен»[120].
    28 января войска 2-го Прибалтийского фронта освободили порт Мемель (Клайпеда). При взятии города отличилась морская артиллерия. Два железнодорожных дивизиона поддерживали сухопутные войска и переправу их на косу Фриш-Нерунг, обстреливали корабли в порту и мешали эвакуировать войска морем.
    10 февраля – 4 апреля проходила Восточно-Померанская операция 1-го и 2-го Белорусских фронтов. 28 марта 1945 года войска 2-го Белорусского фронта освободили город Гдыню, 30 марта – Данциг (Гданьск). Однако противник располагал еще Либавой, через которую сначала доставлял подкрепления, а затем начал эвакуацию войск и имущества. Морякам следовало прервать эти перевозки. Ставка подготовила совместно с Главным морским штабом директиву для Балтийского флота, в которой было указано: «Операционной зоной флота является все Балтийское море вплоть до проливов». Флоту следовало поддерживать наступающие войска огнем, высаживать десанты и уничтожать корабли и суда противника. Действия флота имели важное значение, так как войска 3-го Белорусского фронта готовились к разгрому кенигсбергской группы врага. Кузнецов лично выехал в Палангу (западнее Либавы), откуда командующий Краснознаменным Балтийским флотом В.Ф. Трибуц руководил действиями моряков. Именно мимо Паланги проходили морские коммуникации курляндской группировки. С пирса курортного городка можно было наблюдать, как транспорты входят в Либавский порт. Морская авиация наносила удары по портам, в то время как подводные лодки и торпедные катера действовали против судов в море. Однако неприятель, уклоняясь от атак торпедных катеров, проложил маршруты мористее. Поэтому нарком ВМФ предложил выделить больше воздушных сил для борьбы с судоходством и для ударов по портам в период формирования конвоев. В море авиации следовало взаимодействовать с подводниками и катерниками. От использования крупных надводных кораблей пришлось отказаться: слишком велика оставалась минная опасность. Кроме того, командование считало, что лучше истребители использовать для прикрытия действий против Либавы и позиций противника, чем для охранения кораблей. Несмотря на то что авиация Балтийского флота была вдвое сильнее неприятельской и добилась значительных успехов, нарком ВМФ обратился к начальнику Генерального штаба с просьбой выделить три дивизии бомбардировщиков и дивизию истребителей[121].
    Германское командование попыталось перебросить часть войск из курляндской группировки. 21 марта из Либавы вышли пять транспортов с охранением из сторожевых кораблей и тральщиков. Однако конвой обнаружили балтийские летчики, и ударная авиагруппа потопила 4 транспорта и 2 сторожевика из состава этого конвоя. Всего с января по май, по данным журнала боевых действий группы армий «Север», советская авиация уничтожила 158 судов и 20 повредила.
    9 апреля пал Кенигсберг. В его штурме принимала значительное участие морская железнодорожная артиллерия. Пушки калибром до 180 миллиметров не только разрушали долговременные укрепления противника, но и препятствовали движению судов в Кенигсбергском канале. После падения Кенигсберга морская артиллерия содействовала взятию порта Пиллау. А 26 апреля войска 2-го Белорусского фронта взяли Штеттин (Щецин).
    25 апреля советские войска завершили окружение Берлина, а 2 мая овладели городом. Во взятии столицы Германии принимали участие моряки Днепровской флотилии, которую возродили осенью 1943 года. В марте 1944 года флотилия начала действовать на реках Припять, Птичь, Березина. Днепровцы содействовали войскам огнем артиллерии, высадками десантов и перевозками войск и техники. Флотилия была награждена орденом Красного Знамени. К началу Берлинской операции по рекам и каналам суда флотилии, проделав пятисоткилометровый путь, прибыли на Одер, обеспечивали переправу войск через реку. Затем часть катеров послали на Шпрее. Моряки вели бои во взаимодействии с сухопутными войсками на подступах к Берлину, а затем и внутри города. За успешные действия на Берлинском направлении флотилию наградили орденом Ушакова I степени[122].
    С падением Берлина и даже после капитуляции Германии боевые действия не совсем завершились. В последние дни войны гроссадмирал Дёниц, который стал главой правительства после самоубийства А. Гитлера, направил генерал-адмирала фон Фридебурга с группой офицеров к фельдмаршалу Монтгомери с предложением принять капитуляцию германского флота. Тот, очевидно по указанию Черчилля, приказал с 4 мая прекратить действия английской авиации против германского флота. Пользуясь этими обстоятельствами, 7 мая Дёниц приказал всем германским кораблям на Балтике покинуть порты и базы, которым угрожали советские войска, до полуночи 9 мая; корабли и суда, не имевшие возможности уйти, следовало уничтожить. Даже после подписания Акта о безоговорочной капитуляции продолжали сопротивляться отдельные группировки неприятельских войск, отказывавшиеся сдаваться советским войскам. В морях действовали германские подводные лодки, командование которых не знало о капитуляции. В частности, о появлении немецкой подводной лодки в зоне действия Северного флота А.Г. Головко сообщал еще в середине мая. На датском острове Борнхольм противник продолжал сопротивляться и 9 мая. Но флотская авиация атаковала неприятельские войска и суда на острове, а затем была высажена рота бойцов. Германское командование приступило к оформлению капитуляции. Однако советским катерникам и подводникам приходилось перехватывать суда с войсками, пытавшиеся уходить к берегам Швеции.
    Как нарком ВМФ, Н.Г. Кузнецов участвовал в Потсдамской конференции глав правительств союзных держав 17 июля – 2 августа 1945 года. Получив через начальника Генерального штаба указание готовиться к поездке, 14 июля он вылетел в Берлин. До начала конференции Николай Герасимович успел осмотреть столицу Германии. Он встречался с начальником Генерального штаба А.И. Антоновым, который уже занимался Тихим океаном. Антонов говорил, что, возможно, Кузнецову придется выехать на Восток.
    17 июля состоялось первое заседание, в котором участвовали Сталин, Трумэн и Черчилль. Сразу возникли проблемы. После окончания войны Черчилль не чувствовал большой нужды в Советском Союзе. Г. Трумэн был осторожнее, так как рассчитывал на советскую помощь в борьбе с Японией. Кузнецов, в частности, не раз вел разговоры с Э. Кингом о предстоящих совместных действиях на Тихом океане.
    Одним из камней преткновения стал вопрос о разделе трофейного германского флота. Сталин уже в апреле 1945 года поинтересовался у Кузнецова, готовят ли моряки новую программу кораблестроения, и велел представить при первой возможности наметки программы, а также планы, как можно использовать трофейные суда. В Потсдам нарком взял данные о местонахождении неприятельских судов, собранные Главным морским штабом. На одном из первых заседаний Сталин поставил вопрос о разделе трофейных кораблей. Дальнейшее Н.Г. Кузнецов описал следующими словами:
    «Помнится, как болезненно воспринял У. Черчилль даже постановку этого вопроса. Он считал, что раздел трофейного немецкого флота между союзниками на равные части вообще не правомерен. При этом он в качестве аргумента ссылался на то, что англичане во время войны понесли огромные потери на море, к тому же к моменту капитуляции большая часть немецкого флота оказалась в портах Англии и в оккупированных англичанами военно-морских портах Германии, Дании, Норвегии и Франции.
    Возникла полемика. Мне никогда прежде не приходилось видеть Сталина таким рассерженным. А Черчилль даже вскочил, чуть не уронив кресло. Лицо его налилось кровью, он бросал резкие негодующие реплики. Сталин посоветовал на время отложить рассмотрение этого вопроса»[123].
    Когда Кузнецов вновь подошел со списками кораблей к Сталину, тот предложил подождать. Вскоре после неудачи Черчилля на выборах его сменил в качестве премьер-министра Эттли. Он более спокойно отнесся к проблеме раздела германского флота. Однако в ходе заседания глав правительств родилась расплывчатая формулировка: «Участники конференции в принципе договорились относительно мероприятий по использованию сдавшегося германского флота и торговых судов. Было решено, что три правительства назначат экспертов, которые совместно выработают детальные планы осуществления согласованных принципов». Встревоженный Кузнецов высказал Сталину мнение, что, если сразу не решить вопрос, он может бесконечно затянуться. Сталин согласился, и главы правительств поручили военно-морским представителям согласовать вопрос на конференции.
    Совещание Н.Г. Кузнецова, Э. Кинга и Э. Каннингхэма с участием дипломатических советников и флотских специалистов произошло вечером 31 июля. Воспользовавшись тем, что американский адмирал предложил в качестве председателя кандидатуру советского наркома ВМФ, Николай Герасимович дал согласие при условии, что они не разойдутся, пока не решат вопрос. Остальным пришлось согласиться. Если моряки не очень возражали против раздела, постоянные проблемы выдвигал британский дипломат Робертсон. Кузнецов еле успевал опровергать его замечания. Последним стало замечание о том, что невозможно разделить наличные трофейные корабли на три равные группы. Тогда Кузнецов предложил разделить их на примерно равные группы и тянуть жребий. Позднее время заставило всех согласиться. Так как с разделом возникли трудности, решили создать тройственную комиссию. С советской стороны участвовал адмирал Т.П. Левченко, срочно вызванный из Москвы. На заседании 14 августа комиссия примерно распределила корабли на три группы и провела жеребьевку. Союзники разделили более 500 боевых кораблей и 1339 вспомогательных судов. Из них Советский Союз получил 155 боевых кораблей (в том числе крейсер, 4 эсминца, 6 миноносцев, несколько подводных лодок), которые использовали как учебные и вспомогательные суда[124].
    Несмотря на Победу, окончательного мира еще не было. В полной мере вставала проблема борьбы с минной опасностью на всех морях. Требовалось восстанавливать разрушенные базы и верфи, строить новые корабли. Это уже были планы мирного времени. Однако оставалась Япония, которая продолжала сопротивляться союзникам. С ней в соответствии с потсдамскими договоренностями предстояло воевать, в том числе и морякам.

    Подготовку к войне начали заранее. 5 апреля 1945 года советское правительство денонсировало советско-японский договор о нейтралитете от 13 апреля 1941 года. После завершения войны на Западе Главный морской штаб разрабатывал планы взаимодействия Тихоокеанского флота с 1-м Дальневосточным фронтом. В середине мая 1945 года Н.Г. Кузнецова вызвали в Кремль, где решали вопрос о переброске войск на Дальний Восток. Вслед за начальником Генерального штаба нарком ВМФ доложил о планах усиления Тихоокеанского флота.
    На том же заседании было решено отпраздновать День Победы парадом. Парад состоялся 24 июня 1945 года. В нем участвовал и сводный морской полк. В день парада Кузнецов стоял на трибуне Мавзолея В.И. Ленина. Перед ним проходили герои воздушных и торпедных атак, обороны баз и десантных высадок[125].
    Тем временем события нарастали. 6 августа США сбросили атомную бомбу на Хиросиму, 9 августа – на Нагасаки. 8 августа Советский Союз объявил войну Японии и в ночь на 9 августа начал боевые действия. Основания для вступления в войну у Советского Союза были и кроме договоренности с союзниками. Японцы топили и захватывали советские суда. Несмотря на договор о ненападении с Японией, не было никакой уверенности, что восточные границы останутся безопасными. Тихоокеанцам приходилось быть настороже. Они не только отправляли свои корабли и моряков на действующие флоты и фронты, но и поддерживали боеготовность, учились на опыте своих сотоварищей, охраняли побережье и морские перевозки. Командующий флотом И.С. Юмашев просил усилить флот кораблями. Такая возможность возникла только в 1945 году, когда американцы, заинтересованные в том, чтобы Советский Союз вступил в войну против Японии, передали тихоокеанцам фрегаты, десантные и другие корабли, необходимые для операций на море. Тогда же установили разграничительную линию между районами действий американского и советского флотов.
    К августу 1945 года на Восток были переброшены многочисленные обстрелянные войска из Европы, что позволило создать превосходство над противником в людях и технике. Главнокомандующим на Дальнем Востоке назначили маршала A.B. Василевского. Под его командованием находились Забайкальский, 1-й и 2-й Дальневосточные фронты. По стратегическому плану всем трем фронтам следовало наступать по сходящимся направлениям, чтобы овладеть важными пунктами Маньчжурии и разгромить Квантунскую армию. Амурской флотилии предстояло действовать со 2-м Дальневосточным фронтом на Амуре и Сунгари. Тихоокеанскому флоту следовало нарушать неприятельские морские сообщения в Японском море, обеспечить свои коммуникации, не позволять японцам высаживаться на советское побережье и затруднять базирование кораблей врага на порты Северной Кореи. Н.Г. Кузнецову поручили координировать действия флота и флотилии с операциями сухопутных войск. Он узнал об этом в конце Потсдамской конференции и вскоре вылетел на Дальний Восток. До Читы нарком добрался, несмотря на нелетную погоду, и своим появлением удивил маршала Василевского[126].
    К началу военных действий на Дальнем Востоке Тихоокеанский флот насчитывал 1 крейсер, 1 лидер, 12 эсминцев и миноносцев, 78 подводных лодок, 204 торпедных катера, десантные суда, тральщики и другие корабли, более 1500 самолетов. Японский флот был численно сильнее. Несмотря на острый недостаток горючего, он мог при необходимости появиться у советских берегов, и исключать его появления не следовало. Поэтому на рассвете 8 августа флот перевели на оперативную готовность № 1, была организована система конвоев, усилены минные заграждения.
    Важнейшей целью тихоокеанцев стали корейские порты Юки, Расин и Сейсин, через которые японцы снабжали Квантунскую армию. Флот выделил для нападения на эти порты торпедные катера и значительные силы авиации. Атаки с воздуха и моря позволили уже 12 августа овладеть Юки и Расином. Взятие Сейсина, в котором стоял сильный гарнизон, потребовало больших усилий. Предстояло высадить 334-ю стрелковую дивизию, 13-ю бригаду и 355-й батальон морской пехоты. Морякам батальона, высаженного в первом эшелоне, пришлось выдержать несколько атак противника. С прибытием подкреплений порт был взят 16 августа, и тихоокеанцы получили возможность базировать в Корее свои корабли.
    В середине августа Кузнецов с Василевским вылетал в Приморье. Побывал он на командном пункте Тихоокеанского флота во Владивостоке, узнал о боях за Сейсин и подготовке десанта в Гензан, а также о действиях Северной Тихоокеанской флотилии в борьбе за Курильские острова и Южный Сахалин[127].
    11–25 августа проходила Южно-Сахалинская операция 2-го Дальневосточного фронта и Тихоокеанского флота. В то время как войска начали наступление по суше, корабли Тихоокеанского флота высадили десанты в порты Торо и Маока. К 25 августа японская дивизия, оборонявшая Южный Сахалин, была разгромлена, и полуостров вернулся в пределы СССР.
    15 августа Василевский приказал Юмашеву и командующему 2-м Дальневосточным фронтом генералу армии М.А. Пуркаеву провести операцию по освобождению островов северной части Курильской гряды. Командование флота поручило выполнение операции войскам Камчатского оборонительного района и силам Петропавловской военно-морской базы, которым следовало внезапно высадить десант в северо-восточной части острова Шумшу, овладеть военно-морской базой Катаока и, используя ее как опору, брать острова Парамушир и Онекотан. 18 августа моряки высадили десант на остров Сюмусю (Шумшу); после кровопролитных боев 25 августа японский гарнизон капитулировал. В тот же день началась капитуляция японцев на других островах, продолжавшаяся до 1 сентября.
    Перед возвращением в Москву Н.Г. Кузнецов побывал на Амурской флотилии, которой командовал контр-адмирал Н.В. Антонов. Флотилия, используя свыше 200 судов и кораблей, главным образом мониторы и бронекатера, активно действовала на Амуре и Сунгари, заходя в тыл противника. Среди моряков насчитывалось немало людей с военным опытом. Главные силы флотилии обеспечивали переправу через Амур 2-й и 15-й армий, высадку десантов при взятии города Сахаляна и других городов вдоль побережья реки, на Сунгари оказывали поддержку сухопутным войскам во взятии городов Цзямусы, Саньсин и, наконец, Харбина, который пал 20 августа. Двигаясь вверх по Сунгари, моряки флотилии находили фарватеры среди ферм взорванных мостов, лавировали среди пущенных противником по течению бревен. Они высадили десант, который вместе с сухопутными войсками взял базу японцев Фуцзинь, захватили и разоружили Сунгарийскую речную флотилию японцев[128].
    22 августа советские авиадесантные войска взяли Порт-Артур и Дайрен (Далянь). 1 сентября завершилось разоружение японской Квантунской армии. 2 сентября был подписан Акт о безоговорочной капитуляции Японии. 3 сентября стало праздником Победы над Японией.
    Еще шли бои и войска высаживались на последний из Курильских островов – Кунашир, когда Кузнецову позвонил Сталин и шутливо предупредил, чтобы на Хоккайдо не высаживались. А через несколько дней он вызвал наркома ВМФ в Москву. Предстояло рассмотрение новой кораблестроительной программы. Уже в столице Кузнецов увидел в газетах Указ Президиума Верховного Совета СССР от 14 сентября 1945 года, которым ему, Юмашеву и Антонову было присвоено звание Героя Советского Союза. Через несколько дней моряк получал награду в Кремле[129]. Звание Героя Советского Союза Кузнецов получил за образцовое выполнение заданий Ставки Верховного Главнокомандования по руководству боевыми операциями флотов в войне против фашистской Германии и милитаристской Японии и личный вклад в дело Победы[130].
    По пути с Дальнего Востока нарком набрасывал планы кораблестроения мирного времени. Он считал, что необходимо строить крейсера, эсминцы, подводные лодки, которые себя оправдали, и авианосцы, ибо без авиационной поддержки и надводных сил нет поддержки подводникам. По возвращении Кузнецов поручил начальнику Главного морского штаба и другим помощникам разработку планов, которые легли в основу программы кораблестроения. В воспоминаниях Николай Герасимович не раз повторял основную идею о сбалансированности флота:
    «Флот должен быть сбалансирован исходя из задач, стоящих перед Вооруженными Силами страны. Только это определит соотношение надводного и подводного флота, классов кораблей, типов самолетов, вооружения. И следует учитывать, как изменилась обстановка, изменились средства вооруженной борьбы.
    Все это учитывается сейчас. Наш флот строится с учетом опыта минувших войн и на основе научного предвидения на будущее»[131].
    Это было написано в 60-х годах. Тогда же, осенью 1945 года, для Кузнецова начинался новый этап жизни – послевоенный. Нарком надеялся, что после Победы деятельность его станет проще и спокойнее. Он не мог и предположить, какие трудности и проблемы ждут его впереди.

    Окончание войны поставило перед руководством флота нелегкие проблемы. Требовалось восстанавливать разрушенные базы и создавать новые в районах, которые оказались на территории СССР. На долгое время растянулась очистка акваторий от мин и затопленных судов. За время боевых действий износились боевые корабли. Всеми этими вопросами занимался нарком. Но начиналась работа и на перспективу. Статус СССР как великой державы требовал создания мощного флота.
    В ноябре 1945 года правительству представили проект 10-летнего плана кораблестроения. Несмотря на недостатки, план этот следовало провести в жизнь, чтобы, исходя из возможностей прошедшей через тяжелую войну страны, обеспечить оборону в первые послевоенные годы. Однако выработать единые взгляды руководства на развитие ВМС не удалось. Споры шли на самом высоком уровне. Уже в 1946 году И.В. Сталин сказал Кузнецову: «Почему, Кузнецов, ты все время ругаешься со мной? Ведь органы давно просят у меня разрешения тобой заняться». В следующем году они и занялись, очевидно получив согласие Сталина, желавшего припугнуть несговорчивого наркома. По результатам проверки Главного морского штаба Кузнецова понизили в должности. С февраля 1947 по март 1948 года моряк – начальник Управления военно-морских учебных заведений[132].
    Тем временем против Кузнецова, а также его помощников Л.М. Галлера, В.А. Алафузова и Г.А. Степанова было возбуждено дело о передаче союзникам научно-технических сведений, якобы представлявших военную тайну. Несмотря на отрицательное заключение экспертной комиссии, Сталин приказал привлечь четверых к суду чести. Суд в январе 1948 года приговорил троих обвиняемых к заключению. Кузнецов держался на суде уверенно и пытался защитить своих подчиненных. По решению суда его понизили в звании до контр-адмирала. 8 марта 1948 года моряка сняли с должности и зачислили в распоряжение главкома. Март – июнь 1948 года Кузнецов находился в распоряжении главкома ВМС. С июня 1948 по февраль 1950 моряк состоял заместителем главнокомандующего войсками Дальнего Востока по ВМС[133].
    О деятельности моряка на этом посту свидетельствует характеристика Маршала Советского Союза Р.Я. Малиновского, главкома войск Дальнего Востока. Представляя своего заместителя в 1950 году к ордену Красного Знамени, маршал писал: «…показал себя добросовестным и старательным адмиралом. Свои взаимоотношения с командующими флотами и флотилией организовал на правильной основе, с высокой служебной требовательностью. Среди командования флотов, флотилий и офицеров флотов, а также в управлении ГК войск Дальнего Востока авторитетен. Выдержанный член партии»[134].
    В этот период Тихоокеанский флот делился на два – 5-й и 8-й. Кузнецов не приветствовал разделения ни Балтийского, ни Тихоокеанского флота на два; решения принимал Сталин. Вероятно, он хотел, чтобы СССР имел флотов не менее, чем США. Собственно, несогласие Кузнецова с решением Сталина и стало одной из причин опалы. Теперь контр-адмирала вновь назначили командовать флотом на Дальнем Востоке, правда, уже только частью Тихоокеанского флота.
    Кузнецов командовал 5-м ВМФ с 20 февраля 1950 по 8 июля 1951 года. В 1951 году Сталин сменил гнев на милость. То ли он решил, что достаточно «воспитывал» норовистого моряка, то ли не оказалось более подходящей кандидатуры, но Кузнецова произвели в вице-адмиралы и в июле 1951 года назначили военно-морским министром. С 20 июля 1951 по 5 января 1956 года Н.Г. Кузнецов – военно-морской министр, первый заместитель министра обороны ВМФ СССР – главнокомандующий ВМС СССР[135].
    В 1953 году, вскоре после смерти Сталина, Кузнецова восстановили в звании адмирала флота, а после реорганизации Военного министерства и Министерства Военно-морского флота в Министерство обороны СССР назначили первым заместителем министра обороны – главнокомандующим военно-морскими силами[136].
    В этот период Кузнецов старался создать сбалансированный флот с применением современных видов оружия и техники (атомные двигатели, ракеты, вычислительная техника, электроника и автоматика). О ракетном вооружении Кузнецов поднимал вопрос еще в 1951 году. В 1954–1955 годах на кораблях и берегу появились первые ракетные комплексы, строили первую атомную подводную лодку. В 1955 году флагман подал записку Г.К. Жукову записку о необходимости начать разработку для подводных лодок дальнобойных ракет, гироскопических приборов и вычислительной техники для их применения. Это были последние важные документы, подписанные главкомом ВМС СССР. В дискуссиях о развитии военного флота главком ВМС имел свои взгляды и твердо защищал их, высказавшись даже о некомпетентности Н.С. Хрущева. Вскоре ему это припомнили. В марте 1955 года флотоводцу присвоили звание Адмирала Флота Советского Союза. Однако через два месяца у Кузнецова случился инфаркт. Он обратился к министру обороны с просьбой перевести на более легкую работу. Жуков, расценив обращение как нежелание работать с ним, предложил назвать человека, который мог бы принять должность, и Кузнецов назвал С.Г. Горшкова[137].
    Когда 29 октября 1955 года взорвался и затонул в Севастополе линейный корабль «Новороссийск», главкома обвинили в неудовлетворительном руководстве, хотя из-за инфаркта он полгода не исполнял должность. В начале декабря его сняли с поста. Декабрь 1955 – февраль 1956 года моряк находился в распоряжении министра обороны СССР. В феврале 1956 года его уволили в отставку в звании вице-адмирала. В воспоминаниях Кузнецов писал: «На строгость по уставу жаловаться не положено. Но я возмущался тем, что решение было принято без вызова меня, без дачи объяснений и даже без предъявления документа о моем освобождении»[138].
    Позднее адмиралу Касатонову стало известно от маршала А.М. Василевского, что решение принял по записке Жукова сам Н.С. Хрущев. Долгое время обращения моряка в Президиум ЦК КПСС, к Л.И. Брежневу, министрам обороны Г.К. Жукову и A.A. Гречко с просьбой объективно разобраться в его деле не находили ответа. Только 26 июля 1988 года Президиум Верховного Совета СССР принял указ о восстановлении Н.Г. Кузнецова в воинском звании Адмирала Флота Советского Союза[139].
    Оставленный без должности, Николай Герасимович оставался моряком и энергично взялся за литературную деятельность. Он редактировал и снабдил предисловием книгу о судьбе конвоя PQ-17, переводил книгу Д. Калверта «Подо льдом к полюсу», для академического журнала написал опубликованную в 1975 году статью «Некоторые вопросы океанско-морских операций английского и американского флотов в годы Второй мировой войны»[140].
    Работая в библиотеках и архивах, моряк готовил и воспоминания, и статьи по вопросам истории флота. Кузнецов свободно читал литературу на английском, немецком, испанском и немецком языках. Три года моряк собирал материалы к своим воспоминаниям. В 1965 году книга «Накануне» была готова. Высокую оценку ей дал K.M. Симонов. За первой книгой последовали другие.
    С 1971 года Н.Г. Кузнецов работал на общественных началах в качестве военного консультанта в Главной редакционной комиссии научного труда «История Второй мировой войны 1939–1945 гг.». В этот же период выходят одна за другой статьи и книги воспоминаний флотоводца о его деятельности в Испании и участии в управлении флотом в годы Великой Отечественной войны: «Накануне» (1971), «На далеком меридиане» (1971), «На флотах боевая тревога» (1971), «Курсом к победе» (1975), «Крутые повороты: Из записок адмирала» (1995) и др. Книги давались Кузнецову нелегко, были выстраданы. Часть его работ увидела свет лишь после смерти флотоводца. Другие, опубликованные при жизни, вызывали необычайный интерес читателей (особенно книга «Накануне», от которой ожидали откровений) и были позднее переизданы.
    Основной целью автора явились выводы о прошедшем, из которых следовало извлекать поучения для будущего. Он и других флотоводцев побуждал писать о прошлом, чтобы последующие моряки учились на опыте былом. Одним из немногих мемуаристов он затрагивал вопросы стратегии.
