Скачать fb2
По дороге в вечность

По дороге в вечность

Аннотация

    По дороге в вечность водоворот жизни может неожиданно захватить вас, особенно если вы бросили все и отправились по стране на поиски смысла жизни и самого себя.
    И этот водоворот соединил Кэмрин Беннетт и Эндрю Пэрриша. Кажется, что теперь, найдя смысл существования друг в друге, они навсегда будут вместе. Но в душе Кэмрин растет страх, она боится, что Эндрю, как и все близкие ей люди, покинет ее. Однако Эндрю уверен, его любви хватит на двоих, он никогда не покинет Кэмрин. И чтобы вырвать любимую из лап депрессии, он решает отправиться с ней в новое путешествие, полное надежды и страсти…
    Впервые на русском языке!


Дж. А. Редмирски По дороге в вечность

    Всем, в чьей жизни хотя бы раз был момент слабости. Ваша боль не будет вечной, поэтому не позволяйте ей погубить лучшее в вас
    J.A. Redmerski
    THE EDGE OF ALWAYS
    Copyright © 2013 by Jessica Redmerski
    This edition published by arrangement with Grand Central Publishing, New York, New York, USA
    All rights reserved
    © И. Иванов, перевод, 2014
    © ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014
    Издательство АЗБУКА®
    © Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru), 2014

Эндрю

Глава 1

    Если бы несколько месяцев назад, когда я валялся на больничной койке, мне сказали, что я не только останусь жив, но и обручусь с девушкой-ангелом, обладающей ядовитым язычком… я бы не поверил. Еще меньше я поверил бы, что стану отцом. Но именно так и случилось. Не только для меня. Для нас обоих. Мы с Кэмрин принимаем вызов мира, повернувшегося к нам… неожиданной стороной. События пошли вразрез с нашими планами. Вообще-то, события разворачиваются так, как мы их планируем. Но ни я, ни Кэмрин не стали бы ничего менять, даже если бы могли.
    Я люблю это кресло. Оно было любимым креслом моего отца, и только эту вещь из его наследства мне действительно хотелось получить. Конечно, помимо кресла, отец оставил приличную сумму денег. На какое-то время нам с Кэмрин хватит. Мне достался и отцовский «шевроле шевель», но кресло не только удобная мебель, но и хранитель сентиментальных воспоминаний. Кэмрин терпеть его не может, однако никогда не скажет, поскольку вещь перешла ко мне от отца. Я не упрекаю ее. Кресло старое, запашок от него не самый приятный. В обивке дыра – отец прожег сигаретой, еще пока не бросил курить. Я обещал Кэмрин купить какое-нибудь средство и почистить обивку. Это самое меньшее, что я могу сделать, но это я непременно сделаю. Куплю что-нибудь и почищу. Только сначала надо решить, где мы будем жить. Вариантов два: остаться в Галвестоне или переехать в Северную Каролину. Мне без разницы, но что-то подсказывает: о своем истинном желании Кэмрин помалкивает. Из-за меня.
    В ванной стихает шум воды, и через несколько секунд оттуда доносится громкое «баммм!». Стена усиливает звук. Я вскакиваю с кресла, телевизионный пульт летит на пол, я мчусь в ванную. По дороге больно ударяюсь лодыжкой о кофейный столик. Растяпа!
    – Что случилось? – ору я, распахивая дверь ванной.
    Кэмрин качает головой и улыбается, нагибаясь за феном. Это он приземлился на пол рядом с унитазом.
    Я облегченно перевожу дух.
    – Ты еще больше параноик, чем я, – смеется она.
    Кэмрин смотрит на мою лодыжку, которую я усиленно растираю. Кладет фен на стол, подходит ко мне и целует в уголок рта.
    – Похоже, не мне одной нужно проявлять осторожность в повседневной жизни, – улыбается она.
    Я обнимаю ее за плечи, притягиваю к себе, потом глажу по животу. Округлость едва заметна. Я думал, что к концу четвертого месяца Кэмрин будет похожа на детеныша бегемота. Впрочем, откуда мне знать, как выглядят беременные женщины?
    – Возможно, – отвечаю я и пытаюсь что-то сделать с покрасневшим лицом. – Наверное, ты это нарочно. Хотела проверить, быстро ли я прибегу на шум.
    Кэмрин целует мне второй уголок рта, а затем разворачивается во всю мощь, обрушивая на меня крепкий, убийственный поцелуй. Она прижимается ко мне своим мокрым обнаженным телом. Мне не сдержать стона. Снова обнимаю ее.
    Она подстроила ловушку, но мне хватает сил удержаться на самом краю.
    – Женщина, черт бы тебя побрал! Сними свои чары. Кэмрин улыбается.
    – А ты действительно хочешь, чтобы я их сняла? – спрашивает она, и ее улыбка превращается в издевку.
    Я жутко боюсь, когда Кэмрин вот так улыбается. Правильнее назвать ее улыбку гримасой. Как-то после разговора, во время которого она вот так улыбалась, у нас не было секса целых три дня. Самых жутких в моей жизни.
    – В общем-то, нет, – нервозным тоном отвечаю я. – Сейчас момент не очень подходящий. Нам через тридцать минут ехать к твоему врачу.
    Я надеюсь, что желание сохранится у Кэмрин на протяжении всего срока беременности. Наслушался жутких историй про беременных женщин. Поначалу они ненасытны в сексе, зато потом, когда живот уже выпирает, к ним не подступиться. От одного прикосновения они превращаются в огнедышащих драконш.
    Целых тридцать минут. Черт, я бы успел быстренько разложить ее на столе…
    Кэмрин мило улыбается, сдергивает полотенце, наброшенное на карниз душевой занавески, и начинает вытираться.
    – Буду готова через десять минут, – говорит она, выпроваживая меня из ванной. – Не забудь полить Джорджию. Кстати, ты нашел свой телефон?
    – Нет еще.
    Я выхожу из ванной, но на самом пороге оборачиваюсь и с сексуально-обворожительной улыбкой добавляю:
    – Слушай, а мы могли бы…
    Она захлопывает дверь перед самым моим носом. Посмеиваюсь, иду собираться.
    Я ношусь по квартире, разыскивая ключи. Заглядываю под подушки, ищу в других, не менее странных местах и наконец обнаруживаю их на кухонном столе, под кипой рекламных газет и буклетов. Останавливаюсь, потом вижу клочок бумажки и зажимаю его в пальцах. Кэмрин не позволит мне выкинуть эту бумажку. На ней написан мой адрес. С этого клочка она диктовала его оператору службы 911 тем злополучным утром, когда у нее на глазах со мной случился припадок. Ей кажется, что бумажка помогла спасти мне жизнь. На самом деле бумажка помогла Кэмрин понять, что же со мной происходит. А в том припадке не было ничего пугающего. Они случались у меня несколько раз. Самое паршивое, что тот произошел в новоорлеанском отеле, перед тем, как мы стали жить вместе. Когда потом я все рассказал ей, сами понимаете, она не обрадовалась.
    Кэмрин постоянно боится, что опухоль может возникнуть снова. Мне кажется, такая перспектива пугает ее больше, чем меня самого.
    Если такое случится, значит так тому и быть. Мы вместе пройдем через все трудности. Мы всегда и через все будем проходить вместе.
    – Детка, нам пора! – кричу я ей из гостиной.
    Кэмрин выходит из спальни, нарядившись в облегающие джинсы и такую же футболку. Боже, она опять надела туфли на высоком каблуке. Ну зачем беременной женщине высокий каблук?
    – Ты собираешься сдавливать ее крошечную черепушку, запихивая живот в эти джинсы, – качаю я головой.
    – Нет, я вовсе не собираюсь сдавливать ни ее, ни его черепушку, – парирует Кэмрин. Хватает с дивана свою сумку и вешает на плечо. – Очень уж ты уверен в себе. Поживем – увидим.
    Она берет меня за руку. Мы выходим из квартиры, и я со всей силой захлопываю входную дверь, щелкая замком.
    – Я знаю: у нас родится девочка, – убежденно заявляю я.
    – Хочешь, заключим пари? – Кэмрин смотрит на меня и улыбается.
    На улице ноябрь, но довольно теплый. Мы доходим до машины. Открываю заднюю дверцу, помогаю Кэмрин забраться внутрь и спрашиваю:
    – Какое именно? Ты знаешь, я обожаю заключать пари.
    Кэмрин устраивается на сиденье. Я обегаю вокруг машины, открываю другую дверь и тоже забираюсь внутрь. Мои руки лежат на рулевом колесе. Я не тороплюсь заводить двигатель. Поворачиваюсь и жду ответа Кэмрин.
    Она улыбается, слегка закусывает нижнюю губу и погружается в недолгие раздумья. Ее длинные светлые волосы разметаны по плечам, а синие глаза азартно сверкают.
    – Поскольку ты у нас непрошибаемо уверенный, – наконец изрекает она, – вот ты и придумывай пари. А я либо соглашусь, либо нет. – Она вдруг умолкает, потом сердито грозит мне пальцем. – Но ничего сексуального. По-моему, эту сферу ты и так успешно освоил. Я кое-что придумала… – Кэмрин энергично крутит ладонью перед собственным носом. – Не знаю… что-нибудь смелое или значительное.
    Хммм. Я в тупике. Вставляю ключ зажигания и, прежде чем его повернуть, говорю:
    – Хорошо. Если родится девочка, я выберу ей имя.
    На моем лице сдержанная, но гордая улыбка.
    – Такое пари мне не нравится. – Кэмрин слегка морщит лоб и задирает подбородок. – Тебе не кажется, что имя ребенку должны выбирать оба родителя?
    – Конечно. Но разве ты не доверяешь мне?
    – Что ты… – помедлив, отвечает она. – Я тебе доверяю, но…
    – Но не настолько, чтобы предоставить мне выбор имени для ребенка? – Я вопросительно изгибаю бровь, хотя на самом деле собираюсь запудрить ей мозги. От моего взгляда Кэмрин становится неуютно. – Ты не договорила, – продолжаю давить я.
    – И как ты собрался назвать нашу дочку? – Кэмрин скрещивает руки на груди.
    – А почему ты думаешь, что я уже его придумал?
    Я поворачиваю ключ зажигания, и «шевель» оживает.
    – Только не отнекивайся. – Кэмрин хмыкает и искоса смотрит на меня. – Ты наверняка уже выбрал имя, иначе не говорил бы с такой уверенностью, что родится девочка, и не подбивал бы меня на пари. Особенно накануне УЗИ.
    Я, пряча улыбку, разворачиваю машину.
    – Лили, – изрекаю я и краешком глаза ловлю выражение лица Кэмрин. Мы выезжаем со стоянки. – Лили Мэрибет Пэрриш.
    Улыбка трогает уголки ее губ.
    – А ты знаешь, мне нравится, – говорит Кэмрин, и ее улыбка становится все шире и шире. – Признаюсь, меня слегка удивляет твой выбор. Почему Лили?
    – Просто так. Приятно звучит.
    Мой ответ не убедил Кэмрин. Она смотрит на меня с игривым прищуром.
    – Я правду тебе сказал, – добавляю я с легким смешком. – Я озадачился выбором имени с тех самых пор, как ты сказала, что беременна.
    – И ты все это время думал об именах?
    Кэмрин удивлена, но мои слова явно пришлись ей по вкусу.
    – Да. – Тем не менее я краснею. – Но я думал только о женских именах. Хорошего мужского имени не выбрал. Ничего страшного, у нас в запасе еще несколько месяцев.
    Кэмрин смотрит на меня с сияющим видом. Уж не знаю, какие мысли теснятся в ее голове, однако чем дольше она на меня взирает, тем сильнее краснеет моя физиономия.
    – Что еще? – нервно рассмеявшись, спрашиваю я.
    Кэмрин наклоняется вперед, потом обхватывает мой подбородок пальцами и поворачивает мою голову.
    – Боже, до чего я тебя люблю, – шепчет она.
    Через мгновение я улыбаюсь до ушей:
    – Я тоже тебя люблю. А теперь пристегнись.
    Кэмрин щелкает пряжкой ремня.
    По пути в клинику мы безотрывно смотрим на автомобильные часы. Остается восемь минут. Пять. Три. Думаю, что нас обоих берет некоторая оторопь. Выворачиваю на стоянку. Совсем скоро мы точно узнаем, кого нам ждать – сына или дочь. Первый сеанс ультразвуковой диагностики.
* * *
    – Это ожидание меня доконает, – прислонившись к моему плечу, шепчет Кэмрин.
    Ощущение странное. Мы сидим в приемной, окруженные беременными женщинами. Я немного напуган и стараюсь не смотреть на этих цыпочек. У некоторых из них сердитые лица. Здесь есть журналы, чтобы скоротать время. В том числе и мужские. Кажется, номер один и тот же, поскольку на обложках – снимок удалого парня, поймавшего здоровенную рыбину. Свою добычу он держит на весу, запихнув большой палец в рыбью пасть. Делаю вид, что читаю статью.
    – Мы тут сидим меньше десяти минут, – шепотом отвечаю я Кэмрин и ободряюще провожу по ее ляжке.
    Журнал сползает мне на колени.
    – Знаю, – говорит она. – Это нервное.
    Беру ее за руку, и тут из боковой двери выходит медсестра в форменной одежде розового цвета и называет фамилию Кэмрин. Мы оба встаем и идем в кабинет.
    Сажусь у стены. Кэмрин раздевается, затем надевает больничный халат. Я поддразниваю ее, говоря, что халат очень эротичен и позволяет любоваться ее задницей. Кэмрин делает вид, что оскорбилась, но ее выдают покрасневшие щеки. Мы сидим и ждем, теперь в кабинете. Медсестра уходит. Через какое-то время появляется другая. Наверное, она и будет проводить УЗИ. Начинает мыть руки.
    – Вы перед приездом сюда выпили достаточно воды? – поздоровавшись, спрашивает медсестра.
    – Да, мэм, – отвечает Кэмрин.
    Чувствую: она боится. Я знаю, чего именно: вдруг диагностика выявит у нашего малыша какие-то нарушения? Пытаюсь ободрить Кэмрин, говорю, что все будет замечательно, но это не уменьшает ее тревог.
    Теперь мы находимся в разных концах кабинета. Кэмрин поглядывает на меня. Я не могу сидеть спокойно. Встаю и подхожу к ней. Медсестра не требует от меня вернуться на место. Она задает Кэмрин вопрос за вопросом, неторопливо надевая медицинские перчатки. Помогаю отвечать, поскольку волнение Кэмрин нарастает с каждой секундой. Она говорит односложно, с паузами. Стискиваю ее руку, пытаясь хоть как-то успокоить.
    Медсестра покрывает живот Кэмрин гелем. Моя подруга делает глубокий вдох.
    – Надо же, какая забавная у вас татуировка, – говорит медсестра. – Прямо на ребрах. Представляю, чего она вам стоила. Наверное, изображение имеет для вас особый смысл.
    – Да, вы правы, – отвечает Кэмрин и с улыбкой смотрит на меня. – Исключительный смысл. Здесь изображен Орфей, но это лишь половина композиции. Вторая половина, Эвридика, – на теле Эндрю. Это долгая история.
    Я с гордостью поднимаю рубашку и показываю медсестре Эвридику.
    – Обворожительно, – бормочет та, поочередно глядя на наши татуировки. – Не каждый день такое увидишь.
    Она возвращается к своим обязанностям. Водя датчиком по липкому от геля животу Кэмрин, показывает на мониторе головку плода, локоток и другие части тела. Чувствую, как хватка Кэмрин постепенно ослабевает. Медсестра без умолку болтает и смеется, говоря, что «все выглядит очень даже хорошо». С лица Кэмрин исчезает нервозность. Теперь она спокойна и счастлива. Я тоже улыбаюсь.
    – Значит, вы говорите, беспокоиться не о чем? – спрашивает Кэмрин. – Вы полностью уверены?
    – Да. – Медсестра кивает и бросает взгляд на меня. – Пока что я не вижу никаких оснований для беспокойства. Развитие плода идет так, как и должно быть. Движения в норме. Сердечные сокращения тоже. Думаю, вы можете расслабиться.
    Кэмрин смотрит на меня. Я чувствую: мы думаем об одном и том же.
    Убеждаюсь в этом, когда медсестра спрашивает:
    – Насколько я понимаю, вам не терпится узнать пол ребенка?
    Мы с Кэмрин переглядываемся. Какая же она красивая! Мне до сих пор не верится, что она – моя женщина и носит моего ребенка.
    – Я соглашаюсь на твое пари, – вдруг говорит Кэмрин, застигнув меня врасплох.
    Она весело улыбается, стискивает мою руку. Мы оба смотрим на медсестру.
    – Да, – отвечает медсестре Кэмрин. – Если сейчас это возможно.
    Медсестра передвигает датчик в нужное положение, еще раз вглядывается в экран монитора:
    – Вообще-то, говорить об этом пока еще рано, но… я вижу девочку. Следующий сеанс у вас будет недель через двадцать. Тогда мы официально объявим пол ребенка.

Кэмрин

Глава 2

    Сомневаюсь, что я когда-нибудь видела у Эндрю такую улыбку. Честное слово, сомневаюсь. Ну, может, тогда, в Новом Орлеане, в тот вечер, когда мы вместе пели и он так гордился мной. Только вряд ли его тогдашние улыбки сравнятся с той, что я вижу сейчас. У меня сердце готово выпрыгнуть наружу, особенно от реакции Эндрю. Теперь я понимаю, до чего же ему хотелось, чтобы у нас родилась девочка. Могу поклясться: он сейчас изо всех сил сдерживается, стараясь не показывать медсестре своих бурных чувств. И мне тоже.
    Меня никогда особо не волновало, будет у нас девочка или мальчик. Я рассуждаю как любая будущая мать, которая хочет, чтобы ее ребенок родился здоровым. Только не думайте, что для Эндрю пол ребенка важнее здоровья. Ему важно то и другое.
    Он склоняется ко мне и слегка целует в губы. Его светло-зеленые глаза лучатся добротой.
    – Значит, Лили, – соглашаюсь я и награждаю его ответным поцелуем, проводя пальцем по коротким каштановым волосам.
    – Прекрасное имя, – замечает медсестра, убирая датчик. – Но советую вам на всякий случай выбрать вариант и для мальчика.
    – Если ваш сканер не обнаружил у нашей малютки крошечной штучки между ног, значит у нас точно родится девочка, – вдруг говорит Эндрю, обращаясь к медсестре.
    Меня душит смех. Я креплюсь и поглядываю на медсестру. Что еще забавнее – Эндрю произносит эти слова вполне серьезно. Заметив мое удивление, он выгибает шею и наслаждается произведенным эффектом.
    После клиники мы несколько часов болтаемся по магазинам. Нам обоим было не преодолеть это искушение. Мы и прежде покупали кое-что из детских вещей, но не много. Не было уверенности, какой цвет предпочесть: голубой или розовый. Компромиссный вариант – желтый, но не хотелось «желтить» всю детскую. И хотя вероятность рождения мальчика по-прежнему сохраняется, убежденность Эндрю в грядущем появлении дочки стала еще крепче. Я иду у него на поводу и убеждаю себя: да, у нас родится девочка. Однако Эндрю сдерживает мою шопинговую активность.
    – Да. Но кое-что мы можем купить и сейчас, – говорю я, бросая в тележку новую добычу.
    Эндрю смотрит на тележку, потом на меня и задумчиво покусывает губы:
    – Детка, по-моему, ты исчерпала лимит.
    Он прав. Я и так набрала почти на девяносто долларов. Впрочем, волноваться не о чем: если родится мальчик, их можно будет обменять.
    После магазинов мы заезжаем к матери Эндрю, чтобы сообщить ей новости.
    – Я так рада за тебя! – восклицает Марна, обнимая меня. – Правда, я была уверена, что родится мальчик!
    Не возражаю и осторожно выпутываюсь из ее объятий. Вместе с Эндрю усаживаемся за кухонный стол. Марна идет к холодильнику, достает кувшин с холодным чаем и наливает нам.
    – «Детский душ» мы устроим в феврале, – сообщает Марна, склонившись над разделочным столом. – Я уже все распланировала. Тебе всего лишь нужно появиться, – добавляет она, улыбаясь.
    – Спасибо, – говорю я.
    Марна подвигает нам стаканы с чаем, затем усаживается напротив.
    Я сильно скучаю по дому, хотя и здесь не чувствую себя чужой. Марна мне как вторая мать. У меня до сих пор не хватает духу признаться Эндрю, как я скучаю по своей маме и по Натали. Мне нужно женское общество. Можно любить самого потрясающего парня на планете (мой случай) и все равно тосковать по подругам. Там, где мы сейчас живем, единственная моя сверстница – это Алана. Они с мужем занимают квартиру наверху. Но общения с ней у меня не получается. Несколько раз она звонила, предлагала куда-нибудь сходить. Я врала ей, придумывая отговорки. Больше она не звонит. Думаю, вряд ли мы подружимся.
    На самом деле эта скрытая грусть, тоска по дому и все остальное – следствия моей беременности. Гормональный фон взбаламучен. И еще, как мне кажется, это связано с моим диким беспокойством. Я беспокоюсь из-за всего. Нет, я и раньше беспокоилась, еще до встречи с Эндрю. Мне это свойственно. Но когда я забеременела, все мои тревоги и страхи умножились. Будет ли здоров ребенок? Стану ли я хорошей матерью? Не испортила ли я себе жизнь тем, что… Ну вот, опять по тому же кругу. Черт, какая же я ужасная особа. Стоит только этой мысли залезть ко мне в голову, следом меня начинает грызть совесть. Я люблю нашего ребенка. Даже если бы я и могла, то ничего не стала бы менять, и все же… И все же мне не отделаться от этой проклятой мысли: а не поторопилась ли я… не поторопились ли мы оба становиться родителями?
    – Кэмрин! – Голос Эндрю извлекает меня из потока мыслей. – Ты хорошо себя чувствуешь?
    – Да. – Я натягиваю убедительную улыбку. – Со мной все нормально. Просто задумалась… Знаешь, я бы предпочла не розовый, а сиреневый.
    – Главное, у нас уже есть имя, – говорит Эндрю. – А цвета можешь выбирать любые.
    – Вы что, уже выбрали малютке имя? – Услышав это, явно заинтригованная Марна отставляет стакан.
    – Лили Мэрибет. – Эндрю кивает. – Второе имя Кэмрин – Мэрибет. Пусть наша дочь носит имя своей матери.
    Боже мой. У меня сейчас сердце растает. Я не заслуживаю такого парня.
    Марна сияет от счастья. На ее лице целая гамма всех мыслимых эмоций. Ее сын не только победил смертельно опасную болезнь и выздоровел; он сделал ее бабушкой.
    – Какое чудесное имя! – восклицает Марна. – Я думала, первых внуков мне подарят Эйдан и Мишель, однако жизнь полна сюрпризов.
    Эндрю улавливает в словах матери скрытые интонации, недоступные мне.
    – Как у них дела? – спрашивает он, отхлебывая чай.
    – Строят семейную жизнь. Не помню пары, у кого бы все было гладко, без трудностей и борьбы. А они уже давно вместе.
    – Сколько лет? – спрашиваю я.
    – Они поженились пять лет назад, – отвечает Марна. – А вместе живут, кажется, лет девять. – Она кивает, довольная состоянием своей памяти.
    – Наверное, это все из-за Эйдана, – замечает Эндрю. – На месте женщины я бы за такого не вышел, – со смехом добавляет он.
    – Пожалуй, это было бы странно, – говорю я, состроив ему рожу.
    – Мишель не сможет организовать этот праздник, – продолжает Марна. – В декабре у нее несколько конференций, которые никак нельзя пропустить. И потом, невозможно согласовать время проведения праздника с ее графиком. Особенно теперь, когда она так далеко отсюда. Надеюсь, она компенсирует это подарками. – Марна снова улыбается мне.
    Я тоже улыбаюсь, но мои мысли опять разбредаются, и мне ничего не сделать с ними. Сейчас меня занимают недавние слова Марны. Получается, все знакомые ей семейные пары непременно проходили через трудности и «борьбу сторон». Мои притихшие волнения оживают.
    – Кэмрин, если не ошибаюсь, твой день рождения – восьмого декабря? – спрашивает Марна.
    Мне надо включиться. Это занимает несколько секунд.
    – А-а, да. Великая дата. Двадцать один год.
    – В таком случае нужно подумать и о праздновании твоего дня рождения.
    – Зачем? Не надо ничего устраивать.
    Она отмахивается от моей просьбы, как от детской глупости. Эндрю не вмешивается, а просто сидит и улыбается как идиот.
    Я сдаюсь. Марну не переспоришь.
    Через час мы уезжаем домой. Уже стемнело. Я ужасно устала: от магазинов и от клиники. Радостные волнения тоже утомляют.
    Лили. До сих пор не верю, что я стану матерью. Улыбаясь, я вхожу в гостиную. Моя сумка летит на кофейный столик, а сама я плюхаюсь на диван и сбрасываю туфли. Через пару минут Эндрю садится рядом и понимающе смотрит на меня. Я любуюсь его лицом.
    Я бы еще смогла одурачить Марну, но нечего и пытаться одурачить Эндрю.