    Адмирал писал и биографические очерки о людях, с которыми встречался. Своему будущему биографу В. Рудному, критикуя одну из написанных им работ, адмирал высказал свое мнение: «В биографической книге, если она назначена не только для временной пропаганды, нужно уметь раскрыть качества военачальника. Не только говорить, где он был, а рассказать, какую работу проводил, что сделал и в чем заключается его талант. Нельзя вырывать из коллектива и ставить над коллективом. Это не поднимает, а обедняет. Он не парил над флотом, а трудился на флоте вместе с другими людьми. У большого начальника наряду с большими делами бывают и ошибки. Они случаются на фоне жизни и деятельности флота. Их нельзя замалчивать, чтобы описание полезной деятельности, хороших дел не превратилось в лакировку»[141].
    Наградили флотоводца за заслуги 4 орденами Ленина (1937, 1945, 1945, 1952), 3 орденами Красного Знамени (1937, 1944, 1950), 2 орденами Ушакова I степени (1944, 1945), орденом Красной Звезды (1935), орденом «Знак Почета» (1934), польскими орденами Крест Грюнвальда 1-го класса, Командорский крест, югославскими – «Партизанская звезда» I степени, «Народное освобождение» (все в 1946 году), монгольским «За боевые заслуги» (1972). Умер Николай Герасимович 6 декабря 1974 года в Москве и похоронен на Новодевичьем кладбище, на 1-м участке, 44-й ряд, 1-е место[142].
    Летчик В.К. Коккинаки называл Кузнецова на редкость порядочным человеком. Маршал Советского Союза А. М. Василевский писал семье покойного, что хранит постоянную память «о редкостном человеке, талантливейшем военачальнике и любимом друге Николае Герасимовиче, отдавшем все, что он мог за свою жизнь, делу укрепления, развития и победы наших славных Вооруженных сил»[143].
    Три сына флотоводца (Виктор, Николай, Владимир) учились в Нахимовском и высших военно-морских училищах. Отец воспитал их в убеждении, что родство не облегчает, а обязывает.
    Лишь в 1988 году моряка восстановили в звании Адмирала Флота Советского Союза. Его именем названы Военно-морская академия в Санкт-Петербурге и авианесущий корабль Северного флота[144]. В Котласе есть улица Н.Г. Кузнецова[145].
    Рассматривая биографию Николая Герасимовича Кузнецова, следует отметить, что перед нами жизнь человека, который всего себя отдал развитию отечественного флота. Когда он мог влиять на развитие подготовки моряков и судостроение в качестве командующего Тихоокеанским флотом, наркома, министра или главкома ВМФ, он делал это, невзирая на беды и неприятности, которые ему грозили. Когда его отлучили от высокого поста, он продолжал заботиться о развитии и совершенствовании флота как морской писатель, стараясь донести до массы читателей свой опыт и мысли, навеянные этим опытом.
    Кузнецов стал одним из первых командующих флотом, которому пришлось управлять морскими силами с берега, практически не выходя в море. Именно такая форма управления из центра с помощью современных средств связи и получения информации стала ныне наиболее эффективной. В мирное же время высшее лицо на флоте обязано бывать на кораблях и театрах военных действий, чтобы знать положение на местах и готовить моряков всех уровней и технику на случай войны.
    Моряк и политический деятель, Н.Г. Кузнецов выше своих личных интересов ставил интересы государственные и ради них переживал и оскорбления Сталина, и непонимание многих властей предержащих и даже соратников. Превратности судьбы не заставили моряка озлобиться против страны и правительства, которые допускали по отношению к нему грубый произвол. И в дальнейшем, получив возможность высказать наболевшее о виновниках своих несчастий, Николай Герасимович был справедлив в их оценке. В частности, его характеристика Г.К. Жукова во многом совпадает с современной оценкой полководца «без ретуши».
    В этом Кузнецов напоминает адмирала Павла Васильевича Чичагова, который не раз выполнял щекотливые поручения императора Александра I, делал все возможное для захвата Наполеона, несправедливо был обвинен в том, что упустил императора, и все же не дал обиде превысить понимание государственного характера решений, под каток которых попал.
    В отличие от П.С. Нахимова, который так и не женился, а семьей для него стали все моряки, Николай Герасимович был хорошим семьянином. Конечно, супруге его нелегко было жить с человеком, которого судьба то поднимала на недосягаемую высоту, то больно роняла с этой высоты.
    Завершая биографию Николая Герасимовича, следует привести слова известного морского специалиста, автора ряда книг о современном отечественном флоте Г.Г. Костева: «Таким образом, можно утверждать, что если военно-морская идея поддерживается верхним эшелоном власти, то она всегда работает как на возвеличивание государства в мире, так и на усиление его военной мощи. В проведении военно-морской идеи в жизнь особая роль принадлежит личностям, четко представляющим значение ВМФ для жизнедеятельности государства. В истории нашего Отечества таких было четыре государственных деятеля, которые оказали исключительное влияние на развитие военного флота страны, – Петр I, Екатерина II, Н.Г. Кузнецов и С.Г. Горшков»[146].

КОМАНДУЮЩИЕ ФЛОТАМИ

БАСИСТЫЙ НИКОЛАЙ ЕФРЕМОВИЧ
Врио командующего Черноморским флотом


    Николай Басистый родился 9 (21) мая 1898 года в деревне Юрьевке, ныне Тарутинского района Одесской области, Украина. В 1914 году юноша поступил в Севастополе в школу юнг. В 1915 году он окончил школу и был направлен в Минную школу на учебное судно «Рион». Летом 1916 года его выпустили из Минной школы унтер-офицером 2-й статьи. Он служил минно-машинным унтер-офицером на эсминце «Жаркий», миноносце «Сулин», участвовал в многочисленных плаваниях. Осенью 1916 года за минную постановку у Босфора моряка наградили Георгиевской медалью, вскоре произвели в унтер-офицеры 1-й статьи. В феврале 1917 года Басистого избрали членом судового комитета «Жаркого». С декабря 1917 по январь 1918 года моряк в составе отряда участвовал в установлении советской власти в Одессе, в подавлении восстания гайдамаков. В 1918 году он в Нижнем Новгороде поступил на Волжскую военную флотилию, служил сигнальщиком на артиллерийской барже «Сережа», не раз бывал в боях.
    На Волго-Каспийской флотилии Басистый был сигнальщиком и дальномерщиком канонерской лодки «Красное знамя». Он воевал против войск генералов А.И. Деникина и П.Н. Краснова в районе Царицына, в 1919 году стал членом партии большевиков. Сигнальщиком на канонерской лодке «Красное знамя» моряк принимал участие на Каспийском море в боях с английской флотилией у форта Петровский, высаживался с десантом. В 1921 году он служил военным контролером[147].
    В октябре 1921 – августе 1922 года моряк окончил Коммунистический университет имени Свердлова в Москве. В 1922–1923 годах он служил лектором, инструктором, ответственным организатором Николаевской военно-морской базы, с октября 1923 по январь 1924 года – помощником комиссара Управления обеспечения безопасности кораблевождения Черного и Азовского морей (Убекочерназморей). С января по май 1924 года Басистый был ответственным организатором, далее до октября 1925 года – комиссаром Машинной школы, а затем до октября 1926 года – начальником (и одновременно комиссаром) Машинной школы Учебного отряда Морских сил Черного моря. В октябре 1926 года Басистый поступил на подготовительный факультет Военно-морской академии. В марте 1931 года он окончил Военно-морскую академию имени К.Е. Ворошилова. Это открыло ему путь к командованию кораблями. Правда, моряк был оставлен при академии. С марта 1931 по апрель 1932 года моряк был дублером командира эсминца «Энгельс» Морских сил Балтийского моря и адъюнктом кафедры оперативного искусства Военно-морской академии. Но он хотел быть командиром эсминца и добился перевода на флот[148].
    Моряка направили на Тихоокеанский флот. В апреле 1932 – марте 1934 года Басистый был начальником штаба бригады заграждения и траления, затем до октября 1936 года – начальником отдела боевой подготовки этого штаба[149]. В октябре 1936 года он поступил в Академию Генерального штаба РККА, но проучился полгода и был направлен в Испанию. В апреле 1937 года Басистый прибыл в Испанию, был советником командира полуфлотилии эсминцев, затем – всей флотилии, начальника Морского штаба под именем Хуан Монтенейо. С осени моряк – советник командующего Средиземноморским флотом Мигеля Буиса. Вернулся он в июле 1938 года, был награжден орденом Красного Знамени. До октября 1939 года капитан 2-го ранга Басистый состоял начальником оперативного отдела штаба Черноморского флота, в декабре 1938 – апреле 1939 года временно исполнял обязанности начальника штаба флота[150].
    Позднее моряк вспоминал: «Немало потрудились мы и над системой готовности, начавшей вводиться на флоте. Готовности были названы по номерам. Номер три – обычная, повседневная, номер два – более высокая, с известным напряжением для людей и техники, номер один – для угрожаемой обстановки, когда техника и оружие могут действовать немедленно, а люди находятся на боевых постах… Мы немало помучились, определяя их во всех деталях»[151].
    По настоятельной просьбе, с которой моряк обратился к наркому ВМФ Н.Г. Кузнецову, его назначили на корабль. С октября 1939 года Басистый стал командовать крейсером «Червона Украина». Под его руководством крейсер, находившийся в ремонте, был вскоре введен в строй, а экипаж успешно сдал курсовые задачи по управлению кораблем. Командиром крейсера Басистый вступил в Великую Отечественную войну.
    Флагманский корабль бригады крейсеров 23–27 июня участвовал в постановке минных заграждений у Главной базы флота, в июле-августе выходил в море для охраны конвоев в юго-восточной части Черного моря. Капитан 2-го ранга не раз ходил командиром крейсера к Одессе. К примеру, 29 августа «Червона Украина», лидер «Ташкент» и 3 эсминца обстреливали деревни под Одессой, в которых располагались неприятельские войска. Несмотря на то что батарея противника открыла огонь, Басистый приказал стрелять из 8 пушек. Задача была выполнена ранее, чем враг пристрелялся, и крейсер вышел из зоны обстрела. Позднее при поддержке лидера «Ташкент» крейсер в зоне действия батареи противника обстреливал другую цель. 30 августа крейсер при поддержке эсминцев вновь обстреливал противника под Одессой. В результате удалось подавить германские береговые батареи. 1 сентября «Червона Украина» с эсминцами вновь подавляла неприятельские батареи, чтобы позволить разгрузить транспорт в порту. Обстрел начали эсминцы. Когда две батареи обнаружили себя, Басистый открыл огонь по одной из батарей. Корабли заставили врага прекратить огонь. В ходе разгрузки неприятельская артиллерия возобновила обстрел, но крейсер и эсминцы подавили обе батареи. Корабли выдержали несколько ударов с воздуха. Только после окончания разгрузки транспорта отряд кораблей оставил позицию[152].
    17 сентября крейсер «Червона Украина» с 3 эсминцами эскортировал 3 транспорта с войсками 157-й стрелковой дивизии для Одессы. Конвой атаковали 2 торпедоносца и 9 бомбардировщиков, но моряки отразили атаку и благополучно доставили войска, которые помогли отбросить неприятеля от Одессы[153]. В начале октября крейсер участвовал в эвакуации войск из Одессы. В частности, на последнем этапе эвакуации 14 октября «Червона Украина» под флагом командующего эскадрой с крейсером «Красный Кавказ» и 5 эсминцами прибыла в Одессу. 16 октября под прикрытием огня кораблей началась погрузка войск. Морякам пришлось отбить несколько атак авиации. После завершения погрузки крейсер принял на борт Военный совет Одесского оборонительного района и войска прикрытия. Эвакуация прошла благополучно. Крейсерам в пути пришлось прикрывать транспорты от атак с воздуха. В результате на пути погиб только один пустой транспорт[154].
    Когда возникла угроза Севастополю, в начале ноября из главной базы увели большинство крупных кораблей. Старые крейсера, в том числе и «Червона Украина», с эсминцами использовали для артиллерийской поддержки защитников Севастополя[155].
    К этому времени Басистый получил новое назначение. С 24 октября 1941 года капитан 1-го ранга командовал Отрядом легких сил из новейших кораблей. В составе OЛC состояли крейсера «Молотов», «Ворошилов», 30-й дивизион эсминцев[156].
    Отряд легких сил активно действовал. 8–10 ноября 1941 года крейсер «Молотов» ходил для обстрела скопления вражеских войск в районе Феодосии. «Ворошилов» получил повреждения в Новороссийске 2 ноября. В ноябре было принято решение запретить одиночные походы линкора и новых крейсеров «Ворошилов» и «Молотов». В случае похода каждому из этих кораблей следовало придавать по 2 эсминца. Несмотря на запрет, 29 и 30 декабря «Молотов» обстреливал позиции противника под Севастополем[157].
    Отрядом легких сил моряк командовал с октября 1941 по июль 1942 года. Он был командиром высадки десанта в Феодосии в ходе Керченско-Феодосийской операции (декабрь 1941 – январь 1942 года)[158].
    По плану Керченско-Феодосийской операции основной целью являлась высадка в Феодосии войск 44-й армии. В составе отряда высадки «А», которым командовал капитан 1-го ранга Басистый, входили отряд кораблей высадки и поддержки десанта (капитан 1-го ранга В.А. Андреев), отряд высадочных средств (капитан-лейтенант А.П. Иванов), два отряда десантных транспортов с группой кораблей охранения и отряд прикрытия высадки десанта. Отряд высадки «Б» (контр-адмирал Н.О. Абрамов) из состава Азовской флотилии (контр-адмирал С.Г. Горшков) и Керченской военно-морской базы (контр-адмирал A.C. Фролов) должен был высадить войска 51-й армии у горы Опук[159].
    Под руководством Н.Е. Басистого штаб высадки, в основном из состава Отряда легких сил, разрабатывал план операции. Флагманский штурман Б. Петров вспоминал о Басистом: «Он не ждал, когда штаб доложит ему на утверждение готовые материалы, а сам участвовал в работе… С ним можно было и поспорить. Иногда он просил отвлечься от работы и ставил какой-нибудь важный вопрос на обсуждение». По плану высадку в порту должны были провести крейсера «Красный Крым» и «Красный Кавказ», 3 эсминца, 6 тральщиков, 18 «малых охотников», 14 транспортов. Чтобы избежать путаницы, Басистый утвердил только три сигнала: «Открыть огонь», «Следовать в порт», «Вход в порт свободен»[160].
    Для маскировки цели операции командующий эскадрой контр-адмирал Л.A. Владимирский и командир Отряда легких сил капитан 1-го ранга Н.Е. Басистый подготовку экипажей к погрузке и выгрузке войск объясняли тем, что необходимо сократить время высадки подкреплений в Севастополе. Артиллеристов кораблей обучали обстрелу береговых объектов с помощью корректировщиков. На кораблях заменили поврежденные шлюпки, поставили новые стволы зенитных автоматов. Планировали провести высадку одновременно в двух направлениях. Однако германский штурм Севастополя потребовал перебросить для защиты главной базы часть подготовленных к высадке войск. Для перевозки использовали часть кораблей, необходимых для обеспечения десанта. Поэтому 26 декабря начали высадку только на северном побережье силами отряда кораблей «Б». К 30 декабря были высажены до 20 тысяч человек 51-й армии. Но наступление не давало большого успеха, пока не началась высадка в Феодосии[161].
    28 декабря корабли в Новороссийске приняли два полка передового отряда и вечером вышли в море. Для маскировки сначала суда направлялись к Севастополю и только с темнотой повернули на Феодосию. Лишь в море десантникам сообщили о цели похода. В 3.48 29 декабря корабли отряда поддержки открыли огонь по Феодосии, а Басистый передал по радио приказ: «Катерам следовать в порт». Противник не ожидал нападения и открыл огонь по кораблям в море с задержкой. Катера без сопротивления высадили в порту передовые группы, которые успешно начали наступление. На очищенный от противников мол высадили войска с эсминцев и тральщика «Щит». Крейсер «Красный Кавказ» с трудом пришвартовали к молу. Десантников с крейсера «Красный Крым» перевозили в порт «Щит» и баркасы. Все это происходило под обстрелом противника. Снаряды, мины повреждали корабли. Крейсера не только высаживали десант, но и обстреливали противника, поддерживая наступающих десантников. После высадки войск корабли вышли на внешний рейд и в течение дня маневрировали, обстреливая цели на берегу. Под их прикрытием в порту провели высадку войск с двух отрядов транспортов, несмотря на то что корабли покрывались льдом. С 26 по 31 декабря были доставлены на Керченский полуостров основные силы двух армий[162].
    В бою Басистый находился под огнем на крейсере «Красный Кавказ». Когда крейсера ушли в базу, моряк остался на эсминце «Сообразительный» и руководил артиллерийской поддержкой десанта. После высадки моряк разместился со штабом вблизи Феодосийского порта. Штаб занимался приемом и разгрузкой транспортов, отправкой раненых, обеспечивал связь с командованием 44-й армии и поддержку войск артиллерией кораблей[163].
    В сводке Совинформбюро 31 декабря 1941 года об освобождении Керчи и Феодосии было написано: «При занятии особенно отличились войска… и группа военно-морских сил во главе с капитаном 1-го ранга Басистым».
    3 января 1942 года Н.Е. Басистого произвели в контр-адмиралы[164].
    Параллельно Отряд легких сил продолжал помощь Севастополю, который стал основной целью для 11-й армии противника в Крыму. 1 января, 5 января крейсер «Молотов» («Слава») с эсминцами приходил в Севастополь, доставлял подкрепления, конвоировал транспорты и обстреливал неприятельские позиции. В феврале было запрещено использовать линкор и новые крейсера для обстрелов береговых объектов без разрешения командующего флотом; каждый из них следовало сопровождать несколькими эсминцами. Но в период мартовского наступления в Крыму линкор, крейсера и эсминцы провели 11 стрельб, в которых участвовал и крейсер «Молотов». В ночь на 10 и 11 мая крейсер «Ворошилов» с 2 лидерами обстреливал цели на берегу. Однако поддержка флота не помогла. Германские войска перешли в наступление на Керченском полуострове и 14 мая подошли к окраине Керчи. 16 мая лидер «Харьков» поддерживал арьергарды 44-й армии, которая оставляла Керчь[165].
    Когда германские войска овладели Феодосией, Басистый покинул порт на последнем транспорте. В мае он вновь поднял флаг на крейсере «Молотов»[166].
    После взятия Керченского полуострова германское командование сконцентрировало усилия на Севастополе. На Черное море прибыли германские и итальянские подводные лодки и катера, которые совместно с авиацией действовали на советских коммуникациях. Поэтому каждый поход с грузами в Севастополь превращался в боевую операцию. В перевозках участвовали и крейсера, и эсминцы Отряда легких сил. К примеру, крейсер «Молотов» доставлял подкрепления 12, 15 июня, «Ворошилов» – 27 мая. Лидеры и эсминцы ходили в Севастополь чаще[167].
    В походе «Ворошилова» участвовал и Н.Е. Басистый. 19 мая он получил приказ доставить в Севастополь 9-ю бригаду морской пехоты. Следовало использовать быстроходные крейсер и 2 эсминца, чтобы они прибыли к цели около часу ночи, а через два часа после спешной разгрузки вышли обратно. Контр-адмирал решил погрузить 26 мая основную массу войск и грузов на крейсер, а на эсминцы – по 300 бойцов и по 30 тонн грузов. Отряду следовало выйти из Батуми в 2.00 27 мая курсом на запад, повернуть у берегов Анатолии на север и полным ходом идти к Севастополю. В порту следовало корабли отшвартовать к Угольному причалу кормой, носом на выход. Его решение было утверждено. Сразу после погрузки провели тренировки по выгрузке техники. Операция началась в 1.45. Басистый находился на «Ворошилове», который сопровождали эсминцы «Сообразительный» и «Свободный». Корабли двигались по плану. Вечером 27 мая на подходах к Крыму отряд неоднократно атаковали бомбардировщики и торпедоносцы, но он успешно дошел до цели и за 1,5 часа высадил бригаду. Приняв на борт 406 раненых, крейсер вышел из бухты. И на этом переходе до Туапсе корабли не раз подвергались атакам самолетов, но моряки успешно маневром и огнем отбивали атаки. Опыт перехода был одобрен Военным советом флота[168].
    11–12 июня «Молотов» и эсминец «Безупречный» перебросили в Севастополь 138-ю отдельную стрелковую бригаду. 15 июня Басистый сам ходил в Севастополь на «Молотове» с эсминцем «Безупречный». Корабли доставили около 4 тысяч человек маршевых подкреплений и грузы. Чтобы избежать атак с воздуха, Басистый провел отряд в главную базу с юго-запада, благополучно достиг цели и возвратился[169].
    Командуя Отрядом легких сил, Басистый не раз водил свои корабли, доставляя подкрепления в Севастополь и вывозя раненых. Каждый поход проходил в условиях отражения атак авиации, торпедных катеров и подводных лодок. С июля 1942 по март 1943 года Басистый командовал бригадой крейсеров[170]. Бригада решением наркома ВМФ Н.Г. Кузнецова была создана на основе Отряда легких сил[171].
    Вскоре Басистый выполнял новое задание. Чтобы воспрепятствовать переправе противника через Керченский пролив, командующий эскадрой Л.A. Владимирский получил приказ послать крейсер «Молотов» и лидер «Харьков» для уничтожения судов и плавучих средств, которые были сосредоточены неприятелем в порту Феодосии и Двуякорной бухте. Обстрел следовало провести в ночь на 3 августа. Военный совет флота утвердил предложенный план действий. Отряду следовало перейти из Поти в Туапсе, выйти на запад вечером 2 августа, с наступлением темноты повернуть на Крым. «Харькову» предстояло выпустить 100 130-мм снарядов по Двуякорной бухте, «Молотову» – 180–180-мм снарядов по Феодосийскому порту. Следовало уложить обстрел за 15 минут. «Харьков», отстрелявшись ранее, должен был прикрывать крейсер. Возвращаться в Поти корабли должны были форсированным ходом, чтобы быстрее оказаться в сфере деятельности своей авиации[172].
    Поход начался по плану. Утром 2 августа корабли прибыли в Туапсе, где их обнаружили германские разведчики. В 17.38 отряд выступил на запад под прикрытием самолетов и торпедных катеров. Передовым шел «Харьков». Басистый находился на крейсере «Молотов». Вскоре неприятельские разведчики обнаружили корабли. Попытки брать курс на Новороссийск не обманули немцев, ибо перед этим не раз торпедные катера и авиация нападали на Двуякорную бухту, да и береговые радиолокаторы видели советские корабли. До полуночи отряд Басистого не смог обнаружить район обстрела. Только после 0.49 3 августа, когда Феодосию атаковала авиация, командир крейсера приготовился стрелять по приблизительной обсервации. По приказу Басистого «Харьков» открыл огонь и выпустил 59 снарядов по Двуякорной бухте. Крейсер так и не стрелял по Феодосии, ибо ему пришлось несколько раз уклоняться от атак торпедных катеров. На отходе одна из торпед, сброшенных двумя торпедоносцами, попала в корму «Молотова» и оторвала ее вместе с рулями. Управляясь машинами, крейсер направился к Поти, отбивая атаки катеров и самолетов. Вместе с «Харьковом» он отразил 23 атаки противника, пока не оказался в сфере, в которой ему могли оказать помощь надводные корабли и авиация[173]. Кораблю удалось уклониться от 21 торпеды; артиллеристы уничтожили 2 торпедных катера и 3 самолета[174]. Тем не менее крейсер вышел из строя надолго, и Басистый задумался, при каких обстоятельствах можно отказаться от выполнения боевой задачи. Позднее стало известно, что гитлеровцы вывели суда из Феодосии и Двуякорной бухты после предыдущих нападений.
    Бригада крейсеров, как и вся эскадра, в августе обеспечивала эвакуацию ценностей из Новороссийска, в сентябре-октябре огнем поддерживала оборонявших город-порт, перевозила войска в Туапсе и Сочи, обстреливала районы расположения врага на Крымском полуострове. Только в августе «Красный Кавказ» перевез 9718 человек, «Красный Крым» – 1143 человека[175].
    19 ноября 1942 года нарком ВМФ Н.Г. Кузнецов потребовал подготовить несколько отрядов кораблей для действий против коммуникаций противника у западных берегов Черного моря, чтобы на время прервать неприятельские перевозки. Уменьшение численности германской авиации, отвлеченной действиями на других участках фронта, способствовало выполнению замысла. Штаб эскадры подготовил план набега 29 ноября. По плану крейсеру «Ворошилов», лидеру «Харьков» и эсминцу «Сообразительный» следовало утром 1 декабря обстрелять Сулину в устье Дуная, разрушить радиостанцию на острове Змеиный, уничтожать плавучие средства у берегов Румынии и по возможности обстрелять Бургас. Эсминцам «Беспощадный» и «Бойкий» предстояло искать плавсредства между мысами Калиакрия и Шаблер, обстрелять порт Мангалия и продолжать поиск до Констанцы. Авиация должна была производить разведку и наводить корабли на цели; для воздушного прикрытия на самолеты ДБ-Зф поставили дополнительные пулеметы. Однако из-за плохой погоды использовать авиацию оказалось сложно. Погода как помогла скрытно подойти к цели, так и затруднила определение места. Отряд из двух эсминцев южнее мыса Шаблер обстрелял артиллерией и затем дважды атаковал торпедами силуэты транспортов на рейде. Так как противник никак не реагировал, вероятно, в темноте за транспорты приняли очертания берега. В то же время группа «Ворошилова», которой командовал сам Л.A. Владимирский, разрушила радиостанцию на острове Змеиный. Так как взрывы мин в параванах нанесли повреждения крейсеру, отряд прекратил операцию, и утром 2 декабря корабли вернулись в Батуми. В декабре еще дважды корабли эскадры ходили к берегам Румынии, вели обстрел портов в Крыму[176].
    27 января 1943 года Черноморская группа войск начала операцию по освобождению Новороссийска и Тамани. В этой операции Черноморскому флоту предстояло огнем корабельной артиллерии способствовать наступлению сухопутных войск под Новороссийском и высадить десант в районе Южной Озерейки, чтобы совместно с 47-й армией освободить Новороссийск. Флоту также предстояло обеспечить морские перевозки вдоль кавказского побережья и прервать неприятельские морские коммуникации[177].
    С конца 1942 года Басистый участвовал в разработке плана высадки десанта под Новороссийском. Он высказывался против десанта у Южной Озерейки, в 30 километрах от Новороссийска, где бухта была открыта для штормов. Вместе с Л.A. Владимирским моряк предложил организовать основную высадку в Станичке, вблизи города[178]. Однако был избран вариант, предложенный штабом флота.
    В ночь на 1 февраля отряд кораблей эскадры обстрелял позиции противника под Новороссийском. Но и эта поддержка не помогла войскам 47-й армии прорвать линии обороны неприятеля. Чтобы помочь наступающим, командующий Закавказским фронтом приказал высадить десант ранее, чем войска вышли на запланированные рубежи. Главные силы высаживали у Южной Озерейки, а вспомогательный десант – у Станички, на Суджукской косе. Отряд огневого содействия десанту возглавил вице-адмирал Л.A. Владимирский. Н.Е. Басистый командовал высадкой, в том числе отрядом огневой поддержки из 2 старых эсминцев, 3 канонерских лодок, тральщика и 4 сторожевых катеров. Флаг Басистый поднял на эсминце «Незаможник». Ему предстояло со своим отрядом высадить первый эшелон десанта в районе Южной Озерейки и поддержать его огнем. Высадку намечали на 1.00 4 февраля. Первым вышел из Батуми отряд огневого содействия. Отряд корабельной поддержки выступил из Геленджика вечером 3 февраля. Флагманский «Незаможник» шел во главе отряда. Басистого беспокоили маломореходные суда с десантом. 3 тральщика буксировали плашкоуты-болиндеры с танками. 3 малых буксира, 10 сторожевых катеров, 5 сейнеров, 6 баркасов имели разные скорости и на волнении двигались медленно. Они не успевали подойти к Южной Озерейке вовремя, и Басистый радировал Владимирскому и Октябрьскому с просьбой перенести время высадки. Около полуночи, когда отряд приближался к цели, Владимирский получил просьбу командира высадки отложить начало операции на 1,5 часа. Разномастные суда с десантом не успевали к сроку. Владимирский сообщил об этом командующему флотом, но Октябрьский не изменил план. Корабли маневрировали в море, а авиация нанесла удар по плану. Из-за того, что самолеты-корректировщики улетели ранее, чем отряд огневого содействия открыл огонь, стрельба оказалось малоэффективна. После ухода отряда огневого содействия основная тяжесть легла на корабли Басистого. Противник, предупрежденный авиационным налетом и обстрелом, оказал в районе Южной Озерейки упорное сопротивление. Условия местности позволяли противнику простреливать участок высадки десанта из орудий, расположенных на обратных скатах высот, не доступных для артиллерии эсминцев. Высадили к 6.00 только часть войск. В 6.20 по приказу командира высадки отряд корабельной поддержки начал отход. Десант у Станички, высаженный по плану, прошел успешно, и со временем занятый им плацдарм стал Малой Землей. А войска, высаженные в районе Южной Озерейки, почти все погибли в боях с противником[179].
    Увидев опасность потерять высаженные войска, Басистый принял решение отказаться от продолжения высадки у Южной Озерейки и возвращаться. 6 февраля он с отрядом выступил в море и успешно высадил у Станички 255-ю бригаду морской пехоты. Однако к этому времени противник уже укрепился, и взять Новороссийск не удалось. Позднее на Малую Землю перевезли войска, составившие 18-ю десантную армию[180].
    После неудачи десанта в Москве решили сменить Ф.С. Октябрьского во главе Черноморского флота. 10–28 марта флотом временно командовал Н.Е. Басистый. После на пост командующего вступил Л.A. Владимирский[181].
    Приказом наркома ВМФ Н.Г. Кузнецова от 9 апреля 1943 года контр-адмирала Н.Е. Басистого назначили командующим эскадрой[182]. В марте-апреле 1943 года он был начальником штаба эскадры Черноморского флота. 23 апреля 1943 года флагмана произвели в вице-адмиралы. В апреле-мае 1943 года Басистый исполнял обязанности начальника штаба Черноморского флота. Затем он стал командующим эскадрой кораблей Черноморского флота, которой командовал с мая 1943 по ноябрь 1944 года. Эскадра артиллерией поддерживала фланги войск в обороне военно-морских баз, обеспечивала и проводила высадку оперативных и тактических десантов, защиту морских коммуникаций, уничтожала транспортные средства противника в море. По поручению командующего флотом Басистый организовал подготовку и осуществил захват кораблей румынского военно-морского флота в Констанце. Из состава эскадры 3 корабля получили звание гвардейских, 6 были награждены орденом Красного Знамени. С ноября 1944 по январь 1945 года Басистый являлся начальником штаба флота, с января по апрель 1945 года вторично временно исполнял обязанности командующего Черноморским флотом. С апреля 1945 года он вернулся на должность начальника штаба флота и занимал ее до осени 1948 года. С ноября 1948 по август 1951 года Басистый командовал Черноморским флотом. 11 мая 1949 года его произвели в адмиралы[183].
    В 1946–1950 годах моряки Черноморского флота напряженно учились в море. Осенью 1948 года на флоте проводили большие учения с участием сухопутных войск и авиации. В сентябре 1949 года под руководством Басистого успешно прошло тактическое учение флота во взаимодействии с войсками Одесского военного округа и авиацией[184].
    С августа 1951 года адмирала назначили первым заместителем военно-морского министра (с 3 апреля он был первым заместителем главнокомандующего ВМФ). В ноябре 1956 года моряк был назначен заместителем главнокомандующего по военно-научной работе, в июне 1958 года – военным инспектором-советником Группы генеральных инспекторов Министерства обороны СССР. С сентября 1960 года моряк оказался в отставке[185].
    В отставке адмирал взялся за перо. Из печати вышло несколько его работ: Басистый Н.Е. В боях с белогвардейцами и интервентами на Волге (1918–1919 гг.) // Морской сборник. 1968. № 2. С. 25–31; Он же. Море и берег. М.: Воениздат, 1970; Он же. Незабываемое бывает // Москва. 1970. № 5. С. 171–172.
    С 1952 по 1956 года Н.Е. Басистый являлся кандидатом в члены ЦК КПСС. Дважды его избирали депутатом Верховного Совета СССР[186].
    За службу Басистый был награжден 2 орденами Ленина (1942, 1945), 4 орденами Красного Знамени (1937, 1944, 1945, 1948), орденом Ушакова II степени (1944), Кутузова II степени (1945), медалями, американским орденом Морской крест (1943). Скончался Николай Ефремович Басистый 20 октября 1971 года в Москве[187]. Похоронили его на Новодевичьем кладбище, на 15-м месте 2-го ряда 8-го участка, вместе с женой, Тамарой Иосифовной Басистой (1904–1960)[188].

ВЛАДИМИРСКИЙ ЛЕВ АНАТОЛЬЕВИЧ
Командующий Черноморским флотом

    По документам родился Лев Владимирский 14 (27) сентября 1903 года в Гурьеве[189]. Фактически это произошло в рыбачьей деревушке Ракуши на Каспийском море. Позднее семья перебралась в ближайший город Гурьев, где отец преподавал в русско-киргизской школе, а мать была акушеркой. Юноша, мечтавший стать красным командиром, осенью 1921 года занимался на военном факультете Среднеазиатского университета. Владимирский окончил один курс военного факультета в Ташкенте в ноябре 1921 – июле 1922 года. Не раз курсантов в отряде ЧОН посылали против басмачей. Когда же басмачество разгромили и в 1922 году факультет закрыли, юноша избрал морскую службу. В июле 1922 года он поступил в Военно-морское училище и окончил его в мае 1925 года. Курсантом в 1924 году Владимирский стал участником первого дальнего похода «Авроры» и «Комсомольца» из Кронштадта в Мурманск и Архангельск. В 1925 году, после окончания Военно-морского училища имени М.В. Фрунзе в Ленинграде, он вызвался служить на Черном море. Молодого вахтенного начальника определили на миноносец «Лейтенант Шмидт»[190].
    На корабле моряк вскоре стал хорошим штурманом. Командование оценило его способности. Уже через год, с весны 1926 года, Владимирский – старший вахтенный начальник, помощник командира достраиваемого крейсера «Червона Украина». В этот период его аттестовали: «Лучшего помощника быть не может». В октябре 1926 – ноябре 1927 года моряк окончил артиллерийский класс Специальных курсов командного состава ВМС РККА. С ноября 1927 по январь 1929 года он служил артиллеристом эсминца «Шаумян», с января по апрель 1929 года – артиллеристом эсминца «Незаможник», с апреля по декабрь 1929 года – эсминца «Петровский», а затем вернулся на «Шаумян» и служил артиллеристом до мая 1930 года. В мае-декабре 1930 года Владимирский – дивизионный артиллерист дивизиона эскадренных миноносцев[191].
    С декабря 1930 по май 1932 года моряк служил старшим помощником командира эсминца «Шаумян». Впервые Владимирский командовал кораблем в зимнем походе к Новороссийску, сменив заболевшего командира. Дивизион ходил в Новороссийск, затем – в Батуми. Штормило, одежда обледеневала, но неисправностей не отмечали, а место корабля в море было известно точно[192].
    Истый моряк, Владимирский любил парусные гонки шлюпок и нередко брал призы. Когда «Шаумян» в составе эскадры сопровождал до Турции короля Афганистана летом 1928 года, старпом эсминца со своим экипажем заслужил кубок королевы на устроенных в Мраморном море шлюпочных гонках. Осенью 1930 года «Шаумян» вновь ходил с отрядом кораблей за границу, в Италию и Грецию. Старпом получил немалую мореходную практику. Совершенно заслуженно Владимирского в 1932 году назначили командиром достраиваемого сторожевого корабля «Шквал».
    Служба на Черноморском флоте, не связанном ледовым покровом, продолжалась круглогодично. Однако плавания не были легкими. Только хороший моряк мог выстоять в дальних штормовых походах. Владимирский был из таких. Уже летом 1933 года, через несколько месяцев после подъема флага, сторожевик ходил в охранении кораблей эскадры. В одном из штормовых походов, когда другие сторожевые корабли ушли в базу, только «Шквал» сохранял свое место в строю[193].
    Командиром «Шквала» моряк состоял с мая 1932 по апрель 1935 года. В мае 1935 – ноябре 1936 года Владимирский – командир старого эсминца «Петровский», в октябре-декабре 1936 года командовал лидером «Москва», а с декабря 1936 года по октябрь 1937 года – лидером «Харьков». С октября 1937 по июнь 1938 года он состоял начальником штаба бригады крейсеров Черноморского флота[194].
    Моряк настолько хорошо освоил современную технику, что получил поручение обкатать оба только что достроенных лидера и весной 1938 года выходил в море то на «Харькове», то на «Москве». Параллельно он с командиром БЧ-2 подготовил наставление по боевому использованию артиллерии новых кораблей.
    Как и многие, Владимирский просил послать его добровольцем в Испанию, где шла борьба молодой республики с франкистами, поддержанными Германией и Италией. На театр боевых действий он не попал. Однако моряку доверили не менее важное поручение: сопровождать груз для испанских республиканцев. Дело было опасное, не раз фашисты атаковали суда с грузами для Испании. Существовала вероятность, что капитан парохода «Бонифацио» предпочтет утопить судно и получить страховку. Однако Владимирский добился того, что груз достиг Бордо, и в конце апреля 1938 года вернулся в Москву[195].
    Здесь капитан 2-го ранга получил новое сложное задание: провести во Владивосток два гидрографических судна. Необычная командировка продолжалась с июня 1938 по февраль 1939 года.
    В полукругосветном плавании Владимирский поднял брейд-вымпел на «Полярном», за ним следовал «Партизан». Оставив Балтику, моряк третий раз проходил Датские проливы. Первый раз он шел в 1924 году курсантом, второй – когда возвращался от Бордо. Теперь он был командиром корабля и отряда. Маршрут пролегал через Плимут – Бостон – Панамский канал – Датч-Харбор к Камчатке. Осенью отряд прибыл во Владивосток. Его экипажи стали первыми советскими военными моряками, которые побывали в Америке. В океанском плавании Владимирский организовал измерение температур, скорости течения и других характеристик водной стихии. По опыту дальнего похода Лев Анатольевич в Москве предложил создать специальные гидрографические суда для океанских исследований. Эту его идею удалось реализовать только через много лет. Пока же на первом плане стояла оборона страны[196].
    После возвращения с Дальнего Востока – отпуск, а затем – новая командировка. В Италии достраивали лидер «Ташкент» для Черноморского флота. Владимирскому пришлось готовить корабль к испытаниям, и по ходу дела его предложения и замечания использовали при доделках. Один из кораблестроителей А.К. Усыкин вспоминал о Владимирском: «Его интересовали такие тонкости, которые не сразу поймет и узкий специалист. Владимирский был адмиралом «макаровского склада». В марте 1939 года моряк принял на испытаниях корабль и доставил его в Одессу[197].
    «Ташкент» оказался последним кораблем, которым командовал Владимирский. С июня 1939 года моряка назначили командующим эскадрой кораблей Черноморского флота[198].
    Эскадра за лето – осень успешно выполнила план боевой подготовки. Ее командир получил звание капитана 1-го ранга – далеко не флагманский. Однако уже с конца года Владимирский при том же чине поднимал уже флаг с двумя звездами старшего флагмана. Он командовал эскадрой, включавшей линкор, бригаду крейсеров и 2 дивизиона эсминцев; кроме того, формировал Отряд легких сил (OЛC) из новых крейсеров и эсминцев. Фактически, кроме подводных, трально-заградительных и вспомогательных судов, в его подчинении оказался основной плавсостав флота[199].
    Трудное было время. Вступали в строй новые корабли. Изучая опыт войны на западе, Владимирский замечал недостатки в Черноморском флоте. Он докладывал командующему о слабом прикрытии Севастополя с воздуха, об отсутствии на кораблях средств защиты от донных неконтактных мин, ибо размагничивание кораблей еще не было завершено. Моряк анализировал возможности потенциальных противников – Германии и Италии, ожидая прорыва итальянского флота на Черное море[200].
    Экипажи готовились к боевым действиям на всех флотах. С ноября 1939 года разрабатывали систему оперативной готовности на флоте, и командующий эскадрой не раз проводил ночные проверки боеспособности, чтобы противник не застал врасплох. Эскадра из линкора, 5 крейсеров, 3 лидеров и 14 эсминцев являлась основной силой флота, и на учения сил не жалели. Владимирский постоянно упоминал, что суть боевой готовности не только в отличном состоянии техники, но и в умении ею пользоваться в море, в бою. Он полагал, что флагманы должны быть уверены в командирах, но и командиры кораблей должны быть уверены в том, что флагманы поймут их. Это было важно при принятии по-деловому решений.
    Самого Владимирского не всегда понимали. В частности, на учениях под Одессой он командовал эскадрой «синих» и нашел способ миновать минные заграждения. Адмирал полагал, что необходимо на учениях действовать как в бою, а параваны не считал надежной защитой. Однако на разборе учений флагмана обвинили в «боязни». Практика войны обнаружила его правоту.
    Собрав после учений командиров кораблей, Владимирский сказал: «Я верю в ваше мужество, в добрую волю. Ошибетесь – разберемся вместе, спокойно. Вас должно заботить лишь одно: право стоять на мостике, командовать людьми, жизнь которых зависит от ваших решений, должно быть подкреплено морально. Будет так – ваши подчиненные сделают все возможное и невозможное, лишь бы выполнить приказ»[201].
    4 июня 1940 года Владимирского произвели в контр-адмиралы[202].
    Планы первых операций будущей войны (минных постановок, набегов на базы и коммуникации вероятных противников) преимущественно были рассчитаны на морские бои и атаки баз с моря. Действительность оказалась иной.
    Зимой-весной 1941 года продолжалась упорная учеба моряков. Владимирский основное внимание обращал на ввод в строй новых кораблей. Боеготовность Черноморского флота подтвердили летние маневры. Только 21 июня флагманский корабль Владимирского вернулся в главную базу, сохраняя готовность № 2, а в ночь по приказу из Москвы флот перешел на готовность № 1. Это позволило во всеоружии отразить налет германской авиации на Севастополь, не получив потерь. Черноморцы первыми из моряков вступили в войну.
    Первой задачей эскадры явилась постановка минных заграждений у своих баз, которую выполнили крейсера. Следующую операцию – набег на Констанцу двумя лидерами – готовили в штабе флота. В соответствии с планом кораблям предстояло вести огонь и маневрировать на минных полях. Владимирский предложил обстрелять Констанцу дальнобойными орудиями крейсера «Красный Кавказ», который до войны готовился к стрельбе по берегу. Однако в штабе не изменили план, несмотря на замечания Владимирского, ибо список участвующих кораблей был уже доложен в Москву. Опытный моряк оказался прав: при обстреле Констанцы эскадра потеряла на минах лидер «Москва», что не случилось бы, последуй штаб флота рекомендациям[203].
    Опыт пошел впрок. Следующее предложение Владимирского (рассредоточить корабли, чтобы они меньше страдали от атак авиации, и перевести в порты Кавказа те из них, на которых не проведено размагничивания, чтобы избежать подрывов на минах) было принято. Часть кораблей отправили на Кавказ.
    Основными задачами флота стали обеспечение перевозки грузов и поддержка сухопутных войск в обороне приморских пунктов. Летом корабли эскадры действовали под Одессой. С 13 августа они обстреливали позиции противника. Однако первоначально стрельбу вели по площадям с большим расходом снарядов. В частности, 19 августа 3 эсминца выпустили 450 фугасных снаряда, не зная их результативности. На разборе обстрела Владимирский указал дальнейшие стрельбы вести с обязательной высадкой корректировочных партий на берег, а по площадям стрелять только ночью при большом удалении цели[204].
    В эти дни Владимирский записал в дневнике: «1. Иметь корабли в высокой боевой готовности. 2. Добиться отличной подготовки к артстрельбам по берегу. 3. Повышать готовность к отражению атак авиации, постоянно помнить о минной опасности. Обобщать, внедрять боевой опыт»[205].
    Эта программа требовала серьезной работы. На разборах боевых действий под Одессой изучали опыт действия неприятельских авиации и флота в войне на западе. Владимирский требовал от командиров замечать в бою тактические приемы неприятеля. Опыт доводили до всех, что способствовало совершенствованию ПВО кораблей. Пришлось спешно усиливать недостаточную зенитную артиллерию.
    Благодаря хорошо организованным действиям удалось на боевых кораблях перебросить 157-ю дивизию, которая помогла удержать Одессу. Однако гитлеровцы прорвались на окраины города. Их требовалось отбросить ударом с моря. Владимирского назначили командовать десантом под Григорьевкой. 21 сентября он направился на эсминце «Фрунзе» с документами на высадку в Одессу, где ожидали средства высадки, но не дошел: эсминец атаковала германская авиация. Владимирский приказал вести поврежденный корабль к Тендровской косе, где тот и сел на грунт. Раненый флагман, спасенный торпедным катером, приказал доставить его в Одессу, где по памяти восстановил основные погибшие документы, сообщил в Севастополь и ушел на крейсере «Красный Кавказ» поддерживать операцию. Как известно, десант под Григорьевкой позволил отбросить противника от города и продолжить его оборону[206].
    Владимирскому же досталось и эвакуировать Приморскую армию из Одессы. 13 октября он получил приказ командующего флотом, в ночь на 14 октября вышел с эскадрой. Благодаря хорошо подготовленным действиям эскадры удалось перевезти войска, необходимые для обороны Крыма и Севастополя. Боевые корабли прикрывали эвакуацию так успешно, что был потерян только один транспорт, шедший без войск. За эту операцию командующего эскадрой наградили орденом Красного Знамени[207].
    25 ноября Владимирский на лидере «Ташкент» с 2 эсминцами вышел из Батуми, конвоируя 3 тихоходных танкера и ледокол «Микоян», которым следовало пройти через Босфор, Дарданеллы и далее направиться на Дальний Восток. Несмотря на шторм, отряд благополучно прошел в 25 милях от турецкого побережья, доставил суда в Босфор и вернулся в базу. В это время другие корабли эскадры обстреливали неприятельские войска под Севастополем[208].
    С 31 октября 1941 года корабли эскадры начали артобстрелы противника, подошедшего к Севастополю. Каждый корабль, доставлявший подкрепления и грузы в Севастополь, получал приказ обстреливать определенные цели, временно включаясь в систему обороны главной базы. Главным противником оставалась неприятельская авиация. Владимирский настаивал, что необходимо увести из Севастополя линкор и новые корабли, оставив 2 старых крейсера и эсминцы. Военный совет флота согласился, и «Парижская коммуна» вышла из Севастополя накануне неприятельского налета. Часть бомб легла в месте прежней стоянки линкора. Позднее в Севастополе погибла «Червона Украина». Вопреки приказу командующего эскадрой место стоянки крейсера не меняли подолгу, и авиация потопила его. Контр-адмирал вообще предложил крупные корабли эскадры оставить в море, между Батумом и Синопом, снабжая всем необходимым без захода в базу. Идея для того времени была новая. Не существовало соответствующих кораблей снабжения, и предпочли пользоваться портами побережья Кавказа. Только через много лет адмиралу довелось претворять свой замысел в жизнь. За освоение подвижной базы флота он был награжден орденом[209].
    Как правило, командующий поднимал флаг на линкоре – главной артиллерийской силе флота. В конце октября, подчинив отряд легких сил себе, командующий Черноморским флотом вице-адмирал Октябрьский уменьшил эскадру еще более, оставив в ней преимущественно старые корабли. С этими силами Владимирскому довелось и обстреливать неприятельские войска под Севастополем, срывая наступление Манштейна, и обеспечивать высадку в Керченско-Феодосийской десантной операции.
    В конце декабря 1941 года, когда наступили критические дни для Севастополя, линкор под флагом Владимирского под эскортом «Ташкента» и «Смышленого» вышел из Поти ив 1.00 встал на якорь в Севастопольской бухте. В течение дня моряки вели огонь по неприятельским войскам, подавили пытавшуюся обстреливать линейный корабль батарею, отбили налет авиации и вечером приняли 1025 раненых. Утром прибыл и открыл огонь крейсер «Молотов» («Слава»). В ночь на 31 декабря оба корабля отправились на Кавказ в условиях сильной пурги и ветра. Так как не были видны маяки и створы, Владимирский решил пройти фарватером, который простреливала батарея с мыса Сарыч. Эскортные эсминцы поместили на неподбойном борту, орудия линкора развернули в сторону берега. Однако при плохой видимости удалось пройти без выстрела[210].
    Относительно слабые налеты авиации в этот период объяснялись тем, что начиналась Керченско-Феодосийская операция, в которой участвовали корабли эскадры.
    Операцию готовили скрытно. Контр-адмирал Владимирский в ходе подготовки объяснял, что обучение быстрой погрузке и высадке с судов нужно для сокращения времени пребывания в Севастополе под огнем. Предстоящей переброской в Севастополь объясняли и сосредоточение кораблей в Туапсе и Новороссийске. Крейсера и эсминцы готовились высаживать войска и вести артиллерийскую поддержку[211].
    Хорошо подготовленная высадка войск в Феодосии в ночь на 29 декабря оказалась неожиданностью для гитлеровского командования, занятого отражением десанта, высаженного на Керченском полуострове силами Керченской военно-морской базы и Азовской флотилии.
    Высадка под командованием капитана 1-го ранга Н.Е. Басистого прошла успешно. Десантников с катеров, крейсера «Красный Кавказ» и других кораблей под обстрелом высаживали на причалы и мол. Одновременно корабли вели огонь по неприятельским огневым точкам и скоплениям войск. Высадив войска и корректировочные партии, крейсера «Красный Крым», «Красный Кавказ» и эсминцы вышли на рейд и вели огонь с ходу по заявкам с суши.
    В результате операции фельдмаршал Э. Манштейн 1 января прекратил наступление на Севастополь.
    В январе 1942 года корабли эскадры перевозили подкрепления в Феодосию и поддерживали войска огнем. Вечером 5 января и линкор «Парижская коммуна» («Севастополь») под флагом Владимирского вышел из Новороссийска в прикрытии эсминца «Бойкий». 6 января корабли обстреляли немецкие войска в районе Старого Крыма и Щебетовки, поддерживая левый фланг 44-й армии в Крыму, и отошли в Новороссийск полным ходом. От огня линкора большие потери понесла моторизованная дивизия противника[212].
    К середине января в строю эскадры оставались линкор, 2 крейсера и 5 эсминцев. Командующий флотом просил на время прекратить использовать флот для высадок тактических десантов, однако сухопутное командование потребовало продолжать высадки как часть предстоящего наступления. Одной из высадок стал десант в Судаке, которым командовал Владимирский. В период подготовки десанта 12 января линкор с 2 эсминцами обстрелял скопление неприятельских войск в районе Старого Крыма и Изюмовки. К 15 января подготовка десанта завершилась.
    Десанту (1750 человек, 4 горных орудия) следовало после высадки занять перекресток дорог. Для высадки выделили крейсер «Красный Крым», эсминцы «Сообразительный», «Шаумян», канонерскую лодку «Красный Аджаристан» и 6 катеров. По требованию Ставки увеличить огневую мощь поддержки дополнительно направили линкор под флагом командующего эскадрой в охранении 2 эсминцев. Линкору после артподготовки следовало обстрелять скопления вражеских войск. Несмотря на задержку тихоходной канонерки и путаницу при посадке войск на корабли, внезапная высадка ночью на 16 января при поддержке артиллерии кораблей обошлась почти без потерь благодаря скрытности. При звуках авиамоторов корабли прекращали огонь, чтобы не демаскировать себя. Через несколько лет к подобной тактике прибегли англо-американские силы при высадке в Нормандии. Но ни этот десант, ни второй, также успешно высаженный в Судаке 25 января, не могли добиться успеха, ибо неприятель уничтожал высаженные отряды ранее, чем они могли вступить во взаимодействие с главными силами[213].
    В феврале-марте 1942 года корабли эскадры проводили обстрелы побережья и боролись с неприятельской авиацией, поддерживая попытки Крымского фронта перейти в наступление. Участвовал в набегах и Владимирский. Вечером 20 марта 1942 года он на линкоре в охранении 2 эсминцев и лидера «Ташкент» вышел из Новороссийска в район Феодосии, в ночь на 21 марта обстрелял Владиславовку. При обстреле неприятельских позиций следующей ночью было обнаружено, что из-за чрезмерного износа стволов орудий линкора из них вылетают куски металла. Во время отхода была замечена подводная лодка, и командир линкора просил разрешения командующего эскадрой уничтожить ее. Контр-адмирал решил подождать, как будет действовать лодка, ибо считал ее своей. Так и оказалось, ибо подводники продолжили движение над водой, не пытаясь атаковать и погружаться[214].
    Наступление Крымского фронта окончилось неудачно, и 21 марта гитлеровцы начали контрнаступление. После тяжелых боев обе стороны в начале апреля перешли к обороне.
    Деятельность германской авиации все более активизировалась. В эти дни Владимирский записал в дневнике: «В феврале более 40 налетов на порты, только 4 – на корабли в море. В марте – более 50 на порты, около 30 на корабли в море. Что принесет апрель?»[215]
    Так как к апрелю 1942 года в строю оставались только 16 транспортов, с весны подкрепления Севастополю доставляли корабли эскадры, в первую очередь «Красный Крым» и эсминцы. Эти рейсы проходили в условиях усиления неприятельской авиации в Крыму. Советскому командованию, не располагавшему истребителями дальнего радиуса действия, приходилось посылать в охранение с воздуха даже бомбардировщики и разведчики[216].