Эндрю

Глава 3

    Притягиваю Кэмрин к себе и сажаю на колени. Мы сидим вместе; я обнимаю ее, упираясь подбородком в затылок. Ее что-то тревожит. Я это чувствую, но не решаюсь спросить о причинах.
    – В чем дело? – наконец спрашиваю я.
    Кэмрин поворачивает голову, смотрит мне в глаза.
    Ее собственные полны тревоги.
    – Я просто боюсь.
    – Чего?
    Она медлит с ответом. Ее взгляд блуждает по гостиной, потом упирается в пол.
    – Всего.
    – Кэмрин, ты можешь рассказать мне все. – Разворачиваю ее лицом к себе. – И ты знаешь об этом.
    Ее синие глаза наполняются слезами, но Кэмрин не дает им пролиться.
    – Я… Знаешь, я не хочу, чтобы у нас с тобой… чтобы мы дошли до того, до чего доходят большинство пар.
    Теперь я понимаю, чего она боится. Снова разворачиваю Кэмрин так, чтобы она сидела лицом ко мне.
    – Посмотри на меня, – прошу я, беря ее за руки. – Наша жизнь не будет похожа на жизнь большинства людей. Хочешь знать, откуда мне это известно?
    Кэмрин не отвечает, но мне и не нужно слышать ответ. Ей хочется, чтобы я продолжал. Слезинка все же скатывается на щеку. Я тут же ловлю ее большим пальцем и стираю со щеки.
    – Наша жизнь будет иной, поскольку мы оба осознаём, куда можно соскользнуть, и не допустим этого, – начинаю я. – Поскольку мы не просто так встретились в Канзасе, оказавшись в одном автобусе. Это была судьба. Мы оба знаем, чего хотим от жизни. Пусть не во всех подробностях, но тогда нам было бы скучно жить. Главное, мы знаем, в каком направлении мы не хотим двигаться. – Делаю паузу и продолжаю: – Мы и дальше сможем путешествовать по миру. Просто сделаем небольшой перерыв. А пока ждем, будем жить полноценной жизнью. Никакого идиотизма повседневности.
    Я вознагражден. На лице Кэмрин появляется робкая улыбка.
    – Но как мы избегнем «идиотизма повседневности»? – спрашивает она.
    Теперь она сидит, скрестив руки, и с нескрываемой иронией смотрит на меня.
    Передо мной прежняя, насмешливая умница Кэмрин, которую я знаю и люблю.
    – Если хочешь идти работать – пожалуйста. – Я быстро глажу ее по бедру. – Меня не волнует, будешь ли ты торговать гамбургерами или убирать навоз в зоопарке. Делай что хочешь. Но едва почувствуешь, что устала от своего занятия или оно начало тебя засасывать, становясь частью жизни, немедленно бросай. Если же тебе хочется сидеть дома и ничего не делать – это тоже твое право. Я уже говорил и повторю: я сумею о тебе позаботиться.
    Предвижу реакцию Кэмрин и морально уже готов. Так оно и есть. Кэмрин сердито урчит и принимается спорить:
    – Я ни за что не позволю себе бездельничать и растить задницу, сидя на твоей шее.
    Она просто бесподобна, когда вот так отстаивает свою независимость.
    – Я же не требую, чтобы ты сидела дома. Выбор за тобой, – говорю я, поднимая руки. – Я лишь хочу, чтобы ты усвоила одну простую вещь. Пока тебе интересно заниматься каким-то делом, меня не волнует, что это конкретно за дело.
    – Эндрю, а ты? Ты же не можешь сказать мне: «Не забивай себе голову „идиотизмом повседневности“» – и все взять на себя. Я не допущу, чтобы ты работал на износ, поскольку нам нужно растить ребенка. Так нечестно.
    – Кажется, нечто подобное ты сказала в первую ночь, когда моя голова застряла между твоих бедер. Разве тогда я сталкивался с трудностями?
    Кэмрин густо краснеет. Прошло уже столько времени, мы давно живем вместе, но я до сих пор могу вогнать ее в краску.
    Я осторожно беру ее лицо в ладони, притягиваю к себе и целую:
    – Пока у меня есть ты, Лили и музыка, мне больше ничего не надо.
    По ее щеке скатывается вторая слезинка, но теперь Кэмрин улыбается.
    – Обещаешь? – спрашивает она.
    – Да, обещаю, – решительным тоном отвечаю я и крепко стискиваю ее руки.
    Убрав с лица серьезность, снова улыбаюсь Кэмрин.
    – Прости меня. – Она сокрушенно выдыхает. – Сама не знаю, что со мной. То я целый день улыбаюсь и вижу жизнь в радужном свете. И вдруг, без всяких причин, на ровном месте, такая грусть накатит, хоть в голос реви.
    – Немотивированные перепады настроения. – Я тихонько посмеиваюсь. – Я к ним привык.
    Кэмрин приоткрывает рот и смеется вместе со мной.
    – Эти перепады можно назвать и по-другому. Я… – Она вдруг умолкает. – Слышишь?
    Кэмрин щурится и вертит головой, пытаясь определить источник звука. Я слышу, но притворяюсь, что нет.
    – Потрясающе. Только не говори мне, что беременность провоцирует шизофрению.
    Кэмрин легонько толкает меня в грудь и слезает с колен.
    – Да это же твой мобильник! – Она обходит диван сзади. – Я думала, аккумулятор сел.
    «Нет, – мысленно отвечаю я. – Я просто отключил звук и спрятал телефон, чтобы ты так думала… Мне казалось, что я отключил звук».
    – По-моему, ты сидишь на своем мобильнике и даже не чувствуешь, – говорит Кэмрин.
    Я встаю и разыгрываю дурацкую комедию с поисками мобильника, сдвигая диванные подушки. Наконец я извлекаю телефон и вижу на дисплее картинку номера Натали. Вместо ее физиономии я поместил морду гиены, что вполне соответствует ее натуре. Потом глупо пялюсь на дисплей. М-да, вляпался. Как теперь все это разрулить?
    Заметив имя Натали, Кэмрин тянется к мобильнику.
    – С каких это пор Натали начала тебе звонить? – спрашивает она, выхватывая аппарат из моей руки.
    На ее лице – ни следа ревности. Она улыбается.
    Нервно чешу в затылке, стараясь не глядеть на Кэмрин. Одновременно пытаюсь отобрать у нее телефон.
    – Не отдам, не отдам! – смеется она, пятясь от дивана.
    – Отдай мобильник!
    Кэмрин дразнит меня и отступает еще на шаг. Я перемахиваю через спинку дивана и подбегаю к ней.
    – Осторожно! – кричит она, выставляя другую руку. – Я беременна, а ты своими неуклюжими движениями можешь меня покалечить!
    Кэмрин ухмыляется. Умеет же она разыгрывать роль хрупкой и беззащитной девочки. Ей бы обольстительных злодеек играть.
    Не переставая ухмыляться, она нажимает зеленую кнопку и подносит телефон к уху.
    Я сдаюсь. Глупо возмущаться, когда попал в дурацкое положение.
    – Привет, Натали, – говорит Кэмрин, игриво поглядывая на меня. – Ты что же, тайком встречаешься с моим парнем?
    Натали что-то отвечает. Кэмрин качает головой, словно ответ ее не волнует. Очевидно, она знает, как в действительности обстоит дело, или догадывается. Кэмрин знает, что я никогда бы не стал ей изменять, и уж особенно с ее лучшей подругой. Натали – симпатичная девчонка, но связаться с ней – это как сесть в поезд, зная, что где-то он обязательно сойдет с рельсов.
    Кэмрин включает громкую связь.
    – А ну-ка, выкладывайте оба, – требует она.
    – Понимаешь… Тут, в общем… – мямлит Натали, прячась за междометия.
    – В первый раз Натали не находит слов. Я шокирована! – Кэмрин вопросительно смотрит на меня.
    – Эндрю, прости, пожалуйста! – доносится из динамика.
    – Это не твоя вина, – говорю я. – Я забыл выключить звук.
    Кэмрин нетерпеливо кашляет.
    – Я собирался сделать сюрприз, – признаюсь я.
    – Да! Клянусь, у нас с ним ничего не было!
    Я отчаянно цепляюсь за слова Натали. Кэмрин из последних сил сдерживает смех. Нужно знать Кэмрин: она никогда не упустит возможности помучить тех, кого любит. Правда, никакого злого умысла у нее нет. Намерения самые невинные.
    – Нэт, я тебе не верю, – серьезным тоном говорит она.
    – Почему? – спрашивает ошеломленная Натали.
    – И давно это у вас длится? – продолжает Кэмрин, разыгрывая убедительный спектакль. Подойдя к кофейному столику, она кладет туда мобильник и встает рядом, скрестив руки на груди.
    – Нэт, я поняла.
    К счастью, Кэмрин обрывает этот словесный поток, иначе Натали, чего доброго, выложит всю историю своей интимной жизни.
    – Ты действительно поняла? – осторожно спрашивает Натали.
    Она сбита с толку, что меня ничуть не удивляет.
    Кэмрин вновь берет мобильник, показывает мне и шепчет: «Серьезно?» Вопрос касается картинки с гиеной.
    Я пожимаю плечами.
    – И все-таки что это значит?
    Вопрос Кэмрин адресован нам обоим. Время шуток прошло. Она действительно хочет знать.
    – Кэмрин, – начинаю я, подходя к ней. – Я знаю, как ты скучаешь по дому. Пару недель назад я взял из твоего мобильника номер Натали и решил ей позвонить.
    Кэмрин недоверчиво щурится. Беру ее за руку и веду к дивану.
    – Да. Эндрю звонил мне и сообщил дату твоей УЗИ-диагностики на случай, если я захочу… – Натали умолкает, предоставляя мне раскрывать подробности несостоявшегося сюрприза.
    – Я подумал, что Натали захочет устроить для тебя вечеринку «Детский душ». Естественно, после того, как мы узнаем, кто у нас родится. Сначала я пробовал дозвониться до твоей мамы, но она, скорее всего, находилась на Косумеле.
    – Да. – Кэмрин кивает. – Похоже, она была там.
    – Но твоя мама целиком поддерживает эту идею. – Голос Натали так и рвется из маленького динамика. – Мы с ней хотели сделать тебе сюрприз, но мне было не дождаться, когда твой красавчик позвонит и сообщит последние новости. Я позвонила сама… Ну вот, теперь ты все знаешь, и сюрприз напрочь испорчен.
    – Нет! Нет, Нэт! Он ничуть не испорчен! – Кэмрин откидывается на спинку дивана. – Даже лучше, что я о нем знаю. Зато я не знаю подробностей сюрприза и могу предвкушать его, начиная с этой минуты и до тех пор, пока мы не вернемся в Северную Каролину.
    – Тебе не придется долго ждать, – говорю я, садясь рядом. – Мы поедем туда в пятницу.
    У Кэмрин округляются глаза. На лице расцветает улыбка.
    Думаю, этого ей как раз и не хватало: мгновенного перехода от ностальгии к радостному предвкушению сюрприза. Зря я не сделал этого раньше.
    – Вообще-то, четыре месяца беременности – рановато для такой вечеринки, – говорит Кэмрин. – Только не думайте, будто я жалуюсь.
    – Возможно, – соглашается Натали. – Но так ли это важно? Главное – ты возвращаешься домой!
    – Да. Мы подумали и решили: почему бы не убить двух зайцев сразу?
    – Я так рада, – говорит сияющая Кэмрин. – Спасибо вам обоим.
    – А как насчет… волнующих новостей? – спрашивает Натали.
    Кэмрин намеренно тянет с ответом, зная, что каждая секунда взвинчивает Натали, потом говорит:
    – У нас будет девочка!
    Натали вопит во всю мощь своих легких. Я вздрагиваю и отодвигаюсь от мобильника.
    – Я знала!
    На этой стадии разговора я мог бы безболезненно оставить их болтать дальше и пойти соорудить себе сэндвич, принять душ или заняться еще каким-нибудь делом. Однако сейчас я никак не могу уйти. Я же был частью «большого секрета» и потому должен дождаться конца разговора.
    – Кэм, я просто вне себя от радости. Честное слово, ты даже не представляешь.
    – Спасибо, Нэт. – Кэмрин предостерегающе смотрит на меня. – Я сама на седьмом небе. Мы уже и имя придумали. Точнее, это Эндрю придумал, а я согласилась.
    – Что? – бесстрастным тоном переспрашивает Натали. – Он действительно… выбрал имя?
    Она говорит так, будто выбор отцом имени для его дочери – занятие крайне опасное.
    Или женщины думают, что мужчины не разбираются в именах?
    – Лили Мэрибет Пэрриш, – с гордостью сообщает Кэмрин.
    Мне становится лучше. Я чувствую: Кэмрин всерьез нравится мой выбор и она принимает его искренне, а не потому, что боится меня обидеть.
    – Боже мой, Кэм, это же прекрасное имя для вашей малышки. Эндрю, ты молодец!
    Нельзя сказать, чтобы я уж так нуждался в похвале из уст Натали, но ее слова заставляют меня улыбаться, как мальчишку. Видите, даже Натали одобрила мою идею.

Кэмрин

Глава 4

    Вчера был утомительный день. По-хорошему утомительный. Приятные новости валились отовсюду. У меня от них до сих пор кружится голова. На их фоне вечерний поход в наш любимый хьюстонский бар видится мне еще более волнующим.
    Чуть больше месяца назад мы с Эндрю начали выступать в нескольких барах. Обожаю эти выступления. До встречи с Эндрю я вообще не играла в таких местах. Как-то не приходило в голову. Но ощущения, полученные в Новом Орлеане, открыли для меня новый мир. Конечно, когда играешь рядом с Эндрю, это становится главным источником наслаждения. Так было, так остается и сейчас. Если бы не он, я бы вряд ли решилась на выступления.
    Я не столько наслаждаюсь пением, сколько тем, что это наше совместное выступление. Это меня и пленяет.
    Минут десять мы с мамой говорим о моем возвращении домой. Я собираюсь приехать дня через два. Она соскучилась и ужасно хочет меня видеть. Они с Роджером автостопом добрались до Мексики! Меня это немного разозлило, поскольку сама я там не бывала, но сейчас чем больше я думаю об их поездке, тем меньше она меня цепляет. Они поддались порыву. Почувствовали, что им этого хочется, и отправились. За время жизни с Эндрю я тоже научилась действовать импульсивно. Когда выламываешься из привычного течения жизни, то почти всегда оказываешься в плюсе. И вообще, если бы я тогда не вырвалась из рутины и не поддалась порыву, мы бы с Эндрю не встретились.
    Представьте себе: мы так и не определились с датой нашей свадьбы. Однажды поговорили на эту тему и решили: поженимся тогда, когда почувствуем, что пора. Никаких дат. Никаких планов. Никакого платья за пять тысяч долларов, которое я надену всего один раз. Никакой колготни, чтобы цветы гармонировали с интерьером. Никаких друзей жениха и подружек невесты. От одних мыслей об этом нам становится муторно.
    Мы поженимся тогда, когда будем готовы. Мы оба знаем: дело здесь не в каких-то проверках чувств. Мы хотим быть вместе, и нам нечего проверять.
    Слышу позвякивание ключей, потом звук открываемого замка. Эндрю вернулся. Я подбегаю к двери, прыгаю на него, обнимаю, обвиваю ногами его талию и крепко целую. Ногой он шумно захлопывает дверь и тоже обнимает меня. Все это время мы не размыкаем губ.
    – Ты что? – наконец спрашивает он, прекращая поцелуй.
    – Это я от волнения.
    Ямочки на его щеках становятся еще глубже.
    Рук я не разжимаю. Эндрю несет меня через гостиную в кухню.
    – Жаль, я не могу пораньше отвезти тебя домой, – говорит он, укладывая меня на барную стойку.
    Мои ноги задраны. Эндрю встает между ними, бросая ключи.
    – Только давай без приступов вины, – говорю я, чмокая его. – Если я задержусь в Северной Каролине, то обязательно начну скучать по Техасу.
    Эндрю улыбается, но чувствуется, мои слова не убедили его.
    – Ты не торопись с принятием решения, – говорит он. – Но я очень хочу, чтобы ты выбрала, где мы будем жить. И не надо из-за меня выбирать Техас. Я люблю маму, но у меня не будет такой тоски по дому, как у тебя.
    – Откуда ты знаешь?
    – Я ведь успел пожить самостоятельно. А у тебя, пока ты не уехала из Роли, такого шанса не было. – Он улыбается, тихонечко делает шаг назад и добавляет: – И потом, у тебя сильно повышен гормональный фон. Он действует на психику и все такое. Я не буду перечить твоим словам и выполню все, о чем ни попросишь. Не собираюсь с тобой спорить.
    Игриво пытаюсь лягнуть его, но промахиваюсь.
    Эндрю наклоняется ко мне, задирает рубашку и прижимается теплыми губами к моему животу.
    – А что скажет Билли Фрэнк? – спрашиваю я. – Если ты снова покинешь его, он тебя больше не возьмет.
    Эндрю смеется и идет к кухонному шкафу. Я поворачиваюсь, чтобы видеть его. Теперь я сижу на кромке, болтая ногами.
    – Билли Фрэнк – мой давнишний босс. Мы впервые встретились, когда мне было шестнадцать, – говорит Эндрю, доставая пачку хлопьев. – Мы с ним, считай, как родственники. Это тебе не какая-то там тупая работа, на которую можно взять кого угодно.
    – А почему ты этим занимаешься?
    – Чем? Ковыряюсь под капотами чужих машин?
    Я киваю.
    Эндрю заливает хлопья молоком и убирает бутылку в холодильник.
    – Люблю возиться с машинами. – Он набивает себе рот размякшими хлопьями. – У меня это что-то вроде хобби. И потом, люблю, когда денежный ручеек течет в банк.
    Я ощущаю себя девчонкой-подростком. У меня нет работы. Эндрю, как обычно, улавливает мои чувства. Он прожевывает еду, потом говорит, тыча ложкой в мою сторону:
    – Не надо так.
    С любопытством смотрю на него, делая вид, будто не догадываюсь, как быстро он меня раскусил.
    Эндрю сидит рядом со мной, упираясь ногами в блестящие металлические кружки стоек, которыми стол крепится к полу.
    – Ты понимаешь, что ты тоже работаешь? – спрашивает он, искоса поглядывая на меня. – В тот вечер, когда мы выступали в баре «У Леви», мы огребли четыреста баксов. Четыреста баксов за вечер, согласись, это нехило.
    – Знаю. Но я все равно не воспринимаю это как работу.
    – Не воспринимаешь, потому что тебе это нравится. – Эндрю усмехается и качает головой. – И еще потому, что не трубишь от звонка до звонка.
    Он прав, однако я еще не закончила излагать свою точку зрения.
    – Одно дело, когда живешь на колесах. А у нас другая жизнь. Нам приходится снимать жилье. Думать о ребенке, который родится всего через пять месяцев. – Я делаю резкий вдох и выкладываю главное: – Я тоже хочу, чтобы моя работа была еще и моим хобби. Как у тебя.
    – Потрясающе. – Эндрю кивает, снова набивая себе рот хлопьями. Он сидит в небрежной позе, придерживая миску. – И чем бы ты хотела заняться? – спрашивает он. Основное слово здесь «хотела».
    – Знаешь, мне нравится убирать помещения. – Я покусываю губы, думая над ответом. – Я могла бы найти работу в отеле. Еще лучше – устроиться в «Старбакс» или куда-то вроде этого.
    – Сомневаюсь, что тебе понравится убирать гостиничные номера. – Эндрю мотает головой. – Пока отец не начал свой бизнес, мама работала уборщицей. Люди частенько оставляют после себя настоящий хлев.
    – Ну, тогда я придумаю еще что-то. – Я морщусь. – Как только приедем в Роли, займусь поисками работы.
    Ложка Эндрю замирает над миской.
    – Значит, ты все-таки решила вернуться в родные места?

Эндрю

Глава 5

    Я совсем не хотел, чтобы ее лицо мрачнело и застывало. Отодвигаю миску и через стол тянусь к Кэмрин. Глажу ей бедра и искренне улыбаюсь:
    – Детка, я целиком согласен с твоим решением.
    – Серьезно?
    – Да. Серьезнее не бывает. – Я наклоняюсь и целую сначала ее левое бедро, потом правое. – В выходные нас ждет вечеринка в честь будущего младенца. Так что давай потихонечку собирать вещи.
    – В феврале нам придется опять ехать сюда. – Кэмрин сжимает мои запястья. – Твоя мама тоже планирует подобную вечеринку.
    – Похоже, что да, – говорю я и улыбаюсь еще шире. Меня не удивляет, что Кэмрин всерьез отнеслась к желаниям моей матери. – Значит, решено. Бросаем якорь в Роли и живем там, пока не надоест.
    Кэмрин обнимает меня еще радостнее, чем у двери. Я встаю, беру ее на руки и наслаждаюсь ощущением ее крепенькой задницы.
    – Извини, что тебе пришлось есть хлопья, – говорит она.
    – Зачем извиняться? – удивляюсь я.
    Кэмрин смущенно опускает глаза:
    – Ошибаешься. – Я смеюсь, запрокинув голову. Наши лица почти соприкасаются. – Ни о чем таком я не мечтал. А вся эта мужская еда… У Гордона Рамзи нашлись бы другие причины мне завидовать.
    Кэмрин снова повисает на мне, обвив ногами талию. Ее лицо заметно краснеет. Я целую ее в нос и заглядываю в прекрасные синие глаза. Свои я закрываю и наслаждаюсь ароматом мяты, сопровождающим ее дыхание. Ее язык осторожно касается моей нижней губы, призывая мой рот раскрыться. Я не сопротивляюсь. Вскоре наши языки смыкаются. Крепко обнимая Кэмрин, несу ее в спальню. Следующий час будет моим, а потом мы начнем собираться в Хьюстон.
* * *
    В Северную Каролину мы прилетаем среди дня. Пятница. Самолет едва успевает приземлиться, а я уже вижу искорки в глазах Кэмрин. За четыре последних месяца это второй ее приезд сюда. Мы забираем багаж и выходим на залитую солнцем площадь. Там нас уже ждут Натали и Блейк с машиной. Как и в первый раз, мне требуется внутренне собраться для общения с лучшей подругой Натали, этой гиеной в человеческом обличье.
    – Кэм, я так по тебе соскучилась! – Натали заключает ее в объятия.
    Блейк (честное слово, этому парню подошло бы имя Блонди[4]) торчит за спиной у Натали, запихнув руки в карманы. Он сутулится, а с загорелого лица не сходит дурацкая улыбка. Сразу видно, кто из двоих управляет процессом. Блейк похож на мачо, которого без конца порют. Смеюсь про себя над таким сравнением и желаю ему получить больше власти в их паре. Тут я спохватываюсь, что до сих пор еще и рта не раскрыл.
    – Эндрю! – Натали идет ко мне.
    Я тут же выставляю свой дурацкий невидимый щит. Мы целомудренно обнимаемся.
    Не скажу, чтобы мне очень уж нравилась Натали. Я не испытываю к ней ненависти, однако разговаривать с ней наедине, когда рядом нет Кэмрин, не стал бы. Достаточно вспомнить все «добрые дела» Натали по отношению к Кэмрин, и во рту у меня появляется привкус подлянки. Умница Кэмрин, что села тогда в автобус и вырвалась из этого омута. Я, конечно, понимаю: людей надо прощать. Но, зная, на что способна Натали, я постоянно держу ухо востро. Мне стоило немалых душевных сил позвонить ей пару недель назад и сообщить о дате УЗИ-диагностики. Все это я делал только ради Кэмрин, стараясь больше ни о чем не думать.
    – Рада снова тебя видеть, Блейк, – говорит Кэмрин, дружески обнимаясь с ним.
    Я и про Блейка все знаю. До того как его захомутала Натали, он заглядывался на Кэмрин. И все равно Блейк не вызывает у меня такой настороженности, как Натали.
    Мы с ним обмениваемся рукопожатием.
    – Дай мне взглянуть! – вскрикивает Натали.
    Она задирает рубашку Кэмрин, осторожно касается ладонями живота и замирает от восторга. Из горла Натали вырывается тонкий скрипучий звук. Я и не предполагал, что человек способен на такое.
    – А ведь я могу быть тетушкой Натали или крестной Натали!
    «А если не то и не другое?» – думаю я.
    Кэмрин улыбается и торопливо кивает. Надеюсь, она не заметила всплеска моей негативной энергии. Меньше всего я хотел бы портить ей приезд домой. Кэмрин незачем знать, что ее лучшую подругу я терплю только ради нее.