    8 мая германские войска перешли в наступление против Крымского фронта. Корабли эскадры выходили для обстрелов целей на берегу, поддерживая боевые действия фронта. 15–20 мая, когда потерпевшие поражение войска Крымского фронта эвакуировались на Таманский полуостров, лидер «Харьков» стал последним кораблем, который 16 марта поддерживал фланг войск фронта.
    Черноморский флот 20 мая поступил в подчинение Северо-Кавказскому фронту. Кроме обороны кавказского побережья и Севастопольского оборонительного района (СОР), нарком ВМФ предписал использовать на коммуникациях надводные корабли, в первую очередь эсминцы. Основной проблемой стала доставка подкреплений и грузов в Севастополь. Неприятель к лету 1942 года развернул на морском направлении более сотни пикирующих бомбардировщиков, десятки торпедоносцев, катера, подводные лодки, которые с июня начали выходы на советские коммуникации. Вход в бухты Севастополя затрудняли также огонь дальнобойных батарей и сбрасываемые с самолетов донные мины с магнитными взрывателями. Все это превращало переход судов в боевую операцию. Потребовалось перевозить подкрепления на боевых кораблях – крейсерах и эсминцах – и даже подводных лодках.
    Н.Г. Кузнецов вспоминал: «В героической обороне Севастополя немалая заслуга Владимирского, участие кораблей эскадры помогло отбить все три ожесточенных вражеских штурма. Корабли подвергались атакам вражеских самолетов, иногда и гибли со всем личным составом, но эскадра под командованием Владимирского продолжала выполнять свою задачу»[217].
    Владимирскому запретили командовать конвоями. Однако 18 июня он выходил на помощь поврежденному у Синопа «Харькову», а полузатопленный неприятельской авиацией «Ташкент», с трудом вырвавшийся из Севастополя, встретил на торпедном катере и доставил к берегу под своим флагом. Окончательно лидер погиб в Новороссийске из-за того, что в базе задержались с выполнением приказа Владимирского рассредоточить корабли. Командующий считал гибель «Ташкента» и «Бдительного» своей виной; он сразу же отправил все корабли из Новороссийска в Поти. На случай атаки авиации флагман предложил план постановки в Поти дымовой завесы. Дымзавеса способствовала защите порта от налетов с воздуха[218].
    С августа 1942 года Отряд легких сил, переформированный в бригаду крейсеров, вновь вошел в состав эскадры, что значительно ее усилило. После оставления Севастополя до декабря флот преимущественно способствовал армии в обороне портов и берегов Кавказа, а также совершал набеги на берега Крыма и неприятельские коммуникации.
    Вице-адмирал Владимирский в период подготовки гитлеровцами переправы с Керченского полуострова на Таманский получил приказ 3 августа 1942 года обстрелять плавучие средства противника, сосредоточенные в Двуякорной бухте, город и порт Феодосию орудиями крейсера «Молотов» и лидера «Харьков» после налета авиации. Однако это был не первый обстрел Двуякорной бухты. Немцы были настороже. Запланированный традиционно за полчаса до обстрела налет авиации должен был их предупредить. Владимирский возражал против шаблонных действий, но получил приказ выходить[219]. Неприятельские самолеты обнаружили отряд, и на отходе его атаковали торпедные катера и торпедоносцы. Одна из торпед оторвала корму крейсера «Молотов», но корабли дошли до Поти[220].
    С начала августа корабли эскадры участвовали в эвакуации из Новороссийска, с начала сентября – в обороне Новороссийского оборонительного района (НОР). Корабли перебрасывали подкрепления и поддерживали свои войска артиллерийским огнем. В конце сентября в число главных задач флота вошли также действия на коммуникациях противника и набеги на его порты надводных кораблей.
    Сам Владимирский, по подсчетам его биографа, за время войны участвовал в 20 боевых и 4 обеспечивающих операциях[221].
    В октябре вице-адмирал лично ходил на эсминцах «Бойкий» и «Сообразительный» для уничтожения портовых сооружений, складов и судов в порту Ялты. Корабли в ночь на 1 октября вышли из Поти на запад, вдоль берегов Анатолии, в районе Синопа были обнаружены неприятельской авиаразведкой, однако, изменив курс, оторвались и в ночь на 2 октября обстреляли намеченные цели. Внимание неприятельских береговых батарей отвлекли оставленными на воде патронами Гольмса, имитирующими пожар, и направились к Батуми[222].
    29 ноября Владимирский повел крейсер «Ворошилов» с эсминцами для обстрела портов в западной части Черного моря. При обстреле радиостанции на острове Фидониси (Змеиный) вблизи крейсера взорвалась мина, затем вторая. Флагман вывел корабль с минного поля, дав ход вперед: он посчитал это меньшим злом, чем разворот. 2 декабря отряд вернулся к Батуму, избежав атак авиации, которая в то время действовала под Сталинградом[223].
    В операции «Море» при попытке вернуть Новороссийск Владимирский командовал отрядом кораблей огневой поддержки и прикрытия десанта. На крейсере «Ворошилов» с 3 эсминцами он вышел из Поти в Новороссийск вечером 31 января и утром 1 февраля провел обстрел целей, которые освещались авиацией. Ориентирами служили костры на берегу. Стрельба получила высокую оценку сухопутного командования и способствовала наступлению 47-й армии[224].
    Так как наступление развивалось медленно, было намечено высадить десант: основные силы в районе Южной Озерейки, вспомогательные – у Станички. Для поддержки десанта в районе Южной Озерейки был сформирован отряд огневого содействия под флагом Владимирского (крейсера «Красный Крым», «Красный Кавказ», лидер «Харьков», эсминцы «Сообразительный» и «Беспощадный»). Первый эшелон десанта должен был высадить отряд корабельной поддержки контр-адмирала Н.Е. Басистого, а эсминец «Бойкий» и 4 сторожевых катера – отвлекать противника обстрелом района между Анапой и Благовещенской и демонстрацией высадки десанта[225].
    Владимирский высказывал сомнение в целесообразности высадки у Южной Озерейки из-за открытого непогоде побережья. Как известно, именно из-за шторма десант в этом пункте не был завершен и основные усилия перенесли на плацдарм вспомогательного десанта. Было разрешено лишь разработать план на случай высадки у Станички, где намечался вспомогательный десант[226].
    Вечером 3 февраля все отряды направлялись к цели. После полуночи отряд Владимирского подходил к цели, когда вице-адмирал получил известие, что составленный из разнотипных тихоходных судов отряд высадочных средств задерживается. Пришлось отложить на 1,5 часа начало артподготовки. Владимирский сообщил об изменении командующему флотом. Тем не менее налет авиации начался в срок. Начатая в 2.01 4 февраля стрельба проходила по площадям неудачно, ибо самолеты-корректировщики уже улетели, а длительное маневрирование кораблей затруднило ориентировку. После стрельбы крейсера отошли, а эсминцы обстреляли скопления неприятельских войск на берегу.
    Огонь кораблей не смог подавить огневые точки противника на обратных скатах высот. Тем не менее большая часть десанта была высажена. Так как армия не развила наступления, десант вел два дня бои в окружении, и остатки его соединились с десантом у Станички, которая стала основным плацдармом, позднее названным Малой Землей.
    В марте-апреле корабли эскадры ремонтировались и обеспечивали переходы транспортов. 9 апреля приказом наркома ВМФ командующим эскадрой назначили контр-адмирала Н.И. Басистого. Командующим флотом Ставка назначила вице-адмирала Владимирского. Он сменил Октябрьского, которым Ставка была недовольна после неудачи операции под Новороссийском. Владимирский командовал Черноморским флотом с 24 апреля 1943 по 19 марта 1944 года[227].
    В конце апреля вице-адмирал провел совещание с командным составом о подготовке к борьбе с активной деятельностью противника на море и к освобождению Новороссийска. Он пропагандировал взаимодействие с авиацией и для обороны, и для ударов по неприятелю[228].
    29 апреля Владимирский поставил перед эскадрой задачи артиллерийским огнем истребить самолеты на аэродроме Анапы и произвести поиск плавучих средств в районе мысов Меганом, Сарыч. Командиры эсминцев «Бойкий» и «Беспощадный» получили в Туапсе от командующего указание после обнаружения плавсредств обстрелять Ялтинский порт, мыс Киик-Атлама и причалы в Двуякорной бухте. В ночь на эсминцы, не встретив судов, обстреляли цели, кроме Ялтинского порта, который закрыл туман, тогда как эсминец «Железняков» и сторожевой корабль «Шторм» при обстреле аэродрома у Анапы вызвали большие пожары[229].
    При Владимирском увеличилась активность флота. В разработке планов применяли анализ опыта и творческий подход.
    В мае корабли эскадры продолжали набеги на берега противника. Германские войска, оттесненные на Таманский полуостров, укрепились. Силам флота пришлось наносить удары по портам, демонстрируя подготовку высадки десанта. Эскадра 4 июня выходила с той же целью к мысу Пицунда.
    В июне-июле большинство кораблей эскадры требовало ремонта, и действовали против берегов легкие силы – сторожевые корабли, ракетные катера, которые, в частности, 21 августа обстреляли аэродром у Анапы. До осени катера выставили свыше 500 мин в Керченском проливе, минировали устье Дуная. Активно действовали подводные лодки[230].
    В августе 1943 года была задумана операция на юге. Владимирский предложил провести высадку десанта силами флота прямо в Новороссийский порт при поддержке артиллерии с суши. После споров замысел приняли, его утвердила Ставка. План операции разрабатывали в обстановке особой секретности. Только 28 августа командующий подписал директиву начальнику высадки контр-адмиралу Г.Н. Холостякову. Предварительно проводили демонстрации у Южной Озерейки и Анапы. Моряки торпедных катеров готовились осуществить задумку Владимирского – атаковать прибрежные доты торпедами. Катерам и другим малым судам предстояло стать основными средствами высадки. Вице-адмирал, которого назначили командовать операцией, не хотел рисковать крупными кораблями и оставил эскадру Н.Е. Басистого в Поти. Операция в ночь на 9 сентября 1943 года прошла в основном по плану, однако сломить сопротивление противника не удавалось. 10 сентября Владимирский предложил высадить второй эшелон на правом фланге плацдарма, что позволило в ночь на 13 сентября прорвать гитлеровскую оборону под Новороссийском. 15 сентября город был взят, и 16 сентября Москва салютовала победителям[231].
    В первые дни октября на Черное море прибыл нарком ВМФ Н.Г. Кузнецов. Он узнал о налаженном взаимодействии фронта и флота, успешных совместных действиях по освобождению Таманского полуострова, Темрюка и планах дальнейших действий на море, в первую очередь против сил противника, эвакуирующих войска с Таманского полуострова. Кроме авиации, планировали и набеги надводными кораблями.
    5 октября командующий послал лидер «Харьков», эсминцы «Беспощадный» и «Способный» для обстрела в ночь на 6 сентября портов Феодосии и Ялты, где могли собраться суда, вывозившие немецкие войска с Таманского полуострова. Уже при движении к цели отряд был обнаружен, но командир отряда капитан 2-го ранга Г.П. Негода продолжал действия по плану, ибо и раньше неприятель обнаруживал корабли в море без особых последствий. «Харьков» обстрелял Ялту. Корабли даже не дошли до цели, столкнувшись с отрядом торпедных катеров, затем – с БДБ. Негода не торопился уходить, потратил время, чтобы поднять из воды летчиков сбитого немецкого самолета. Неприятельская авиация неоднократно атаковала отряд. Сначала был поврежден «Харьков». Г.П. Негода, несмотря на приказ командующего флотом затопить «Харьков» и отходить, пытался спасти поврежденный корабль, но потерял и два остальных от ударов авиации.
    Рассматривая внимательно этот случай, Владимирский обвинял себя в том, что не послал еще несколько самолетов, и за то, что назначил командиром дивизиона человека, в котором сомневался. Позднее он писал: «Этот тяжелый для нас урок есть прежде всего расплата… за боязнь принять ответственное решение, боязнь быть обвиненным в трусости, если оставлен, если утоплен корабль… Правда, на нашу психологию влияет и «бытие» – авось удастся спасти корабль, у нас их так немного»[232].
    Несмотря на тяжелый случай, адмирал защитил Негоду, который много лет после того служил на флоте. Флагман не имел привычки сваливать вину на подчиненных.
    После этого случая Ставка Верховного Главнокомандования потребовала дальнейшие действия направить на обеспечение боевых действий сухопутных войск, а дальние походы кораблей проводить только с ее разрешения.
    В октябре началась подготовка к высадке в Крыму. Были запланированы десанты на Еникальском полуострове и у Эльтигена. Владимирский не рассчитывал на внезапность и считал необходимым провести высадки одновременно в северной и южной частях Керченского пролива, что заставило бы противника распылить силы. Он рекомендовал провести десант не у Эльтигена, а в Камыш-Буруне, но командование фронта запланировало иначе. Когда ухудшилась погода, командующий флотом предложил отложить десант, но генерал Петров, уже доложивший в Ставку о начале операции, не решился перенести срок. В результате суда Азовской флотилии, понесшие потери в бурном море, пришлось возвращать позднее. Нарушение первоначального плана повлекло за собой неудачу операции. Удалось лишь создать плацдарм у Эльтигена, названный Огненной Землей, который на время связал значительные германские войска. Не дали успеха и частные десанты 9–10 и 22 января в Крыму[233].
    На последнем этапе эскадра флота занималась в основном перевозкой войск, грузов и артиллерийской поддержкой сухопутных войск.
    Ставка была недовольна большими потерями без видимых успехов. Л.A. Владимирский еще успел проводить в освобожденный от немцев Скадовск первый эшелон торпедных катеров и сам шел с ним. На запад перебросили и часть авиации для согласованных с кораблями действий на коммуникациях Крыма с Болгарией и Румынией. Но в марте вице-адмирала вызвали в Москву. Позднее Н.Г. Кузнецов писал: «Ни Генштаб, ни Наркомат ВМФ не вносили предложения о смене командования Приморской армии и Черноморского флота… Для меня до сих пор не ясна причина освобождения от должности Л.A. Владимирского»[234].
    2 марта 1944 года постановлением Государственного Комитета Обороны Владимирского отстранили от командования флотом, 4 марта понизили в звании до контр-адмирала и назначили командующим эскадрой Краснознаменного Балтийского флота[235]. Сам Владимирский писал в начале мая будущей жене Е.С. Добронравовой: «Сознание того, что за время войны мною лично или под моим руководством проведено несколько десятков операций с успехом в большей или меньшей степени, дает мне большую моральную поддержку… Теперь меня ждут иные пути»[236].
    В апреле флагман принимал эскадру Балтийского флота. В первую очередь он побывал на каждом корабле. Большинство командиров сменилось, с осени 1941 года большая часть кораблей почти не плавала. Как только появилась возможность, началась подготовка командного состава на тральщике, затем отдельные эскадренные миноносцы ходили по Морскому каналу и кронштадтским рейдам, готовясь к весенним действиям в море. Со временем все командиры получили допуск на самостоятельное управление.
    С 9 июня 1944 года линкор и крейсера от Торговой пристани открыли огонь по неприятелю. На следующий день войска начали наступление, 20 июня освободили Выборг, в сентябре – Эстонию, в ноябре – Моонзундские острова. Но командование решило не переводить флот в Таллин. Пока лед сковывал Финский залив, Владимирский исследовал возможности базирования кораблей в портах Прибалтики и Восточной Пруссии. Параллельно с планами портов он набрасывал в записных книжках наметки состава будущего флота, изучал опыт вражеских флотов и считал необходимым изучать опыт союзников[237].
    Имя Владимирского отмечали в приказах Верховного главнокомандования. В наградном листе контр-адмирала было записано: «Корабли эскадры в течение кампании 1944 года отработали задачи по боевой подготовке. При разгроме немецко-финских войск на Карельском перешейке огнем своей артиллерии способствовали продвижению частей Красной Армии»[238].
    24 апреля 1945 года Владимирского вновь произвели в вице-адмиралы. До конца 1946 года он командовал эскадрой. В декабре 1946 – январе 1947 года флагмана направили в распоряжение кадров ВМС. В январе-мае 1947 года он окончил Академические курсы офицерского состава при Военно-морской академии имени К.Е. Ворошилова. С марта 1947 по март 1948 года моряк состоял адмирал-инспектором инспекции флота Главной инспекции Вооруженных сил. Ему пришлось заниматься освоением боевого опыта и новых мест базирования флота. В 1947 году, когда обсуждалась программа кораблестроения, Владимирский выступал за строительство авианосцев. В марте-сентябре 1948 года он был начальником Военно-морских учебных заведений ВМС, в июне-сентябре также старшим морским начальником в Ленинграде[239].
    Л.А. Владимирский принял дела начальника Военно-морских учебных заведений у Н.Г. Кузнецова, которого направили на Тихий океан. Кузнецов предложил добиваться дальних плаваний для курсантов. В том же году «Ангара» и «Неман» под флагом вице-адмирала вышли в поход, в Норвежское море.
    В сентябре 1948 – марте 1950 года Владимирский был заместителем главного инспектора Главной инспекции Вооруженных сил по ВМС, затем до января 1951 года – заместителем главного инспектора ВМС. В январе-ноябре 1951 года он окончил военно-морской факультет Высшей военной академии имени К.Е. Ворошилова. В 1951 году с Дальнего Востока вернулся и стал во главе флота Н.Г. Кузнецов. Три года работал с ним Владимирский. С ноября 1951 года он состоял начальником Главного управления боевой подготовки – заместителем начальника Морского генерального штаба, затем с мая 1953 по март 1955 года – начальником управления боевой подготовки Главного штаба ВМС. В это время создавали новые уставы и курсы обучения на основе опыта войны. 31 мая 1954 года Владимирский стал адмиралом[240].
    В марте-октябре 1955 года Владимирский по предложению Н.Г. Кузнецова состоял заместителем главкома ВМФ по кораблестроению, что позволило ему осуществить ряд идей на основе боевого опыта. Моряк принимал участие в создании первых в мире подводных лодок-ракетоносцев, присутствовал при первом пуске баллистической ракеты с подлодки Б-67 в Белом море 16 сентября 1955 года[241].
    С октября 1955 до февраля 1956 года адмирал находился в распоряжении главкома ВМФ; с февраля 1956 года его назначили председателем морского научно-технического комитета. В этой должности Владимирский находился до августа 1959 года, после чего его назначили руководителем научно-исследовательской группы при главкоме ВМФ до декабря 1960 года. Далее Владимирский был референтом главнокомандующего. С марта 1961 по февраль 1962 года Владимирский служил руководителем научно-исследовательской группы при Военно-морской академии. В 1961 году он возглавил длительное плавание в северо-западной части Атлантического океана в качестве начальника совместной океанографической экспедиции. В феврале 1962 – феврале 1967 года адмирал был заместителем начальника Военно-морской академии – начальника Академических курсов офицерского состава. Он был одним из участников подготовки и проведения гидроакустической экспедиции на экспедиционно-океанографических судах «Балхаш» и «Байкал» в 1966 году. С февраля 1967 по май 1970 года Владимирский являлся профессором-консультантом Ученого совета академии. В 1967–1968 годах он возглавил две комплексные океанографические экспедиции в Атлантическом, Индийском и Тихом океанах, которые продолжались 22 месяца. В экспедиции «Прилив-2» в Индийском океане принимали участие подводные лодки Б-95 и Б-98. В 1969 году моряк стал лауреатом премии имени М.В. Фрунзе. С мая 1970 года адмирал вышел в отставку[242].
    Относительно спокойная береговая служба позволила моряку опубликовать ряд своих статей: Владимирский Л.А. К вопросу об итогах борьбы на морских коммуникациях во Второй мировой войне//Морской сборник. 1957. № 8. С. 29–35; Он же. Военное кораблестроение и Реактивное оружие и ведение боевых действий на море // Новое в военной технике. М.: Воениздат, 1958. С. 174–179, 194–202; Он же. Черноморский флот в Крымской наступательной операции // Морской сборник. 1959. № 4. С. 61–71; Он же. Вместе с армией // Морской сборник. 1965. № 5. С. 14–22; Он же. К 30-летию перехода гидрографических судов «Полярный» и «Партизан» из Ленинграда во Владивосток // Записки по гидрографии. 1968. № 4. С. 93–97.
    В последнее десятилетие службы адмирал заботился о физической бодрости (ежедневно проходил 10 километров пешком, строго следил за весом), ибо разработал для себя план деятельности в новом направлении – изучении океанов. В 60-х годах Владимирский организовал несколько гидрографических экспедиций. Его наградили орденом Ленина[243].
    Последняя экспедиция на «Полюсе» началась 15 октября 1968 года в Кронштадте. Экспедиционное судно, с 16 научными лабораториями на борту, могло проводить комплексные гидрографические работы. Владимирский никогда ранее не был в Индийском океане и был рад возглавить экспедицию, предназначенную раскрыть несколько белых пятен на карте.
    Судно благополучно прошло через Балтику, датские проливы и Ла-Манш, перенесло волнение в Бискайском заливе. После того как «Полюс» миновал Канарские острова, установилась хорошая погода. 31 октября пересекли экватор. Это событие было отмечено праздником и купанием новичков, которым Нептун выдал грамоты о переходе через экватор. Далее в плавании моряки видели остров Вознесения, день 7 ноября отметили у острова Святой Елены – места последних лет жизни Наполеона Бонапарта. В середине ноября судно обогнуло Африку и направилось к Мозамбикскому проливу. Моряки попутно проводили исследования в проливе и обнаружили несколько не нанесенных на карту подводных гор. Оказалось, что и течения плохо изучены.
    Пройдя проливом, который навевал воспоминания о плавании 2-й Тихоокеанской эскадры З.П. Рожественского 1904–1905 годов, закончившемся поражением при Цусиме, экспедиция достигла Сейшельских островов. Члены экспедиции изучали погоду и сведения отправляли в метеоцентры. Моряки исследовали и уточнили размеры острова Коэтиви. Продолжая гидрографические работы, «Полюс» направился к порту Карачи. 3–6 февраля судно стояло у причала. Моряки осмотрели молодой город-порт.
    «Полюс» направился на юг, к экватору. 26 февраля начальник экспедиции получил телеграмму из Москвы. Далее следовало идти в Коломбо, а оттуда к глубоководной впадине Тонга и далее через Тихий океан – к берегам Чили. Судно должно было, таким образом, совершить кругосветное плавание и стать первым надводным советским судном, обошедшим вокруг света.
    В плавании моряки наблюдали летучих рыб и акул. Последних не без успеха ловили, чтобы получить сувенир в виде сушеного плавника, челюсти или хотя бы фото на фоне хищницы.
    11 марта «Полюс» пришел к Цейлону. Вблизи порта Галле члены экипажа занялись приведением в порядок техники перед дальним плаванием, а заодно и покраской. 26 марта судно прибыло в Коломбо. Владимирский, как и в Карачи, совершил несколько официальных визитов. Моряки посетили город, побывали в древней столице острова Канди, 31 марта встретились с экипажами океанологических судов «Академик Вавилов» и «Академик Лебедев», зашедших в Коломбо. 1 апреля экспедиция продолжила путь. «Полюс» прошел мимо Мальдивских островов, большинство которых представляют собой коралловые атоллы.
    7 апреля уже седьмой раз судно пересекло экватор, 8 апреля вступило в Зондский пролив. Моряки наблюдали знаменитый вулкан Кракатау, известный извержением 20 августа 1883 года. А 9 апреля Владимирскому вблизи островов Индонезии наконец удалось уловить зеленый луч; увидеть его адмирал мечтал с детства.
    Через мелководные Тиморское и Арафуртское моря «Полюс» направился к берегам Австралии, по пути отмечая на дне отмели и банки. Непросто оказалось пройти через узкий и опасный Торресов пролив. «Полюс» сделал это первым из советских военных кораблей. Далее судно с востока обогнуло Новую Гвинею и оказалось в Коралловом море – месте, где в годы Второй мировой войны проходили многочисленные сражения японского и американского флотов.
    Лоция южной части Тихого океана предупреждала, что Коралловое море изобилует опасностями. Многие из этих опасностей, существовавшие на картах, «Полюс» не обнаружил. Однако приходилось внимательно наблюдать за морем, ибо некоторые острова были нанесены неверно. Одновременно гидрографы занимались измерением глубин, изучением донного грунта и другими присущими им работами. Далее судно направилось через Меланезию и Полинезию. Пройдя в стороне от островов Фиджи и Тонга, моряки приступили к исследованию впадины Тонга. Они обнаружили наибольшие глубины 10 430 и 10 437 метров и выход холодной воды. Район этот был известен вулканической деятельностью. Завершив 1 мая работы, второй день 1 мая (который появился из-за движения с востока на запад) посвятили празднику. В тот же день судно направилось к острову Пасхи, а оттуда – к берегам Чили. 28 мая «Полюс» прибыл в порт Вальпараисо. Как и ранее, официальные визиты совмещались с осмотром Вальпараисо и расположенного в 150 километрах Сантьяго. Встречались моряки и с чилийской молодежью.
    1 июня «Полюс» оставил Вальпараисо и направился к югу. Судну предстояло пройти Патагонскими проливами. Узости и сильное течение делали проливы опасными. Магелланов пролив оказался более широким и безопасным.
    8 июня экспедиция вышла в Атлантический океан. Судно 21 июня в восьмой раз пересекло экватор. На обратном пути «Полюс» прошел через Гибралтарский пролив в Средиземное море. Пополнив запасы топлива с танкера «Золотой Рог», гидрографическое судно зашло в Танжер, через Бискайский залив, Ла-Манш и Балтийское море 14 июля вернулось в Ленинград. За девять месяцев моряки прошли 49 927 миль, значительная часть которых приходилась на Южное полушарие, в котором они находились около семи месяцев. И Мозамбикский, и Торресов проливы, и Коралловое море, и Патагонские проливы были места опасные и малоизученные. Например, в Патагонских проливах из отечественных моряков ранее побывал только С.О. Макаров на «Витязе» в 1887 году[244].
    После возвращения Л.А. Владимирский защитил кандидатскую диссертацию. Журнал «Морской сборник» в 1971 году опубликовал его записки «Вокруг света на «Полюсе»[245].
    С 1970 года адмирал находился в отставке, но не оставил морское дело. Подготовку к новой экспедиции прервала смерть 7 сентября 1973 года, на пороге 70-летия. В этот день он должен был лететь в Новороссийск для участия во вручении городу ордена Ленина и медали «Золотая Звезда»[246].
    Адмирал умер в Москве. Владимирский был награжден 2 орденами Ленина (1947, 1968), 3 орденами Красного Знамени (1941, 1944, 1945), орденами Суворова II степени (1943), Ушакова II степени (1945), медалями, именным оружием. Его именем после смерти моряка было названо океанографическое исследовательское судно[247].
    Похоронен моряк в Москве, на 7-м участке, в 6-м ряду некрополя Новодевичьего кладбища[248].
    Многие считали Владимирского слишком мягким для командующего флотом. Однако Н.Г. Кузнецов оценивал его несколько иначе: «Владимирский был прямым и честным. Всегда открыто высказывал свои взгляды, смело брал на себя ответственность… Мягкий и добрый, он в то же время был неуклонно требователен». Сам адмирал, неизменно выдержанный и вежливый, обращавшийся на вы со всеми, не позволял себе угрожать или повышать голос. Он говорил: «Прежде всего следует считать своих подчиненных не хуже, чем ты сам»[249].
    Владимирский был самокритичен, но высокие требования предъявлял и к подчиненным, и к начальникам. Он считал: «Проявить мужество гражданское потруднее, пожалуй, чем проявить храбрость в бою». Выступая против соглашательства, адмирал писал: «Бывает, что подчиненные настолько «чутко» прислушиваются к мнению начальника, что когда спрашивают их мнение, то высказывают не свое суждение, а то, что желает слышать начальник. Последствия тут могут быть самые печальные…»[250] В Севастополе улицу назвали его именем. Корабль науки «Адмирал Владимирский» совершил плавание вокруг Антарктиды. Это – наилучшая память об одном из флагманов Победы.

ГОЛОВКО АРСЕНИЙ ГРИГОРЬЕВИЧ
Командующий Северным флотом


    Арсений Головко родился 10 (23) июня 1906 года в станице Прохладной на Северном Кавказе, в Кабардино-Балкарии, и вырос в большой казачьей семье. Отец семи детей – казак, ветфельдшер, мать – крестьянка. В 1920 году юноша вступил в комсомол, два года учился на рабфаке в Ростове-на-Дону и подрабатывал в порту. После рабфака он поехал в Москву, учился в Сельскохозяйственной академии имени Тимирязева. В 1925 году Головко по комсомольскому набору направили на флот[251].
    Начинал Головко матросом на Балтике, а затем молодого моряка послали на учебу. В ноябре 1925 – мае 1928 года Головко учился в Военно-морском училище имени М.В. Фрунзе. В 1927 году Головко вступил в ВКП(б). После окончания училища его направили в Морские силы Черного моря. Моряк с мая по сентябрь 1928 года служил вахтенным начальником эсминца «Фрунзе», затем до ноября 1929 года – командиром взвода, завхозом, штурманом канонерской лодки «Ленин». В ноябре 1929 – октябре 1930 года моряк служил групповым штурманом канонерских лодок Морских сил Каспийского моря. В октябре 1930 – мае 1931 года Головко обучался в минном секторе Специальных курсов комсостава ВМС РККА. После курсов его направили в Морские силы Балтийского моря. С мая по ноябрь 1931 года он состоял дивизионным минером дивизиона эскадренных миноносцев. В ноябре 1931 – марте 1932 года Головко был преподавателем Специальных курсов комсостава ВМС РККА[252].
    На берегу моряк оставался недолго. В марте 1932 года его направили флагманским минером бригады траления и заграждения тогда еще рождавшегося Тихоокеанского флота. С января 1933 по август 1936 года Головко служил начальником штаба отряда торпедных катеров особого назначения, начальником штаба и командиром бригады торпедных катеров. Это была солидная проверка сил перед новыми испытаниями.
    На Тихом океане вместе с товарищем по училищу A.B. Кузьминым Головко проводил эксперименты по эффективному использованию торпедных катеров, был сторонником ночных атак и однажды на учениях флота незаметно проскочил в бухту Золотой Рог. Оригинальный подход комбриг применил и для улучшения жизни семей моряков: зимой он вызвал пожарных, которые на морозе облили ветхие строения, образовав ледяную шубу. В домах сразу потеплело[253].
    В августе 1936 года будущего флотоводца направили учиться в Военно-морскую академию имени К.Е. Ворошилова. Но курс занятий пришлось неожиданно прервать. Шла война в Испании, советские специалисты помогали испанским республиканцам защищать страну от фашизма. С группой добровольцев А.Г. Головко в 1937 году направили в Испанию. Там он под именем дон Симон Гарсия Галвис сменил на посту советника главной базы флота Картахены С.С. Рамишвили, возвращавшегося на родину. Моряк участвовал в разработке планов операций, выходил в море встречать транспорты из СССР, с его именем связано потопление франкистского крейсера «Балеарес». Здесь будущий адмирал получил представление о действиях авиации, конвоях и т. п., что ему позднее пригодилось как командующему флотом. Моряка наградили орденом Красного Знамени. После возвращения его направили на Северный флот. Головко исполнял должность начальника штаба флота (май – июнь 1938), командовал дивизионом эсминцев Северного флота (июнь – август 1938). Он и думать не мог, что Север станет наиболее важным в его судьбе, тем более что знакомство с ним было кратковременным. С августа 1938 по июль 1939 года Головко командовал Каспийской военной флотилией, затем до июля 1940 года – Амурской военной флотилией. 29 июля 1939 года он стал флагманом 2-го ранга, 4 июня 1940 года его произвели в контр-адмиралы[254].
    26 июля 1940 года флагмана назначили командующим Северным флотом[255]. В этом качестве Арсений Григорьевич прошел всю Великую Отечественную войну.
    7 августа 1940 года А.Г. Головко принял флот у контр-адмирала В.П. Дрозда[256]. Меньше года было у молодого флагмана, чтобы исправить накопившиеся на флоте недостатки и привести его в боеспособное состояние. Требовалось ремонтировать почти все эсминцы. Трудности создавали большие перемещения командного состава после арестов на флоте.
    При первой встрече с работниками штаба флота Головко сказал: «Вы, товарищи, отныне моя опора. Позвольте надеяться, что каждый из вас на доверенном участке будет работать в полную силу, – и шутя добавил: – Благо полярный день никого здесь не ограничивает»[257].
    Для поднятия боеспособности командующий максимальное количество кораблей поставил на ремонт, а командирам остальных предписал готовить экипажи по-боевому, без условностей, в любую погоду. Береговым артиллеристам следовало бороться за первый залп, тылу – обеспечивать всем необходимым самые отдаленные точки. Головко наладил взаимодействие с армией.
    Приходилось принимать неординарные решения. После гибели подводной лодки Д-1 Головко, кроме строгого выговора, получил указание проводить учения на глубинах, не превышающих рабочей глубины погружений подводных лодок. Но в Баренцевом море таких глубин почти не было. Чтобы не сорвать боевую подготовку, командующий взял на себя риск игнорировать запрещение. К маю 1941 года подводники уже отрабатывали торпедные атаки. Инспекция из наркомата в мае 1941 года отметила улучшения в жизни и работе на флоте, но посчитала его небоеспособным из-за того, что эсминцы еще оставались в ремонте. Однако через несколько недель напряженной работы и они вошли в строй[258].
    Добиваясь повышения боеспособности, командующий сам часто выходил в штормовые походы, наблюдая за становлением моряков. Он часто напоминал слова С.О. Макарова: «Мало знать, нужно еще уметь. Уметь – это главное». Он требовал от командиров умения верно оценивать обстановку, принимать смелые решения и действовать напористо. Выход в море Головко расценивал как школу войны[259].
    А война приближалась. Все чаще командующий получал известия о приготовлениях гитлеровских войск у границ. Уже днем 17 июня немецкий самолет прошел над Полярным и благополучно ушел за границу; артиллерия базы огонь не открыла, а самолеты не смогли догнать. В тот же день, не получив определенного указания на донесение, Головко объявил на флоте оперативную готовность № 2. 18 июня поступил приказ Главного морского штаба готовить к выходу подводные лодки для наблюдения и отражения возможного нападения. Головко намеревался выслать «Щуки» и часть «Малюток», а остальными «Малютками» охранять горло Белого моря[260].
    19 июня командующий приказал рассредоточить подводные лодки и готовить их к выходу в море. Ежедневно иностранные самолеты пересекали границу, боевые корабли накапливались в приграничных портах Финляндии и Норвегии. Головко ожидал нападения. Приказ наркома ВМФ перевести флот на оперативную готовность № 1, поступивший вечером 21 июня, не застал врасплох. Второй приказ предусматривал выделить корабли и самолеты для прикрытия горла Белого моря. 22 июня начались бомбежки. В течение дня поступили приказы о всеобщей мобилизации, о введении военного положения в базах и об отправке подводных лодок на патрулирование к Варде, чтобы не допускать неприятельские суда к Варангер-фьорду. Следовало авиацией действовать по аэродромам противника, не трогая войска Финляндии.
    В первые дни противник накапливал силы у границы, действуя авиацией. Северный флот огнем береговых орудий действовал по неприятельским судам на подходах к Петсамо, был сбит Б.Ф. Сафоновым первый самолет. После осмотра остатков самолета командующий принял решение снабдить все колесные самолеты, действующие над морем, резиновыми шлюпками и аварийными радиостанциями для спасения жизни летчиков[261].
    26 июня, когда стало известно о вступлении Финляндии в войну, Головко записал в дневнике: «Пусть теперь соседи не пеняют. Мы их не трогали, хотя видели все их приготовления и могли помешать им силой оружия. Наше правительство давало правителям Финляндии возможность отказаться от войны. Теперь же они пожнут то, что посеяли»[262].
    Несмотря на превосходство неприятельской авиации в численности, самолеты флота уже в первые дни войны наносили удары по аэродромам и портам противника, вступали в воздушные бои. Командующий отметил необычный случай, когда тихоходный разведчик МБР-2 атаковал «Юнкере» и заставил его отступить. Батарея П.Ф. Космачева с полуострова Средний потопила за несколько минут сторожевой катер у порта Петсамо. С другой стороны, неприятным сюрпризом явилось применение неприятельской авиацией бомбежки с пикирования.
    Командование флота эвакуировало мирное население, перевозило подкрепления для армии. Так как недоставало эскортных судов и горючего для них, Головко принял решение отправить скопившиеся свыше 155 торговых и рыболовецких судов в Белое море днем без охранения, поодиночке и с разными интервалами, а неприятельскую авиацию отвлечь налетами на ее аэродромы. В результате нестандартного решения все суда достигли цели благополучно. Позднее Головко писал: «Расчет оказался верным. Риск был необходим, целесообразен и потому оправдан. Теперь можно сказать: еще одно столкновение умов в войне на море здесь, в Заполярье, выиграно нами»[263].
    Тем временем 29 июня, после того как артиллерия обстреляла пункты сосредоточения неприятельских войск, гитлеровцы перешли в наступление на суше и оттеснили немногочисленные силы 14-й армии. План наступления был расписан по часам. Обороняющиеся сорвали его, однако были вынуждены отходить.
    Вскоре вопросы поддержки армии стали важнейшими для командующего флотом, ибо наступление угрожало главной базе флота. Еще до получения приказа из Москвы Головко выслал для артиллерийской поддержки войск эсминцы, хотя и мог их прикрыть с воздуха лишь 6 истребителями. Корабли вели огонь до того, как их атаковали до 40 пикирующих бомбардировщиков, и только туман позволил им уйти. Посланный за оставленной на берегу корректировочной группой катер старшего лейтенанта И.А. Кроля подвергся атаке 18 бомбардировщиков. Катер лишился руля, затем вышли из строя два двигателя, но лихой моряк на третьем двигателе продолжал маневрировать, уклоняясь от бомб, и благополучно вернулся. Для Головко все это являлось признаком высокого духа моряков, не сломленных первыми успехами противника[264].
    Благодаря тому что один из полков 14-й армии удержал позицию на горном хребте Мусту-Тунтури, немцам не удалось прорваться к Мурманску. В дальнейшем эта позиция была передана флоту, и моряки обороняли Северный оборонительный район три года. Для этого флоту пришлось сформировать и срочно отправить на фронт отряды из корабельных специалистов, ибо морской пехотой он не располагал. Добровольцев хватало, но оружие срочно пришлось перебрасывать из Москвы. Моряки из-за лихой храбрости и отсутствия подготовки несли большие потери, не желая переползать и атакуя в рост, но они вызывали страх у противника своим неудержимым натиском и служили не только боевой, но и моральной поддержкой солдатам, создали перелом в настроении обороняющихся войск. Перелому в обстановке способствовали и высаженные флотом дерзкие тактические десанты моряков. В результате наступление было остановлено, и линия фронта стабилизировалась надолго[265].
    Обезопасив базу с суши, флот продолжил повседневную традиционную деятельность: организацию и охрану перевозок, борьбу на неприятельских коммуникациях и т. п.
    С начала войны флот, кроме авиационной и артиллерийской поддержки, занимался перевозками всего необходимого для сухопутных войск, что помогло 14-й армии устоять.
    Командующий нередко провожал моряков в бой и встречал их после возвращения.
    Предвоенные оперативные планы не предусматривали действий Северного флота в океане. В его составе было 8 эсминцев, 7 сторожевых кораблей, 2 тральщика, 15 подводных лодок, 15 охотников за подводными лодками и другие суда и корабли; численно он не уступал германским силам в портах Норвегии, но в любой момент противник мог подвести подкрепления. Из 116 самолетов половину составляли старые машины; неприятель располагал явным преимуществом в авиации. Именно авиация, как правило, и становилась причиной гибели кораблей и судов. Так случилось, когда 20 июля пикирующие бомбардировщики потопили новейший эсминец «Стремительный». Командующий корил себя за то, что недооценивал опасность с воздуха, ибо ранее с планирования гитлеровцы в цель не попадали[266].
    В 1941 году набеги совершали и германские надводные корабли (эсминцы), которые потопили героически защищавшиеся сторожевики – вооруженные траулеры «Пассат» и «Туман», гидрографическое судно «Меридиан» и несколько других судов. В свою очередь, высылаемая в погоню авиация атаковала и наносила повреждения неприятельским эсминцам.
    Осеннее наступление, предпринятое немцами в сентябре, также не увенчалось успехом. Флот вновь отправил на сушу добровольцев, которые помогли в основном удержать линию фронта. Правда, гитлеровцам удалось продвинуться к берегу Мотовского залива и установить батареи, которые обстреливали все суда, снабжавшие обороняющихся. Однако при поддержке авиации снабжение не прекращалось, и к зиме германским войскам пришлось остановиться, не дойдя до Мурманска.
    Подводники Северного флота в начале войны не добивались результатов, пока не была отработана тактика торпедных атак. Головко писал о подводниках: «К ним успех пришел далеко не сразу, несмотря на решимость и отвагу командиров и экипажей. Этих качеств было еще недостаточно, чтобы отдельные удачи сменились постоянным успехом. Решали опыт, доскональная изученность театра и приемов противника, знание препятствий, и природных, и специально подготовленных гитлеровцами на том или другом участке, искусство поиска, мастерство при выборе момента и направления торпедной атаки плюс спокойная воинская дерзость, ошеломляющая врага»1.
    Успех приносили не только торпедные атаки. Подводники применяли артиллерию, а со временем и мины, которые ставили у неприятельских баз. Три раза подводные лодки – «Малютки» скрытно проходили в порт Петсамо. Все больше неприятельских судов выходило из строя, пока гитлеровцы не наладили систему охранения. Со временем подводники начали отмечать потопление неприятельского судна выстрелом из орудия возвращающейся подводной лодки. Первый такой выстрел 19 октября 1941 года из орудия подводной лодки К-2 вызвал недоумение командующего, однако со временем традиция прижилась, а команду лодки-победительницы на берегу ждал жареный поросенок[267].
    16 сентября 1941 года А.Г. Головко произвели в вице-адмиралы[268].
    Несмотря на текучку, командующий оставлял время на раздумья. В дневнике военного времени он отражал свои мысли: «Надо снова продумать всю боевую работу наших лодок. Надо осмотреться, возможно, многое упускаем, что немцы предприняли какие-то меры ПЛО, которые мы не установили, – это ясно. Надо разгадать, какие именно. Боюсь, что тут мины. Глубины позволяют ставить мины у всего побережья. В некоторых местах мины нужны специальные – глубоководные, но все же постановка возможна. Если ориентироваться на мины, то вдоль всего норвежского побережья нельзя плавать. Проще говоря, тогда надо отказаться от боевых действий. Это невозможно. Ведь немцы-то плавают. Стало быть, и нам надо продумать свои действия, просмотреть, изучить пути, по которым ходят корабли противника. И ходить теми же самыми путями»[269].
    Со временем, кроме проводки конвоев вдоль своих берегов, в том числе и по Северному морскому пути, флоту пришлось взять на себя охранение внешних конвоев, прибывавших из-за границы с грузами для Советского Союза. Летом – осенью конвои шли на Архангельск. Однако порт замерзал, и пришлось избрать Мурманск.
    До конца 1941 года в Кольский залив заходили лишь военные корабли англичан. Союзники 30 июля совершили налет авианосными самолетами на Киркенес и Петсамо, но понесли значительные потери без особых результатов. В августе в Полярное прибыла постоянная английская военно-морская миссия; представители миссии были направлены в Мурманск, доступный из-за теплого течения круглогодично, и Архангельск. Англичане в ноябре 1941 года интересовались возможностями Мурмайского порта. Все это явилось подготовкой к отправке конвоев.
    10 декабря Головко записал в дневнике: «Дело явно идет к тому, что конвои будут приходить в Мурманск; отсюда же станут промышлять рыболовные суда. Нужны серьезные мероприятия, чтобы сделать положение коммуникаций более устойчивым. Для конвоев мал запас угля и мазута в Мурманске; его хватает только для нужд самого флота, снабжать из этого количества торговые суда будет очень трудно. В общем, трудностей предвидится много…»
    25 декабря он добавил: «Судя по всему, транспортные суда пойдут в Мурманск. Забот теперь не оберешься. Особенно после сообщения о том, что гитлеровцы собираются перебросить на север девять подводных лодок с опытными командирами. Много хлопот доставит снабжение англичан продуктами и нефтью, поскольку самим не хватает»[270].
    Первый конвой из 9 судов прибыл 12 января. Так как из порта оборудование вывезли в начале войны и подготовки к приему судов не вели, выгрузка еще не завершилась 17 января, когда прибыл второй конвой. Тогда же появились первые суда, получившие попадания торпед с немецких подводных лодок. Кроме подлодок, германское командование перебросило в порты Норвегии тяжелые корабли, которые использовало против конвоев зимней ночью.
    Северный флот располагал небольшими силами. Тем не менее в своей зоне ответственности он обеспечивал безопасность конвоев как надводными и подводными силами, так и авиацией.
    Весной и в начале лета 1942 года конвои продолжали идти. Не раз советские моряки вместе с англичанами вступали в бой с неприятельскими кораблями и самолетами, заранее наносили удары по неприятельским базам и самолетам с воздуха.
    Удивляясь, как легко союзники принимают решение топить суда с грузами для Советского Союза, получившие повреждения, Головко в дневнике привел пример с транспортом «Старый большевик», который после бомбежки отстал от конвоя, погасил пожар, исправил повреждения и дошел до порта, и написал: «Что же, да послужит этот факт примером всем в союзных конвоях. Ибо он красноречиво отвергает инструкцию об уничтожении поврежденных транспортных судов. Не уничтожать, а защищать, отстаивать и спасать – вот чем следует руководствоваться в своих действиях каждому, кто назвался союзником в совместной борьбе»[271].
    В июле 1942 года конвой PQ-17 был обнаружен неприятелем и понес значительные потери. В большей части они стали следствием того, что под угрозой появления линкора «Тирпиц» английское командование приказало охранению конвоя отойти, а судам следовать поодиночке. В итоге многие беззащитные суда стали жертвами авиации и подводных лодок. Советские моряки сделали все возможное, чтобы спасти торговые суда и их моряков. Но для английского правительства этот случай послужил предлогом для прекращения конвоев в самые тяжелые дни боев на советско-германском фронте. Головко считал, что союзники специально позволили германским кораблям прорваться из французских портов, чтобы устранить угрозу их на коммуникациях в Атлантике[272].
    Позднее стало известно, что конвой англичане хотели использовать как приманку, чтобы истребить «Тирпиц» подобно «Бисмарку»; однако германская эскадра, когда стало ясно, что она обнаружена и даже атакована советской подводной лодкой К-21, стрелявшей по «Тирпицу» торпедами, вернулась в базу, и ловушка не сработала.
    Летом, пользуясь тем, что Северный флот занимался поиском рассеянных судов PQ-17, германское командование направило подводные лодки для действий на советских коммуникациях в Арктике. Они обстреливали полярные станции на Новой Земле, потопили несколько судов. Еще большей угрозой стал «карманный линкор» «Адмирал Шеер». Он пытался прорваться в Карское море для истребления конвоев, но после боя с «Сибиряковым» 25 августа и защитниками острова Диксон 27 августа отказался от дальнейшего крейсерства и ушел ранее, чем авиация и подводные лодки смогли его атаковать.
    К приходу первого осеннего конвоя PQ-18 командование Северного флота приготовилось заранее, развернув на позициях подводные лодки и нанося удары по базам и конвоям противника. В результате принятых мер из 13 погибших судов только одно приходилось на зону ответственности Северного флота. В бою 18 сентября 1942 года у Канина Носа, продолжавшемся 2,5 часа, советские моряки вместе с союзниками отразили атаки бомбардировщиков и торпедоносцев, истребив 15 машин.
    Головко на флагманском командном пункте руководил охранением конвоя. Он получал известия о появлении неприятельских подводных лодок, авиации, о движении судов и принимал решения. 19 сентября командующий записал в дневнике:
    «Конвой PQ-18 прибыл к месту назначения – на Северодвинский рейд. Из 40 транспортных судов достигли конечного пункта 27. Потеряны: до начала сопровождения нашими кораблями – 12 транспортов, из них 9 были лишь подорваны торпедоносцами и подводными лодками противника, но добиты и уничтожены эскортными кораблями; в операционной зоне Северного флота – один транспорт, также добитый английским эскортным кораблем. Цифры сами говорят за себя…
    Два с половиной часа боя у Канина Носа окончательно решили судьбу конвоя. Вечерний налет бомбардировщиков, когда конвой транспортов уже стоял на Мудьюгском рейде, не помог противнику. 24 «юнкерса» были встречены нашими истребителями и в беспорядке сбросили бомбы в воду. Не пострадало ни одно из транспортных судов. Противник потерял два самолета»[273].
    14 октября А.Г. Головко встречал лидер «Баку» и эсминцы «Разумный» и «Разъяренный», которые пришли с Тихого океана по Северному морскому пути. Так исполнилась мечта С.О. Макарова и других русских флотоводцев о возможности маневра силами между морскими театрами России.
    Прибывшие корабли оказались необходимым подкреплением. Они могли сменить эсминцы, которые не выдерживали штормы на Баренцевом море. В мае у эсминца «Громкий» оторвало носовую оконечность, в ноябре у «Сокрушительного» оторвало корму и в шторм он погиб; удалось снять большую часть экипажа. Этот эпизод, в котором командир корабля Курилех и большинство офицеров оставили эсминец до того, как был спасен экипаж, оказался единственным на Северном флоте и дал основания Головко для заключения: «Поступок Курилеха больше чем личная трусость; это преступление командира, презревшего свой долг – священный долг: думать не о себе, а прежде всего о корабле и людях»[274].
    В качестве противоположного примера он привел случай с подводником Ф.А. Видяевым. В походе его подводная лодка подорвалась на мине. Однако моряки держались в море, двигаясь под импровизированным парусом, пока не пришла помощь. Только приказ заставил Видяева оставит обреченную лодку, и уходил он последним. Вторым примером стал случай с летчиком Курзенковым, который был сбит, упал в сугроб без парашюта, но все же смог выйти к своим.
    В январе-марте 1943 года на Северный флот прибыло 5 подводных лодок, которые пришли с Тихого океана, обогнув половину земного шара. Подводники сразу включились в боевые действия. Л.М. Сушкин, к примеру, успешно применял тактику торпедного залпа сразу по двум целям.
    Успешно действовали и другие тихоокеанцы. В то же время то одна, то другая лодка не возвращалась из похода.
    За 9 месяцев 1943 года Северный флот совершил несколько набегов эсминцами и катерами на коммуникации противника. Постоянно дежурили на позициях подводники. Авиация завоевала господство в воздухе на морских коммуникациях противника, а сухопутный фронт окончательно стабилизировался. Однако, после того как весной 1943 года союзники вновь прекратили посылать конвои, а грузы доставляли одиночные суда, для их обеспечения пришлось распылить силы флота. Воспользовавшись этим, германские подводники прорвались в Карское море, ставили мины и действовали торпедами.
    Так как организация движения судов в этом районе оставляла желать лучшего, командующий Северным флотом добился упорядочения судоходства, что позволило представлять себе положение судов и организовать их защиту. В частности, посланная к мысу Желания (остров Новая Земля) подводная лодка С-111 капитана 3-го ранга П. И. Егорова обнаружила и потопила германскую субмарину U-639[275].
    Летом 1943 года Северный флот организовал переход группы речных судов из устья Печоры к устью Оби, вывод нескольких групп судов из Арктики в Белое море почти без потерь. Однако в Арктике флот не располагал достаточным числом самолетов и противолодочных кораблей. 10 октября 1943 года Головко вызвали в Ставку, чтобы обсудить предложения по выводу транспортных судов из Арктики и причины гибели судов в Карском море. Командующий объяснил те трудности, с которыми встречается флот в охранении коммуникаций, особенно после прекращения движения союзных конвоев, и предложил оставить транспортные суда в Арктике на зимовку, выведя только ледоколы. На следующую кампанию Северному флоту обещали подкрепление противолодочными кораблями и самолетами. Это было особенно важно, ибо флот не мог выделять более 1–2 кораблей эскорта на 2–3 судна, тогда как германские конвои имели 10–11 эскортных судов на каждый транспорт.
    Как бы доказывая, что конвой под охранением кораблей Северного флота доходит до цели безопасно, в октябре-ноябре из Архангельска до губы Белушья под прикрытием двух эсминцев прошел транспорт «Марина Раскова». Несмотря на шторм и потерю руля судном, командир конвоя капитан 2-го ранга А.И. Турин благополучно доставил его к цели. Позднее под конвоем кораблей флота из Карского моря вывели в Архангельск ледоколы.
    В ноябре обещания Москвы начали исполнять. Флот получил свыше сотни самолетов, из США прибыли 7 тральщиков и 9 больших охотников. Узнав, что катера пойдут через океан своим ходом, старый моряк-американец сказал: «Только железные люди способны идти осенью через океан на таких утлых, к тому же деревянных суденышках»[276].
    Моряки-североморцы уже ранее на деревянных судах добивались успеха. Если до войны считали, что в условиях Севера торпедным катерам действовать невозможно, то практика показала ошибочность прежних взглядов. Начав с 2 катеров, североморцы увеличили их численность до бригады. Расположившись в базе недалеко от фронта, они по сигналу о появлении неприятеля срочно выходили, невзирая на дурную погоду, и наносили неожиданные удары по конвоям противника. Со временем было налажено взаимодействие катеров, подводных лодок и авиации в атаках на неприятельское судоходство.