Кэмрин

Глава 6

    Северная Каролина
    Праздник «Детский душ», устроенный моей мамой и Натали, вызвал настоящий дождь подарков. Новенькая детская кроватка, ходунок, качели, высокий детский стул, две ванночки (розовая и, на всякий случай, голубая). Помимо этого, нас осчастливили чуть ли не тысячью подгузников, кучей бутылочек с детскими шампунями и присыпкой. Там еще были экзотические средства против всякого рода покраснений и сыпи на детских попках. Одно называлось «Антимакака», а второе – «Паста для попочек»… Всего просто не упомнить. О назначении некоторых подарков я даже не догадывалась.
    Посидев в шумной компании, я почувствовала: с меня хватит. Захотелось вежливо выпроводить гостей и надолго залечь в горячую ванну.
    Мое желание осуществилось лишь через два часа. Ушли все, кроме Натали.
    Я слышу, как она подходит к двери, где я лежу и балдею в пенистой, ароматной воде.
    – Кэм, к тебе можно? – спрашивает она, несколько раз тихо постучав в дверь.
    – Входи.
    Дверь со скрипом открывается. Натали входит и впивается в меня глазами. Можно подумать, она никогда не видела меня голой! Опустив крышку унитаза, садится на сиденье.
    – Классические признаки беременности налицо, – говорит она, улыбаясь во весь рот. – Вот и сиськи у тебя стали больше.
    Она, как всегда, преувеличивает.
    Я высовываю руку и брызгаю на нее.
    – Ты хорошо себя чувствуешь? – уже всерьез спрашивает она. – Вид у тебя усталый.
    – У меня вид беременной женщины, – сухо отвечаю я.
    – Честное слово, Кэм, такой измотанной я тебя еще не видела.
    – Спасибо за комплимент. – Я поправляю зажим для волос, потом кладу руку на край ванны.
    – А разве ты не должна сиять от счастья? Говорят, беременные женщины просто светятся.
    Я пожимаю плечами и трясу головой.
    Нижнюю часть живота вдруг пронизывает волна тупой боли. Она уходит столь же быстро, как и пришла. Я морщусь и меняю позу.
    – Ты действительно хорошо себя чувствуешь? – с преувеличенной заботой спрашивает Натали.
    – Обычные боли и недомогание. Меня предупреждали, что дальше они могут усиливаться. Боли и недомогание, – повторяю я.
    Даже не знаю, зачем я это говорю. Наверное, хочу убедиться, что Натали не ищет в моих словах скрытого смысла.
    – Тебя так и не тошнит по утрам? – спрашивает она. – Я бы скорее предпочла боль в спине, чем выворачивание наизнанку.
    – Нет, меня не тошнит. Нэт, давай сменим тему. Нечего искушать судьбу.
    По правде говоря, если бы существовал выбор болей, я бы тоже предпочла боль в спине и пояснице, чем тошноту. Наверное, я одна из тех счастливиц, кто проходит беременность без токсикоза. Мои пищевые пристрастия тоже не поменялись. Либо я просто чудо, либо все эти беременные, заедающие мороженое маринованными огурчиками, не правило, а исключение.
    Я вылезаю из ванны, заворачиваюсь в полотенце. Мы с Натали обнимаемся, и моя лучшая подруга уходит.
    Растягиваюсь на кровати и вспоминаю, насколько же она удобная. Не скажу, чтобы я сильно скучала по этой комнате или испытывала жгучее желание вернуться в свою прежнюю жизнь. Нет, я и сейчас стараюсь держаться подальше от прежней жизни. Это было главной причиной, почему я разрывалась между желанием вернуться домой и остаться в Техасе. Я скучала по маме и по Натали. Должна признаться, я вообще скучала по Северной Каролине. Но моя тоска по родным местам была не такой, чтобы все бросить, вернуться сюда и снова жить так, как когда-то. Я не напрасно вырвалась из той колеи и в нее уж точно не вернусь.
    Натали и Блейк звали меня пойти развлечься. Я отказалась. Останусь дома и лягу пораньше. Вечеринка сильно утомила меня. Теперь я быстрее устаю и дольше восстанавливаюсь. Да и боль в спине не прекратилась со всем. Ее приливы и отливы мучили меня еще несколько часов.
    Эндрю заползает в кровать, ложится на бок, подперев голову.
    – У меня такое ощущение, что нам нужно было лечь в другой комнате, – говорит он и улыбается. – А в этой прошло твое детство.
    Я тоже улыбаюсь и натягиваю на себя одеяло. В комнате слегка прохладно, и я мерзну. Накрываюсь почти до подбородка. Мои пальцы тонут в пушистом одеяле.
    – Если бы здесь был мой отец, – усмехаюсь я, – ты бы ночевал в комнате Коула.
    Эндрю придвигается ко мне и обнимает за талию. Может, он решил воспользоваться тем, что мы наконец-то одни? Нет. Выражение его лица делается серьезным, а рука перемещается к моей макушке.
    – Я начинаю за тебя волноваться. С тех пор как я вернулся с Блейком, ты как-то странно себя ведешь. В чем дело?
    – Дело в тебе и Натали. – Я придвигаюсь к нему.
    Смотрю на него в упор. Наши лица разделяют несколько дюймов.
    – Значит, и она тоже заметила?
    Я киваю.
    – Обычная боль в пояснице и общее дерьмовое состояние. Но вы оба словно забыли о моем положении.
    – Может, тебе стоит сходить к врачу и провериться? – Он едва заметно улыбается.
    – Не хочу становиться чокнутой, которая из-за каждого пустяка несется в больницу. – Я слегка качаю головой. – Только на прошлой неделе была у врача. Со мной все в порядке. Даже она это подтвердила. – Я наклоняюсь к нему, нежно целую и улыбаюсь, чтобы его успокоить.
    Эндрю тоже улыбается и подвигается ко мне. Я переворачиваюсь на другой бок. Его теплое тело прижимается к моей спине. Эндрю обнимает меня. Он такой жаркий, что я буквально таю. Через несколько минут я усну. Он дышит мне в шею, потом целует ее. Закрываю глаза и вдыхаю его запах, который всегда меня будоражит. Мне нравится ощущать его крепкие, сильные руки и ноги. Моя спина ловит удары его сердца. Вряд ли я теперь смогу заснуть, если его не будет рядом.
    – Если вдруг почувствуешь себя хуже, обязательно скажи, – почти шепотом произносит Эндрю. – Не подражай упрямцам, которые понимают, что с ними что-то не так, но к врачу не идут.
    Я немного поворачиваюсь к нему. Его слова меня отчасти удивляют.
    – Ты имеешь в виду одного упрямца, который целых восемь месяцев отказывался идти в врачу, считая опухоль в своем мозгу неоперабельной?
    Он вздыхает. Моему плечу жарко от его дыхания. Я хотела пошутить, но Эндрю не до шуток. Он нежно обнимает меня:
    – Обещай: если вдруг твои боли усилятся или ты как-то странно себя почувствуешь, то обязательно скажешь мне и мы немедленно поедем в больницу.
    Я соглашаюсь, и не потому, что хочу успокоить его, а потому, что он прав. Я забеременела впервые, и о том, что нормально, а что нет, знаю не больше любой другой мамаши, ждущей своего первенца.

Глава 7

    Воскресный день. Вчера мне нужно было хорошенько выспаться, и только. Сегодня я чувствую себя получше. Боль в пояснице ушла. Я одеваюсь и начинаю собирать вещи, чтобы не тянуть до последнего и не устраивать лихорадочные сборы. Вечером мы с Эндрю возвращаемся в Техас. Но до самолета еще полным-полно времени. Мы с Натали успеем оттянуться на нашем девичнике.
    Эндрю облачается в темно-синюю футболку.
    – Тебе не в напряг идти с Блейком? – спрашиваю я.
    Эндрю стоит перед зеркалом, причесываясь пятерней. Это называется у него «поправить волосы». Собственный внешний вид его мало заботит. Что касается прически, то Эндрю вспоминает о ней, только когда волосы начинают лезть в глаза.
    – Совсем не в напряг. – Услышав мой вопрос, он оборачивается. – Блейк – вполне нормальный парень. Сходим с ним в бильярдную. – Он обнимает меня за талию. – Можешь не волноваться. Оторвитесь с Натали по полной.
    – Если она узнает, какой картинкой сопровождается на твоем мобильнике ее номер, она тебя убьет, – усмехаюсь я.
    – Ты очень смелая девочка, Кэмрин Беннетт. – Эндрю расплывается в улыбке, обнимает меня за плечи, потом театрально качает головой. – Я бы на втором часу общения с Натали просто помер, удушенный ее обаянием. Или схватил бы что под руку попадется и проткнул бы себе барабанные перепонки.
    Меня трясет от смеха.
    – Какой же ты жестокий! – говорю я, прижимаясь к его груди.
    – Да, – отвечает он, скаля зубы. – И даже не скрываю этого.
    Он наклоняется и целует меня в лоб. Я пользуюсь моментом, хватаю его за футболку, притягиваю к себе и целую в губы:
    – Знаешь, а мы бы еще успели трахнуться.
    Зеленые глаза Эндрю медленно скользят по моему лицу. Потом он снова меня целует, слегка закусывая мне нижнюю губу.
    – Да, – раздается голос Натали. – Вполне успели бы.
    Она стоит у двери. Наш поцелуй обрывается. Натали ехидно улыбается. Руки скрещены на груди. Длинные черные волосы разметались по плечам. Интересно, давно ли она появилась и что успела подслушать?
    Эндрю стоит к ней спиной. Выпучивает глаза, показывая, как бесит его это вторжение. Бедняжка. Ради меня ему приходится терпеть Натали.
    Подруга лениво проходит в комнату и плюхается на краешек кровати. Она явно не услышала ничего шокирующего, иначе мы бы сразу почувствовали это.
    – Распочковывайтесь! – говорит она, громко хлопнув в ладоши. – Нам с Кэмрин пора на маникюр, педикюр и прочие ублажения своего тела.
    Вижу, что Эндрю хочет сказать Натали какую-нибудь гадость. Я выразительно смотрю на него, предостерегая, чтобы не раскрывал рта. Эндрю покоряется. Он плотно сжимает губы и только улыбается.
    – Тебе сегодня получше? – спрашивает Натали.
    Я надеваю мокасины «Рокет дог» (Эндрю называет их «первосортные уродины») и начинаю причесываться.
    – Да, мне сегодня получше, – отвечаю я, глядя на ее отражение в зеркале. – Чуточку получше, не так паршиво, как вчера.
    – У меня к тебе большая просьба, – вдруг говорит Эндрю, обращаясь к Натали. – Проследи за Кэмрин. Если она вдруг пожалуется на боль или почувствует недомогание, сразу звони мне. Договорились?
    – Обязательно, – кивает Натали. – Кэм свойственно наплевательски относиться к своему здоровью. Помню, в прошлом году у нее заболел зуб. Так она целых два дня ахала и охала, прежде чем отправилась к стоматологу. Меня это просто доставало.
    – Не забывайте, что я по-прежнему здесь, – перестав причесываться, подаю я голос.
    – Если Кэм чихнет больше четырех раз подряд, я тебе обязательно позвоню. – Натали отмахивается и поворачивается к Эндрю.
    – Отлично, – подхватывает он и тоном сердитого папочки обращается ко мне: – Ты слышишь? Теперь у меня есть поддержка.
    Когда это Эндрю успел завербоваться в лагерь Натали? Совсем недавно он ее на дух не переносил. Я мотаю головой. Заплетаю косу, стягиваю ее конец эластичной резинкой.
    Эндрю целует меня (и Лили) и уходит с Блейком. Вскоре уходим и мы с Натали. Я надеюсь, что сегодня боли в спине не вернутся и что вообще я не дам Натали повода звонить Эндрю и тащить меня в ближайшую больницу.
    Сначала мы отправляемся в любимый «Старбакс». Дальше наш путь лежит в гипермаркет, в спа-салон, где Натали работает уже целый месяц. Она знакомит меня с менеджером и двумя девушками, ее коллегами. Они называют свои имена, которые я тут же забываю. Ее менеджер – приятная тетка. Даже предложила мне работать у них. Натали тут же пустилась объяснять, что я вскоре возвращаюсь в Техас. Не услышав моего подтверждения, она подумала, будто я что-то скрываю. Натали не переносит чужих секретов. Я улыбнулась и поблагодарила менеджера. Теперь Натали повисла у меня на руке и буквально выволакивает из спа-салона.
    – Выкладывай! – выпучив глаза, требует она.
    Мы находимся на галерее. Я прислоняюсь к перилам ограждения. Натали встает рядом, бросив на пол сумочку и пакет с покупками.
    Обдумываю ответ, поскольку сама не знаю, каким он должен быть. Я не могу сказать: «Да, я возвращаюсь в Роли». Мозги Натали воспримут мои слова по-другому: «Я возвращаюсь сюда, и все в моей жизни пойдет как раньше». Это будет означать, что я соскучилась по матери и Натали и что мы с Техасом не созданы друг для друга.
    Я вглядываюсь в пространство гипермаркета и вдруг… ко мне приходит понимание истинной причины. В Техасе я целыми днями валялась в постели, глядя в потолок, а Эндрю тем временем вкалывал у Билли Фрэнка. Я пыталась понять, что со мной, почему меня захлестывает ностальгия вместе с нежеланием возвращаться домой. Вспоминаю, как впервые приехала в Техас с Эндрю. Как мы познакомились. И то, что было до пересечения границы штата. Я не хотела ехать в Техас. Боялась, что там все и закончится. Изумительная, волнующая жизнь, которая была у нас с Эндрю в пути, превратится в воспоминания, как только мы достигнем конечного пункта.
    В каком-то смысле… так оно и случилось.
    Я сглатываю и мысленно перевожу дух.
    Причина не в Лили. Я очень люблю нашу малышку. У меня бы язык не повернулся возложить вину на нее. С беременностью жизнь не кончается. Я знаю: многие думают именно так, но, по-моему, здесь все зависит от вашего отношения. Конечно, новорожденный ребенок доставляет кучу хлопот, но ведь это еще не конец света. И появление ребенка вовсе не обязательно должно рубить под корень ваши мечты. Этим мы с Эндрю и занимались, даже не соображая, что наше отношение медленно губит мечты. Нам было очень комфортно, и мы хотели подольше сохранить свой комфорт. Тот самый, что через несколько лет вдруг подкрадется, ударит по затылку и скажет: «Эй, болван! Теперь понимаешь, какую дерьмовую жизнь ты вел целых десять лет?»
    Я смотрю перед собой и говорю ей:
    – Нэт, я сама не понимаю, что мы делаем. – Тут я поворачиваюсь к ней. – Я хотела сказать… Да, я возвращаюсь домой, но…
    – Как понимать твое «но»? – Ее темные брови вопросительно изгибаются.
    Я снова отворачиваюсь. Натали любит получать быстрые ответы. Не дождавшись, она продолжает:
    – Только не говори, что Эндрю не нравится этот переезд… Слушай, а может, у вас не все о’кей?
    – Не выдумывай, Нэт. – Я резко мотаю головой. – У нас все о’кей. Эндрю предоставил мне самой выбирать, где нам жить. Просто не знаю, как объяснить. Словами трудно.
    – У нас есть целый день, чтобы ты разобралась и нашла слова для объяснения. – Натали поджимает губы и берет меня за локоть. – Не будем терять время. Идем в косметический салон, а по дороге ты будешь шевелить мозгами. – Натали ловко подхватывает сумочку и пакет, и мы покидаем гипермаркет.
    Через несколько минут мы уже в салоне. Ничего не изменилось: по выходным здесь полным-полно женщин. Начинаем с педикюра, удобно расположившись в специальных креслах и предоставив свои ноги в распоряжение двух сотрудниц. Я очень давно не делала педикюр. Надеюсь, эти девицы не испугаются моих пальчиков.
    – Кэм, а ведь ты до сих пор не рассказала, почему уехала. – Натали пристально смотрит на меня. – Умоляю: только не говори, что это я виновата.
    – В этом вообще никто не был виноват. Мне просто понадобилось на время вырваться отсюда. Я начинала задыхаться.
    – Я бы никогда не решилась на такое безрассудство, – признаётся Натали. – Но согласись, потом события стали разворачиваться почти как в кино.
    – Ты права. – Я улыбаюсь. – Чем-то это похоже на фильм.
    – Абсолютно! – Лицо Натали сияет, карие глаза блестят. – В результате твоя сексуальность расцвела пышным цветом. – (Педикюрша, занимающаяся ногтями Натали, вскидывает голову.) – Помолвка, миленькое колечко на пальчике и неотразимая девка на подходе. Я вся обзавидовалась, – со смехом добавляет она.
    – А с чего завидовать, когда у тебя есть Блейк? – Я тоже смеюсь, хотя и не так громко. – И потом, откуда ты знаешь, что у нас родится «неотразимая девка»?
    – Тебе объяснить? – Натали выпячивает губы и смотрит на меня, как на дурочку. – У таких родителей, как вы, не может родиться замухрышка. – (Педикюрши переглядываются.) – Я завидую не потому, что ты с Эндрю. Я завидую потому, что, скорее всего, стану такой же клушей, как моя мамочка. Она почти не высовывала носа за пределы Северной Каролины. Но меня это устраивает. Я вовсе не «Мисс Грейхаунд»[5]. Сидеть в битком набитом автобусе, когда кто-то дышит тебе в затылок! Я бы с ума сошла. И все-таки я тебе немного завидую.
    Я задумываюсь над ее словами, но ненадолго.
    Вдруг снова схватывает поясницу. Я ерзаю на табурете, ибо ничего другого сделать сейчас не могу. Левый бок тоже немного болит. Наверное, не стоило сегодня так много ходить.
    – Ну как, придумала ответ? – спрашивает Натали.
    – Что?
    Натали удивленно моргает. Как я могла забыть, о чем мы говорили на галерее гипермаркета? Ничего я не забыла. Наоборот, я изо всех сил стараюсь обходить эту тему.
    – По правде говоря, – начинаю я, мысленно представляя лицо Эндрю, – я не хочу ни возвращаться сюда, ни оставаться в Техасе. То есть, с одной стороны, я очень хочу вернуться, но с другой… тоже боюсь, что превращусь в подобие твоей матери.
    Сама бы я никогда не взяла в качестве примера мать Натали, но так она легче поймет. К тому же она первая упомянула про свою мать, и потому ей не придется напрягать извилины.
    – Да, – кивает Натали. – Теперь я понимаю. Но как ты выскочишь из такой ситуации? Выбор невелик, особенно с ребеночком в животе.
    Ну почему она так сказала? Тихо вздыхаю и стараюсь не смотреть на нее, чтобы Натали не увидела моей досады. Я всегда знала, что моя лучшая подруга принадлежит к тем людям, кто всю жизнь проводит в пузыре, лишенном красок. Потом, может, спохватится, но уже будет поздно что-либо менять. Натали показала себя, заявив, что ребенок – это конец веселой жизни. По ее мнению, дальше начинается сплошная череда «должна» и «обязана». Ей все равно не понять, и потому я решаю промолчать.
    – Кэм, ты хорошо себя чувствуешь?
    Я замираю и смотрю на нее. Бок пронзает острая боль. Меня прошибает пот, хотя и несильный. Забыв про педикюршу, я отдергиваю ногу, чтобы встать.
    – Мне нужно в туалет.
    – Кэмрин! – пугается Натали.
    – Нэт, успокойся, – говорю я и следом извиняюсь перед ошеломленной педикюршей.
    Бреду к коридорчику, в котором находится туалет. Мне больно, но я стараюсь не показывать вида. Не хочу, чтобы Натали тащилась следом. Впрочем, она и так уже всполошилась.
    Распахиваю дверь кабинки, вхожу и запираюсь. Теперь можно не притворяться. Мне паршиво. Лоб покрыт капельками пота. Под ноздрями тоже мокро. Со мной явно что-то не то. Наверное, я впервые прочувствовала свою беременность. Нет, тут что-то еще. Но что? Выхожу из кабинки. Быстро двигаться мне тоже нельзя – от этого хуже. Подхожу к раковине и склоняюсь над ней.
    Этого просто не может быть…
    Мне никак не унять дрожь в руках. Что там руки! У меня дрожь во всем теле. Тянусь к дозатору с жидким мылом. Надо успеть вымыть руки, пока они хоть как-то меня слушаются… Я превращаюсь в комок хаоса. Пальцы цепляются за край раковины. Физическая боль ушла, но… Может, у меня элементарная паранойя? Похоже, так оно и есть. Паранойя. Если боль ушла, значит со мной все в порядке.
    Делаю глубокий вдох, потом еще несколько. Поднимаю голову над ссутуленными плечами и смотрюсь в зеркало. Вытираю с лица пот и остатки слез. Стало легче. Можно и возвращаться. Но тут я замечаю, что отправилась в туалет босая.
    Дверь открывается. В туалет врывается Натали.
    – С тобой все нормально?.. Снимаю вопрос. И так вижу, что нет. Что случилось? Я немедленно звоню Эндрю.
    Натали так же стремительно разворачивается, чтобы вернуться в салон, где осталась ее сумочка с мобильником.
    – Нэт, постой.
    – Не пудри мне мозги. Через минуту я все равно ему позвоню. У тебя есть шестьдесят секунд на объяснение.
    Я больше не возражаю. По-прежнему хочется верить, что со мной все в порядке, но здравый смысл подсказывает: творится что-то очень нехорошее. Перед уходом из кабинки я заглянула в унитаз…
    – У меня снова появились боли в спине и в боку и… капельки.
    – Капельки? – Натали морщится, но я чувствую ее испуг. – Ты хочешь сказать… идет кровь? – Она вперилась в меня взглядом и ждет ответа.
    – Да.
    Натали молча выскакивает из туалета. Дверь шумно захлопывается.
    В жизни бывают моменты, когда сталкиваешься с чем-то ужасным, и не во внешнем мире, а в тебе. И чувствуешь: что-то бесповоротно меняется и ты уже не будешь прежней. Как будто откуда-то спускается тьма и забирает у тебя все крупицы счастья, а ты можешь лишь бессильно смотреть, чувствовать, как оно уходит, и знать, что никакие твои усилия не вернут это счастье назад. Такое состояние хотя бы раз испытывал каждый. Абсолютных везунчиков не бывает. Но мне никак не понять, почему жизнь обрушивает на кого-то одного столько страданий, что хватило бы на пятерых, и почему они валятся на голову с такой умопомрачительной быстротой.
* * *
    Я лежу на койке в палате экстренной помощи, свернувшись калачиком под больничным одеялом. Рядом, слева от меня, на стуле сидит Натали. Я так испугана, что не могу говорить.
    – Ну, когда эти чертовы врачи соизволят появиться? – сердится Натали.
    Она вскакивает и начинает ходить по палате. Ее высокие каблуки громко цокают по ослепительно-белым плиткам пола.
    Затем ее настроение меняется. Натали останавливается. Лицо озаряется надеждой.
    – Наверное, раз они не торопятся отрывать задницы от стульев, с тобой не произошло ничего страшного.
    Я не верю ей, но не могу себя заставить произнести это вслух. Всего второй раз в жизни я попадаю в палату экстренной помощи. В первый раз это было, когда я прыгнула с отвесного берега в озеро и поранилась о камни. Тогда меня продержали в больнице шесть часов. Я распорола себе бедро, и мне накладывали швы.
    Переворачиваюсь на бок и смотрю в стену. Очень скоро открывается стеклянная раздвижная дверь. Наверное, врач. У меня замирает сердце: это Эндрю. Они с Натали перебрасываются несколькими фразами. Делаю вид, что не слышу.
    – Представляешь, они до сих пор не соизволили прийти, – говорит Натали. – Задали ей несколько вопросов и накрыли одеялом.
    По лицу Эндрю видно, что он тоже напуган, хотя и пытается это скрыть. Он не хуже меня знает, что со мной, но, как и я, не решается в это поверить и произнести вслух, пока не услышит подтверждение от врача.
    Эндрю и Натали говорят еще что-то, потом Натали склоняется надо мной и обнимает.
    – Вместе с тобой в палате может находиться только один человек. Я посижу в комнате ожидания. Блейк тоже там. – Натали выдавливает улыбку. – Все будет хорошо. А если эти докторишки не поторопятся, я им такое устрою! Особенно той суке.
    Слегка улыбаюсь. Я благодарна Натали, что даже в такую тяжелую минуту она не потеряла присутствия духа.
    – Сообщи мне сразу же, как что-нибудь узнаешь, – говорит она Эндрю, остановившись возле двери, потом выскальзывает из палаты.
    У меня сердце уходит в пятки. Теперь все внимание Эндрю сосредоточено на мне. Он придвигает стул и садится рядом с койкой, потом осторожно берет меня за руку:
    – Тебе сейчас просто скверно, поэтому ни о чем не стану спрашивать.
    Пытаюсь улыбнуться и не могу.
    Мы молча смотрим друг на друга. Мы оба знаем, что скажет врач. И никто из нас не позволяет тешиться надеждой, что вдруг (всего лишь вдруг) мое положение окажется не таким тяжелым. Оно тяжелое. Даже очень. Но Эндрю делает все, чтобы меня утешить. Он не позволяет себе заплакать или показать свои страдания. Ради меня он надел эту маску. Однако я знаю: ему сейчас тоже плохо. Душевная боль бывает острее физической.
    Достаточно скоро приходит врач в сопровождении медсестры. Я слушаю его в каком-то полусне. Он говорит, что сердце больше не прослушивается. Мне кажется, что окружающий мир сейчас куда-то провалится… Впрочем, может, и нет. Я слежу за глазами Эндрю. Они странно блестят. Он слушает врача, а тот говорит слова, уходящие куда-то на задворки моего сознания.
    Сердечко Лили больше не бьется.
    Мне кажется… мое сердце тоже остановилось.