    При методе «нависающей завесы» подводные лодки располагались на позициях вдоль неприятельского побережья и атаковали неприятельские конвои по информации, полученной от воздушной разведки. После атак подводников на конвой нападали катерники и торпедоносная авиация. Эта тактика значительно увеличила эффективность действий на коммуникациях[277].
    В ноябре-декабре 1943 года по настоятельному требованию Сталина возобновились конвои союзников. Для обеспечения их безопасности советская авиация наносила удары по неприятельским аэродромам, подводные лодки развертывали завесой у берегов Норвегии, а надводные корабли обеспечивали непосредственное охранение.
    К началу 1944 года Северный флот располагал 23 подводными лодками, лидером, 8 эсминцами, 20 сторожевыми кораблями, 14 торпедными катерами, 63 охотниками и сторожевыми катерами, 36 базовыми и 40 катерами-тральщиками, 353 самолетами. В течение нескольких месяцев поступили от отечественной промышленности и из-за границы по ленд-лизу корабли и самолеты, заметно увеличившие возможности флота. Была даже сформирована эскадра из старых линкора, крейсера и эсминцев, полученных от союзников в счет раздела итальянского флота. Боевую ценность эскадры Головко оценивал низко, а вот увеличение легких сил его радовало[278].
    Чтобы всегда быть в курсе событий, динамик радиосвязи был установлен в кабинете командующего на флагманском командном пункте. По нему Головко следил за боевыми действиями и знал многое раньше, чем приходили донесения. Временами он и сам передавал указания по радио[279].
    По предложению Головко часть торпедных катеров перебазировали к авиабазе в Пумманки, что позволило упростить взаимодействие летчиков и катерников. В результате их действий резко усложнились условия для передвижения германских конвоев в Петсамо[280].
    Германское командование попробовало нанести удар по советским и союзным конвоям, используя новое оружие подводных лодок – шнорхель и акустические электроторпеды, наводящиеся на звук винтов судна. Было потоплено несколько судов и эскортных кораблей. Однако на ход боевых действий единичные успехи повлиять не могли. План перевозок по арктическим трассам был успешно выполнен.
    Теперь уже гитлеровцы готовились к обороне заполярных никелевых рудников, обеспечивали свои перевозки.
    Отмечая заслуги командующего Северным флотом, 31 марта 1944 года его произвели в адмиралы[281].
    В сентябре-декабре 1944 года советские войска Карельского фронта во взаимодействии с Северным флотом развернули наступление по освобождению Печенгской области и части Северной Норвегии. 8 сентября военный совет флота в соответствии с замыслом наступления разослал директиву. Следовало содействовать наступлению 14-й армии для выхода на Петсамо (Печенгу). Был подготовлен план операции «Вест».
    29 сентября Главный морской штаб прислал указание сформировать Печенгскую военно-морскую базу. Но Печенгу еще требовалось взять, и подготовка операции была в разгаре. Северному оборонительному району предстояло прорвать оборону противника на перешейке полуострова Средний и отрезать пути отхода на Петсамо, а для содействия наступлению следовало высадить десанты в тылу противника. 6 октября Петсамо-Киркенесская операция была подготовлена и началась 7 октября. После артподготовки 14-я армия перешла в наступление и продвинулась за день на 4–10 километров. Флот сосредоточивал силы для десанта. В ночь на 9 октября Головко перешел из Полярного на выносной пункт управления в Озерко. Ночью началось наступление морской пехоты. Первоначально был высажен отвлекающий десант в районе мыса Пикшуев Мотовского залива. Две группы десантников высадились при поддержке артиллерии кораблей и береговых батарей. Позднее часть 63-й бригады морской пехоты была высажена на берегу залива Малая Волоковая для наступления во фланг и тыл противника на Среднем и далее на Петсамо. Высадка была проведена с быстроходных катеров. Утром 10 октября десант выдвинулся во фланг противника, что позволило перейти в наступление 12-й бригаде морской пехоты, прорвать позиции врага на Мусту-Тунтури и заставить его начать отход. Высадившийся с 63-й бригадой разведывательный отряд И.П. Барченко-Емельянова прорвался на мыс Крестовый при входе в гавань Лиинахамари перед Петсамо. Десант захватил батареи. При поддержке авиации моряки отбили гитлеровские атаки. Это позволило до полуночи 12 октября высадить десант с быстроходных катеров непосредственно в Лиинахамари. Совместными действиями частей морской пехоты 15 октября город Петсамо (Печенга) был взят, а через сутки по радио передавали приказ Верховного главнокомандующего[282]. В честь победителей салютовала Москва.
    После освобождения Петсамо Головко прибыл на катере в порт, где сразу же начали развертывать военно-морскую базу[283].
    17 октября авиация Северного флота нанесла несколько успешных ударов по неприятельскому конвою, направлявшемуся для эвакуации войск противника. В ходе атак экипаж одного из торпедоносцев, поврежденного зенитной артиллерией, до последнего продолжал атаку, сбросил торпеды, взорвавшие судно, и затем врезался в воду. Подводники также атаковали немецкие суда с войсками. 25 октября части Карельского фронта взяли штурмом Киркенес при поддержке десантов с моря и вышли за государственную границу с Норвегией.
    1 ноября в дневнике Головко подвел итоги операции для флота с 7 по 31 октября. За время операции 28 североморцев стали Героями Советского Союза[284].
    6 декабря был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР об учреждении медали «За оборону Советского Заполярья». Начиналось возрождение освобожденных городов, уничтоженных гитлеровцами. Но еще не кончились боевые действия, и Головко писал в дневнике: «Многие тысячи людей будут отмечены знаком высокой доблести, мужества и героизма – медалью «За оборону Советского Заполярья». Она явится высокой наградой и будет вдохновлять наших людей на новые подвиги. Враг еще не добит. Вражеские подводные лодки еще появляются в водах Ледовитого океана. Борьба с ними должна быть беспощадной, неумолимой и непрерывной. Советские заполярники изгнали врага с суши, вышвырнули его из баз северной части Норвегии. Надо навсегда и бесповоротно изгнать его с моря»[285].
    Пока Головко выезжал в Москву, германские подводники начали действовать в Баренцевом море и зимой 1944/45 года торпедировали акустическими торпедами несколько судов. Северному флоту пришлось действовать активнее, чтобы прикрывать как внутренние, так и внешние союзные конвои.
    Весной англичане предложили поставить заграждение из противолодочных мин перед Кольским заливом. По этому поводу Головко записал в апреле, что считает постановку нецелесообразной, убедил Главный морской штаб. Когда же англичане надавили через правительство и ставить мины было приказано, адмирал отметил: «С этими минами нам придется повозиться много. Вытралить их будет трудно»[286].
    До последних дней войны немецкие подводные лодки замечали в море. Советские моряки пытались уговорить немецких подводников сдаться в соответствии с указаниями Дёница, но безуспешно. Те уходили, чтобы сдаваться союзникам.
    Весной по приказу Ставки начали отправлять по железной дороге катера на Тихий океан, где Советский Союз готовился к вступлению в войну с Японией. На севере основной проблемой стало траление минных заграждений. После капитуляции Германии оставались несдавшиеся части и подводные лодки, что заставляло быть настороже. Только 3 июня 1945 года Головко подписал приказ, переводивший корабли и части на положение боеготовности мирного времени. Суда возвращали прежним владельцам, а плавание гражданских судов разрешали «без эскорта с сохранением мер противоминной обороны»[287].
    В ходе войны командующий Северным флотом применил новые формы ведения вооруженной борьбы: проведение нападений на коммуникации противника разнородными силами флота (авиация, подводные лодки, катера), использование подводных лодок методом нависающей завесы, топмачтовое бомбометание и низкое торпедометание для атак кораблей и судов. Северный флот провел несколько операций по охране внутренних коммуникаций и внешних конвоев, по нарушению коммуникаций противника. Для обороны союзных конвоев корабли флота совершили 868 выходов в море, провели более 1400 транспортов. Высадки десантов помогли 14-й армии разгромить противника, освободить районы Петсамо и Северной Норвегии. Не раз имя Головко отмечали в приказах Верховного главнокомандования. Нарком ВМФ Н.Г. Кузнецов считал, что Головко являлся одним из самых образованных флотоводцев, а успешные действия флота на Севере явились наилучшей аттестацией для командующего[288].
    Головко, сам любитель театра и литературы, помогал организовывать деятельность местной труппы, способствовал работе писателей, а когда выяснился талант матроса Л. Кербеля, он помог ему проявить свой талант, заказав серию скульптурных портретов героев – моряков и летчиков[289]. Со временем скульптор Лев Кербель стал известен своими монументальными произведениями.
    После войны Головко оставался во главе Северного флота. С апреля 1946 по февраль 1947 года он был заместителем начальника Главного штаба, а затем до марта 1950 года – начальником Главного штаба – заместителем главнокомандующего ВМС. С марта 1950 до августа 1952 года моряк состоял начальником Морского генерального штаба – первым заместителем военно-морского министра[290].
    С 6 августа 1952 по 27 января 1956 года Головко командовал 4-м флотом на Балтике, а позднее, до 24 ноября 1956 года, – КБФ[291]. Под его флагом флот совершал первые походы за границу.
    С ноября 1956 года Головко был первым заместителем главкома ВМФ. Он внес существенный вклад в строительство отечественного флота, в совершенствование его боеготовности. В аттестации на Головко было записано: «Является крупным военачальником и хорошим организатором. Направление в строительстве и развитии флота, а также роль флота в современной войне понимает правильно. Как первый заместитель Главнокомандующего ВМФ со знанием дела руководит флотами, центральными учреждениями и службами, направляя их деятельность на улучшение качества боевой подготовки и повышение боеготовности ВМФ»[292].
    В должности первого заместителя главнокомандующего Головко сохранил морскую лихость и умение. Адмирал флота Г.М. Егоров вспоминал, что в шторм эсминец с Головко вошел в тесную бухту и адмирал привычно перескочил на обледенелый катер, когда его палуба на мгновение сравнялась с палубой эсминца. Интересно, что как во время войны, так и в 50-х годах флагман был, видимо, единственным, кто носил на адмиральской форме матросский бушлат. После осмотра объектов на берегу и оперативного решения вопросов Головко на том же эсминце отбыл в другую базу[293].
    Головко являлся депутатом Верховного Совета СССР 2-го и 4-го созывов. Адмирал вел в ходе Великой Отечественной войны дневник. Записи этого дневника легли в основу его мемуаров «Вместе с флотом», выпущенных Воениздатом впервые в 1960 году (переизданы в 1979 году).
    Умер А.Г. Головко в Москве после тяжелой болезни сердца на 57-м году жизни, 17 мая 1962 года. Похоронили его в 43-м ряду 1-го участка Новодевичьего кладбища – мемориала. Памятник на могиле выполнил скульптор Л. Кербель. Это была самая большая благодарность за ту поддержку, которую молодой моряк получил от адмирала.
    Хорошее впечатление об адмирале сохранили и многие другие его сослуживцы. К примеру, член Военного совета ВМФ СССР адмирал В.М. Гришанов писал:
    «Жизнь талантливого и самобытного советского адмирала – повод для бесконечных размышлений. Он досконально знал флот во всем его многообразии и к тому же обладал личным обаянием. Еще знаменитый русский адмирал С.О. Макаров говорил в свое время, что унылые люди не годятся для такого бойкого дела, как морское. Это целиком применимо к характеру А.Г. Головко. Его отличала бодрость духа, жизнелюбие, умение сплотить людей. Как известно, он был прост и доступен. Однако прост не в смысле простодушия. Он обладал тонким, я бы сказал утонченным, умом и большой силой воли. Этим объяснялось его положительное влияние на самых разных людей, будь то матросы или адмиралы. Он понимал, что главное в человеке – его нравственное начало, и постоянно заботился о воспитании воинов, любящих Родину, преданных нашей партии и народу…
    На протяжении войны у А.Г. Головко появилась еще одна ценная черта – умение воспринять, подхватить все прогрессивное, что рождалось на войне, и быстро внедрить в боевую практику. Тут множество убедительных примеров: потопление вражеских транспортов артиллерией подводных лодок (как известно, впервые этот метод применил М. Гаджиев), атаки торпедных катеров в дневную пору и при свежей погоде, низкое торпедометание, взаимодействие подводного флота с авиацией и еще многое, что было вовремя замечено руководством флота и получило широкое распространение.
    А.Г. Головко понимал, что «один в поле не воин», и опирался на знающих, деловых людей, авторитетных на флоте…»[294]
    Генерал армии С.М. Штеменко, вспоминавший о совместной службе в Москве, на вечере памяти адмирала 16 декабря 1970 года говорил о своих впечатлениях:
    «Первый раз я увидел его в начале сорок третьего года, когда по вызову Ставки он прибыл в Москву. И, впервые встретившись с ним, я понял, какой это действительно незаурядный человек. Он мыслил оригинально и не боялся смелых суждений.
    В 1946 году Арсения Григорьевича назначили зам. начальника Главного морского штаба, а я был начальником Генерального штаба. В Москве так же, как и на флоте, проявился его большой военный талант, прекрасные организационные способности. Он был и мечтателем, и мыслителем, и трезвым реалистом. Его всегда занимали проблемы будущего. Хотя времени у нас всегда не хватало, но бывали случаи, что засиживались иногда до утра, ибо он был замечательным собеседником, хорошо знавшим литературу, искусство. А уж что касается флота, тут он был как рыба в воде. С поразительной быстротой и в совершенстве он постиг трудную работу в центральном аппарате.
    …Он не только любил и понимал свою работу, но творчески развивал военно-морское дело, проявляя ясность и гибкость мышления. И был очень принципиальным человеком… умел отстоять свою точку зрения. По любому вопросу имел свое мнение и открыто высказывал его… все его предвидения и мечты о большом океанском флоте постепенно сбывались. И в том, что наша страна имеет могучий флот, есть доля трудов нашего любимого товарища и друга»[295].
    За добросовестную службу адмирал был награжден 4 орденами Ленина (1943, 1944, 1950, 1956), 4 орденами Красного Знамени (1938, 1941, 1945, 1956), 2 орденами Ушакова I степени (1944, 1945), орденом Нахимова I степени (1944), орденом Красной Звезды (1944) и многими медалями. Адмирал получил также иностранные награды: норвежский орден Святого Олафа степени Большого креста, югославские ордена «Братство и единство», «Партизанская звезда» I степени (1946)[296].
    После адмирала остались жена Кира Николаевна и дочь Наташа – обе актрисы – и сын Михаил, который пошел по стопам отца, стал морским офицером.
    Именем флотоводца назвали 18 декабря 1962 года ракетный крейсер «Адмирал Головко» (бывший «Доблестный»)[297].

ОКТЯБРЬСКИЙ (ИВАНОВ) ФИЛИПП СЕРГЕЕВИЧ
Командующий Черноморским флотом и Амурской флотилией


    По другим данным, родился Филипп 12 (25) октября. В семье было трое сыновей и две дочери; прокормить всех с маленького участка было невозможно, и зимой отец, а затем и сыновья подрабатывали. Жизнь мальчика начиналась трудно: пять лет пастушком у помещика и только четыре – в сельской школе. 15-летним Филипп отправился на заработки в Шлиссельбург. Сначала был мальчиком на побегушках, затем, несмотря на молодость, – кочегаром на пароходе. Две навигации юноша ходил в рейсы, зимой изучал механизмы, весной 1918 года стал помощником машиниста, а в декабре добровольцем поступил на Балтийский флот. Членом партии большевиков стал в 1917 году. Участвовал в Гражданской войне на Балтике и Севере. С ноября 1918 по июнь 1919 года моряк служил кочегаром на посыльном судне «Озилия» («Азилия»), с июня по октябрь 1919 года – на транспорте «Секрет»[299].
    Не раз Филипп приходил в гости к брату Матвею. Тот служил на одном из кораблей эскадры. В одном из визитов юноша попал под ночной налет английской морской авиации, в котором брат погиб. Эта ночь стала боевым крещением моряка. В сентябре 1919 года ему пришлось креститься в морской купели, когда шлюпка с эсминца «Самсон», на котором служил матрос, затонула на Неве[300].
    В 1919–1920 годах Иванов окончил Машинную школу Балтийского флота. В июне-ноябре 1920 года он служил кочегаром на учебном судне «Океан»[301]. Затем моряк стал машинистом на Севере (на вспомогательном крейсере «Лейтенант Шмидт»[302]). Тогда начинали создавать Морские силы Северного моря на базе Северо-Двинской флотилии. Однако вскоре моряк тяжело заболел тифом, затем в отпуске провел период Кронштадтского мятежа. После «фильтрации» признанного благонадежным Филиппа Иванова вернули на Балтику и назначили на линейный корабль «Гангут» машинистом[303].
    На «Гангуте» моряк служил в августе-октябре 1921 года[304]. В октябре 1921 года Филиппу представилась возможность учиться. С группой из 25 человек его от политуправления Балтийского флота направили в Петроградский коммунистический университет. В университете изучали, кроме политических наук, ораторское искусство, физиологию, анатомию и многое другое. Курс моряк окончил с отличием, был произведен в политработники и, как отличник, стал работать в политическом аппарате Морских сил Советской России. В августе 1722 года молодого политработника направили начальником агитпропа политотдела Морских сил Северного моря. В 1924 году его избрали членом Архангельского райкома ВКП(б). Тогда же Филипп Сергеевич сменил фамилию на Октябрьский в честь Великой Октябрьской социалистической революции и женился в Архангельске на Марии Николаевне, дочери портнихи[305].
    Летом 1725 года по предложению командования способный молодой моряк поступил на параллельные курсы при Военно-морском училище имени М.В. Фрунзе. Так начинался путь Ф.С. Октябрьского к званию флотоводца. Учился он на параллельных курсах с октября 1925 по октябрь 1928 года. В мае 1928 года Октябрьский блестяще окончил училище. С мая по сентябрь юноша был стажером помощника командира тральщика «Клюз», приобрел опыт управления кораблем, участвовал в боевом тралении. Ему предложили командование сторожевым кораблем «Пионер», но молодой командир не решился и просил дать в командование катер. В том же году он был назначен командиром торпедного катера. Катером Октябрьский командовал с сентября 1928 по ноябрь 1929 года, затем до ноября 1930 года – группой катеров, далее до января 1931 года – дивизионом катеров, а потом до июня 1932 года – отрядом торпедных катеров Морских сил Балтийского моря. За четыре года командования торпедным катером, затем дивизионом и отрядом катеров моряк получил немалый опыт. Тем временем началось создание Тихоокеанского флота. На Дальний Восток отправляли наиболее подготовленных командиров, которым предстояло осваивать новый театр. Среди них оказался и Октябрьский. 11 мая 1732 года он со своими катерами прибыл во Владивосток. С июня 1932 по октябрь 1933 года Октябрьский служил командиром и военкомом отряда торпедных катеров, затем до февраля 1938 года – командиром и военкомом бригады торпедных катеров Тихоокеанского флота[306].
    Требовалось создавать базы, мастерские, строить жилье. Молодой командир решительно взялся за работу. Его старание и умение заметили. Через два года, в 1934-м, Октябрьский уже командир бригады торпедных катеров Тихоокеанского флота, еще через год его наградили за успехи в боевой и политической подготовке бригады орденом Красной Звезды. Из моряков, начинавших службу в этом первом соединении Тихоокеанского флота, многие стали флагманами или известными катерниками. А комбриг, за шесть лет научивший подчиненных плавать в любых условиях, получил новое ответственное задание. В конце лета 1937 года он сдавал бригаду.
    1937 год… Исчезали в застенках руководители флотов и армий. На их место назначали способную молодежь. Так в конце августа Ф.С. Октябрьский оказался на высоком посту.
    В 1934 году японские войска вышли к Амуру. Инциденты, случавшиеся на реке, могли перерасти в конфликт. При таких обстоятельствах Октябрьского направили на Краснознаменную Амурскую флотилию. Он сменил арестованного летом 1937 года И.Н. Кадацкого-Руднева. Кадацкий-Руднев немало сделал для развития флотилии, за что его в 1935 году наградили орденом Красной Звезды. Но заслуги не спасли флагмана. Октябрьскому приходилось работать в условиях, когда то одного, то другого моряка арестовывал особый отдел. В феврале 1938 года Октябрьскому присвоили звание флагмана 2-го ранга и назначили командующим. Командовал флотилией он с февраля 1938 по март 1939 года, участвовал в боевых действиях в районе озера Хасан (1938)[307].
    Начавшийся 29 июля 1938 года инцидент на озере Хасан разросся в столкновение японских и советских войск. По-боевому была развернута и Краснознаменная Амурская военная флотилия. Под командованием Октябрьского отряд кораблей флотилии вышел к устью Сунгари в готовности нанести удар в тыл противника. Несмотря на требование командования препятствовать высадке японцев только маневрированием кораблей, командующий на свой страх и риск приказал командирам в случае попытки неприятеля форсировать Амур не допускать высадку, действуя огнем и маневром[308].
    После кампании жизнь на флотилии, вмерзшей в лед, не затихала. Кроме ремонта, продолжалась учеба. Флагман применил новую методику учений, приближенную к боевой обстановке. Бывший флагманский артиллерист писал об этой методике: «В учении участвовали все: порт, мастерские, различные службы и прочие обеспечивающие организации. Если во время учений предполагалось проводить артиллерийские стрельбы, минные постановки, траление, то на каждый корабль выдавалось все необходимое. Если, например, данный монитор должен стрелять по берегу, то, чтобы личный состав корабля не мог заранее догадаться по боезапасу, какая именно стрельба предстоит – по береговым, морским или зенитным целям, выдавался боезапас на все виды стрельб. На мониторе не знали также, на каких плесах он будет стрелять. Расстановка мишеней, выбор момента стрельбы были делом штаба руководства и обеспечивающих служб»[309].
    Особенно важно было для действий на реке знание фарватеров. Флотилия училась взаимодействию с сухопутными войсками. Выучку флотилии высоко оценивали прибывавшие из центра проверяющие. Потому в 1939 году, когда флагман 2-го ранга делегатом XVIII съезда ВКП(б) находился в Москве и был избран членом Ревизионной комиссии ЦК, его ожидало новое назначение – командующим Черноморским флотом.
    Командующим флотом моряк был с 25 марта 1939 по 23 апреля 1943 года. 3 апреля 1939 года Октябрьского произвели во флагманы 1-го ранга, 4 июня 1940 года – в контр-адмиралы[310].
    Черное море позволяло плавать круглогодично. Приходилось заниматься вопросами кораблестроения и судоремонта, развитием портов и баз, заботиться об укреплении с суши Севастополя и о досуге моряков…
    Начинали с элементарного порядка. Позднее Октябрьский писал: «Стоило больших усилий, чтобы в течение 1939–1940 годов приучить командный состав жить строго по уставу, чтобы в любое время 50 процентов командиров и сверхсрочников были на корабле. И если командир сходил на берег, то чтобы на корабле находился его старпом»[311].
    До того нередко бывало, что все командиры в воскресенье оставляли корабли.
    В июне 1940 года командующего вызвали срочно в Москву. В кабинете Сталина обсуждали директиву о вступлении войск в Бессарабию. Иосиф Виссарионович интересовался составом румынской флотилии на Дунае и поручил Октябрьскому готовить флот на случай действий у берегов Черного моря и на Дунае. Письменных директив дано не было. Воевать не потребовалось, но с июня 1940 года у флагмана прибавилась новая забота: в составе флота была сформирована Дунайская флотилия. В связи с присоединением Молдавии к СССР страна получила выход к Дунаю. Потребовалось развивать новую систему базирования, приводить в порядок доставшиеся от Румынии суда, готовить моряков к возможным боевым действиям. Через много лет адмирал писал: «Не подлежит сомнению, что если бы не было Дунайской военной флотилии… если бы Бессарабия находилась в руках Румынии, то немцы подошли бы к Одессе, а возможно, и взяли бы ее не в октябре 1941 г., а еще в июле»[312].
    В послевоенных записках, которые готовил флагман, он писал о том, что, кроме Севастополя, на Черном море не было оборудованных баз. Даже в Севастополе не существовало управления главной базы. Октябрьский считал, что командующий должен иметь командный пункт в любой базе, чтобы из нее управлять флотом. Ничего из этого не существовало. Октябрьский отмечал недостаточный район плавания эсминцев, затруднявший их использование вдали от баз, недостатки в действиях торпедных катеров, долгое отсутствие гидролокаторов и радиолокаторов на кораблях флота. В частности, он узнал, что гибель подводных лодок на позиции объясняется использованием радиолокации противником[313].
    Энергичная деятельность флагмана была замечена. 21 мая 1941 года его произвели в вице-адмиралы[314].
    Главным делом оставалась боевая подготовка, направленная на борьбу с морскими силами противника. В августе 1940 года нарком обороны маршал С.К. Тимошенко и начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников направили Сталину и Молотову записку о развертывании вооруженных сил СССР. Для Черноморского флота были поставлены задачи:
    «а) постановкой минных полей, действиями подводных лодок и авиации затруднить проход неприятельскому флоту в Черное море;
    б) активными действиями Черноморского флота уничтожить прорвавшийся в Черное море флот противника;
    в) активно оборонять наши берега от прорвавшегося в Черное море надводного флота вероятных противников;
    г) не допускать высадки десантов на берега Черноморского побережья в Крыму и на Кавказе;
    д) активными действиями, и прежде всего авиации, постановкой мин с воздуха вести постоянную борьбу с морским флотом противника и особенно в Мраморном море;
    е) прочно обеспечивать с моря фланг Юго-Западного фронта;
    ж) в случае выступления Румынии уничтожить румынский флот и прервать ее морские сообщения;
    з) в случае выступления Турции нанести поражения ее флоту, прервать здесь ее морские сообщения, разрушить гавань Трапезунд».
    Документ объявлял, что итальянский флот будет иметь основные действия на Черном море[315].
    Из этих положений, в меру сил и возможностей, исходили и перед началом, и в начале войны. Кроме того, высадка немецких парашютистов на острове Крит в мае 1941 года заставила советское командование озаботиться и обороной Крыма от атаки с воздуха[316].
    В Генштабе к весне 1941 года благодаря действиям разведки знали состав плана «Барбаросса» и готовили планы разгрома германских войск в течение 10–15 дней на территории Польши и Чехословакии[317]. Однако серьезных изменений в плане действий на Черном море не внесли, хотя было известно, что действия неприятельского флота на Черном море не предусмотрены. Вероятно, эти сведения считали настолько секретными, что о них не оповещали даже высшее командование флота. Поэтому войну на Черном море готовили и начинали по прежним планам, с минными постановками и обороной берегов от нападения неприятеля.
    На флоте, несмотря на пакт о ненападении с Германией, были уверены в неизбежности войны и готовились к ней. Об этом свидетельствует изданный перед войной приказ командующего Черноморским флотом:
    «В связи с появлением у наших баз и побережья подводных лодок соседей и неизвестных самолетов, нарушающих наши границы, а также учитывая всевозрастающую напряженность международной обстановки, когда не исключена возможность всяких провокаций, приказываю:
    1. При нахождении в море всем кораблям особо бдительно и надежно нести службу наблюдения, всегда иметь в немедленной готовности к отражению огня положенное оружие.
    2. О всякой обнаруженной подводной лодке, надводном корабле и самолете немедленно доносить с грифом «Фактически»[318].
    14 июня 1941 года, ранее, чем обычно, были начаты общефлотские учения. Корабли стреляли снарядами и торпедами, ставили и тралили минные заграждения, высаживали десант на западное побережье Крыма и поддерживали его артиллерийским огнем[319].
    Учения, завершившиеся 19 июня 1941 года, показали высокую готовность флота. Уже через три дня, с началом войны, черноморцы подтвердили эту готовность, когда открыли огонь по атаковавшим Севастополь самолетам.
    В ночь на 22 июня в штаб флота пришла шифрограмма о переходе на оперативную готовность № 1. Приказ был быстро выполнен, и налет не застал флот врасплох. Донесение Октябрьского о начале войны первым поступило в Москву, где еще надеялись оттянуть начало военных действий.
    Чтобы решиться отдать приказ встретить неизвестные самолеты огнем после строгих указаний не поддаваться на провокации, требовалось немалое мужество. Позвонивший ночью из Москвы Берия объявил донесение Октябрьского паникерским. Не сносить вице-адмиралу головы, если б он ошибся[320].
    Позднее Маршал Советского Союза Г.К. Жуков отмечал в записках, что Черноморский флот стал одним из первых объединений, организованно встретивших нападение[321].
    Противнику не удалось с помощью постановки донных неконтактных мин заградить вход в севастопольские бухты.
    Начались военные будни. Филипп Сергеевич занимался минными постановками и формированием морских бригад, ремонтом кораблей и эвакуацией населения. Не ограничиваясь оборонительными действиями, уже в 15.00 22 июня он телеграфировал в наркомат ВМФ: «Немецкие самолеты непрерывно безнаказанно бомбят Измаил. Румынские мониторы уничтожают погранзаставы, а наша авиация ничего не делает. Прошу бомбить Тульча, Исакча, аэродромы противника»[322]. Вскоре корабли эскадры обстреляли нефтехранилища в Констанце, авиация бомбила промыслы в Плоешти, в море развернулись действия подводных лодок.
    Подготовленная в предвоенные годы Дунайская флотилия явилась единственным объединением, которое во взаимодействии с сухопутными войсками заняла часть неприятельской территории и удерживала ее, пока ее флангу не стали угрожать наступающие войска противника. Уже утром 22 июня корабли флотилии вступили в перестрелку с батареями Галаца.
    Командующему приходилось заниматься вопросами сбережения и опознавания своих кораблей, плавания кораблей строго по протраленным фарватерам, поддержанием боеготовности, борьбой со слухами о десантах, которые отнимали время, и нарушениями скрытности переговоров по телефону. Потребовалось срочно усиливать зенитное вооружение кораблей, разгадывать секрет магнитных мин и вырабатывать меры борьбы с ними, рассредоточить склады боеприпасов.
    Октябрьский после войны выступал против постановки минных заграждений у своих баз. В воспоминаниях он писал: «Зачем нужно было с первых дней войны ставить минные заграждения? Против кого их ставили? Ведь противник-то сухопутный, он на море имеет главным образом авиацию да торпедные катера, которым мины – не помеха. И вот, несмотря на то что мины будут больше мешать нам, чем противнику, заставили нас ставить мины, на которых больше погибло своих кораблей, чем противника. У нас одних эсминцев погибло три: «Дзержинский», «Смышленый», «Совершенный»[323].
    Не один Октябрьский считал, что минные заграждения ставить у Севастополя не было необходимости. Однако 22 июня нарком ВМФ Н.Г. Кузнецов приказал ставить мины. С 23 июня по 21 июля Черноморский флот поставил в районе Севастополя, Одессы, Керченского пролива, Новороссийска, Туапсе, Батуми и озера Устричное 7300 мин и 1378 минных защитников, то есть более половины запасов минного оружия. На минах подрывались свои боевые корабли и транспортные суда. Мины мешали маневрированию кораблей. Октябрьскому пришлось организовать траление мин, чтобы расширить фарватеры[324].
    Особую тревогу вызывали ложные донесения разведки. Уже в начале июня Октябрьский сообщал Кузнецову, что на Черном море 10–12 неприятельских подводных лодок. Сразу же после авианалета на Севастополь был организована противолодочная оборона портов (противолодочные сети и боны, патрулирование кораблей и авиаразведка). Для той же цели были использованы 8 из 12 подводных лодок, высланных в море. В июне-июле разведданные сообщали неверные сведения о возможном прибытии в Дарданеллы итальянской эскадры, об ожидании прибытия итальянских эсминцев в болгарские порты и т. п., о движении немецких подводных лодок по Дунаю, о прибытии в Констанцу и Варну германских кораблей и моряков[325]. Вся эта дезинформация заставляла не только расходовать моторесурсы кораблей и самолетов, но и тратить силы и средства для противодесантной обороны от нападения с моря и воздуха.
    В частности, вечером 23 июня из штаба Дунайской военной флотилии поступило неверное сообщение о выходе из Констанцы 6 эсминцев и миноносцев. Посланные на перехват лидер и 2 эсминца противника не обнаружили. Второй выход к острову Змеиный (Фидониси) в ночь на 9 июля для поиска и уничтожения якобы шедших с десантом транспортов также оказался бесполезным[326].
    Более того, такая ориентировка нервировала людей. Летчики обнаруживали многочисленные подлодки, подводники пробовали по ошибке атаковать свои подводные корабли, а на суше от бойцов истребительных батальонов поступали сообщения о высадке морских и воздушных десантов, вскоре опровергнутые. Но сообщения продолжались, и Октябрьскому приходилось принимать меры и докладывать в Москву о несуществующей угрозе. В первой декаде июля он выслал дополнительно 5 подводных лодок и требовал от командиров военно-морских баз и соединений усилить бдительность на случай морского или воздушного десанта, так как поступили от агентуры сведения о выходе из портов Болгарии и Румынии 37 судов с войсками. Такие сведения, поступавшие в Москву, заставили наркома ВМФ 13 июля предупредить Военный совет Черноморского флота о возможности активных действий противника. Нарком писал, что «…оборона побережья на ближайшие дни должна считаться основной задачей Черноморского флота». Подобные указания поступали и позднее[327].
    Из активных действий начала войны следует отметить обстрел Констанцы в ночь на 26 июня лидерами «Москва» и «Харьков», которые должны были действовать под прикрытием крейсера «Ворошилов» с 2 эсминцами и при поддержке авиации. Обстрел оказался удачным. Артиллерийским огнем были подожжены нефтесклад в порту и поезд с боеприпасами. Однако при действии на минном поле подорвался и погиб лидер «Москва»[328]. Октябрьский после войны считал неверным, что для обстрела Констанцы послали лидеры, действовавшие на минном поле. Он полагал более подходящим вести обстрел с крейсеров, вооруженных дальнобойными пушками. Так и было сделано в ноябре 1942 года при обстреле базы в Сулине[329].
    Уже в июле Октябрьский решил просить командование флота ремонт производить в Севастополе, чтобы не гонять корабли в Николаев. Скоро вопрос решился сам собой, ибо фронт дошел до Николаева. 15 августа был оставлен Николаев, 21 августа – Очаков.
    4 июля командующий отправил на Кавказ бригаду крейсеров и бригаду эсминцев, приказав части их быть в часовой, а остальным – в трехчасовой готовности. То же относилось к кораблям, остававшимся в главной базе[330].
    Так как не хватало оружия для ополчения, приходилось собирать охотничьи ружья и малокалиберные винтовки.
    17 июля последовал приказ наркома ВМФ – выводить Дунайскую флотилию в Одессу. До того Октябрьский старался задержать ее на реке до последнего момента. Флотилия оставила Дунай 20 июля, после обеспечения переправы войск. А в Одессе объявили боевую готовность № 1.
    5 июля командующий получил приказ о формировании Азовской флотилии. 20 июля последовало решение Государственного Комитета Обороны об организации Азовской флотилии.
    26 июля впервые использовали для атаки Констанцы истребители-бомбардировщики, которые к цели доставили под крыльями ДВ-3. 4 самолета сбросили 2 тонны бомб. Неприятель так и не понял, откуда они взялись.
    В начале августа впервые после начала войны многие корабли вышли на боевую подготовку. Октябрьский считал ее столь же обязательной в дни войны, как и в дни мира[331].
    Когда гитлеровские войска приблизились к черноморскому побережью, главной задачей стала оборона приморских городов и создание новых баз флота на Кавказе. Одновременно пришлось заняться перебазированием на восток недостроенных кораблей, плавучего дока и других судов.
    27 июля 1941 года командующий приказал командиру Одесской военно-морской базы контр-адмиралу Г.В. Жукову:
    «1. Немедленно приступить к созданию сухопутной обороны, организовать круглосуточную работу, использовать все силы и средства вооружения, в том числе мины.
    2. Отправить в Севастополь только то, что не нужно для обороны, категорически запретить эвакуацию воинских частей.
    Материальная часть стационарных береговых батарей Од ВМБ не вывозится, а уничтожается в самый последний момент»[332].
    По предложению Октябрьского 18 августа был назначен руководитель обороны Одессы, объединивший командование, а 19 августа пришло решение Ставки создать Одесский оборонительный район (OOP) во главе с контр-адмиралом Г.В. Жуковым[333].
    Все больше внимание на Одессу обращали в Москве. 26 августа начальник Генерального штаба Б.М. Шапошников интересовался положением в городе. 28 августа в Одессу был отправлен большой конвой с грузами и пополнениями (морскими отрядами). 6–9 сентября Октябрьский с разрешения наркома ВМФ лично побывал в Одессе и 9 сентября разрешил провести десант под Одессой для ликвидации обстрела города. Следовало захватить плацдарм, на котором располагались германские батареи, обстреливавшие Одессу[334]. Успех десанта под Григорьевкой облегчил положение города.
    Продолжавшаяся 73 дня оборона Одессы сковала 4-ю румынскую армию и усиливавшие ее войска. Удерживать город можно было и далее. 6–9 сентября вице-адмирал ходил в осажденную Одессу и знал ее возможности. Однако германское наступление угрожало уже главной базе.
    17 августа Военный совет Черноморского флота получил сообщение от наркома ВМФ: «По агентурным данным, немцы готовят десант в Крым из румынских и болгарских портов, и десант будет поддержан авиацией, действующей из района Николаева». В последующие дни агентурные сводки подтверждали, что подготовка к высадке десанта в Крыму идет полным ходом, а концентрация войск противника у Перекопа является отвлекающей операцией. Неверные донесения разведки об опасности высадки десанта неприятеля с моря или воздуха заставляли командующего Черноморским флотом принимать меры. Значительные силы войск, оборонявших Крым, были развернуты по берегу полуострова, и под Перекопом оставалась меньшая часть[335].
    14 августа Октябрьский получил телеграмму о формировании армии в Крыму и приказ о создании артиллерийского укрепленного района на Перекопе[336]. Он 18 августа сообщал Н.Г. Кузнецову, что укрепления на Перекопе сухопутные войска строят плохо, а по берегу Сиваша, проходимому пехотой и танками, укреплений нет вообще. Моряки направили для целей обороны запасные морские орудия. Часть их установили к началу сентября в районе Перекопа, но без надлежащих укрытий от огня противника. Большую часть морских орудий разместили на береговых батареях в Крыму и других пунктах побережья для стрельбы по морским целям. Сухопутные войска также были развернуты главным образом для противодесантных целей[337]. Направление основных сил армии и флота на борьбу против нападения с моря сыграло свою роль в обороне Крыма.
    15 сентября начались бои под Перекопом. В условиях, когда неприятель располагал авиацией, подготовленной для действий на море, флот не мог обеспечить снабжение всем необходимым одновременно и Одессы, и Севастополя. 28 сентября вице-адмирал обратился в Ставку за разрешением перевезти войска из Одессы в Крым и получил согласие на следующий день. С 1 по 17 октября был осуществлен оригинальный план эвакуации, при котором были вывезены практически без потерь все войска за один рейс. Октябрьский разрешил рискованную операцию только после того, как удостоверился в том, что она тщательно подготовлена. 35 тысяч воинов влились в число защитников Крыма[338].
    Черноморский флот выделил в сентябре артиллерию, инженерные средства, морскую пехоту для усиления армейских формирований, занимавших чонгарские и перекопские позиции. Авиация флота с 20 по 30 сентября сделала 2127 самолето-вылетов на Перекопском направлении, к северным берегам Крыма были направлены боевые корабли. Однако защитить подступы к Крыму не удалось[339]. Причиной стало то, что большая часть сил, распределенных по всему полуострову, не могла помешать прорыву германских войск в Крым.
    24 сентября при поддержке всей артиллерии 11-й армии и авиации германский 54-й корпус перешел в решительное наступление. Несмотря на поддержку береговых батарей, 25 сентября после упорных боев 156-я стрелковая дивизия под давлением превосходящих сил отступила за Турецкий вал. 26 сентября немцы преодолели вал. Завязалась упорная борьба за Армянск, к которому генерал Батов подтянул подкрепления. 11-й армии генерал-полковника Манштейна пришлось ослабить давление под Перекопом, чтобы отразить наступление армий Южного фронта. Тем не менее германские войска продолжили наступление за Перекоп. Завязалась борьба на Ишуньских позициях. Когда войска 11-й армии ликвидировали опасность со стороны Южного фронта, Манштейн смог сосредоточить для наступления в Крыму три корпуса, передав танковый и моторизованный корпуса для наступления на Ростов. 10 дней германским войскам потребовалось, чтобы прорвать Ишуньские позиции, к которым подходили уже подкрепления из войск Приморской армии. Немецкому командованию пришлось столкнуться с огнем морских батарей и ударами авиации. Только 28 октября 11-я армия смогла перейти в преследование и 16 ноября овладела Крымом, кроме района Севастополя, куда отошли войска, оборонявшие полуостров[340].
    Уже 21 октября командующему флотом стало ясно, что дело дойдет до борьбы за главную базу и важно заранее оборудовать базы на Кавказе. Так как подготовка к обороне Севастополя с суши успешно завершалась, в конце октября Октябрьский ездил по портам Кавказа: осмотрел Потийскую военно-морскую базу, порты Очамчири, Сухуми, Сочи, Туапсе[341]. Требовалось на новом месте развертывать систему базирования флота и снабжения Севастополя. Флагман добивался утверждения своих предложений. В телеграмме И.В. Сталину и Н.Г. Кузнецову от 4 ноября он настаивал: «…Докладывая третий раз, прошу утвердить проведенные и проводимые мною мероприятия. Если вновь не будет ответа, буду считать свои действия правильными…»[342]
    Узнав о прорыве Ишуньских позиций и угрозе главной базе флота, 1 ноября Октябрьский на эсминце «Бойкий» вышел в Севастополь. Несмотря на шторм и повреждения корпуса, он требовал торопиться.
    Очевидно, действия командующего считали в Москве правильными. 4 ноября 1941 года силы флота и сухопутные войска, оборонявшие Главную базу Черноморского флота, были объединены в Севастопольский оборонительный район (СОР). 9 ноября командующим СОР назначили Октябрьского. Он принимал меры для совершенствования обороны города. В ночь на 11 ноября, перед началом первого наступления на Севастополь, Октябрьский доложил о приеме командования, сообщил, что на 46 километров фронта всего 23 тысячи штыков и сабель, 4 тысячи орудий, и просил дать горнострелковую дивизию, 100 пулеметов, 3 тысячи винтовок и десяток танков. Уже 16 ноября Ставка приказала все имеющиеся в Новороссийской морской базе снаряды и патроны отправить в Севастополь, как и запрошенные подкрепления[343].
    Пока советские войска задерживали наступление неприятеля в Крыму, Октябрьский, опираясь на помощников, организовал инженерное оборудование обороны Севастополя с суши, в мирное время не существовавшей. Было налажено взаимодействие флота, авиации и войск, оборонявших позиции. Создали три линии обороны, поддержанные флотской артиллерией. 30 октября первыми выстрелами 54-й береговой батареи по механизированной колонне противника началась оборона города. Сначала оборону осуществляли моряки, а с 9 ноября стали прибывать части отходившей Приморской армии.
    В середине ноября советские войска оставили Керченский полуостров. Гитлеровцы вышли на подступы к Севастополю и пытались его взять с ходу, но понесли большие потери и перешли к обороне. Пользуясь этим, советское командование решило высадить войска на Керченском полуострове, чтобы оттуда начать освобождение Крыма.
    23 ноября 1941 года Октябрьский получил директиву Ставки об оперативном подчинении Черноморского флота Закавказскому фронту. Начиналась битва за Кавказ. Однако для командующего важнейшим направлением оставалось Севастопольское. Зная о движении к главной базе масс неприятельских войск, он приказал 26 ноября послать отряд кораблей из 2 крейсеров и 3 эсминцев для поддержки защитников СОР артиллерийским огнем. Были приняты меры по совершенствованию укреплений и системы артиллерийского огня. Вице-адмирал ставил своим подчиненным задачу сделать все необходимое, чтобы не сдать Севастополь[344].
    3 декабря началась подготовка высадки в Крыму. Однако запрос маршала Василевского о десанте по овладению Керченским полуостровом поступил только 5 декабря. Октябрьский ответил, что такой десант возможен. Он телеграфировал: «Десантную операцию на Керченском п-ове можно выполнить. Но надо на боевых кораблях, посадка из Новороссийска, но не из Анапы. На Азовском море ледовая обстановка может не позволить. Предлагаю: 1. Главные места высадки – Керчь, Феодосия; 2. Сковывающее направление – Судак; 3. Высаживать с боевых кораблей при сильной артиллерийской подготовке кораблей; 4. Одновременно начать наступление из Севастополя, когда прибудет 388 СД. Руководство поручить Исакову, мне из Севастополя тяжело»[345].
    10 декабря по приказу из Москвы командующий флотом с членом Военного совета И.И. Азаровым и оперативной группой штаба прибыл в Новороссийск, где размещался командный пункт 44-й армии, тогда как командные пункты Азовской флотилии и 51-й армии были основаны в Темрюке. Штабы и личный состав флота впервые готовили такую десантную операцию. К участию к высадке привлекли около 300 различных плавучих средств, которые требовали ремонта[346]. На месте уточняли обстановку, готовили суда. Однако известия о начале немецкого наступления на Севастополь с 17 декабря и трудное положение города заставило задержать высадку. 19 декабря командование СОР сообщило о том, что Севастополь продержится не более трех дней, и 20 декабря Ставка приказала Октябрьскому срочно выехать в главную базу[347].
    Октябрьский предложил высадить намеченный в Керчи десант также и в Феодосии силами флота. Знаменитая Керченско-Феодосийская операция кануна Нового, 1942 года оттянула вражеские силы, начавшие 17 декабря второе наступление на Севастополь, позволила еще полгода удерживать главную базу флота и сковать крупные германско-румынские формирования в Крыму.
    Керченско-Феодосийская операция проходила с 26 декабря 1941 по 2 января 1942 года не совсем по плану. Когда стало известно, что в ходе второго наступления на Севастополь гитлеровцы потеснили защитников и грозил их прорыв к бухтам, 20 декабря Ставка приказала Закавказскому фронту перебросить в Севастополь дивизию, две стрелковые бригады, боеприпасы и оказать поддержку авиацией. Вечером Октябрьский с отрядом кораблей (крейсера «Красный Крым», «Красный Кавказ», эсминцы «Бодрый» и «Незаможник»), на борту которых находились стрелковая дивизия и бригада морской пехоты, отправился с Кавказа к Севастополю. Пришлось прорываться днем под берегом, под обстрелом противника. Рискованная операция удалась. Корабли высадили войска, которые при поддержке корабельной артиллерии контратаковали и восстановили положение[348]. Но при этом пришлось использовать части, подготовленные к десантной операции.
    Когда фронтовое командование решило снять командующего Приморской армией генерала И.Е. Петрова, считая его действия при отражении штурма Севастополя неверными, Октябрьский направил Сталину телеграмму в защиту генерала. Просьбу Военного совета флота удовлетворили. До конца обороны Петров командовал войсками армии[349].
    26 декабря началась Керченско-Феодосийская операция. Значительную роль сыграло предложение Октябрьского высаживать десант непосредственно в порту Феодосии. Военно-морской историк Г.И. Ванеев отмечал: «Командующий флотом вице-адмирал Ф.С. Октябрьский принял решение – передовой отряд десанта высаживать непосредственно на причалы порта с боевых кораблей. Это было смелое решение. Высадка десанта в порт, занятый противником, – беспрецедентный пример в истории военно-морского искусства. Однако такое решение было верным, ибо позволило использовать боевые корабли одновременно как десантные суда и как корабли артиллерийской поддержки. Кроме того, в этом случае значительно сокращалось число транспортов для доставки десанта»[350].
    К началу 1942 года высаженные с кораблей Черноморского флота, Керченской военно-морской базы и Азовской флотилии части заняли плацдарм на Керченском полуострове. На плацдарм перебросили две армии. Возник новый фронт, названный Крымским.
    В канун Нового года приказ Верховного главнокомандующего поздравил командующих Закавказским фронтом и Черноморским флотом с освобождением Феодосии и Керчи. Успех Керченско-Феодосийской операции вызвал резонанс в печати союзников. Гитлеровцам пришлось снять войска с других направлений и ослабить давление на Севастополь. В результате начатого 17 января противником контрнаступления советским войскам пришлось отойти, оставив Феодосию.
    Период относительного затишья под Севастополем был использован, чтобы укрепить оборону. Все, что можно было, укрывали под землю, готовясь к весеннему наступлению. 13 апреля Октябрьский дал приказ штабу разработать план отражения комбинированного удара противника[351].
    23 апреля Октябрьский получил сообщение, что создано Северо-Кавказское направление во главе с маршалом Буденным, которому подчинен флот. Следующим вечером командующий в Краснодаре встретился с маршалом и наркомом ВМФ Кузнецовым. Последний предложил Октябрьскому перенести командный пункт в Туапсе, но тот отказался и с разрешения Сталина остался в Севастополе.
    27 апреля пришлось принять решение о подготовке доставки грузов подводными лодками. Позднее адмирал вспоминал: «Вызванный из Севастополя в Краснодар к главкому Северо-Кавказского направления Маршалу Советского Союза С.М. Буденному, я воспользовался этим полетом на Кавказ, и в беседе с командиром Новороссийской ВМБ кап. 1-го ранга Т.Н. Холостяковым – старым и опытным подводником – мы обсудили вопрос использования подводных лодок для питания Севастополя в случае невозможности прорыва надводных кораблей. Было решено подготовить спецгруппу подводных лодок для этих целей»[352]. Скоро эта группа потребовалась.
    29 апреля вице-адмирал вылетел из Геленджика в Севастополь. А 8 мая началось гитлеровское наступление на Керченском полуострове, и вскоре фронт был прорван.
    14 мая немцы ворвались в Керчь. Сухопутным войскам не удалось удержать Керченский полуостров. В тот же день началась эвакуация войск на Таманский полуостров. Флот получил приказ поддерживать огнем кораблей и авиацией сухопутные войска.
    Поражение Крымского фронта оставило Севастополь один на один с армией Манштейна. 16 мая Октябрьский отправил Сталину и Буденному телеграмму с просьбой о помощи СОР перед лицом неминуемого неприятельского наступления; помощь была оказана в ближайшие дни.
    Уже весной противник начал усиленные бомбардировки Севастополя. 1 июня Октябрьский записал в дневнике: «Невозможно не только спать, лежать невозможно… все гремит, шумит, койка ходуном ходит. Нещадно противник бомбит город. Бомбы падают (очень много) в районе ФКП. Бомбят Херсонесский аэродром. Доложили: бомбят до 25 бомбовиков. Очень шумно от артиллерии»[353].
    От налетов страдал город, выходила из строя связь, однако хорошо окопавшийся гарнизон нес сравнительно малые потери. Командующий записывал 3 июня 1942 года: «Вступая в третье, решающее сражение за Севастополь, нам теперь ясно: мы имеем силы, которые в основном готовы к бою. Войск для обороны достаточно, неплохо с артиллерией. Маловато оружия, маловато авиации по сравнению с противником… Моя гвардия и основа – морпехота… Думаю, что чести русского оружия не посрамим»[354].
    Особо трудной к лету 1942 года стала доставка подкреплений и грузов, вывоз раненых, мирного населения и ценностей. Германская авиация охотилась за судами и кораблями в море и самом Севастополе, где порт вскоре оказался под ударами артиллерии противника. Сначала использовали быстроходные транспорты и боевые корабли, а затем потребовалось для перевозки важнейших грузов и спасения раненых использовать подводные лодки.
    В разгаре последнего штурма 12 июля Верховный главнокомандующий направил защитникам города приветственную телеграмму:
    «Вице-адмиралу Октябрьскому. Генерал-майору Петрову.
    Горячо приветствую доблестных защитников Севастополя – красноармейцев, краснофлотцев, командиров и комиссаров, мужественно отстаивающих каждую пядь советской земли и наносящих удары немецким захватчикам и их румынским прихвостням.
    Самоотверженная борьба севастопольцев служит примером героизма для всей Красной Армии и советского народа. Уверен, что славные защитники Севастополя с достоинством и честью выполнят свой долг перед Родиной. Сталин»[355].
    Удержать город не удалось, ибо флот не имел достаточных сил, чтобы доставлять защитникам необходимое количество подкреплений и снабжения. Приходилось горючее перевозить на подводных лодках, ибо прорывы надводных кораблей вели к значительным потерям.
    Для решительного наступления войска 11-й германской армии создали группировку артиллерии калибром до 800 миллиметров. На фронте 35 километров было сосредоточено 208 батарей (не считая зенитных) при поддержке авиации 8-го авиационного корпуса[356]. Наступление было начато 7 июня мощной артподготовкой и ударами с воздуха. К 26 июня гитлеровцы почти полностью овладели внешним поясом крепостных сооружений Севастополя и вышли к Северной бухте. Силы наступающих были на исходе. Севастопольцы упорно оборонялись. Но Манштейн предложил неожиданный ход. В ночь на 29 июня две дивизии на штурмовых лодках незаметно переправились через Северную бухту и вышли во фланг позиции на Сапун-горе. 1 июля после массированного удара авиации и артиллерии немецкие войска вошли в город. Но бои за Херсонесский полуостров продолжались до 4 июля[357]. Советские войска надеялись на эвакуацию, но тщетно.