Эндрю

Глава 8

    Вот уже две недели, как мы в Роли. Я даже не хочу ворошить тот кошмар, через который нам пришлось пройти. В первую очередь – через который прошла Кэмрин. Я отказываюсь вдаваться в детали. Лили ушла, не успев родиться. Мы с Кэмрин просто раздавлены, размолочены… Не знаю, какие еще слова найти. Нашу дочь не вернешь, и я всеми силами пытаюсь жить с этим пониманием. А Кэмрин с того дня как будто не в себе. Я не раз мысленно задавался вопросом, восстановится ли она полностью. Она не желает ни с кем говорить: ни со мной, ни со своей матерью, ни с Натали. Она не погрузилась в полное молчание. Кэмрин говорит, но только не о случившемся. Мне тяжело это видеть. Я прекрасно понимаю: под внешне благополучным фасадом («Я в полном порядке») скрываются невыносимые страдания. А я не в состоянии ей чем-либо помочь.
    Сейчас Кэмрин в ванной, принимает душ. Она подолгу стоит под струями. Я лежу в ее бывшей детской комнате и смотрю в потолок. Мои невеселые мысли прерывает звонок мобильного. Я протягиваю руку к ночному столику и беру телефон:
    – Алло!
    Это Натали.
    – Мне нужно с тобой поговорить. Ты один?
    Она застигла меня врасплох.
    – О чем?.. – не сразу отвечаю я. – Да, я один. Кэмрин в ванной.
    Оглядываюсь на дверь: хочу убедиться, что наш разговор никто не слышит. В ванной по-прежнему шумит вода. Значит, Кэмрин не слышала звонка.
    – А разве ее мама тебе… ничего не говорила? – недоверчиво спрашивает Натали.
    Мне становится не по себе. Такой вопрос может означать что угодно.
    – Давай без загадок, – говорю я и чувствую, что начинаю сердиться.
    Натали тяжело вздыхает. Она что, нарочно испытывает мое терпение?
    – Ладно, слушай. Кэм явно не в себе. – (А то я не знаю!) – Постарайся ее уговорить, чтобы она снова стала ходить к своему психотерапевту. Чем раньше, тем лучше.
    «К своему психотерапевту?» – мысленно повторяю я.
    Вода в ванной больше не шумит. Я снова поглядываю на дверь.
    – О каком это ее психотерапевте ты говоришь? – почти шепотом спрашиваю я.
    – О том, к кому она ходила, пока не уехала. Она…
    – Постой! – одергиваю я Натали.
    В ванной хлопает дверь. Кэмрин возвращается в комнату.
    – Она идет сюда, – скороговоркой бормочу я. – Я тебе перезвоню.
    Только я успеваю прекратить разговор и вернуть мобильник на место, как в комнату входит Кэмрин. На ней розовый махровый халат. Голова замотана полотенцем.
    – Привет, – говорю я.
    Я лежу, заложив руки за голову и сцепив пальцы. Смотрю на Кэмрин. Мне очень хочется перезвонить Натали и узнать про психиатра. Но на этот раз я решаюсь действовать напрямик. Не хочу ничего скрывать от Кэмрин. Один раз попробовал, повторять не тянет.
    Кэмрин улыбается мне. Она разматывает полотенце и принимается вытирать волосы.
    – Можно тебя кое о чем спросить?
    – Конечно. – Кэмрин встряхивает своими светлыми волосами, откидывая их назад.
    – Ты раньше ходила к психотерапевту?
    Улыбка мгновенно исчезает, сменяясь крайним недоумением. Кэмрин подходит к шкафу, открывает дверцу:
    – А почему ты спрашиваешь?
    – Потому что, пока ты была в ванной, позвонила Натали и попросила, чтобы я уговорил тебя возобновить сеансы.
    Кэмрин трясет головой. Она стоит ко мне спиной, разглядывая вешалки с одеждой.
    – Натали хочется видеть меня чокнутой? Пусть. Это ее право.
    Я выскакиваю из-под одеяла, путаюсь в нем и роняю на пол. Подойдя к Кэмрин, я обнимаю ее за талию:
    – Ходить к психотерапевту еще не значит быть чокнутым. Возможно, тебе действительно стоит пойти. Выговориться.
    Мне обидно, что Кэмрин не хочет выговариваться мне, но сейчас главное – помочь ей выйти из тупика.
    – Эндрю, я обязательно приду в норму. – Кэмрин поворачивается ко мне, ласково улыбается и дотрагивается до моего подбородка. Потом целует в губы. – Обещаю. Я понимаю: вы все тревожитесь за меня. Ты, мама, Натали. Я понимаю вашу настороженность. Но к психотерапевту я не пойду. Это просто смешно. – Она снова поворачивается к шкафу и снимает с вешалки блузку. – Психотерапевтам глубоко наплевать на своих пациентов. Главное – выписать лекарство и забыть о нашем существовании. Я не собираюсь принимать никакие психотропные средства.
    – Речь не о психотропных средствах. Если бы ты смогла выговориться перед кем-то, это помогло бы тебе справиться.
    Кэмрин не поворачивается ко мне. Ее руки опущены, и в одной зажата блузка. Она вздыхает, потом расправляет плечи, поворачивается ко мне и смотрит прямо в глаза.
    – Лучший способ справиться со случившимся – это забыть о нем, – говорит она, и каждое ее слово рвет мне сердце. – Я быстро приду в норму, если мне не будут каждый день напоминать об этом. Чем больше вы все будете убеждать меня в необходимости выговориться, чем дольше я буду видеть на ваших лицах это выражение тихой печали – а я его вижу постоянно, – тем дольше я не смогу ничего забыть.
    Такое невозможно просто взять и забыть. Кэмрин не права, но сейчас я не могу ей это сказать.
    – Хорошо, я же не настаиваю… – Я бреду обратно в кровать. – Тогда другой вопрос: сколько мы еще пробудем здесь? Только не думай, что мне надоело это место и я тебя тороплю.
    У меня на языке вертится еще несколько вопросов, но я стараюсь действовать осмотрительно. Все мои разговоры с Кэмрин в течение этих двух недель велись с крайней осторожностью.
    – Я не собираюсь возвращаться в Техас, – легкомысленным тоном произносит Кэмрин и сдергивает с вешалки джинсы.
    Опять осторожность. Любое невпопад сказанное слово может все испортить.
    – Ну и замечательно, – говорю я, почесывая в затылке. – Тогда я съезжу туда за вещами. Ты пока побудешь с Натали и присмотришь нам квартиру. Выбор за тобой. Все, что хочешь. – Осторожно улыбаюсь. Я хочу, чтобы она была счастлива, и ради этого готов сделать что угодно.
    Лицо Кэмрин светлеет. Неужели она мне подыгрывает? Если да, то я поддался ее игре. Но может, она улыбается совершенно искренне? Пока у меня нет ясности.
    Кэмрин подходит ко мне, упирается ладонями в грудь и толкает меня в сторону кровати. Я смотрю на нее. В другое время мы бы уже лежали в постели и занимались сексом, но сейчас мне это кажется неправильным. Я знаю, она хочет близости со мной. По крайней мере, мне так кажется… Но с самого момента ее выкидыша боюсь притрагиваться к ней.
    Она садится на меня, оседлав мои бедра. Я боюсь дотрагиваться до нее, но инстинктивно прижимаюсь к ней. Руки Кэмрин ложатся на мои плечи. Она пристально смотрит на меня. Я закусываю губу и закрываю глаза. Она наклоняется, чтобы меня поцеловать. Отвечаю на ее поцелуй, наслаждаясь сладостью ее губ и втягивая в себя ее дыхание. Но потом отстраняюсь. Нежно обнимаю ее за талию, пресекая попытки усесться на меня:
    – Детка, я не думаю…
    Мои слова ошеломляют ее.
    – О чем ты не думаешь? – спрашивает она, склонив голову набок.
    Я не знаю, как лучше сформулировать то, что хочу сказать, и говорю первое, что приходит на ум:
    – Прошло всего две недели. Ты, наверное…
    – Хотел спросить, продолжаются ли у меня кровотечения? – подсказывает Кэмрин. – Нет. Болей тоже нет. Я прекрасно себя чувствую.
    Это только слова. Я вижу, в каком она состоянии. Но если я попробую ее разубедить, весь огонь обрушится на меня.
    Черт побери, ну и ситуация! Может, мне все-таки нужно решиться и поговорить с Натали?
    Кэмрин слезает с меня и встает. Я тоже встаю, обнимаю ее и прижимаю к своей голой груди. Потом зарываюсь лицом в ее еще влажные волосы.
    – Ты прав, – говорит она и тоже отстраняется, чтобы видеть мои глаза. – Мне нужно… В общем, мне нужно возобновить прием противозачаточных таблеток. Было бы глупо снова рисковать. – Она отходит.
    Я имел в виду совсем другое. Возможно, она по-своему права. Нам действительно нужно проявлять осторожность, помня, через что она прошла. Но если уж быть совсем честным, я бы прямо сейчас уложил ее в постель и трахнул без всяких таблеток, чтобы она снова забеременела. Конечно, если бы она этого хотела и если бы попросила сама. Я не жалею, что однажды уже сделал ее беременной, и готов повторить. Но желание должно быть обоюдным. Я боюсь даже заикаться об этом, чтобы не сделать хуже. Чего доброго, Кэмрин начнет испытывать еще и чувство вины. Вобьет себе в голову, что потеряла не нашего ребенка, а мою Лили. Тогда желание снова забеременеть будет откликом на мое желание иметь детей. Она подумает, что мне это необходимо для большей уверенности в жизни и все такое.
    Кэмрин снимает халат, бросает на край кровати и начинает одеваться.
    – Если ты считаешь, что нужно возобновить прием таблеток, я целиком тебя поддерживаю.
    – А ты сам что считаешь? – спрашивает она, заглядывая мне в глаза.
    «Осторожно, Эндрю! – напоминаю я себе. – Похоже, это вопрос-ловушка».
    – Я соглашусь с любым твоим выбором, – киваю я. – Хочу, чтобы ты была здорова, и считаю, что ты решила правильно.
    Ее глаза непроницаемы. Я ничего не могу в них прочесть, и это меня заводит.
    Наконец она тоже кивает и отводит взгляд. Натягивает джинсы и начинает рыться в шкафу, разыскивая подходящие носки.
    – Если меня примут без записи, я сегодня же пойду к врачу.
    – Отлично, – говорю я.
    Такое ощущение, что между нами не было тяжелого и довольно угнетающего разговора. Кэмрин подходит ко мне и чмокает в губы.
    – И тогда ты снова станешь сам собой, – говорит она.
    – Как это понимать?
    – Не притворяйся. Ты все понял. С тех пор как это случилось, ты даже не пытался заняться со мною сексом. – Кэмрин улыбается, затем начинает внимательно разглядывать мою грудь. – Должна признаться, я скучаю по своему Эндрю Пэрришу, помешанному на сексе. В последние три дня я активно сама себя удовлетворяла. – Она наклоняется к моим губам, потом к уху, осторожно берет зубами мочку и шепчет: – Совсем недавно я делала это в душе. Жаль, ты не видел.
    Меня прошибает дрожь с головы до ног. Неужели она не могла сказать мне прямо? Я бы с радостью ее трахнул. Сейчас-то она в этом не сомневается.
    Я зажимаю ее лицо в ладонях и начинаю неистово целовать. Кэмрин тем временем лезет ко мне в трусы и хватается за мой член. Еще через мгновение я лежу на кровати, а она заползает на меня. Ее пальцы играют с эластичной тканью моих трусов. Глаза полузакрыты. Я хорошо знаю эти дьявольски полузакрытые глаза!
    Неужели она собралась взять в рот?
    Ее пальцы вклиниваются под резинку трусов. Только тогда я понимаю, что лежу с закрытыми глазами. Кэмрин стаскивает с меня трусы. Я по-прежнему не открываю глаз.
    Здесь во мне просыпается и поднимает свою уродливую головенку совесть. Я пытаюсь остановить Кэмрин и приподнимаюсь на локтях:
    – Детка, давай не сейчас.
    Она обижается. По-настоящему обижается и надувает губы. Взгляд у нее сейчас, как у обиженного щенка. Я просто таю под ее взглядом и уже готов уступить.
    – Я тебя хочу, – говорю я, нервно хихикая. – Честное слово, я действительно тебя хочу. Но давай подождем. В любую минуту может вернуться твоя мама, и я…
    Кэмрин склоняет голову и улыбается.
    – Ладно, – говорит она, целует меня и спрыгивает с кровати. – Ты прав. Меньше всего я хочу, чтобы мамочка застала меня за минетом.
    Неужели я только что отказался от минета? Эта девчонка даже не представляет, как крепко она держит меня за яйца. Лучше ей не говорить, чтобы не злоупотребляла своей властью… Что за чушь лезет в голову? Наоборот, я хочу, чтобы она злоупотребляла! Я же до жути люблю ее.
    Кэмрин все-таки удалось договориться насчет приема у гинеколога, и вскоре они с матерью отправляются в клинику. Меня так и подмывало отозвать ее мать в сторонку и расспросить обо всем, что не успела рассказать мне Натали. Увы, ничего не получилось. Они собирались в спешке. Через час их уже ждут там. И потом, Кэмрин сразу поняла бы, о чем я говорю с ее мамочкой.

Глава 9

    Свою машину Кэмрин оставила в мое распоряжение. Помнится, однажды я спросил ее, почему в тот день (это был последний день июля) она прыгнула в автобус, а не рванула из города на машине. «А почему ты не рванул из Техаса на своей?» – вопросом ответила Кэмрин. Сейчас мне понадобилось немало душевных сил, чтобы сесть за руль ее маленькой красной «тойоты приус», но я стиснул зубы и поехал в «Старбакс», где договорился встретиться с Натали.
    Меня не покидало ощущение, что я занимаюсь чем-то опасным и грязным. Нет, это не под капот лезть. Рук я не запачкаю, но потом мне отчаянно захочется встать под душ и отмыться мылом «Лава», каким я всегда отмываю въевшуюся грязь. Натали приходит одна, без Блейка. Идет по залу, направляясь к моему столику. Ее длинные темные волосы стянуты в конский хвост. Я выбрал столик у стены, как можно дальше от широких витрин заведения. Боялся, что нас могут увидеть вместе. Смешно, правда? Меня в Роли почти никто не знает, и тем не менее. После ухода Кэмрин я позвонил Натали и думал, что она расскажет все по телефону. Однако она настояла на встрече.
    Натали садится на свободный стул, шмякнув сумочку на стол.
    – Я не кусаюсь, – усмехается она.
    «Может, ты и не кусаешься, – думаю я, – но… бдительность не помешает».
    – Я же не прошу, чтобы ты мне симпатизировал, – говорит она, прерывая мои мысли. – Кэм здесь нет. А я, какой бы дурой ты ни считал меня, все-таки не настолько глупа.
    Должен признаться, Натали меня удивила. Я думал, она и не догадывается о моей антипатии. Пусть она лучшая подруга моей невесты, но в свое время она всерьез обидела Кэмрин. Это было почти год назад. Деймон, бывший бойфренд Натали, говорил Кэмрин, будто запал на нее. Она рассказала об этом случае Натали, а та обвинила ее во лжи. Вот такая идиотская история.
    Я откидываюсь на спинку стула и скрещиваю руки на груди:
    – Если у нас с тобой честный разговор, скажи, в чем твоя основная проблема?
    Мой вопрос застает ее врасплох. Глаза Натали сначала распахиваются от удивления, затем превращаются в щелочки. Она втягивает щеки и сжимает их зубами. Ей неуютно.
    – Что ты имеешь в виду? – наконец спрашивает Натали.
    Она тоже скрещивает руки и склоняет голову набок. Конский хвост ударяет ей по плечу.
    – Думаю, ты это знаешь. А если нет, тогда… ты и впрямь дура, какой я тебя считал.
    Меня так и тянет говорить ей гадости. Я бы согласился бесконечно терпеть ее, не говоря ни одного грубого слова. Но она сама меня спровоцировала. Между тем наш разговор еще и не начинался.
    Потом в ее голове вспыхивает маленькая лампочка. Карие глаза темнеют. До нее дошло! Теперь Натали понимает, что я имею в виду.
    – Да, я заслуживаю такого отношения, – говорит она, глядя в сторону. – Наверное, я всю жизнь буду раскаиваться за тот поступок. Но Кэмрин меня простила. Я не понимаю, почему это так волнует тебя. Ты ведь тогда даже не знал о моем существовании. Ты вообще меня не знаешь.
    Она права. Мои собственные представления о Натали поверхностны. Но я достаточно знаю о ней из рассказов Кэмрин. Так что навешать лапши мне на уши ей не удастся. Деймон, или как там звали этого придурка, – совсем другая история. Пожалуй, я бы даже согласился, чтобы на ее месте сейчас сидел он. С ним бы я объяснился. Особенно вручную.
    – Но разговор-то не обо мне, – снова усмехается Натали. – А теперь слушай, почему я попросила тебя о встрече. – (Я киваю и больше не подкалываю ее.) – Мы с Кэм давно дружим. Очень давно. Я поддерживала ее, когда умерла ее бабушка, когда умер Иен, когда Коул насмерть сбил человека и сел. Я уж не говорю про развод ее родителей. Отец изменял ее матери, и та узнала. – Натали подается вперед. – И все это случилось за последние три года. – Натали снова приваливается к спинке и скрещивает руки. – Поверь, Эндрю, каждое из тех событий могло перевернуть жизнь Кэм вверх тормашками. Для нее они были настоящим потрясением. Уж не знаю, почему судьба так дерьмово отнеслась к ней. – Натали театрально заламывает руки и продолжает: – Думаю, ты догадываешься, что сказать это Кэм я не могу. Я тут попробовала посочувствовать ей, так она мне чуть голову не откусила. Говорю тебе: она не любит, когда ее жалеют. Просто ненавидит. У Кэм своя упертая философия: какие бы гадости ни подкидывала ей жизнь, вокруг полно людей, которым еще тяжелее. – Натали столь же театрально закатывает глаза.
    Я прекрасно понимаю, о чем она хотела сказать. Пока мы странствовали, Кэмрин пыталась убежать от своих проблем. Это я видел собственными глазами. Однако Натали не знает, что я помог Кэмрин выбраться из раковины. Хотя бы отчасти. Слушая Натали, я усмехаюсь про себя. Мне за две недели удалось сделать то, что Натали, ее так называемая лучшая подруга, не могла сделать за годы.
    – Кэм лишь принимает удары судьбы, – продолжает Натали. – Так было всегда. Запихивает внутрь. Уж поверь мне: там скопились целые залежи боли, злости и разочарований. Все, с чем она никогда не могла разобраться до конца. А теперь еще эта история с ребенком… – Натали снова делается неуютно: как-никак она говорит с отцом Лили. – Эндрю, я всерьез боюсь за нее, – добавляет Натали, и ее карие глаза мрачнеют.
    Я никак не ожидал, что эта встреча обострит и без того глубокую тревогу за здоровье и состояние психики Кэмрин. Я и раньше беспокоился, но сейчас чем дольше я слушаю Натали, тем хуже делается мне самому.
    – Расскажи про психотерапевта, – прошу я. – Спрашивал у Кэмрин, но она отмахнулась.
    – Это отец убедил ее, вскоре после смерти Иена. – Натали закидывает ногу на ногу и тяжело вздыхает. – Кэм каждую неделю ходила на сеансы. Мы думали, что ей становится лучше, что она постепенно выбирается из депрессии. А она просто дурачила нас. Человек, которому стало лучше, не вскочит в автобус, не оставив даже записки.
    – Так, значит, это отец уговорил ее обратиться к психотерапевту?
    – Угу, – кивает Натали. – Кэм всегда была ближе с отцом, чем с матерью. Нэнси – чудесная женщина, но временами бывает взбалмошной. А когда после развода отец собрал вещички и вместе с новой подружкой двинул в Нью-Йорк, мать Кэм еще больше сошла с катушек. Конечно, сама она в этом никогда не признается, да и Кэм будет отрицать.
    Глубоко втягиваю воздух и провожу рукой по волосам. Мне неловко, что все эти подробности я узнаю не от самой Кэмрин. Но я приму услышанное к сведению, тем более что Кэмрин никогда об этом не расскажет мне.
    – Кэмрин что-то говорила о таблетках. Из-за них она и не хочет идти к психотерапевту, поскольку…
    – Вот-вот, – кивает Натали и перебивает меня. – Ей прописывали андидепрессанты. Какое-то время она их принимала, потом сказала, что бросила. Когда именно – не знаю.
    – И все-таки зачем ты меня сюда позвала? – спрашиваю я в лоб. – Наверное, не только чтобы раскрыть тайны Кэмрин.
    Конечно, я благодарен Натали за полученные сведения. Но что двигало ею? Только ли желание хотя бы косвенно помочь лучшей подруге? Вряд ли. Тогда бы Натали не была Натали. Об этом нельзя забывать.
    – Тебе нужно внимательно за ней следить, – продолжает Натали. Я выныриваю из своих мыслей. – После смерти Иена Кэм впала в странную депрессию. Такой я ее еще не видела, а ведь мы давно знакомы… Подожди, это я уже говорила… Нет, она не плакала. Не вела себя так, как обычно ведут те, у кого депрессия. Кэм держалась… – Натали на несколько секунд задумывается, потом снова смотрит на меня. – Она держалась стоически, если я правильно употребляю это слово. Но со мной никуда не ходила. Запустила школьные занятия. Отказалась поступать в колледж. До этого мы с ней мечтали, как поступим в колледж. Строили планы, чем займемся на первом курсе. А когда Кэм впала в депрессию, она вообще больше не заикалась про колледж.
    – Но хоть о чем-то она с тобой говорила?
    Натали едва заметно качает головой:
    – Говорила. Правда, очень редко… Лабуда какая-то. Ей хотелось путешествовать по миру. Вроде пешком. Я всего уже не помню. Но что она в облаках витала – это точно. А еще она однажды сказала, что тоскует по чувствам и мечтает, чтобы они вернулись. Представляешь? Разве можно не испытывать никаких чувств? Но я с ней не спорила. – Натали взмахивает руками и улыбается. – А потом она познакомилась с тобой и снова стала прежней, – продолжает Натали, и я понимаю, в чем дело. – Нет, в сто раз лучше. Я поняла это, когда встречалась с вами в Новом Орлеане. Я тогда очень обрадовалась за нее. Честное слово. – Ты самое лучшее событие в ее жизни, – помолчав, добавляет она. – Думаю, ты не прибьешь меня на месте, если я тебе скажу… Если бы ты умер…
    Мне не терпится услышать концовку фразы, однако Натали молчит. Она смотрит в сторону и, похоже, готова взять свои слова назад.
    – И что было бы, если бы я умер? – не выдерживаю я.
    – Не знаю, – отвечает Натали, но я ей не верю. – Я тебе еще раз советую: присматривай за Кэм. Ты и без меня знаешь, как ты ей нужен. Сейчас еще больше, чем раньше.
    Это я действительно знаю и без Натали. Но после ее слов вдруг ощущаю настойчивое желание оказаться рядом с Кэмрин. Прямо сейчас. И вообще не отходить от нее ни на минуту. Всегда. Я почти ненавижу Натали за все, что от нее услышал, и в то же время мне нужно было об этом узнать.
    Встаю, запихиваю руки в карманы своей черной куртки, потом коленом задвигаю стул.
    – Ты что, уже уходишь?
    – Представь себе.
    Натали тоже встает.
    – По-моему, я узнал достаточно.
    – Только, пожалуйста, не говори…
    – Пойми меня правильно. – Я машу рукой. – Я благодарен тебе за информацию. Но если Кэмрин спросит, я скажу, что встречался с тобой наедине и ты рассказала мне все, о чем я и так знал. Не жди, что я скрою от Кэмрин эту встречу.
    Лицо Натали вытягивается.
    – По крайней мере, честно, – говорит она, подхватывая сумочку. – Кэм может расстроиться. Потому я и попросила тебя промолчать. И на меня она сильно разозлится. Но вот это меня ничуть не волнует.
    Я киваю. На этот раз я верю Натали.
* * *
    Когда Кэмрин с матерью возвращаются от гинеколога, я сижу в гостиной и смотрю телевизор. Ожидая, что сейчас в гостиную войдет ее мать, я невольно сажусь прямо. Если честно, в этом доме я чувствую себя неловко. Кладу на дубовый кофейный столик пульт от телевизора и поднимаюсь, чтобы встретить Кэмрин.
    – И как все прошло?
    Стою в неловкой позе и задаю дурацкие вопросы. Все здесь идет как-то не так. Терпеть не могу эту скованность. Надо скорее искать квартиру. Может, на время перебраться в отель.
    Кэмрин подходит ко мне. У нее теплеют глаза.
    – Все прошло замечательно, – говорит она, чмокая меня в щеку. – Получила то, что мне нужно. А чем ты занимался? Держу пари, катался на моей машине и выглядел чертовски сексуальным. Крутой парень за рулем авто эпохи «Нью Эйдж». – Она награждает меня полуулыбкой.
    Мать Кэмрин тоже улыбается, стоя у дочери за спиной. Потом быстро уходит на кухню. У ее матери «тихая улыбка», о которой Кэмрин говорила мне утром. Улыбка, скрывающая вопль: «Она такая ранимая!» или «Я так волнуюсь за вас обоих!». Начинаю понимать, почему Кэмрин ненавидит материнскую улыбку.
    – С Шензи?
    – С Натали, – поясняю я, улыбаясь и качая головой. – Она захотела встретиться и поговорить о тебе. Она всерьез обеспокоена твоим состоянием.
    Рассерженная Кэмрин уходит из гостиной в свою комнату. Я иду следом.
    – Представляю, чего она тебе наплела, – бросает мне Кэмрин. Сумочка и пакет с покупками летят на кровать. – Меня до чертиков злит, что она встречается с тобой за моей спиной.
    – Наверное, мне не стоило ездить на эту встречу, – говорю я, встав у двери. – Но она настаивала. Если честно, мне стало любопытно. Захотелось узнать, что же такого она расскажет.
    – И что ты вынес из ее рассказа? – спрашивает Кэмрин, поворачиваясь ко мне.
    Чувствуется, Кэмрин встревожена, отчего в ее тоне появляется яд.
    – Только то, что жизнь выдавала тебе по полной и…
    Кэмрин вскидывает руку и недовольно качает головой:
    – Эндрю, пожалуйста, выслушай меня. – Она подходит и берет меня за руки. – Прошлое – это прошлое. Но сейчас я больше всего страдаю от вашей нескончаемой тревоги за меня. Утром мы с тобой уже говорили об этом. А теперь посмотри на меня.
    Я послушно смотрю на нее. Можно подумать, меня об этом надо просить!
    – Я что, реву днями напролет?
    «Нет», – мысленно отвечаю я.
    – Сколько раз за эту неделю ты видел, как я улыбаюсь?
    Много, даже очень много.
    – Ты слышал от меня хоть одну жалобу? Или по мне можно сказать, что я убита горем?
    Нет, я бы так не сказал.
    Она гладит меня по щеке. У нее удивительно мягкие пальцы.
    – Обещай мне одну вещь.
    Раньше я бы ответил: «Что угодно», но сейчас не тороплюсь.
    Кэмрин наклоняет голову, убирает руку с моей щеки.
    – Все зависит от того, о чем ты просишь.
    Мой ответ ей явно не нравится.
    – Обещай мне, что мы вернемся к нормальной жизни. Эндрю, это все, о чем я прошу. Я скучаю по тому, как мы жили прежде. Скучаю по нашим безумствам, по нашему дикому сексу и по твоим сумасшедшим ямочкам на щеках. По твоему неистовому отношению ко мне, по твоему жизнелюбию.
    – Ты скучаешь по дороге? – спрашиваю я, и улыбка на лице Кэмрин мгновенно гаснет, словно я сказал что-то ужасное и недопустимое.
    Кэмрин отводит глаза и куда-то погружается. Куда – не знаю, но явно во что-то мрачное.
    – Кэмрин… ты не ответила. Ты скучаешь по дороге?
    Я не ожидал такой реакции на свой вопрос, и сейчас мне очень нужно услышать ее ответ.
    После долгого молчания она опять смотрит на меня. В ее глазах – растерянность. Похоже, я испортил ей настроение.
    Кэмрин не отвечает. Скорее всего, она не в состоянии ответить.
    Я не знаю, какие мысли бродят в ее голове, и мне хочется это узнать. Наконец говорю:
    – Нам ничего не мешает. – Я обнимаю ее за плечи. – Может, как раз этого тебе… то есть нам обоим и не хватает.
    Едва произнеся эти слова, я вдруг ощущаю волнение. Уже представляю: дорога и мы с Кэмрин. Едем куда глаза глядят, свободные, живущие в «здесь и сейчас». Так, как мы и собирались. На моем сияющем лице – улыбка во весь рот. Черт бы нас побрал! Вот что нам необходимо. Почему я раньше об этом не подумал?
    – Нет, – сухо отвечает Кэмрин, и ее «нет» вышибает меня из блаженных мечтаний.
    – Нет? – переспрашиваю я, еще надеясь, что ослышался или не понял.
    – Нет, – повторяет она.
    – Но… почему?
    – Потому что больше нет причины, заставлявшей нас ждать. – Кэмрин отходит в другой конец комнаты.
    Я сразу понимаю, о чем она. Через несколько секунд Кэмрин подтверждает мою догадку.
    – Эндрю… – В ее голосе звучит сожаление. – Если бы мы опять пустились в путь, меня подспудно все равно терзала бы мысль: «Раньше мы это откладывали из-за ребенка, а теперь нам ничего не мешает». Я ничего не могу с собой поделать, но мне кажется, нам сейчас нельзя никуда ехать. Должно пройти время. Достаточно времени.
    – Хорошо, – соглашаюсь я и подхожу к ней.
    Я тепло улыбаюсь Кэмрин. Надеюсь, она понимает: какими бы ни были ее желания, я их поддержу.
    – И каким двуличным чудовищем меня сегодня изобразила Натали? – усмехается Кэмрин, склоняясь над пакетом с покупками.
    Я тоже смеюсь и ложусь поперек кровати, упираясь ногами в пол.
    – Красок она не пожалела. А себя изобразила твоим антиподом. Думаю, ты это и так знаешь, – добавляю я и поворачиваюсь, чтобы видеть ее лицо.
    Кэмрин снова улыбается, извлекает из пакета несколько пар трусиков и начинает отдирать с них этикетки.
    – Представляю, чем она набила твою голову. Конечно, и про мою депрессию рассказала, и про то, как дерьмово обошлась со мной судьба. – Кэмрин слово в слово повторяет фразы, которые я слышал от Натали, и язвительно щурится, поглядывая на меня. – Ну сколько можно это полоскать? Был такой этап в моей жизни. Я преодолела его. Что в этом особенного? Разве у других не умирают близкие, не разводятся родители, не ломаются отношения? Просто смешно.
    – Детка, помнишь, что я тебе говорил? Тогда, в Новом Орлеане.
    – Ты много чего говорил, – отвечает Кэмрин, бросая смятые этикетки в мусорную корзинку.
    – Я говорил, что незачем сравнивать свои страдания с чужими.
    – Как же, помню.
    Кэмрин подхватывает всю коллекцию купленных трусиков, намереваясь перенести в шкаф. Я успеваю стащить три верхние пары. Две я кладу себе на грудь, а третьей (соблазнительные розовые кружева) размахиваю перед носом.
    – Какие симпатичные трусики, – бормочу я.
    Кэмрин забирает их у меня, но я беру другую пару и тоже разглядываю на просвет.
    – В любом случае я больше не хочу говорить о прошлом, – заявляет она.
    Отобрав у меня свои приобретения, она идет к шкафу, открывает дверцу и начинает укладывать их на верхнюю полку. Потом возвращается, садится ко мне на колени и подтягивает одеяло. Я глажу ее по бедрам.
    – Вечером я хочу куда-нибудь сходить, – говорит Кэмрин. – Что ты думаешь по этому поводу?
    – Думаю, это неплохая затея. И куда ты хочешь пойти?
    Она лучезарно улыбается. Похоже, эта мысль пришла к ней еще утром. Я наслаждаюсь ее улыбкой. Настоящей, искренней. Настолько искренней, что слова Натали начинают казаться мне глупой выдумкой.
    – Можно бы сходить в «Подземку» вместе с Натали и Блейком.
    – Не там ли этот стервец целовал тебя на крыше?
    – Да, – беззаботным голосом отвечает она.
    Если она не перестанет елозить по моим коленям, я просто…
    – Кстати, стервец сейчас в тюрьме и будет торчать там еще целый год. Натали очень хочет потусить в «Подземке». Она мне недавно эсэмэску прислала.
    – Надеюсь, это не вызвано ее угрызениями совести и стремлением как-то вывернуться из своих откровений в «Старбаксе»?
    – Может, и так, – пожимает плечами Кэмрин. – Но я все равно с удовольствием пойду. Приятно сидеть, слушать живую музыку и знать, что пришла оттянуться, а не играть на подхвате.
    Кэмрин ложится мне на грудь. Я тянусь к ее упругим ягодицам и с наслаждением их тискаю. Она отвечает поцелуем. Я крепко прижимаю ее к себе.
    – Решено, – говорю я, когда мы перестаем целоваться. – Идем в «Подземку». А завтра я полечу в Техас за нашими вещами.
    – Надеюсь, ты не сердишься, что я с тобой не еду.
    – Ничуть. Я и один все соберу, – отвечаю я, целуя ее в лоб. – Кстати, ты так и не сказала, будешь ли сама искать нам жилье или возьмешь с собой Натали.
    Кэмрин выпрямляется, берет мои руки. Наши пальцы переплетаются.
    – Пока не решила, – улыбается она. – Незачем валить все дела в одну кучу. Сегодня у нас «Подземка». Надо сообразить, что надеть.
    Я киваю, улыбаюсь и снова прижимаю ее к себе.
    – Ты мой мир, – шепчу я. – Надеюсь, ты об этом не забываешь.
    – Не забывала и не забуду, – шепчет она и тихонечко взбирается ко мне на колени.
    Мы снова напропалую целуемся.
    – Но даже если я и забуду, – успевает сказать Кэмрин, – ты обязательно найдешь способ мне напомнить.
    – Обязательно, – обещаю я и впиваюсь в ее губы.

Глава 10

    Давно я не тусовался в клубах вроде «Подземки». Черт побери, мне всего двадцать пять, а в этом месте я чувствую себя старым. Я как-то привык к более спокойным заведениям уровня «Олд пойнт» и почти забыл о существовании хеви-метала. Мне нравится хеви-метал, однако всегда предпочту что-нибудь из добротных старых вещей. Мы сидели вчетвером, слушая группу под названием «69». Тоже мне оригиналы. Их гитары не звенели, а скрипели, выдавая один долбаный звук за другим. Солист ревел в микрофон, будто лось в период гона.
    А публике в зале, похоже, это нравилось. Наверное, потому, что большинство из них были либо пьяны, либо под кайфом. А может, то и другое сразу.
    Я бы тоже напился, но я сегодня за рулем. И не жалею. Главное, что Кэмрин вышла из своего затворничества и оттянулась. Ей это было очень надо. Я горжусь ее стремлением вернуться в нормальную жизнь. Я побаивался, что она надолго забудет обо всех развлечениях. Не могу сказать, что сам оправился после потери Лили. Главное – Кэмрин рядом со мной.
    После трех часов в душном прокуренном зале холодный воздух ноябрьского вечера даже приятен.
    – Идти можешь? – спрашиваю я Кэмрин, крепко обнимая ее за талию.
    – Вполне, – отвечает она. – Ты вовремя извлек меня оттуда, иначе тебе пришлось бы нести меня на руках, как тогда, в Новом Орлеане.
    Она поворачивает голову ко мне. Я бросаю на нее взгляд и опускаю глаза. Мы идем по темному щербатому тротуару.
    – Помнишь тот вечер? – спрашивает Кэмрин.
    – Конечно помню. – Я еще крепче обнимаю ее. – Это было не так уж давно. Но даже если бы и давно, то я никогда не забуду тот вечер и вообще все вечера и ночи с тобой.
    Она улыбается и тоже смотрит под ноги.
    – Ты незабываема, – добавляю я.
    Кэмрин прислоняется к рукаву моей куртки.
    – Помню, я тогда очнулась. Смотрю – я в туалете. Спиной чувствую тебя. Ты держал меня за талию, и мне не хотелось вставать. Не только потому, что я хорошо перебрала и голова у меня как в блендере побывала, а потому, что ты стоял рядом.
    – Да, я помню, – говорю я и на мгновение переношусь в тот вечер.
    Обнявшись, мы целых десять минут идем до заправочной станции. Рядом – парковка, где мы оставили машину. Я завожу мотор, включаю обогреватель на полную мощь, и красная «тойота» – шик времен «Нью Эйдж» – везет нас в дом матери Кэмрин. Ее машина стоит тут же, возле двери. Нэнси – хорошая женщина, но мне нравится разгуливать по дому в трусах или голым, зная, что меня никто не видит, кроме Кэмрин. Зря, конечно, мы не остановились в отеле.
    Я помогаю Кэмрин вылезти из машины и веду ее в дом. Моя рука по-прежнему лежит на ее талии. На всякий случай, если выпитое уже начало действовать. Но Кэмрин держится великолепно. Конечно, трезвой ее не назовешь, однако на ногах она стоит достаточно крепко. Щелкаю замком входной двери. Кэмрин снимает пальто, бросает его на вешалку в углу прихожей. Я тоже снимаю куртку.
    В доме полная тишина и сумрак. Горит лишь оранжевый шар коридорного ночника, да в кухне включен свет над барной стойкой.
    Кэмрин меня удивляет. Она вдруг припечатывает меня к стене коридора. Ее язык быстро оказывается у меня во рту. Я слегка закусываю ей губу, потом мы целуемся. Ее правая рука подбирается к моим джинсам, легко расстегивает пуговицу и открывает молнию. Я еще крепче целую ее и постанываю, когда ее рука забирается ко мне в трусы и обхватывает член.
    Боже, я уже забыл, когда мы с ней занимались этим…
    Кэмрин крепче вдавливает меня в стену.
    На мгновение я прерываю поцелуй, успевая шепнуть:
    – Я ужасно тебя хочу, но все-таки давай сначала доберемся до твоей комнаты.
    Ее поцелуи становятся все необузданнее.
    – Мамы нет дома, – почти не отрывая губ, шепчет Кэмрин. – Она взяла машину Роджера. Сегодня вечером она работает.
    Мы продолжаем целоваться, я беру Кэмрин на руки и несу в комнату. За считаные секунды она успевает снять с меня рубашку, и, когда я открываю дверь, рубашка тут же летит на кровать. Я быстро раздеваю Кэмрин, оставив лишь трусики. Она садится на край кровати и стаскивает с меня джинсы и трусы. Я залезаю на нее. Одной рукой упираюсь в матрас, а другой вожу у нее между ног. Мой палец вместе с тканью трусиков проникает во влажные, мягкие губы ее влагалища. Кэмрин извивается подо мной и запрокидывает голову, приподнимая грудь.
    Двумя пальцами стаскиваю с нее трусики. Я целую ей лобок и все пространство вокруг. Моя голова застревает у нее между ног. Мне кажется, что за две недели я все забыл. Больше не лезу в нее пальцем, боясь, что кончу на месте.
    Вместо этого я принимаюсь лизать ей влагалище. Кэмрин пытается отползти от моего рта. Она хватается за простыни и ползет дальше. Теперь ее голова свешивается с кровати. Я крепко держу ее за ляжки. Мои пальцы почти впиваются в ее кожу. Я сосу ее клитор. Сильнее, еще сильнее. Кэмрин не выдерживает и плотно зажимает мне голову.
    Чувствую: она вот-вот кончит, как вдруг она хватает меня за волосы и силой отрывает мою голову от себя.
    Приподнимаю лицо и ловлю пристальный взгляд Кэмрин. Ее пальцы теребят мне волосы. Я жду, пытаясь понять ее замысел. Раньше ей всегда нравились ласки клитора.
    Похоже, и она чего-то ждет. Вот только чего? Мне не остается иного, как влезть на нее. С трудом удерживаюсь, чтобы не поставить ее раком. Хочется что есть силы схватить ее за волосы и войти в нее сзади…
    Кэмрин вскидывает голову и смотрит на меня. Наблюдает за мной, словно пытается угадать мои дальнейшие действия. Меня завораживает ее лицо. В нем появилось что-то загадочное и хрупкое, чего я не видел или не замечал раньше. Она отталкивает меня от края кровати. Я инстинктивно ложусь на спину. Кэмрин взбирается на меня и целует мне живот и ребра, а сама тем временем устраивается на мне. Я невольно вскрикиваю – так меня заводит ее жар и влажность между ног. Она улыбается мне ласковой невинной улыбкой, но я-то знаю: в ней нет ничего похожего на истинную невинность. Ее пальцы обхватывают мой член. Это так неожиданно, что я буквально закатываю глаза, а она уже вводит его в себя. Медленно, до жути медленно, превращая это в пытку.
    Я позволяю ей трахать меня столько, сколько ей хочется, и сдерживаюсь как могу, чтобы кончить с ней одновременно. Но в самую последнюю секунду происходит то, чего я совсем не ждал и не мог предвидеть. Меня охватывает паника. У меня всего мгновение, чтобы решить: кончить в нее или на нее. Надеюсь, она ничего не почувствовала.

Кэмрин

    У меня бешено колотится сердце. Не хватает воздуха. В комнате прохладно, но весь лоб покрыт капельками пота. Чувствую, что вот-вот кончу. Эндрю почему-то паникует и брызгает не в меня, а на лобок. Меня это немного удивляет, но я не подаю вида. Наклоняюсь, слегка касаюсь его грудью, беру в руки скользкий член и выжимаю все, что еще там осталось.
    Затем падаю на Эндрю и прижимаюсь к нему щекой. Мои колени все еще согнуты, поскольку я продолжаю сидеть на нем. Мое ухо оказывается рядом с его сердцем, и я слышу частые удары сердца Эндрю. Он раскидывает руки, успокаивает дыхание, потом обнимает меня и прижимается губами к моим волосам.
    Я лежу на нем и думаю. О том, что случилось и чего не случилось. О том, как вкусно пахнет его тело и какая теплая у него кожа. Эндрю стал ручным. И все потому, что боится причинить мне вред: физический, эмоциональный. А то и душевный тоже, если такое возможно. Я люблю его за это. Я люблю Эндрю за его любовь ко мне, но надеюсь, он не станет вечно дрожать надо мной.
    Пока я разрешаю ему это делать. Пусть вначале сам убедится, что я пришла в норму, тогда и вся эта опека закончится. Я уважаю его чувства.
    Приподнимаю голову и улыбаюсь ему.
    Интересно, начнет ли он сейчас оправдываться? Скажет, почему в последнее мгновение вытолкнул член из меня? Возможно, скажет, что сомневался, надо так делать или нет. Но Эндрю молчит. Может, ждет моих слов? Но я тоже молчу.
    Тишина в комнате становится тягостной. К ней добавляется ощущение какой-то неопределенности. Тогда я шевелю бедрами, специально задевая его член, и смеюсь.
    – Детка, мне сначала надо восстановиться. – Он тоже улыбается и шлепает меня по ягодицам. Я громко вскрикиваю, словно от боли, а потом снова трусь о его член. – Пожалуйста, прекрати, – просит он, и ямочки на его щеках становятся глубже.
    Я продолжаю игру.
    – Думаешь, я шучу? – спрашивает Эндрю. – Не вздумай сделать это снова, а то пожалеешь.
    Естественно, я делаю это снова и приготавливаюсь к воспитательным мерам со стороны Эндрю.
    Он больно сжимает мне соски. Я застываю от страха, боясь шевельнуться. Я боюсь, что он их оторвет.
    Громко хохочу и хватаю его за руки, однако Эндрю еще больнее сжимает мои несчастные соски. Мучитель!
    – Я тебя предупреждал, – говорит он. У него такое серьезное выражение лица, что невольно поверишь в серьезность его действий. – Надо было прислушаться.
    – Ну, Эндрю! – канючу я. – Отпусти. Пожалуйста. Отпустииии!
    Он облизывает пересохшие губы и спрашивает:
    – А ты будешь хорошо себя вести?
    Я быстро киваю. Десять раз подряд.
    Он сощуривает свои дьявольские зеленые глаза и дергает за соски:
    – Клянешься?
    – Клянусь могилой моего давно умершего пса Бибопа!
    Эндрю в последний раз стискивает мне соски, да так, что я скриплю зубами, потом убирает руки. Он встает на постели и обвивает вокруг талии мои ноги. Наклоняется и легонечко облизывает мне каждую грудь, а потом целует их.
    – Так лучше? – спрашивает он, заглядывая мне в глаза.
    – Так лучше, – шепчу я.
    Он целует меня. Потом нежно занимается со мной любовью. Несколько раз, пока оба не засыпаем, прижавшись друг к другу. Часы на ночном столике показывают три с чем-то.