    30 июня Октябрьский послал телеграммы Сталину, Кузнецову и Буденному, что Севастополь не продержится более двух-трех дней, и просил разрешения эвакуировать хотя бы часть ответственных командиров и граждан. Разрешение было получено вечером 30 июня. К тому времени уже два дня не было возможности вывозить раненых, которых скопилось до 23 тысяч. В дневнике Октябрьский записал: «Отправил часть людей вчера, отправляю сегодня на самолетах, подлодках. Положение тяжелое. Надо бы побольше вывезти людей. На чем? Противник все топит. Противник ворвался на Куликово поле, Малахов курган, даже вокзал, Исторический бульвар. Бои идут на улицах города». На последнем заседании Военного совета командующий приказал боеспособным частям прикрывать участок берега, на котором скопились войска СОР, и отход морем[358]. Вывезти удалось немногих. Э. фон Манштейн писал в воспоминаниях, что только на Херсонесском полуострове в плен попало 90 тысяч человек, а советские потери убитыми в несколько раз превышали потери наступавших немецких войск[359].
    1 июля 1942 года командующий с разрешения Ставки последним самолетом эвакуировался из города, который не было возможности оборонять. Оборона Севастополя связала значительные силы противника, не позволяя ему наступать на Кавказе.
    После эвакуации из Севастополя Октябрьский руководил операциями Черноморского флота из командных пунктов на Кавказе. Флот поддерживал фланг войск, бившихся за Кавказ, обеспечивал перевозки, действия на неприятельских коммуникациях и против занятых противником берегов.
    В дни, когда гитлеровцы прорывались к Черному морю, намереваясь взять Новороссийск и Туапсе, командующий записывал:
    «Противник стремится к наибольшему развитию успеха, имея главное направление Армавир – Майкоп. Отсюда вывод: он может, заняв Майкоп, продолжить свое движение на Туапсе, тем самым окружить и отрезать всю нашу кубанскую группировку, нашу Азовскую флотилию, Новороссийск, Керченскую ВМБ.
    В Туапсе войск нет, оборона почти отсутствует. Дело очень опасное. В телеграмме Буденному, Кузнецову прошу учесть намечающуюся катастрофу»[360].
    Октябрьский утверждал, что упорно доказывал 5–6 августа адмиралу Исакову необходимость отвести часть сил Азовской флотилии для обороны Туапсе. 11 августа поступила директива Сталина, возлагающая оборону Тамани на Черноморский флот и требующая ни в коем случае не допускать врага к Туапсе. Для объединения сил фронта и флота, обороняющих Таманский полуостров и Новороссийск, 17 августа создали Новороссийский оборонительный район (НОР). Когда гитлеровские войска взяли Анапу и отрезали Таманский полуостров, 6 сентября было решено все силы стянуть к Новороссийску. 10 сентября противнику удалось взять большую часть города, но гитлеровцы так и не смогли использовать порт. 17 октября немецкие войска вышли к Туапсе, однако при поддержке флота город оборонялся до 20 декабря 1942 года.
    В начале октября Октябрьский перенес флагманский командный пункт в Сухуми. Именно там, в портах Грузии, базировались боевые корабли и суда, откуда выходили в походы вплоть до берегов Румынии и Болгарии. Южная часть побережья Кавказа стала основной ремонтной базой и тылом флота.
    Крупнейшей операцией этого времени была высадка десанта под Новороссийском в феврале 1943 года. План был разработан в штабе флота еще в декабре. 1 февраля 1943 года командующего вызвали в Туапсе для подготовки освобождения Новороссийска. Флот высадил десант у Южной Озерейки и Станички 4 февраля. Первый пункт должен был стать основным, но из-за шторма была высажена небольшая часть десанта, а основной плацдарм основали под Станичкой. Именно здесь образовалась Малая Земля, которую 18-я десантная армия обороняла при поддержке моряков Черноморского флота, обеспечивавших линию морских коммуникаций. Так как сухопутные войска под Новороссийском не смогли продвинуться, оборона продолжалась долго, но уже без участия Октябрьского.
    В апреле 1943 года в Краснодар прибыли маршал Жуков и нарком ВМФ Кузнецов. 23 апреля Кузнецов сообщил, что решением ГКО Октябрьский освобожден от командования флотом. Сталин был недоволен, что десантная операция у Южной Озерейки прошла не по заранее составленным планам и, хотя моряки и сухопутные войска заняли плацдарм, вернуть город не удалось. Эта неудача, а скорее принципиальность адмирала-коммуниста, не стеснявшегося высказывать мнение вразрез со взглядами начальства, привела к тому, что Ф.С. Октябрьского освободили от командования Черноморским флотом. Сдал он дела Л.А. Владимирскому. Некоторое время вице-адмирал был не у дел, а 1 июля стараниями наркома Н.Г. Кузнецова уже выезжал из Москвы вновь командовать Амурской флотилией[361].
    Командовал Амурской флотилией Октябрьский с 29 июня 1943 по 25 марта 1944 года[362].
    Несмотря на то что войны с Китаем и Японией не было, нельзя было надеяться, что это положение будет длиться всегда. 12 июля 1943 года Октябрьский прибыл в Хабаровск, а уже через неделю провел первые учения, показавшие, что флотилия не готова к действиям по опыту войны. Началась напряженная работа. Вице-адмирал писал наркому, прося должность командира главной базы, чтобы освободить командующего от лишних забот для боевой подготовки. 31 июля он записал в дневнике:
    «1. Многие задают вопрос, когда и будем ли мы вообще воевать на ДВ. Надо думать не о том, когда будем воевать, а о том, готовы ли мы к войне.
    2. Учредил на рейде штаб… опердежурство там во главе с пом. нач. штаба, он же нач. ОБП т. Цейсис. Думаю сам больше быть на рейде, учить людей там»[363].
    В августе Октябрьскому удалось получить разрешение на использование персонального флага комфлота, на введение должности командира главной базы. Завершалась подготовка плана развертывания флотилии во время войны. Командующий проверял различные степени готовности флотилии. Зимой на флотилии продолжались ремонт и учеба моряков. В декабре вице-адмирал сетовал, что от наркомата не знает, как идут дела на флотах. Сведения поступали частным порядком. В частности, прибывший с Черного моря начальником штаба флотилии Гущин рассказал о гибели трех эсминцев от немецкой авиации, что явилось черным пятном на фоне наступления советских войск и союзников. Октябрьский еще не знал, что это событие повлияет на его судьбу.
    Анализируя обстановку, 2 января 1944 года вице-адмирал записывал в дневнике:
    «1. Зимнее наступление идет хорошо. 2. 1944 год будет безусловно решающим в войне, но, анализируя дополнительно ряд международных факторов, я думаю, что вообще война на западе, т. е. по разгрому Германии, в 1944 году не закончится. Больше шансов за то, что нам придется весь 1944 год вести жестокие бои, потерять много крови, но мира мы добьемся только в следующем, 45-м.
    3. Война на Д. Востоке в 1945-м только начнет принимать решающие формы. Здесь еще предстоит пережить много событий.
    4. Все дело не только в том, что эта война особая, она ведется на истребление, но и в том, что наш союзник тоже особый – союз капиталиста с рабочим против бандита. Наши союзники еще очень много будут тянуть.
    5. Чем для меня будет 44-й год – не могу сказать, не хочу предсказывать. Одного хочу – чтобы дали отдохнуть моей душе… Дали бы мне поработать на флотилии, довести дело до конца, устранить недочеты, которых очень много»[364].
    Поражает, насколько верно и точно флотоводец, несмотря на удаленность от столицы, оценил стратегическую обстановку и ход войны. Однако довести дело с флотилией ему не удалось. В январе 1944 года Филипп Сергеевич участвовал в сессии Верховного Совета СССР и пленуме ЦК, 6 февраля выехал из Москвы в Хабаровск, а вскоре после возвращения его вновь вызвали в Москву. 13 марта он узнал, что снова будет командовать Черноморским флотом, которому теперь предстояло возвращать свои базы. На заседании ГКО 14 марта Октябрьский был утвержден командующим, ответил на ряд вопросов Сталина и получил указания заниматься ремонтом кораблей и их перебазированием в Крым; вице-адмирал доказывал, что особенно недостает эсминцев[365].
    Вторично Октябрьский командовал Черноморским флотом с 28 марта 1944 по 18 ноября 1948 года[366]. 10 апреля 1944 года его произвели в адмиралы[367].
    Уже в марте Октябрьский основал флагманский командный пункт под недавно освобожденным Новороссийском. Апрель ознаменовался обсуждением в Ставке плана летней кампании, включавшей освобождение Крыма и Одессы. Было решено, оберегая крейсера и эсминцы, действовать подводными лодками, катерами, наносить удары по румынским портам преимущественно авиацией.
    26 марта началась Одесская наступательная операция, в которой участвовали и черноморцы. Десант из 67 человек старшего лейтенанта К.Ф. Ольшанского, высадившийся в Николаеве, три дня удерживал позицию в портовом элеваторе, пока 28 марта город не был освобожден. 10 апреля освободили Одессу.
    4 апреля командующий был вызван в Москву и 10 апреля в Ставке Верховного главнокомандования участвовал в обсуждении плана действий по освобождению Крыма и действий на Черном море. После его доклада было решено внести в план коррективы: основной силой считать авиацию, поберечь крейсера и эсминцы, удары по румынским портам наносить авиацией и катерами, минировать Сулину и базы противника, десанты не производить, больше внимания уделять противолодочной обороне и предоставить флоту больше катеров[368].
    Через два дня командующий вернулся в Новороссийск и узнал, что наступление войск в Крыму успешно развивается. 11 апреля была освобождена Керчь, 13 апреля – Феодосия. 23 апреля войска перешли в решительное наступление на Севастополь. В ходе операции по освобождению Крыма флот под командованием Октябрьского наносил удары по коммуникациям противника между Крымом и портами Румынии. Уничтожение транспортных средств противника с войсками и грузами способствовало действиям 4-го Украинского фронта и Отдельной Приморской армии.
    Командующий принял активное участие при разработке операции по освобождению Крыма. В результате подготовленных и скоординированных действий авиации флота, подводных лодок и катеров часть судов неприятеля, пытавшихся вывезти гитлеровские войска из Крыма, была потоплена или повреждена. С начала эвакуации из 230 тысяч войск 17-й армии в Крыму морем и воздухом было вывезено более 150 тысяч. На переходе морем противник потерял 8100 солдат и офицеров. Безвозвратные потери неприятеля в Крыму составили около 60 тысяч человек, из которых около 25 тысяч попали в плен[369]. Если бы не решение, принятое в Ставке, корабли эскадры могли бы значительно увеличить вражеские потери при эвакуации морем.
    10 мая Севастополь был взят. 11 мая Октябрьский уже прибыл в главную базу[370].
    В июле моряки Черноморского флота готовились к действиям по освобождению Румынии и Болгарии. 16 июля командующий вылетел в Москву с планом операций. Но над морем вблизи Анапы двигатели самолета загорелись. Летчику удалось посадить машину на воду, а пассажиры выбросились в воду[371].
    15 августа командующий переместился на новый флагманский командный пункт в Одессе. 16 августа прибыл командующий 3-м Украинским фронтом генерал армии Ф.И. Толбухин. На совещании были уточнены задачи Черноморского флота и Дунайской флотилии в Ясско-Кишиневской операции. В период операции (20–29 августа 1944 года) Черноморский флот огнем поддерживал войска 3-го Украинского фронта на Приморском направлении, нарушал прибрежные морские коммуникации противника, уничтожал корабли и суда, наносил воздушные удары по аэродромам.
    В августе 1944 года, в ходе Ясско-Кишиневской операции Черноморский флот блокировал Констанцу и Сулин. Дунайская флотилия 22 августа высадила десант за Днестровский лиман, 23 августа в Жебрияны, 24 августа заняла Вилково, а 25 августа – Измаил и Килию, 27 августа – Сулину и заняла все течение Дуная вплоть до Галаца. Приказ Верховного главнокомандующего, переданный по радио 28 августа в честь успехов моряков, был единственным за войну адресованным персонально флотоводцу. 29 августа Октябрьский предъявил ультиматум командующему румынской флотилией. Моряки овладели кораблями румынской речной флотилии. А 9 сентября приказ Верховного главнокомандующего воздавал должное маршалу Толбухину, адмиралу Октябрьскому и их подчиненным за взятие Варны и Бургаса – болгарских портов. Германские моряки, лишившись баз, 9–10 сентября затопили свои корабли у берегов Болгарии[372].
    Одновременно предпринимали меры для восстановления Севастополя – города и военно-морской базы. 5 ноября 1944 года в главную базу возвратился флот. На мачте линкора «Севастополь» развевался флаг командующего флотом.
    В конце декабря Октябрьский заболел, ему сделали сложную операцию. Только в конце февраля он смог писать, лежа в постели ялтинского санатория Черноморского флота. Здесь он узнал о Ялтинской конференции и удивлялся, почему Сталин не побывал на флоте[373].
    15 апреля впервые после болезни адмирал прилетел в Москву на сессию Верховного Совета. Сессия рассматривала бюджет на 1945 год. Пользуясь случаем, Октябрьский направил докладную записку Сталину с просьбами о помощи в восстановлении главной базы, города Севастополя, и награждении Черноморского флота и города-героя к годовщине освобождения – 9 мая 1945 года. В мае командующего вызвали в Москву: рассматривали планы восстановления Севастополя. Осенью 1945 года Октябрьского беспокоили проблемы топлива для отопления города Севастополя, медленная работа по восстановлению главной базы. Из-за слабой ремонтной базы срывалась подготовка эскадры к летней кампании. В январе 1946 года адмирал провел совещание флагманов по итогам учебного года и послал в Москву на утверждение схему флота мирного времени; он считал необходимым создать бригаду десантных кораблей. В феврале он добивался награждения флота орденом и присвоения звания Героя Советского Союза вице-адмиралам В.Г. Фадееву, С.Г. Горшкову, генерал-полковнику В.В. Ермаченкову, генерал-лейтенанту П.А. Моргунову и генерал-майору Е.И. Жидилову[374].
    В записях этого времени – критические нотки. Пришлось наспех за два месяца подготовить отчет о деятельности Черноморского флота в годы войны, а надо бы гораздо больше времени. Упразднение Наркомата ВМФ и создание Наркомата Вооруженных сил СССР во главе со Сталиным 26 февраля также удивляло. Адмирал писал: «Но дальше пока не ясно, что будет за организация ВМС страны. По логике, должны быть назначены главнокомандующие: сухопутных, морских, воздушных сил, а вот Наркомат ВМФ не нужно было бы упразднять (оставить как министерство), который должен бы возглавить кораблестроение, вооружение, ремонт, снабжение, комплектование, расквартирование и т. д. и т. п.». Октябрьский обсуждал реорганизацию с другими флотоводцами и намеревался высказать свое мнение, если бы их собрали Сталин или Жданов: «Я не «американский наблюдатель», а адмирал советский, и так же, как мои товарищи флотские, несу перед советским народом, перед правительством ответственность за флот, его судьбу, его состояние»[375].
    В послевоенные годы Октябрьский занимался не только проблемами восстановления Черноморского флота.
    5 июня 1946 года его назначили членом Высшего военного совета Вооруженных сил страны (оставив во главе флота). Летом 1946 года командующий на крейсере «Ворошилов», выйдя из Севастополя, обходил порты кавказского побережья. 16 июня он записал в дневнике, что крейсер износился за пять лет, требует ремонта и чистки.
    28 июня Октябрьский отмечал: «Эти 25 суток плавания для меня – сущая пытка. Столько недоработок, серость, отсутствие смекалки, выучки, опыта, умения! Измучился, но результат есть. И корабли, и походный штаб сильно выросли, служба стала более слаженной»[376].
    Осенью 1946 года Октябрьский прибыл в Москву и честно доложил Булганину и Василевскому о нуждах флота и хаосе в корабельном и береговом составе. Вскоре пришло указание Н.Г. Кузнецова доложить, что из кораблей законсервировать, что передать гражданским. Так как заводы Министерства судостроительной промышленности не справлялись с ремонтом, то средний и даже капитальный ремонт приходилось делать на флоте.
    Приходилось заниматься городом: организовывать милиционеров, автобусы, жилье и т. п.
    Узнав о том, что СССР получит часть флота Италии, адмирал не был в восторге:
    «Самое главное, если все это – побитое, разбитое, плохое, будет одно мучение. Ремонтная база и так слабая, да если еще такое пополнение – заплачешь! Сейчас у нас невероятная бедность, начиная с флагов (нет флагов) и кончая тросами, не говоря уж о красках. Ничего нет. Нет красок, нечем корабли красить, а еще придет целая эскадра. Хорошо и плохо.
    Вот, черт возьми, какие трудности после войны. Ну ничего, пусть дают, справимся, а через годик-два совсем заживем»[377].
    Моряку удавалось добиваться, чтобы опыт войны был учтен кораблестроителями. В январе 1947 года Октябрьский участвовал на совещании в Москве, посвященном кораблестроению. Он считал, что проекты недостаточно учитывают опыт войны: слаба зенитная артиллерия, мореходные качества, мал район плавания. Часть его предложений, особенно по торпедным катерам, морским охотникам и тральщикам, была принята. 17 января на заседании Высшего военного совета после выступления Сталина об изменении командного состава со времен Гражданской войны было решено оставить Военные советы как совещательные органы при командующих-единоначальниках. После споров на совещании у Булганина Октябрьскому удалось отстоять свое мнение о необходимости командиров и их управлений во всех базах[378].
    Приходилось не только учить, но и самому учиться, что видно из дневника. 12 мая 1947 года адмирал на рейде Бельбек записал: «Обложился уставами, наставлениями, правилами, изучаю. Времени прошло не так много, но отстал, кое-что забыл, приходится вспоминать, в том числе новые ППС. Век живи – век учись». Через 4 дня он продолжал: «16 мая. Продолжаю отработку задач флота на рейде Бельбек. Недочетов очень много: флагманы, командиры кораблей хотят бежать вперед, скорее отрабатывать задачи, а я их все время удерживаю, так как очень слаба одиночная подготовка и бойца и корабля». 21 июня на рейде Поти Октябрьский отмечал: «С сегодняшнего дня начинается второй сбор флота в этом году. Неизвестно, как он пройдет. Маловато горючего. Надо плавать. Переход показал, что корабли все сырые, личный состав не обучен, а стоя на якоре, корабль к бою не подготовишь»[379].
    В августе 1947 года, воспользовавшись походом Сталина из Ливадии в Сочи на крейсере «Молотов», Октябрьский высказал свои мысли по увеличению зенитного вооружения и дальности плавания кораблей. После разговора о проблемах ремонта Сталин принял решение придержать постройку новых кораблей, чтобы привести в порядок корабли существующие, поддержал предложение создать на флоте оперативное соединение подводных лодок с командующим и штабом. Уже в сентябре начала прибывать обещанная флоту помощь. Командующий записывал: «Техническое состояние флота понемногу начинает поправляться, наращиваем силы. Остается тяжелым быт: квартиры, казармы, склады – вот гвоздь вопроса»[380].
    Даже в адмиральских чинах Октябрьский оставался близок к матросам. Один из сослуживцев вспоминал: «Мы уже знали: если командующий пришел на корабль, значит, прежде всего куда? – на бак, побеседовать с матросами». Сам флагман, как только военные проблемы отошли, занялся личным составом поближе. Он записывал в дневнике во время рейдовых сборов в июне 1946 года:
    «Занялся разбором беспорядка на корабле. И пришел к выводу, что здесь мы на уровне Станюковича. Как сто лет назад жили на корабле, так и сейчас, но лишь с той разницей не в нашу пользу, что тогда матрос больше имел свободного времени.
    В самом деле, какие произошли изменения, сдвиги в наличии на корабле техники! А в распорядке дня, в повседневном расписании жизни на корабле это отразилось своеобразно. Надо пересмотреть коренным образом загрузку матроса, как живет матрос, как проводит суточное время, как он используется в течение 16 часов в сутки… Думаю заняться этим»[381].
    Немало в дневнике записей по подбору кадров: «Командующего флотом не так просто вырастить. Надо людей проверять вначале на соединениях (в армии – на армиях, у нас – на эскадре, флотилии), а потом выдвигать на флот»; «…правильная расстановка людей, удачное назначение – это успех дела. Я не так часто меняю людей, но очень много времени уделяю подбору, прежде чем решиться произвести назначение»[382].
    Командующий сетовал, что ценных работников забирают в Москву, но отмечал: «Вообще-то я не особенно обескуражен этим. Буду выдвигать молодежь». Он был рад, что ему наконец утвердили начальником штаба Басистого, а командующим эскадрой – С.Г. Горшкова. О последнем адмирал писал, что это – «будущий флотоводец»[383].
    Поэт Николай Полотай называл Октябрьского добродушным и веселым человеком. И действительно, адмирал не любил скучных людей. Он не утвердил кандидатуру на повышение сухаря, который за всю войну не улыбнулся, и говорил: «Ну, куда такого! Кому он поднимет дух? Перед боем матросам нужно сказать крепкое слово, да еще посолить ядреной шуткой, без которой, извините, на войне нельзя. Уместна и простая шутка, а чаще злая, чтобы сразу, как искра, запалила всех. Нет, нет, на флоте без шутки нельзя»[384].
    Относясь ответственно к своему высокому положению, адмирал был непримирим к бюрократам, трусам, лодырям. Он уважал порядок на флоте и писал как-то: «Особо жму на дисциплину. А как хорошо, когда во всем порядок, люди подтянуты, бодры, когда рейдовые катера и шлюпки – эти визитные карточки кораблей – в образцовом порядке». Но нередко, обнаружив недостатки, он вспыхивал гневом и обрушивался на виновных с разносами. Адмирал сам понимал свою вспыльчивость и писал другу: «Ты же знаешь мой горячий характер, знаешь, что я за все болею. Черт знает, лучше бы не иметь такого характера». Однако, убедившись в своей неправоте, моряк был способен извиниться перед младшим по чину и должности[385].
    Адмирал много покупал книг и почти все прочел. Читал он серьезно и, когда увидел, что молодой адъютант буквально глотает книги, порекомендовал читать более вдумчиво.
    Летом 1948 года Октябрьскому предложили стать первым заместителем И.С. Юмашева, возглавлявшего Военно-морской флот СССР. Флотоводец был не в восторге: не хотелось оставлять флот. Даже место для домика, в котором жил, адмирал выбрал так, чтобы из окон видеть бухту и корабли. Он записывал: «Ничего мне не нужно до конца моих дней, только находиться на флоте, на кораблях, в море». Впервые за свою жизнь в июле 1947 года моряк получил выговор главкома за то, что слишком много времени находится в море. Он просил министра Вооруженных сил СССР H.A. Булганина оставить его на год-полтора на Черном море, чтобы завершить приведение Черноморского флота в порядок. Однако в командовании происходили большие перестановки, и просьбу не уважили. Адмирал записал в дневнике: «Мое дело – матросское: есть переезжать в Москву». И чуть позднее, после прощального ужина с сослуживцами: «Ужасно тяжело мне уезжать с ЧФ! Такое самочувствие, как будто от меня оторвали кусок живой моей ткани»[386].
    С ноября 1948 по январь 1951 года Октябрьский – первый заместитель главнокомандующего ВМФ[387].
    В первые дни он чувствовал себя не на месте: «…не могу свыкнуться с этой обстановкой, а главное – чувствую, что силы пропадают, как их применить – не знаю, еще не найду себе места, как-то не получается пока».
    В январе адмирал продолжал изучать положение на флоте и готовился доложить обстановку министру. Он добился, чтобы всем заместителям предоставляли по два вечера в неделю для спокойной работы дома, и сам этим пользовался, хотя его и могли вызвать в любое время. У адмирала уже складывалось определенное представление о первоочередных задачах, которые следовало разрешать: «Много у меня созрело планов… Какие дела нужно решить! Вот перечень, далеко не полный: 1. Размещение центральных управлений и отделов в Москве. Жуть, убожество. 2. Расквартирование офицеров в Москве. Нет квартир, результат – неукомплектованный аппарат. 3. Нужно на базовое строительство, хотя бы за счет судостроения 130–150 миллионов руб. на 1949 год, чтобы не консервировать объекты по флотам, чтобы двигать базовое строительство, которое в ужасном состоянии. Воды котельной мы не можем дать кораблям. 4. Решить вопрос с пополнением флота рядовым составом, одновременно демобилизовав 1924–25 гг. 5. Нужно списать старые корабли – более 100 единиц. 6. Решить правовой вопрос, нельзя так жить! 7. Нужно решить вопрос о законсервированных единицах, они стареют, а главное, разрушаются. Кому польза? и т. д. Довольно!..»[388]
    Адмирала при участии в Московской партийной конференции неприятно поразило, что не было «никакой критики при полном отсутствии самокритики». Он отмечал «много хвастовства, взаимных поклонов и восхвалений».
    В эти годы союзникам возвращали корабли, полученные на время в годы войны. Прибывали на флоты бывшие итальянские корабли. Это добавляло проблем с ремонтом и базированием. Адмирал объезжал предприятия, порты Балтики, изучая военный опыт и сравнивая его с опытом черноморским. Работать приходилось 10–12 часов в сутки, засиживаясь за полночь, а заседания в Кремле затягивались до утра.
    На Черное море продолжало тянуть. 22 марта 1949 года моряк записал в дневник: «…Продолжаю «болеть» за черноморцев, всякую их неудачу, всякое замечание по их адресу воспринимаю еще как относящееся ко мне. Не так скоро оторвется эта пуповина, уж больно много вложено сил, энергии, опыта и здоровья в дело в/м флота юга нашей страны. Дорого стоит для меня ЧФ!»[389]
    24 января на заседании Высшего военного совета Министерства Вооруженных сил СССР Сталин высказался о том, что соединение армии и флота в одном министерстве ошибочно, ибо флоту уделяют недостаточно внимания. 26 февраля в печати появилось сообщение о создании Военно-морского министерства СССР. Октябрьскому в нем места не нашлось. Еще до того, 29 января, на заседании Высшего военного совета адмирал, невзирая на мнения начальников, высказывал свои предложения. В частности, когда Сталин спросил, почему ранее о недостатках не докладывали, он сообщил, что неоднократно докладывали и письменно и устно H.A. Булганину. Последнему это не понравилось. Когда в феврале 1950 года Октябрьский находился в отпуске, министр вызвал его, завел разговор о здоровье, посоветовал не выходить на службу, полечиться… Вскоре была ликвидирована должность первого зама, и адмирал остался не удел. 1 марта 1951 года он, вспоминая о том, что не раз критиковал Булганина по конкретным вопросам, отмечал: «…H.A. ожесточился против меня, а