Глава 11

    Я думала, утреннее похмелье окажется более тяжелым. Вчера я напилась. Впервые за несколько месяцев. Но не жалею. Переворачиваюсь на бок, смотрю на часы, и тут мои глаза вылезают из орбит. Самолет, на который Эндрю взял билет, улетел еще полтора часа назад! Сажусь на постели и принимаюсь трясти Эндрю:
    – Эндрю! Вставай!
    Он мычит, переворачивается и чуть-чуть приоткрывает глаза. Пытается уложить меня и продолжить сон, но я вырываюсь и кричу:
    – Вставай! Ты на самолет опоздал.
    Единственная часть тела, которая реагирует на мои слова, – это его глаза. Они выпучиваются. Затем оживают и начинают просыпаться другие части.
    – Черт и трижды черт! – Эндрю выпрыгивает из постели и застывает посреди комнаты. Голый.
    Мне никогда не надоест на него смотреть. На голого или одетого – значения не имеет. Я до сих пор не могу понять, как мы встретились. Эндрю причесывается пятерней, потом закладывает руки за голову. Я смотрю на его рельефные мускулы.
    – Придется лететь другим рейсом, – вздыхает Эндрю.
    Я вылезаю из постели, подхватываю валяющийся на полу халат и собираюсь пойти в душ.
    – Ничего, побуду с тобой еще несколько часов, – говорит он.
    – Даже не знаю, Эндрю, – отвечаю я, затягивая пояс халата. – Я так мечтала от тебя избавиться.
    Он не видит моего лица, и я улыбаюсь во весь рот.
    В комнате повисает напряженная тишина.
    – Ты это серьезно?
    У него такой напряженный голос, что мне не удержаться от смеха. Я стремительно оборачиваюсь и целую его:
    – Да нет же, дуралей! Как я могу всерьез сказать тебе такое? А ты не подумал, что это я могла нарочно отключить сигнал будильника? Вдруг я еще вчера задумала тебя задержать?
    Он тоже улыбается до ушей, целует меня и идет к кровати разыскивать свои трусы.
    – Ты действительно отключила сигнал будильника? – спрашивает Эндрю, надевая трусы.
    – Нет. Я пошутила. Мы элементарно проспали. Но идея мне понравилась. В следующий раз воспользуюсь ею. Хочешь пополоскаться со мной в душе?
    В этот момент слышится стук в дверь. Скорее всего, мама. Эндрю сразу напрягается. Он садится на кровать и прикрывает нижнюю часть тела простыней.
    Я открываю дверь. Это действительно мама во всем ее великолепии крашеной блондинки. На ней светло-розовая блузка, с цветом которой гармонирует бледный румянец на щеках.
    – Ты уже встала? – спрашивает она.
    «Нет, мамочка, – мысленно отвечаю я. – Просто хожу во сне». Иногда она задает странные вопросы.
    Мама бросает взгляд на Эндрю. Мне она уже говорила, что волнуется, как бы я снова не забеременела. Но неужели она думает, что мы перестанем заниматься сексом? Ей бы этого хотелось. Увы, не все мамины желания исполняются.
    – Хочешь сегодня пойти со мной к Бренде? – спрашивает она.
    Ни в коем случае. Я люблю тетю Бренду, но не настолько, чтобы задыхаться в ее прокуренном доме.
    – Нет, мама. Я должна встретиться с Натали.
    Я не собиралась ни с кем встречаться, но маме знать об этом ни к чему.
    – Ну хорошо… – Мама еще раз смотрит на Эндрю. – А ты, кажется, собирался утром лететь в Техас.
    – Мы проспали. Эндрю полетит другим рейсом.
    Мама кивает и снова бросает взгляд на Эндрю, натянуто улыбаясь при этом. Он отвечает ей такой же насильственной улыбкой. Мне неловко от этой дипломатии. Маме очень даже нравится Эндрю, но для нее так непривычно, что кто-то спит вместе с ее дочерью. Эти две недели стали для нее настоящим испытанием. Если бы не мое скорое совершеннолетие и наша помолвка, Эндрю вообще бы здесь не было. И в то же время она знает, что мы любим друг друга, а после выкидыша… Словом, мама понимает, как мне нужно, чтобы Эндрю был рядом. И все равно ситуация дурацкая. Нам всем неловко. Спасибо, мамочка. Теперь мы с Эндрю вплотную займемся поисками своего жилья.
    Наше жилье… в Роли. В груди появляется тяжесть, будто на меня кто-то сел.
    Наконец мама уходит. Я смотрю на Эндрю. Он все так же сидит, накрывшись простыней, и хмурится.
    – Пошли в душ, – снова предлагаю я, но понимаю: он не пойдет.
    Он вздрагивает от моих слов:
    – Схожу после тебя.
    Я усмехаюсь его чисто мальчишеской неловкости, потом меняю усмешку на нежную улыбку:
    – Честное слово, в выходные я займусь поисками квартиры.
    – Но если хочешь, дождись меня, и будем искать жилье вместе. – Он встает. – Я предложил Натали только потому, чтобы тебе не было скучно, пока меня нет. Сама знаешь, какой у нее вкус. Точнее, совсем никакого.
    – Я же не собираюсь выбирать с ней портьеры. – Я громко смеюсь. – От силы занавески. Портьерами занимаются интерьерные дизайнеры. Богатенькие заказчики обожают портьеры.
    Эндрю качает головой. Я бреду в ванную, расположенную в самом конце коридора. Ощущаю раздвоенность на манер Джекилла и Хайда. Рядом с Эндрю я делаю счастливое лицо… Нет, я неправильно выразилась. Я действительно счастлива. Так я думаю. Но стоит мне остаться одной, и я превращаюсь совсем в другого человека. Мне кажется, будто у меня в мозгах есть выключатель, а за моей спиной стоит невидимка и щелкает им. Вкл. Выкл. Вкл. Выкл… Вкл.
    Сажусь в ванну, подтягиваю колени к груди и пускаю горячую воду. Я готова так сидеть целую вечность. Думаю о квартире, которую обязательно найду, о том, как вчера замечательно оттянулась в «Подземке», и о груде скопившегося белья, которое надо стирать. Потом смотрю на кусок мыла. Я положила его совсем недавно. Вдавленные буквы названия фирмы уже почти не видны. Я погружаюсь во что-то вроде дремы и очухиваюсь, лишь когда вода начинает остывать. Я даже не побрила ноги, перед тем как закрыть воду. Пора вылезать. Терпеть не могу эти коврики для ванной, а потому бросаю на него чистое полотенце и только тогда вылезаю, глядя на себя в зеркало. Машинально начинаю считать брызги от зубной пасты на зеркале. Досчитав до четырнадцати, останавливаюсь.
    Открыв аптечку, роюсь среди бутылочек и коробочек в поисках адвила. К счастью, мое так называемое похмелье лечится парой таблеток. Лезу за пластиковым флаконом, но по ошибке вытаскиваю другой – коричнево-желтый. Судя по расцветке, внутри что-то из лекарств, продающихся по рецепту. Таких коричнево-желтых бутылочек в маминой аптечке несколько. На той, что у меня в руках, написано: «Перкосет 7.5. Принимать по одной таблетке каждые 6 часов до исчезновения боли. Нэнси Лиллард». Зачем маме понадобилось столь сильное болеутоляющее? Флакон почти полон. Вспоминаю, что одно время ее мучили боли в спине. Наверное, она все-таки пошла к врачу, и тот ей прописал. А вдруг моя мамочка, будучи дипломированной медсестрой, занялась преступным бизнесом? Ведь ей легче получить доступ к сильнодействующим препаратам, чем обычным людям.
    Нет. Это уже мои фантазии. Судя по дате, лекарство было куплено месяц назад. Я замечаю, что фиксатор внизу пробки не надорван. Значит, мама не проглотила ни одной таблетки. Она не превратилась в лекарственную наркоманку и по-прежнему не принимает ничего, кроме общедоступных препаратов.
    Я уже собираюсь поставить флакон на место, но рука замирает. Противно болит голова. Я знаю этот вид головной боли. От двух таблеток адвила она, скорее всего, не пройдет. Потом придется глотать еще. Что мне мешает принять болеутоляющее посильнее? Ничего. Я поворачиваю крышку. Кольцо фиксатора лопается. Крышка с хитринкой, чтобы маленькие дети не открыли. Если на нее не надавить, она так и будет крутиться. Я надавливаю, открываю крышку, беру таблетку, проглатываю и запиваю глотком воды из-под крана. Потом вытираю тело и волосы. Надев халат, возвращаюсь в комнату, чтобы одеться как следует. Из кухни доносится голос Эндрю. Судя по интонациям, говорит он не с моей матерью, а по телефону. Вскоре мое предположение подтверждается: я слышу, как он произносит имя своего брата Эшера. Радуясь собственной догадливости, я одеваюсь.
    Будь это Натали, я бы, честное слово, порвала ее на куски. Хватит с меня ее заботы и встреч с Эндрю за моей спиной.
    Волосы еще мокрые. Я быстро причесываюсь и тоже иду на кухню.
    – Знаю, братишка, но мне пока твоя затея не нравится.
    Эндрю продолжает разговор с Эшером. Я замедляю шаг. Пожалуй, не стоит входить туда сейчас.
    – Да… да. Ей гораздо лучше. В первую неделю она была сплошным комком нервов… Вот-вот.
    Выглядываю из-за двери. Эндрю стоит у барной стойки, в одной руке зажат мобильник. Он то и дело кивает, замирает, слушая ответы. Я ошиблась: Эндрю говорит с Эйданом.
    – Передай Мишель мою благодарность за приглашение, – слышу я. – Возможно, мы приедем через месяц-другой, когда Кэмрин полностью окрепнет… Нет, пожалуй, еще позже. Весной. Ваши чикагские холода не для меня. – Он смеется. – Нет, братишка, нет. С чего ты решил, что я предпочитаю Техас? – Он опять смеется.
    – А я бы с удовольствием поехала, – заявляю я, заходя в кухню.
    Эндрю таращится на меня.
    – Подожди секунду, – говорит он Эйдану и прикрывает микрофон. – Ты хочешь поехать в Чикаго? – с легким удивлением спрашивает он.
    – Конечно, – улыбаюсь я. – Мы бы там чудесно провели время.
    Почти вижу, как лихорадочно крутятся колесики в его мозгу. Возможно, Эндрю мне не верит. Возможно, он думает о снежных сугробах и пронизывающем ветре. Потом на его лице появляется улыбка. Он кивает и снова подносит мобильник к уху:
    – Эйдан, давай я тебе перезвоню минут через десять? Хорошо? Ну, давай. Не прощаюсь. – Он разрывает связь, потом поворачивается ко мне. – Ты серьезно? Я думал, тебе хочется пожить в Роли.
    Я подхожу к холодильнику, достаю бутылку с апельсиновым соком.
    – Да, вполне серьезно, – говорю я, глотая сок прямо из горлышка. – Похоже, идея принадлежит Мишель.
    – Эйдан говорил, что она волновалась за тебя и предложила погостить у них, – кивает Эндрю.
    – Волновалась за меня? – Я делаю еще глоток и ставлю бутылку на барную стойку. – Очень мило с ее стороны. Но я надеюсь, что, когда мы туда приедем, я не попаду в такую же идиотскую ситуацию, как здесь с заботливой Натали.
    – О чем ты говоришь? Мишель совсем другая, – мотает головой Эндрю и для пущей убедительности добавляет: – Она совершенно не похожа на Натали.
    – Эндрю, я ведь имела в виду совсем не то.
    – Естественно, – соглашается Эндрю. – Но Мишель абсолютно права.
    Я знакома с Мишель и могу подтвердить: она точно не похожа на Натали.
    А потом начинает действовать проглоченная таблетка. Голова уже не сидит, а болтается на плечах, готовая оторваться и упасть. Я чувствую покалывание во всем теле: от макушки до пяток. Окружающий мир теряет резкость очертаний, и мне приходится приложить усилия, чтобы сфокусировать зрение. Машинально хватаюсь за край стойки.
    – Ну, блин, – бормочу я и сильно моргаю.
    – Ты не перегрелась в ванне? – спрашивает Эндрю, изумленно поглядывая на меня.
    Я глупо улыбаюсь и чувствую, как воздух кухни ударяется о мои зубы.
    – Ничуть. Все в полном порядке.
    Он склоняет голову набок:
    – Знаешь, я не видел у тебя такой улыбки с тех пор, как надел кольцо тебе на палец.
    Эндрю тоже улыбается, однако любопытство в его чувствах преобладает.
    Я подношу палец к глазам и любуюсь кольцом, которое он подарил мне в знак помолвки. Стоило меньше сотни баксов. Наверное, многие невесты сочли бы его неподходящим для такого случая. Ну и пусть. А дело было так. Я увидела это кольцо в одном техасском магазинчике и сказала Эндрю, какое оно красивое.
* * *
    – Оно мне нравится, – сказала я, держа кольцо так, чтобы солнце играло в гранях камня. – Простое и в то же время… какое-то особенное.
    Я вернула кольцо продавщице, и та положила его под стекло витрины.
    – Значит, ты не из тех девушек, для кого лучшие друзья – это бриллианты? – спросил Эндрю. – И ты не мечтала о кольце с таким здоровенным камнем, что руку пришлось бы возить на тачке?
    – Ни в коем случае, – засмеялась я. – В таких кольцах нет ничего особенного, если не считать цифр на ценнике.
    Мы вышли из ювелирного магазинчика.
    – Помнишь, что ты однажды сказал? – спросила я.
    – Всего не упомнить.
    Я улыбнулась, взяла его за руку. Мы побрели по тротуару, потом завернули за угол, намереваясь посидеть в кафе.
    – Ты сказал: «Секрет сексуальности – в простоте». Я даже могу напомнить, где ты это говорил. В доме твоего отца, когда читал мне лекцию о недопустимости тратить час на прическу, макияж и прочие женские штучки.
    Эндрю улыбался, вспоминая тот день. Потом вдруг обнял меня и прижал к себе:
    – Да, я так говорил. Секрет сексуальности – в простоте. Могу повторить.
    – И секрет красоты – тоже.
    На следующий день Эндрю купил это кольцо. Затем, в свойственной ему манере, преклонил колено и произнес слова, более привычные в позапрошлом веке:
    – Согласна ли ты, Кэмрин Мэрибет Беннетт, самая прекрасная женщина на планете Земля и мать моего ребенка, оказать мне честь, став моей женой?
    – Только на планете Земля? – с заметной долей недоверия уточнила я, искоса глянув на него.
    Эндрю смешался, но быстро нашел ответ:
    – Я могу говорить лишь о том, что видел своими глазами. Инопланетянок пока не встречал.
    Нас обоих разбирал смех. Потом лицо Эндрю вновь стало серьезным. Мне не оставалось ничего иного, как тоже погасить улыбку.
    – Ты выйдешь за меня? – спросил он.
    По моему лицу катились слезы. Я ответила долгим крепким поцелуем. Настолько крепким, что мы оба повалились на ковер, и там я чуть ли не миллион раз сказала Эндрю «да».
    Он уже просил меня выйти за него в тот день, когда я сообщила ему, что беременна. Но ему хотелось сделать это торжественно и по всем правилам. Такое запоминается на всю жизнь.
* * *
    – Ты куда уплыла? – спрашивает Эндрю и машет рукой у меня перед глазами.
    Я выныриваю из прошлого и возвращаюсь в настоящее. Эта чертова таблетка превратила меня в воздушный змей на хлипкой нитке. Сейчас для меня главное, чтобы Эндрю ничего не заподозрил. «Будешь знать, как глотать невесть что», – мысленно говорю я и отчаянно пытаюсь взять себя в руки.

Эндрю

Глава 12

    Думаю, перепады настроения какое-то время продолжаются и после… прерванной беременности. Кэмрин то сидит, вся задумчивая, то вдруг залипает на комедийный сериал и безудержно хохочет. Но она счастлива, и кто я такой, чтобы решать, как ей выражать свои чувства?
    Однако ее внезапное желание сменить обстановку и уехать из Роли хотя бы на уик-энд кажется мне странным.
    – Почему так спешно? – спрашиваю я. – Нет, если ты хочешь, я с удовольствием поеду. Но я подумал, что тебе захочется пожить в Роли, подыскать нам квартиру и так далее.
    – Я… Конечно, – говорит она.
    Ее «конечно» может означать что угодно. Кэмрин довольно странно улыбается. Наверное, это после вчерашнего.
    – Я подумала: почему бы не съездить, пока есть возможность? Когда я найду работу, выкроить свободный уик-энд будет намного сложнее. – Она прижимает руки к животу, переплетает пальцы и нервозно ими шевелит.
    – Ты… – Я умолкаю. Не хочу делать то, чего она так настоятельно всех нас просила не делать: донимать ее вопросами, как она себя чувствует, и не говорить поминутно, что мы за нее волнуемся. – Сейчас позвоню Эйдану и скажу, что мы прилетим к ним на выходные. – Я жду, когда она согласится или возразит. Но Кэмрин молчит, и я продолжаю: – Раз так, сегодня мне нет смысла лететь в Техас за вещами. Слетаю после возвращения из Чикаго.
    Это больше напоминает вопрос, поскольку жизнь вдруг теряет определенность. Я не знаю, где мы окажемся завтра, и у меня голова идет кругом. Но это непохоже на пору наших странствий, когда мы не заглядывали дальше сегодняшнего дня и называли это спонтанностью. По крайней мере, тогда нашей целью было узнать, что принесет новый день. Сейчас я не задаюсь таким вопросом. Я ни в чем не уверен.
    Кэмрин кивает и выдвигает стул. Она садится на него, только когда завтракает. Но сейчас она, кажется, предпочитает тот, что ближе.
    – Постой, – вдруг говорю я. – А так ли уж нам нужно снимать квартиру? Мы могли бы купить домик.
    Это мой способ получить от нее ответ на вопрос: «Что с тобой происходит?», не задавая самого вопроса.
    – Нет, Эндрю, – качает головой Кэмрин. – Я совсем не против квартиры. Я же понимаю наши возможности. Неужели я соглашусь, чтобы ты потратил отцовское наследство на дом в штате, который тебе не больно-то нравится?
    Тоже сажусь, кладу руки на стол. Смотрю на нее, и мой взгляд говорит: «Девочка, ты меня не одурачишь».
    – Я буду жить там, где хорошо тебе, – говорю я. – Если только ты не мечтаешь поселиться в иглу на арктических просторах или осесть в Детройте, остальные места не вызывают у меня возражений. А своим наследством я могу распоряжаться так, как хочу. И на что еще стоит потратить эти деньги, как не на покупку дома? Так всегда поступают разумные люди. Они вкладывают большие деньги в солидное имущество.
    Моя доля в отцовском наследстве – это пятьсот пятьдесят тысяч долларов. Такие же суммы получили оба моих брата. Это ведь куча денег, а потребности мои невелики. Ну на что еще мне тратить свои тысячи? Если бы Кэмрин мне не встретилась, я бы жил в Галвестоне в скромном домишке с одной спальней и питался лапшой быстрого приготовления и замороженными полуфабрикатами. Мои расходы тоже были бы достаточно скромными. Я бы по-прежнему работал в мастерской Билли Фрэнка, потому что мне нравится запах автомобильного мотора. Кэмрин тоже не избалована, и это делает наши отношения идеальными. Но иногда меня цепляет ее упорное нежелание признать, что мои деньги – это и ее деньги. Это наши деньги. Когда мы встретились, я предложил пополнить счет на ее кредитной карточке. Кэмрин наотрез отказалась. А там у нее лежало всего шестьсот долларов. Их положил ее отец на непредвиденные расходы. Кэмрин упрямо заявляла, что платить за себя будет сама. Так она поступала со своей половиной наших заработков в баре «У Леви».
    По правде говоря, это единственное, что меня по-настоящему волнует. Я хочу заботиться о ней, нравится ей моя забота или нет. Ей просто нужно к этому привыкнуть.
    – Давай слетаем в Чикаго, проветримся, а когда вернемся, вместе займемся покупкой дома. – Я встаю и задвигаю стул, всем видом показывая: «Эта тема обсуждению не подлежит».
    Кэмрин удивлена, но ее удивление меня не радует. И странная улыбка на ее лице – тоже.
    – Если мы будем покупать дом, тогда никаких поездок. Нужно экономить.
    – Перестань упрямиться. – Я взмахиваю руками, рассекая воздух. – Если ты так волнуешься за твою половину денег, ты всегда можешь расплатиться со мной сексом и стриптизом. В неограниченном количестве.
    Кэмрин разевает рот и смотрит на меня округлившимися глазами.
    – Что за чертовщина? – спрашивает она. Попытка разыграть обиженную ей не удалась. – Я не шлюха какая-нибудь!
    Она встает и хлопает ладонью по столу. Думаю, не столько ради протеста, сколько ради того, чтобы удержаться на ногах.
    Улыбаюсь и иду к двери:
    – Я такого не говорил.
    Подойдя к двери гостиной, оборачиваюсь. Кэмрин стоит как вкопанная. Мои слова ее шокировали. Я подливаю масла в огонь.
    – И ты будешь такой, какой я захочу! – выкрикиваю, отходя подальше. – Кстати, быть моей шлюхой – в этом нет ничего плохого!
    Краешком глаза замечаю, что Кэмрин бежит ко мне. Устремляюсь в гостиную, будто мультяшный ниндзя, перемахиваю через диван, подбегаю к задней двери. Кэмрин не отстает. Она хрипло хохочет и упрямо пытается меня догнать.
* * *
    В пятницу, под вечер, наш самолет приземляется в чикагском аэропорту О'Хара. Слава богу, Чикаго не встретил нас сугробами. Я действительно готов жить почти в любом месте, какое она выберет. Но если ее потянет в край снежных зим и жутких морозов, я все-таки буду спорить. Когда я вижу бесснежную местность, а температура на улице – пятьдесят три градуса[7], у меня начинается головокружение вроде того, какое было у Кэмрин во вторник. Уж как-то подозрительно тепло для чикагского конца ноября. Нет, я не жалуюсь. Наверное, это и есть глобальное потепление. В таком случае зря им пугают.
    Эйдан встречает нас в зале прибытия.
    – Давно не виделись, братишка, – говорю я, пожимая его руку.
    Обнимаю его. Эйдан хлопает меня по спине и улыбается Кэмрин:
    – Рад тебя видеть.
    – Я тоже, – отвечает Кэмрин и награждает Эйдана крепким объятием. – Спасибо, что пригласили нас.
    – За это нужно благодарить не столько меня, сколько мою упертую жену, – говорит он и изгибает бровь. – Только, пожалуйста, не думай, будто я был против вашего приезда. – И подмигивает.
    Кэмрин краснеет, и я беру ее за руку.
    К нашему приезду Мишель приготовила поздний ланч. Эта женщина действительно умеет готовить. Ее взгляды на еду такие же, как у нас с Эйданом, и потому я ничуть не удивляюсь, когда вижу на столе жирные чизбургеры, а к ним – сырный соус. И пиво. Я от такого угощения – на седьмом небе.
    Мы едим в гостиной, поглядывая на экран здоровенного, с диагональю в шестьдесят дюймов, телевизора, где идет какой-то фильм. Разговор довольно скучный, о том и о сем. Поначалу я боялся, что Эйдан или Мишель ненароком заденут запретную тему выкидыша. Напрасное беспокойство. Стоит взглянуть на их лица, и понимаешь: они об этом даже не вспоминают. Во всяком случае, Эйдан. Он держится подальше от серьезных и щекотливых тем. А Мишель – умница. Создает для Кэмрин настоящий душевный комфорт и ни одним словом не напоминает о том, о чем моя девочка старается забыть.
    Натали хоть и считается лучшей подругой Кэмрин, но в обществе Мишель Кэмрин чувствует себя гораздо спокойнее. Мне это нравится. Возможно, благотворный эффект от поездки превзойдет все мои ожидания.
    В какой-то момент Эйдан запрокидывает голову и начинает хохотать. Я уже знаю, чем это закончится: историей, которую обоим моим братцам никак не забыть. Наверное, они будут вспоминать ее до моих седых волос.
    – Эндрю успел уже прилично набраться, – говорит Эйдан, поясняя суть для Кэмрин. При этом он непрестанно выпучивает глаза. – А тут в мой бар входит моднявый такой парнишка. Ну прямо образцовый бойскаут.
    И все в таком же духе. Заурядная, в общем-то, история у Эйдана превращается в настоящее кино. Кэмрин улыбается во весь рот. Я кручусь и верчусь, и ей это явно нравится.
    – Тот парень сел на табурет рядом с Эндрю и сказал, что у моего брата какое-то особое выражение лица. – Эйдан умолкает и качает головой, добавляя в рассказ драматизма. – Парень даже не успел докончить свой комплимент, как Эндрю вдруг повернулся к нему, состроил физиономию, как у долбанутого Чарльза Мэнсона[8], и спросил: «Чувак, это ты сожрал весь мой арахис?» Вы бы видели того парня! Он всерьез струхнул и бочком, бочком к выходу. Он подумал, что Эндрю сейчас ему врежет.
    Кэмрин и Мишель смеются.
    – Но это еще не все. Когда парень понял, что Эндрю типа пошутил и бить его не будет, он снова подошел, достал визитку и спросил: «Вы бы не хотели попробовать себя в модельном бизнесе?» Эндрю мельком глянул на его визитку, но не взял.
    – Неправда, – говорю я. – Взял.
    – Это точно, – ухмыляясь, поясняет Эйдан. – Взял, но сначала популярно объяснил, почему никогда не станет моделью, поскольку шляться по подиуму – это для парней, у которых с яйцами не все в порядке, и потому…
    – Эйдан, спасибо за уточнение, – говорю я и прикладываюсь к пиву.
    – Почему это я ни разу не видела тебя таким поддатым? – спрашивает Кэмрин.
    История Эйдана очень развеселила ее. У нее смеются глаза, губы и щеки. Я невольно улыбаюсь и включаюсь в ее настроение. Даже слегка дергаю ее за золотистую косу.
    – Понимаешь, – начинаю я, – ты меня не видела таким поддатым, потому что с тех пор я вырос.
    Мишель давится от смеха.
    – Мишель, а ведь я могу вспомнить другую забавную историю, – говорю я ей. – Помнится, в прошлый раз, когда я к вам приезжал, ты здорово перебрала и потом танцевала, как пьяненькая стриптизерша.
    – Ты преувеличиваешь, Эндрю! – У Мишель отвисает челюсть. – Никакого стриптиза не было!
    Эйдан смеется и тоже прикладывается к пиву:
    – Кажется, меня тогда не было, а то мы бы развелись.
    Мишель выхватывает из-за спины диванную подушку и шлепает мужа по физиономии.
    – Я бы никогда не позволила себе раздеться на публике, – хохочет она.
    Эйдан, ничуть не смущенный атакой, продолжает улыбаться.
    Кэмрин тоже. Я наслаждаюсь ее улыбкой. Ради таких минут нам стоило ехать в Чикаго.
    – Два братца вместе – жуткое зрелище, – говорит Мишель.
    – Ты нам не уступаешь, раз вышла замуж за такого придурка, – замечаю я.
    – Верно, – поддакивает Эйдан. – Радуйся, что с нами нет Эшера. Он не такой уж невинный, каким тебе кажется.
    Сущая правда. Наш младший паршивец, если на него найдет, бывает просто невыносимым.
    Мишель спрыгивает с дивана и начинает собирать грязные тарелки. Кэмрин тоже встает.
    – Я уже давно вошла в семейство Пэрриш и потому знаю, о чем говорю, – заявляет Мишель, обращаясь к Кэмрин. – Можешь мне верить.
    Мишель собирает тарелки, а Кэмрин – пустые бутылки и грязные салфетки.
    – Кэмрин, ты что притихла? – спрашивает Эйдан. – Хоть ты пока и не вышла за моего брата, но все к этому движется. А значит, и ты из той же породы, что мы. – Он поднимает недопитую бутылку, чокается с воздухом и, хитро улыбаясь, лакает пиво.
    Чудесный у меня братец. Если бы не его отталкивающая внешность, я бы расцеловал его за такие слова. Меньше всего мне хочется, чтобы Кэмрин ощущала себя среди нас чужой.
    – Думаю, вам повезло, что вы пока ничего не знаете обо мне! – восклицает Кэмрин.
    Она усмехается, позвякивая пустыми бутылками.
    – Пока, – говорит Эйдан, делая упор на этом слове. – Думаю, тебя ждет множество малоприятных открытий и тебе не терпится их совершить. Я угадал?
    Кэмрин морщит свой бесподобный носик и уносит бутылки на кухню.

Кэмрин

Глава 13

    – Я по-настоящему рада, что вы с Эйданом нас пригласили, – говорю я, переправляя пустые бутылки в мусорное ведро.
    Мишель ополаскивает тарелки под струей воды, затем ставит их в посудомоечную машину.
    – Это ведь так просто, – улыбается она. – По правде говоря, захотелось общества других людей. А то иногда здесь возникает напряженка.
    Последняя тарелка встает в ячейку посудомоечной машины. Я останавливаюсь возле кухонного стола. Может, слова Мишель – это скрытое приглашение задавать вопросы? Я не уверена до конца, но мне рядом с нею комфортно, и я решаюсь попробовать.
    – Ты сильно выкладываешься на работе?
    Под этим вопросом таится другой. На самом деле я хочу спросить: «У вас с Эйданом все нормально?» Я помню слова Марны о трудностях их брака. Наверное, я все-таки лезу не в свое дело. Я не настолько хорошо знаю Мишель, чтобы задавать такие вопросы. Да и первый вечер – неподходящее время. Слишком рано.
    – Нет. – Мишель тепло улыбается и включает посудомойку. – Работа в клинике – это своеобразная разгрузка.
    Молчу и внимательно слушаю.
    – А вот Эйдан в баре здорово выкладывается, – продолжает Мишель. – И не то чтобы необходимость была. Нет. У него полно работников, которые должны всем этим заниматься. Но он пропадает там чуть ли не сутками и сам делает то, за что платит другим.
    – Почему? – спрашиваю я, с любопытством глядя на Мишель.
    Она выключает посудомоечную машину. Кухня отделяется от гостиной небольшим коридорчиком. Дверей нет. Сквозь арку виден диван, где сидят оба брата, попивают пиво и громко хохочут. Оттуда несутся возгласы, самый приличный из которых: «Да не загибай, братишка!» Бросив взгляд в ту сторону, Мишель поворачивается ко мне и, понизив голос, говорит:
    – Он недоволен мной.
    Я не верю своим ушам и пока молчу, думая, что она еще не закончила. Но Мишель тоже молчит. Это начинает меня тяготить.
    – Не стоило мне заговаривать об этом, – вдруг произносит она. – Особенно зная, что вам с Эндрю пришлось пережить. Пожалуйста, извини.
    – Не надо извиняться, – поспешно говорю я, стараясь ее успокоить. – Я тебя внимательно слушаю.
    Мишель затронула мою больную тему, но меня ее слова почему-то не задевают, как задевали в устах Натали и других. Возможно, дело в том, что она не пытается ничего выспрашивать или жалеть меня. Сейчас разговор вообще не обо мне, а о Мишель, и я готова хотя бы выслушать ее. Это мой единственный способ ей помочь.
    Мишель снова бросает взгляд в сторону гостиной, потом вздыхает.
    – Эйдан хочет детей, – говорит она. Я чувствую, как внутри меня все сжимается, но вида не подаю. – Я тоже хочу, но не сейчас. Позже.
    – Понимаю, – киваю я и пытаюсь внести долю юмора. – Хорошо, что это никак не связано с вашими отношениями или с тем, что он вдруг стал варить в подвале дома «кайфовые» смеси.
    Мишель негромко смеется и вешает полотенце на штангу.
    – Ты права. – Ее карие глаза тоже улыбаются. – Нет, по части смесей я могу быть спокойна. Я просила его дать мне еще года три. Я ведь и так постоянно окружена детьми. Я люблю их, а иначе в педиатрии нечего делать. Но одно дело, когда ты возишься с ребенком у себя в кабинете и знаешь, что его потом уведут или унесут, и совсем другое – растить своего. Это совершенно иной уровень ответственности. А воображение Эйдана не идет дальше Лиги юниоров, выездов на природу и так далее. Надеюсь, ты понимаешь, о чем я.
    – Да, – деликатно смеюсь я.
    Крошечная часть моего сознания задается вопросом: зачем Мишель мне это рассказывает? Может, хочет утешить? Дескать, растить ребенка непросто, и ты должна морально созреть для материнства. Может, и так. А возможно, я это придумываю, а она просто хотела поделиться своими бедами. Ей действительно тяжело. Пока мы гостим, они с Эйданом будут «держать фасад», но после нашего отъезда все вернется на круги своя.
    – Как у Эндрю с сеансами физиотерапии? – спрашивает Мишель.
    Атмосфера в кухне сразу же меняется. Нам обеим становится легче дышать. Мы радуемся, что щекотливые темы остались позади.
    – Поначалу у него была мышечная слабость, но он быстро окреп. Практически перестал ходить на сеансы.
    – Что ж, приятно слышать. – Мишель кивает, выдвигает стул и садится.
    Возникает пауза. Мы обе не знаем, о чем говорить. Нас выручают Эйдан и Эндрю, которые вваливаются на кухню. Эйдан направляется прямо к холодильнику, а Эндрю усаживается своим тяжелым задом мне на колени.
    – Эндрю! – Я хныкаю и смеюсь, пытаясь столкнуть его с колен. – Похудей на несколько фунтов. Ты меня вот-вот раздавишь!
    Он не слезает, а поворачивается ко мне и целует в переносицу.
    – Слезь! Слышишь?! – воплю я, и он наконец слезает. – У тебя такой костистый зад.
    Я энергично тру затекшие ляжки. Разумеется, его зад никак не назовешь костистым, но выражение его лица стоит этой драматичной лжи.
    – Как маленькие, – говорит нам Мишель.
    Она уже возле раковины. Я даже не заметила, когда она успела встать.
    Эйдан достает из холодильника еще бутылку пива и садится на стул, где прежде сидела Мишель. Эндрю поднимает меня на руки, будто пушинку, занимает мой стул. Я оказываюсь у него на коленях.
    – Вот так-то лучше, – говорю я.
    Эндрю обнимает меня за талию:
    – Мы тут с Эйданом поговорили…
    Концовка фразы может быть любой, и я не уверена, что она мне понравится.
    – Да? – настороженно спрашиваю я и смотрю на Эйдана, поскольку лица Эндрю мне не увидеть.
    – И о чем же вы, интересно, говорили? – поддразнивает его Мишель. Она стоит, упираясь бедром о кухонный стол, и смотрит на нас.
    – Как насчет того, чтобы завтра вечером поиграть в моем баре? – Эйдан ставит бутылку на стол. – Самый людный вечер недели. Посетителям ваш репертуар наверняка понравится.
    Единственный раз, когда я нервничала, выступая в баре, был наш с Эндрю дебют в Новом Орлеане в «Олд пойнт баре». Но сейчас петь в присутствии Эйдана и Мишель, перед незнакомыми людьми, которых я, скорее всего, больше никогда не увижу… Не могу сказать, что я уж так сильно нервничаю, хотя у меня скручивает живот.
    – Я не знаю…
    Эндрю нежно поглаживает мне спину.
    – Соглашайся, – говорит он, стараясь не быть слишком бесцеремонным.
    «Эндрю, куда подевалась твоя настойчивость? – мысленно спрашиваю я. – Стань прежним. Веди себя как в тот день, когда ты заставил меня под дождем лезть на крышу твоей машины или когда я не хотела помогать тебе менять колесо, а ты буквально за руку вытащил меня из салона».
    – Соглашайся, – вторит брату Эйдан. – Эндрю говорит, ты отлично поешь.
    – Эндрю преувеличивает, – бормочу я, одновременно краснею и вздрагиваю. – Ты ему не верь.
    – А я думаю, это замечательная идея, – добавляет Мишель, садясь к мужу на колени.
    Он игриво шлепает ее по бедрам. Этот жест мне знаком. То же проделывал со мной Эндрю, и не раз. Вообще-то, с Эйданом у Эндрю куда меньше внешнего сходства, чем с Эшером, но общность привычек сразу выдает в них братьев.
    Я наклоняю голову. Эндрю завел мои руки себе за шею и сплел пальцы. Он улыбается во весь рот. Ну как тут скажешь «нет»?
    – Ладно, – соглашаюсь я. – Буду петь. Но нужно подобрать музыку.
    Эйдан кивает.
    – На твое усмотрение, – говорит Эндрю.
    – Сколько продлится наше выступление? – спрашиваю я.
    – Это решайте сами, – предлагает Эйдан. – Ограничитесь одной песней – и на том спасибо. Выбор за вами.
    Ложимся поздно, наигравшись вчетвером в азартные компьютерные игры. Комната, которую нам отвели, – напротив спальни хозяев. И все равно здесь я чувствую себя менее скованно, чем у матери. В той комнате тихо, чего нельзя было сказать про нашу. Я старалась не слишком стонать и вскрикивать, а это совсем не просто, когда Эндрю войдет в раж.
    Он заснул, а мне не спится. Целых три часа я ворочаюсь с боку на бок. Слышу тихое дыхание Эндрю и шум проезжающих машин. Лучики от их фар пробегают по стене и исчезают.
    Не спится, и все тут. После того… Словом, в последние две недели мне трудно засыпать. Даже когда мне это удается, сон прерывистый. Стараюсь не разбудить Эндрю. Ему так хорошо спится в доме брата.
    Наконец я вылезаю из постели, открываю сумочку и лезу за таблеткой. Я стащила у мамы тот флакон. Таблетки помогают мне уснуть. И потом, мне нравится состояние, которое они вызывают. Они отгоняют боль. Но я осторожничаю. У меня нет быстрого привыкания. Я никогда не принимала наркотики. Разве что несколько раз курила травку в выпускном классе. Тогда все это делали.
    Я постоянно думаю, как буду справляться, когда таблетки закончатся.
    Взяв одну, держу ее на ладони. А может, проглотить две? Тогда я наверняка усну. Мне хочется хорошенько выспаться, чтобы ко времени выступления не клевать носом. Довод вполне убедительный. Приму две.
    Я проглатываю таблетки и запиваю их водой из бутылки, которую предусмотрительно взяла с кухни. Снова ложусь рядом с Эндрю, смотрю в потолок и жду, когда таблетки начнут действовать. Эндрю меняет позу и обнимает меня за талию. Сворачиваюсь калачиком, утыкаюсь в него и осторожно провожу пальцем по вытатуированной Эвридике. Я вожу по ней, пока голова не становится легче воздуха. Перед глазами мелькают сотни крошечных бабочек. Они щекочут мне веки и виски.
    А я…

Эндрю

    Кэмрин проспала все утро и открыла глаза где-то во втором часу дня. Когда я наконец решился ее разбудить, она нарычала на меня и заявила, что у нее жутко болит голова. Выглядела она круто, но была невероятно агрессивна. Насколько я помню, вчера она и двух бутылок пива не выпила, а кажется, будто влила в себя виски. Она лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку.
    – Я принес тебе адвил. – Я присаживаюсь на край кровати. – Слушай, а может, у тебя опухоль в мозгу?
    – Не смешно, Эндрю. – Она пихает меня коленом и слегка стонет от головной боли.
    Мне мои слова почему-то показались очень даже смешными.
    – Прими таблетки, – говорю я, вытаскивая из-под нее подушку.
    Кэмрин ворчит, потом соглашается. Она слегка приподнимается, проглатывает пару таблеток, запивает водой, после чего снова падает на постель, закрывает глаза и массирует себе виски.
    – Обычно люди чем больше пьют, тем сильнее привыкают к выпивке, но не наоборот.
    – Я вчера выпила всего две бутылки пива, – говорит она, не отрывая рта от подушки. – У меня болит голова, и это никак не связано с пивом.
    Я наклоняюсь, целую ее в живот и вспоминаю: последний раз я так целовал ее, когда она была беременна. Меня обжигает грустью, но я тут же гашу волну. Моя грусть ничего не изменит.
    – Если хочешь, я посижу с тобой, – предлагаю я.
    – Не надо. Скоро пройдет.
    Она протягивает руку и утыкается мне в пах. Сообразив, куда она попала, Кэмрин поспешно перемещает руку на мое колено. В другое время я бы поехидничал, но сейчас неподходящий момент.
    – Отлеживайся, а мы с Эйданом пару часиков покатаемся по делам. – Я встаю с постели. – Надеюсь, к вечеру ты придешь в форму. Я очень хочу, чтобы мы выступили.
    – Приду, – обещает Кэмрин и снова тянет ко мне руку.
    Наклоняюсь, целую ей костяшки пальцев и выхожу. Куда мы поедем, я пока не знаю, но других занятий у меня нет.
    К вечеру Кэмрин вылезает из постели и одевается. Головная боль у нее прошла. Вскоре мы вчетвером отправляемся в заведение Эйдана. В мир пива, жареного арахиса и живой музыки.
* * *
    По словам Эйдана, его бар процветает. Приехав туда, я убеждаюсь, что брат не преувеличивает. Времени – едва семь часов, а зал уже полнехонек. Я такого не припомню, а ведь с тех пор, как шесть лет назад Эйдан стал владельцем заведения, я провел здесь до чертиков пятниц и суббот. Из многочисленных динамиков в стенах и потолке льется музыка – в основном фолк-рок. Нам с Кэмрин этот стиль очень близок. Можно сказать, он стал нашей визитной карточкой. Если бы пару лет назад меня спросили, какую музыку я стал бы исполнять, имея свою группу, я бы ни за что не назвал фолк-рок. Долгое время я выступал в барах и клубах, играя классический рок в традициях «Лед Зеппелин» и «Роллинг стоунз». Встреча с Кэмрин изменила мой репертуар. Мы стали выступать в манере дуэта «Сивил Уорз». Это и понятно – мы тоже дуэт. Но в нашем репертуаре есть и несколько вещей из классического рока.
    Среди наших любимых – «Hotel California» группы «Иглз». Эту песню мы впервые спели вместе. Пусть и не на сцене, а в машине, ради собственного удовольствия, но она положила начало нашему дуэту. Когда Кэмрин настаивала на учебе, мы с ней подготовили «Laugh, I Near ly Died» из репертуара «Роллинг стоунз».
    Но Кэмрин и сейчас любит более современные вещи, поэтому обычно мы исполняем песни «Сивил Уорз».
    Сегодняшнее выступление не будет исключением.
    Мне казалось, что Кэмрин выберет «Tip of My Tongue» и «Bird of a Feather». Они у нее здорово получаются. Я люблю следить за ней, стоя рядом. Звонкая, вибрирующая, чертовски сексапильная. Все это есть в Кэмрин и вне сцены, но, когда она поет, в ней раскрываются новые грани. И она не просто поет. Каждая ее песня – маленький спектакль. Я узнал, что в школе она участвовала в спектаклях. У нее явные актерские способности.
    Но наше совместное пение делает Кэмрин по-настоящему счастливой, поэтому для меня так важно сегодняшнее выступление. Первое после ее выкидыша. Я на деюсь, оно ей пойдет на пользу.
    Мы проталкиваемся сквозь толпу к сцене и неторопливо готовимся. У нас нет никакой аппаратуры. Только гитара (к сожалению, не моя) и пара микрофонов. Тем не менее подготовке мы отводим целых пятнадцать минут.
    – Я очень волнуюсь, – признаётся Кэмрин.
    Из-за гремящей музыки она говорит мне прямо в ухо.
    – Брось. – Я причмокиваю губами. – Когда это ты волновалась? Мы с тобой выступали десятки раз.
    – Но я еще никогда не пела перед Эйданом и Мишель.
    – Эйдан и двух нот не споет. Его мнение почти ничего не значит.
    – Я волнуюсь не потому, что не хочу петь. – Она улыбается. – Меня будоражит обстановка. Я представляю, как нас примут.
    – Вот это моя девочка, – говорю я и целую ее.
    – А там сидят еще две твои девочки, – кричит Кэмрин, не оборачиваясь в сторону тех девиц. – Могу поклясться: мысленно они уже перетрахались с тобой.
    Я сдержанно смеюсь и качаю головой.
    – А парень, что стоит возле женщины в фиолетовом платье, – легким кивком указываю я направление, – мысленно просунул голову тебе между ног, едва ты появилась на сцене.
    – Это мы для них будем петь? – спрашивает она.
    – Угу.
    – Ты уж постарайся, малыш, подзавести их по полной, – говорит она, хищно улыбаясь.
    – Обязательно, – отвечаю я и тоже хищно улыбаюсь.
    Этот трюк мы практикуем со времени второго выступления в баре «У Леви». Из толпы слушателей выбираем парня и девицу, на чьих лицах отчетливо написано: «Я бы оттрахал тебя за милую душу». В течение одной песни они становятся нашими ВИП-клиентами, однако прикармливать их мы начинаем задолго до этого. Мне и Кэмрин достаточно посмотреть на избранных жертв секунды три, и те сразу решают, что они пользуются нашим особым вниманием… Все идет по знакомому сценарию. Кэмрин уже сплела свои чары. С лица парня не сходит глупейшая улыбка. Повернувшись ко мне, Кэмрин подмигивает: «Пора». Я неторопливо надеваю гитарный ремень и бросаю медленный взгляд на тех девиц. Должен сказать, девочки они весьма горячие. Сначала я несколько секунд гляжу в глаза брюнетке, затем переключаюсь на ее подружку. Стоит мне немного отвести взгляд, и я замечаю, что девицы уже вовсю перешептываются, прикрыв ладонями рты. Я улыбаюсь и беру несколько аккордов, проверяя настройку гитары. Кэмрин постукивает пальцами по своему микрофону, затем ставит на сцену пару барных стульев. Мы не собираемся сидеть на них все выступление. Так, на одну песню. Кэмрин садится и скрещивает ноги. На ней черные туфли с умопомрачительно высокими каблуками, сексапильными до жути. Одни эти туфли создают у собравшихся ощущение, что Кэмрин знает свой путь в шоу-бизнесе. Туфли украшены маленькими серебряными заклепками. Некоторые предметы ее туалета без всяких усилий сводят меня с ума.
    На сцену выходит парень, здешний ведущий. Он представляет нас. Гул в зале быстро стихает, а когда я беру первые аккорды, становится совсем тихо. С первой же песни голос Кэмрин звучит настолько страстно, что слушатели боятся шелохнуться.
    Мы исполняем четыре песни. Нас принимают очень тепло. Кто-то начинает танцевать, кто-то продолжает пить, а кто-то пытается нам подпевать. В зале просто взрывная акустика, и мне это очень нравится.
    С микрофоном в руках Кэмрин спускается в зал и идет прямехонько к своей жертве. Парень успевает потанцевать с ней и ощутить себя на седьмом небе. Когда его руки оказываются в опасной близости от тех мест ее тела, которые позволено трогать только мне, Кэмрин, как настоящая профессионалка, улыбается и, оттолкнув парня, продолжает петь.
    Затем мы делаем краткий перерыв.
    Кэмрин тащит меня в дальний конец сцены. Снова врубают музыку, к которой примешивается гул голосов.
    – Мне надо в туалет, – сообщает она.
    Я снимаю гитару и прислоняю к стене.
    – Пока ты ходишь, я раздобуду нам выпивку. Хочешь промочить горло?
    – Выбери на свой вкус. – Она улыбается и кивает.
    – Что-нибудь спиртное? – уточняю я.
    Она снова кивает и поспешно целует меня, готовая убежать в туалет. Как маленькая, топает ногой. Верный признак переполненности мочевого пузыря. Того и гляди описается.
    – А ты не против дальше петь один? – предлагает она.
    – Почему? В чем дело?
    Она подходит и кладет руки мне на грудь:
    – У тебя эта песня получается лучше. А я что-то устала. И потом, мне хочется посмотреть на тебя из зала.
    Кэмрин чмокает меня в губы. Каблучищи добавили ей роста, и теперь наши глаза почти на одном уровне.
    Я не пытаюсь ее уговаривать. Не хочет больше петь – пусть будет так. Я не собираюсь на нее давить.
    – Хорошо, я спою один. Так мне будет даже легче соблазнить тех двух девиц.
    – Только не переусердствуй, – смеется она. – Помнишь, что тогда случилось?
    – Помню, помню… А ты не наделай лужу прямо на сцене.
    Она поворачивается и быстро уходит, но я все-таки успеваю шлепнуть ее по заду.

Кэмрин

Глава 14

    В туалете очередь. В воздухе висит крепкая смесь перегара, духов и прокуренной одежды. Кабинки поочередно освобождаются. Их дверцы хлопают с отвратительным лязгом. Вначале я иду мыть руки и оказываюсь между двух поддатых девиц, сидящих по обе стороны от умывальника. К счастью, они настроены благодушно. Я бы сегодня не справилась с чужой грубостью и агрессивностью. Девицы извиняются, что загородили раковину, и отодвигаются в сторону.
    – Спасибо, – бормочу я, открывая воду.
    – Э-э, так это вы сегодня пели? – спрашивает та, что слева, и показывает на меня пальцем.
    Она снова улыбается и переглядывается с подругой.
    – Думаю, что это я, – отвечаю я тоном благовоспитанной английской леди.
    Я вовсе не настроена на задушевные беседы в туалете. Чем дольше я общаюсь с незнакомыми, тем грубее и циничнее становлюсь.
    – Вы оба потрясающе поете, – говорит она, улыбаясь до ушей.
    – Без балды, – вторит ей подружка. – И чего вы свой талант растрачиваете на бары?
    Я пожимаю плечами и выдавливаю на ладони порцию жидкого мыла, стараясь не вступать в разговор.
    – Здесь не то место, – соглашается та, что слева, и добавляет: – Я бы заплатила, чтобы послушать вас на концерте.
    Иммунитет против комплиментов у меня есть, но мне тоже нравится слушать похвалы в свой адрес. Я улыбаюсь и снова ее благодарю.
    Освободившиеся кабинки спасают меня от дальнейшего общения с поклонницами. Девицы устремляются туда. Облегчившись, они желают мне успехов в музыкальной карьере. Вскоре в туалете нет никого, кроме меня. Я поворачиваюсь к зеркалу, но не смотрюсь в него. Достаю из кармана таблетку и быстро проглатываю, запив водой из-под крана.
    Это просто чтобы успокоиться.
    Затем я смотрюсь в зеркало, заталкивая таблетку и чувство вины поглубже в подсознание. Каждый прием лекарства вызывает у меня угрызения совести. Я начинаю придумывать оправдания, и мне почти удается себя провести. Но я-то все равно знаю: моя совесть шебаршится не просто так.
    Проходит еще десять минут, и духовные метания утрачивают значение. Часть моего мозга перешла в заторможенное состояние.
    Я замечаю, что от жары в зале у меня потекла тушь, и убираю черные следы. Затем туалетной бумагой вытираю пот на лице. Выйдя отсюда, я должна выглядеть безупречно. Сейчас мне хорошо внутри, но нельзя забывать и про внешний вид.
    Проталкиваюсь сквозь галдящую толпу к громадной барной стойке, за которой стоят Эйдан и Мишель. Вспоминаю, что Эндрю собирался принести мне выпивку, но ради нее как-то не тянет снова соприкасаться с публикой.
    – Вы оба фантастически пели! – выкрикивает мне Мишель.
    Она обнимает меня. Я ее тоже обнимаю. На моем лице расплывается широкая улыбка медикаментозного происхождения.
    – А ты как думаешь? – спрашиваю я Эйдана.
    – Согласен с Мишель! – кричит он. – Вам нужно писать свои песни и почаще выступать. У меня постоянно бывают охотники за талантами. Знаменитости тоже заглядывают. – Он машет в сторону задней стены, где развешены фото различных музыкантов и кинозвезд. На каждом снимке – автограф. – Заявите о себе программой из собственных песен, – продолжает Эйдан. – Могу поспорить на кругленькую сумму: не пройдет и года, как с вами заключат контракт.
    Я испытываю такую эйфорию, что, даже если бы Эйдан обозвал нас безголосыми наглецами, которым нечего и соваться на публику, я бы тоже улыбалась и кивала. В одно ухо вошло, в другое вышло.
    Тем временем Эндрю снова на сцене. Местные музыканты готовы ему подыгрывать. Он собирается исполнить свою коронную «Laugh, I Nearly Died». Вряд ли Эндрю меня сейчас видит, но он знает, что я слушаю. Люблю слушать, когда он поет один, целиком в своей манере. Мы и вдвоем неплохо звучим, но в одиночестве он лучше раскрывает свою индивидуальность. Может, мне это только кажется. Я люблю вспоминать вечер, когда я впервые увидела его выступление. Это было в Новом Орлеане. В тот вечер он пел для меня, и я ощущала себя счастливейшей девчонкой на земле.
    Я бы сделала что угодно, только бы вернуть это ощущение. Что угодно…
    Как всегда, с первых аккордов Эндрю завладевает вниманием слушателей. Те две девицы, кого он собирался «соблазнить», теперь выламываются в откровенном танце. Конечно, их усилия направлены на Эндрю. Я такое уже видела. Они его хотят, а он дарит им иллюзию, будто тоже их хочет. Всего на один вечер. Точнее, на те несколько часов, пока он в баре. Совершенно безобидное занятие. Мы с Эндрю относимся к этому просто как к прият ному способу повысить чужую самооценку. Легкий флирт, и вот уже какой-нибудь парень или девица краснеют и улыбаются, становясь вдруг центром внимания. Мы же не знаем, каково им в повседневной жизни. Небольшой заряд позитивной энергии еще никому не мешал.
    В дом Эйдана и Мишель мы возвращаемся в первом часу ночи. Я сразу ложусь и целый час слушаю их голоса, проникающие сквозь плотно закрытую дверь. Эндрю тоже хотел лечь, но я же чувствовала, что он не уснет. Пусть пообщается с братом. Эти дни Эндрю сильно беспокоился за меня. Завтра мы возвращаемся в Роли. Пусть наговорится с Эйданом.
    Проходит еще час, а мне по-прежнему не уснуть.
    Раздосадованная бессонницей, я лезу в сумочку за флаконом и глотаю несколько таблеток.
    Только потом я спохватываюсь, что проглотила сразу три штуки. Зато мгновенный отруб.

Эндрю

Глава 15

    – Кэмрин! Детка, просыпайся. Ну пожалуйста.
    Я трясу ее и так и сяк, крепко сжав ей плечо. Никакой реакции. Это меня тревожит. С тревогой смешиваются злость и обида. Но беспокойство сильнее. Я же чувствую: что-то неладно.
    – Вставай! – Снова трясу ее.
    Понятия не имею, сколько этих чертовых таблеток она проглотила, но, судя по почти пустому пластиковому флакону, достаточно. Меня начинает охватывать паника. Я не поддаюсь, уповая на разум. Кэмрин ровно дышит. Ее сердце тоже бьется ровно. Тогда почему она не просыпается?
    Ее глаза приоткрываются, и я облегченно вздыхаю:
    – Кэмрин, посмотри на меня.
    Она рассеянно водит глазами, потом ей удается сфокусировать взгляд на мне.
    – Ну чего? – со стоном спрашивает она и пытается снова опустить веки, но я хватаю ее за плечи и заставляю сесть.
    – Я сказал, просыпайся. Не закрывай глаза.
    Кэмрин садится. Тупо озирается. И опять – в ее реакциях ничего необычного. Так ведет себя каждый, кого насильно разбудили и кому очень хочется спать дальше.
    – Сколько таблеток ты проглотила?
    Это уже спрашивает Мишель. Она стоит в дверях, у меня за спиной.
    – Может, вызвать тебе «скорую»?
    Вопрос Мишель производит волшебное действие. Кэмрин мгновенно просыпается. Может, испугалась «скорой»? Или до нее наконец дошел смысл моих вопросов? Теперь Кэмрин смотрит на меня широко раскрытыми испуганными глазами.
    – Сколько этих чертовых таблеток ты проглотила? – снова спрашиваю я.
    Кэмрин смотрит на ночной столик, где стоит пластиковый флакон. Судя по маркировке, такие лекарства отпускают строго по рецепту. Кэмрин несвойственно долго спать. Я все понимаю: она вчера устала. До полудня я вообще не дергался. Но она не проснулась ни в час, ни в два. Когда я вошел в комнату, чтобы проведать ее, мне на глаза и попался этот чертов флакон. Он валялся на полу.
    – Кэмрин!
    Я снова ее трясу, пытаясь вернуть внимание.
    Она смотрит на меня, и в ее глазах отражается несколько эмоций. Я не знаю, какая из них сильнее: ощущение униженности, раскаяние, обида, гнев или покорность судьбе. Потом ее глаза наполняются слезами. У нее начинают дрожать плечи, затем все тело. Она падает мне на руки и отчаянно рыдает. Это разрывает мне сердце.
    – Эндрю, – окликает меня Мишель.
    – Не волнуйся, с нею все будет в порядке, – не оборачиваясь, говорю я.
    Я готов сам заплакать и в то же время продолжаю злиться на Кэмрин. Мне сдавливает грудь.
    Мишель тихо закрывает дверь.
    Я даю Кэмрин выплакаться. Моя рубашка становится мокрой. Я молчу. Говорить мы будем потом. Ей надо вылить все слезы, которые она удерживала в себе. Но злость и обида не проходят. Надо взять себя в руки, иначе я могу наговорить ей совсем не тех слов. Я обнимаю ее дрожащее тело, целую ей волосы и пытаюсь не заплакать сам. Злоба и обида мне в этом помогают.
    – Я очень виновата! – восклицает Кэмрин.
    За какой-то миг я успеваю ощутить ее пронзительную боль, отчего мои дурные чувства улетучиваются. Еще крепче обнимаю Кэмрин.
    – Ты передо мной извиняешься? – удивляюсь я.
    Отстраняю ее от себя и неистово мотаю головой. Потом возвращаюсь к вопросу, заданному несколько минут назад.
    – Ты мне так и не ответила, сколько таблеток ты проглотила, – говорю я, глядя ей в глаза.
    – Всего три. Вчера ночью. Никак не могла уснуть.
    – А сколько их было во флаконе?
    – Не знаю. Наверное, двадцать.
    – И давно ты их принимаешь?
    – Со вторника, – помолчав, признается Кэмрин. – Эти таблетки прописали моей матери. Я случайно наткнулась на них, когда у меня болела голова. Думала, быстрее пройдет. Потом начала принимать уже… так…
    В ее глазах снова блестят слезы.
    Я вытираю их.
    – Как же так, Кэмрин? – Я обнимаю ее. – О чем ты думала?
    – Ни о чем! – всхлипывает она. – Сама не понимаю, что со мной.
    – Нет, ты очень хорошо понимаешь, что с тобой. – Беру ее лицо в ладони. – Потеря Лили тебя подкосила, и ты не знаешь, как с этим справиться. Жаль, что ты все это носишь в себе и до сих пор не захотела поговорить со мной.
    Кэмрин не пытается вырваться из моих рук, но отводит глаза. Каждая секунда ее молчания очень больно бьет по мне.
    – Кэмрин! – Я безуспешно пытаюсь заставить ее смотреть мне в глаза. – Поговори со мной. Ты должна поговорить со мной. Ты ведь не сделала ничего плохого. Ты не могла предотвратить случившееся. Тебе нужно это знать. Ты должна по…
    Она вырывается и теперь смотрит на меня. Глаза полны боли и… чего-то еще.
    – Это моя вина! – заявляет она и отодвигается. Потом встает с кровати, скрещивает руки на груди и поворачивается ко мне спиной.
    – Кэмрин, это не твоя вина. – Я подхожу к ней.
    В последнюю секунду она стремительно поворачивается и кричит:
    – Нет, Эндрю, это моя вина! – Слезы ручьями катятся у нее по щекам. – Мне было никак не отделаться от мыслей об оборотной стороне своей беременности. Она спутала все наши замыслы. Мы четыре месяца торчали в Галвестоне. Я не представляла, как мы вообще куда-то выберемся с ребенком! Такие мысли не проходят бесследно. Это моя, и только моя, вина, что мы потеряли Лили, и я продолжаю ненавидеть себя за то, что я такая! – Она закрывает лицо руками.
    – Кэмрин, не наговаривай на себя! – Я снова подбегаю и обнимаю ее. – Ты ни в чем не виновата. – Едва ли когда-нибудь в моем голосе было столько страсти. Мы оба дрожим. – Посмотри на меня. Я понимаю твои чувства. Но если родители теряют ребенка, пусть и не успевшего родиться, они виноваты оба. Я тоже виноват. Я много думал об этом. Если бы Лили можно было спасти, я бы сделал все.
    Кэмрин не надо ничего говорить. Я знаю: ее чувства совпадают с моими. Но она все равно произносит:
    – Я не сожалела, что забеременела. И я… я хочу, чтобы Лили вернулась.
    – Знаю, знаю. – Я веду Кэмрин и сажаю на краешек кровати. Сам сажусь на корточки, упираясь руками в ее бедра. Потом беру за руки. – Ты не виновата.
    Она смахивает слезинки. Затем мы молча сидим. Долго. Мне это время кажется вечностью. Кажется, что Кэмрин верит мне либо не хочет спорить. Потом она смотрит на стену у меня за спиной и тихо спрашивает:
    – Неужели я теперь превращусь в лекарственную наркоманку?
    Мне хочется смеяться, но я сдерживаюсь. Лишь качаю головой и ласково улыбаюсь, слегка надавливая пальцами на ее запястья:
    – У тебя был момент слабости. Даже очень сильные люди не застрахованы от такого. Двадцать таблеток болеутоляющего, проглоченные за четыре дня, не сделают тебя наркоманкой. Конечно, за такое никто не похвалит, однако зависимость ты не приобретешь.
    – Эйдан и Мишель, наверное, уже составили мнение обо мне.
    – Успокойся. Они нормальные люди. Они не будут считать тебя наркоманкой. И никто другой тоже. – Сажусь рядом с нею. – Это вообще никого не касается. Мы с тобой сами разберемся.
    – Со мной такого никогда не было, – отрешенно говорит Кэмрин, глядя перед собой. – До сих пор поверить не могу.
    – Ты была… не в себе. С того дня, как не стало Лили.
    В комнате вновь устанавливается странная тишина. Я понимаю: сейчас Кэмрин напряженно думает и надо дать ей возможность разобраться с мыслями.
    А потом она говорит:
    – Эндрю, может, нам просто не надо было жить вместе.
    Эти слова обрушиваются на меня, как удар, да такой сильный, что мне не вздохнуть. Я ошеломлен. Все, что я собирался сказать, вылетело из головы. У меня гулко бьется сердце.
    – Почему ты мне это сказала? – спрашиваю я через какое-то время.
    Я не знаю ее ответа, но мне уже страшно.
    Кэмрин по-прежнему смотрит перед собой. Слезы медленно катятся по ее щекам. В ее глазах я вижу бесконечную боль. Наверное, и она видит, как больно мне.
    – Я это сказала… потому что все, кого я люблю, или бросают меня, или умирают.
    Вот оно что! У меня отлегло от сердца, но настоящего облегчения нет. Меня захлестнула ее боль.
    До меня доходит: а ведь Кэмрин впервые раскрылась. Впервые сделала это страшное признание. Вспоминаю о том, что мне поведала Натали. Вспоминаю наши с Кэмрин разговоры на дороге и понимаю: глубины ее боли до сих пор были запретной темой. Для всех и для нее самой.
    – С моей стороны эгоистично так говорить, – продолжает она. Я слушаю, не перебивая. – Отец нас бросил. Мама изменилась. Бабушка – единственная, кто осталась прежней, кому я всегда могла уткнуться в колени, умерла. Иен умер. Коула посадили. Натали ударила меня в спину. Лили… – Она смотрит на меня. Ее боль стала еще сильнее. – И ты.
    – Я? – Снова сажусь на корточки перед ней. – Но ведь я никуда не ушел. Я с тобой, Кэмрин. И всегда буду с тобой. – Я беру ее за руки. – Не важно, что ты делаешь или что происходит между нами. Я никогда тебя не брошу. Я всегда буду рядом. – Я сжимаю ее руки. – Помнишь, как я сказал, что ты для меня – целый мир? Ты просила: если вдруг забудешь эти слова, напомнить их тебе. Вот я и напоминаю.
    Ее тело сотрясается от рыданий.
    – Но и ты мог умереть, – всхлипывает она. – Я сидела у тебя в больнице и боялась, что каждый день станет для тебя последним. Но ты не умер. Ты стал выкарабкиваться. А боязнь тебя потерять оставалась. Шли недели, месяцы. Я чувствовала: мне нужно свыкнуться с мыслью, что однажды ты уйдешь. Я это знала. Причина могла быть какая угодно. Ты не мог выпадать из общего правила.
    – Однако я не умер и никуда не ушел. – Пытаюсь улыбнуться, но мешает отчаяние, охватившее меня от ее слов. – Я не умер. Просто не мог умереть, поскольку знал: ты всегда рядом, нас ждет долгая жизнь. Я не мог оставить тебя одну в этой жизни.
    – А вдруг оставишь? – (Этого вопроса я не ожидал.) – Что, если у тебя снова разовьется опухоль?
    – Не разовьется. Но даже если такое и случится, я снова дам ей бой и выиграю. Я восемь месяцев не ходил к врачам. Мой случай считался запущенным, но опухоли нет, а я живу. При твоей настырности, при твоей готовности отхлестать меня по заднице, если я пропущу очередной осмотр, у опухоли просто нет шансов меня одолеть.
    Мои слова не убеждают Кэмрин, но я замечаю на ее лице лучик надежды. Как я хотел увидеть этот лучик!
    – Прости меня, – говорит она.
    В другое время я бы стал возражать. Сейчас не возражаю. Даю ей выговориться, чтобы она для себя закрыла эту тему.
    – Ты наверняка не знал, какой идиотский багаж я притащила вместе с собой в твою жизнь.
    Пытаясь хоть немного поднять ей настроение, глажу ее голые коленки и говорю:
    – Я бы любил тебя, даже если бы ты психовала из-за веса и после каждой еды шла в туалет, чтобы вывернуть съеденное. Таких девиц полно. Даже если бы у тебя были тайные сексуальные фетиши вроде клоунских костюмов.
    Она смеется сквозь слезы. Я тоже улыбаюсь.
    Приподнимаю ей подбородок и смотрю в ее прекрасные сине-голубые глаза:
    – Кэмрин, Лили… еще не была готова прийти в этот мир. Почему – не знаю, но в том, что случилось, не виновата ни ты, ни кто-либо другой. В это ты можешь поверить?
    – Да, – кивает она.
    Я наклоняюсь и целую ее в лоб, потом в губы.
    Теперь тишина в комнате не кажется мне гнетущей. Конечно, Кэмрин не может, как по волшебству, мгновенно стать прежней. Главное, она чувствует себя лучше. Это я вижу по ее глазам. Наш разговор разгрузил ей разум и душу. Хорошо, что так случилось. Кэмрин нуждалась в этом разговоре. Ей требовался толчок извне. Импульс от любящего человека, а не от кого-то, кому она безразлична и у кого есть правильные ответы на все случаи жизни.
    Она нуждалась в моей помощи. И во мне самом.
    – Идем. – Я встаю и беру Кэмрин за руку.
    Она не противится. Хватаю с ночного столика злополучный флакон и веду Кэмрин в ванную, примыкающую к гостевой комнате. Там поднимаю крышку унитаза и подаю Кэмрин флакон. Раньше, чем я успеваю что-то сказать, она переворачивает флакон и опрокидывает остатки, четыре или пять таблеток, в унитаз.
    – До сих пор не верю, что была такой слабой. – Она смотрит в водоворот, увлекающий таблетки в недра канализации. Потом переводит взгляд на меня. – Эндрю, а ведь я легко могла к ним привыкнуть. Даже представить страшно.
    – Могла, но не привыкла, – говорю я, не дав ей развить эту мысль. – У тебя был момент слабости. Ты его преодолела. Тема исчерпана.
    Я выхожу из ванной. Кэмрин тоже выходит и останавливается посреди комнаты.
    – Эндрю… – произносит она.
    – Дай мне неделю, – прошу я, поворачиваясь к ней.
    Моя просьба несколько смущает ее.
    – Неделю на что?
    – Выполни мою просьбу. – Я слегка улыбаюсь. – Останься здесь со мной на неделю.
    – Ну хорошо, – не слишком уверенно отвечает Кэмрин. – Я останусь здесь с тобой на неделю.
    Она до сих пор не понимает, на что согласилась.
    Но Кэмрин верит мне, и это для меня главное. Вне зависимости от ее желания, я собираюсь сделать то, что очень нужно нам обоим.

Кэмрин

Глава 16

    День третий
    Мне до сих пор не верится в то, что я сделала. Эндрю называет это мгновением слабости. Возможно, он прав, но я еще не скоро сумею себя простить.
    Мишель ясно дала понять, что не осуждает меня. Ее слова принесли мне некоторое облегчение, но все равно, находясь в одной комнате с ней или Эйданом, я ощущаю жуткий стыд. Меня добивает сознание собственной неполноценности, и потому от их понимания становится еще тяжелее.
    Неделя в гостях. Я до сих пор не знаю, в чем заключается затея Эндрю, но чувствую себя его должницей и не задаю вопросов. Все эти дни он вел себя очень скрытно. Часто уходил с мобильником в другие комнаты, чтобы я не слышала его разговоров. Один раз я все-таки попыталась подслушать и застыла на диване, когда он пошел в кухню, чтобы поговорить с Эшером. Но мне тут же стало стыдно, и я специально включила телевизор.
    Таблетки я принимала меньше недели, а вот их отсутствие почувствовала сразу же и в полной мере. Я боюсь признаваться в этом даже самой себе, не то что Эндрю. Пару ночей я практически не спала из-за головной боли. Сейчас еще болит, но уже меньше. А ведь есть люди, кто принимает такие таблетки месяцами и даже годами, не в силах преодолеть зависимость. Мне их жаль…

    День четвертый
    В гостиную входит Эйдан, на ходу просматривая полученную почту. Добравшись до белого конверта, останавливается и почему-то бросает взгляд на меня. Тут в гостиной появляется Эндрю.
    – По-моему, это тебе, – глядя на меня, говорит ему Эйдан.
    Я настораживаюсь, вскакиваю с кресла и подхожу к Эндрю. Мне интересно, от кого письмо. Эндрю быстро опускает руку с конвертом, но я успеваю заметить, что адрес написан почерком Натали.
    Эндрю понял, что я уже увидела.
    – Нет, – говорит он, качая головой. – Я тебе покажу, но не сейчас.
    С этими словами он запихивает конверт в задний карман джинсов.
    Я полностью доверяю ему, но во мне сохраняется частичка обычного женского любопытства, и эта частичка ищет объяснений. С чего это вдруг Натали шлет Эндрю письма? Независимо от того, доверяешь ты близкому человеку или нет, невольно задумываешься: а вдруг между ними все-таки есть какие-то отношения? Сама ты можешь быть какой угодно: умной, глупой, даже непроходимой тупицей, но вопрос обязательно всплывет.
    Тут же выпихиваю этот вопрос, не дав ему укорениться в мозгу. Я знаю Эндрю и могу без ложной скромности сказать: он никогда не променял бы меня на Натали.
    Похоже, они просто что-то задумали, намереваясь мне помочь.
    Пытаюсь предугадать, но ничего не получается.

    День пятый
    Сегодня я разговариваю по телефону с Натали, потом звоню своей матери, а еще через какое-то время звонит Марна. Она строит разговор так, словно никакой беременности у меня и не было. Она добра и заботлива. А вот у моей мамы, кажется, нет иных тем для разговора, кроме отношений между мной и Эндрю. Ее заботит, когда же мы поженимся и ей «будет не стыдно смотреть людям в глаза». Можно подумать, что она живет в девятнадцатом веке. Я пытаюсь ей объяснить, уже не в первый раз, что мне не нужно дорогущее свадебное платье, церемония в церкви и тысячи долларов, выброшенных на цветы, которые через несколько дней завянут. Похоже, мама меня даже не слушает. Она хочет, чтобы мы поженились. Наверное, тогда она перестанет видеть в Эндрю просто парня, который спит с ее дочерью. Мне трудно угадать ход маминых мыслей. Зачастую и ей самой – тоже.
    Эндрю отправился к врачу на очередную проверку. Всякий раз, когда он ходит на эти проверки, я сама не своя, пока он не вернется. К счастью, он принес хорошие новости: никаких патологических изменений не обнаружено.

    День шестой
    Снова говорю с Натали по телефону, однако по-прежнему не заикаюсь о письме. И она молчит. Натали изо всех сил старается не выдать ни одного секрета Эндрю, что делает наш разговор скованным. Сплошные междометия и паузы. Мне хочется смеяться. Я же чувствую: ее подмывает выложить мне все и успокоиться.

    День седьмой
    Эта неделя была самой длинной в моей жизни. Я не тороплюсь вставать, ворочаясь с боку на бок. За окном похолодало, однако дело не в погоде. Я нервничаю и не могу ни за что взяться. Эндрю встал час назад. За это время он заходил в комнату всего один раз – искал ботинки. Он поцеловал меня и улыбнулся, потом молча вышел. Возбужден, но старается не показывать вида.
    Переворачиваюсь на другой бок, натягиваю одеяло и глазею в окно. Вовсю светит солнце. На синем небе – ни облачка.
    Слышу, как все трое ходят по дому.
    Ботинки Эндрю издают характерный скрип. Я заранее знаю, что он идет в нашу комнату. Так и есть. Открыв дверь, останавливается в проеме:
    – Вставай и одевайся.
    Я жду дальнейших объяснений, однако Эндрю кивком указывает на мою обувь, после чего закрывает дверь.
    Как послушная девочка, я встаю, надеваю свои любимые джинсы, свободный свитер ручной вязки, затем носки и мокасины. В гостиной, куда я выхожу, Мишель лежит на диване, прикрыв ноги пледом, и смотрит телевизор. Услышав мои шаги, она поворачивается и тепло улыбается мне. Такое ощущение, будто она знает что-то такое, чего не знаю я. Наверняка так и есть.
    – Эндрю с Эйданом на улице, – говорит она, кивнув в сторону входной двери.
    Мое беспокойство нарастает. Медленно иду к двери.
    Выйдя на крыльцо, я вижу… троих братьев Пэрриш! Непонятно, откуда здесь появился Эшер. Все трое стоят возле «шевеля», который Эндрю оставил в Техасе.
    Пытаюсь сообразить, что к чему. Хорошо, Эшер решил навестить старшего брата. Но зачем им понадобилось скрывать его приезд от меня? Что-то здесь не так. Не могу сказать, что я не рада видеть Эшера. Мысль об обыкновенном родственном визите кажется мне несостоятельной. Скорее всего, Эшер – соучастник затеи Эндрю.
    Машина! Вот что выбивается из общей картины. Эшеру было бы намного проще и быстрее добраться сюда самолетом. Возникает догадка, почему Эшер приехал именно на машине, но я изо всех сил стараюсь ее оттолкнуть.
    Сбегаю по каменным ступенькам крыльца и обнимаю Эшера.
    – Девочка, а ты потрясающе выглядишь, – говорит он.
    Как и у Эндрю, у него светло-зеленые глаза и ямочки на щеках. Эшер стискивает меня в объятиях и приподнимает.
    – Очень рада тебя видеть, – говорю я и улыбаюсь.
    То и дело поглядываю на Эндрю. Его распирает от улыбки и желания наконец-то рассказать о своей затее. Он держится из последних сил.
    Смотрю на машину, потом на Эшера, и так несколько раз.
    – Значит, ты ехал сюда на…
    Черт побери, а ведь все куда сложнее, чем мне казалось! Машину мы оставили в Техасе. Эшер, насколько я знаю, обитает в Вайоминге.
    – Что тут вообще происходит? – наконец решаюсь я спросить.
    Эшер вопросительно смотрит на Эндрю. Тот делает несколько шагов вперед:
    – Я попросил Эшера перегнать «шевель» сюда.
    – А зачем?
    Эшер скрещивает руки и встает возле задней дверцы.
    – Потому что твой парень сумасшедший, – посмеиваясь, отвечает он. – И потому что он не доверяет фирмам, которые занимаются такой работой.
    Я снова поворачиваюсь к Эндрю, ожидая его объяснений. Порыв холодного ветра атакует мой свитер. Я зябко ежусь и прячу руки в рукава.
    – У тебя есть пять минут на сборы, – вдруг говорит мне Эндрю. Мое сердце начинает сбоить. – Пять минут, и ни секундой больше, – добавляет он, постукивая себя по левому запястью, где нет никаких часов.
    – Эндрю…
    – Это не обсуждается, – заявляет он. – Иди собирай вещи.
    Я тупо смотрю на него.
    Моя догадка оказалась верной, однако это меня совсем не радует. Я не хочу снова пускаться странствовать… То есть на самом деле очень даже хочу, но… не сейчас. Эндрю выбрал неподходящее время.
    – Осталось четыре минуты, – говорит Эшер.
    – Но мы не можем вот так взять и свалить, – возражаю я. – Это невежливо. Эшер только что приехал. Неужели ты не хочешь пообщаться с Эндрю?
    – С Эндрю я могу пообщаться в любое время, – возражает Эшер. – А сейчас тебе все же лучше послушаться его и собрать свои манатки. Иначе он увезет тебя, в чем стоишь. На всю неделю – одни трусики.
    – Три минуты, детка, – с серьезным видом сообщает Эндрю. – Я не шучу. Быстро в дом, собирай наши шмотки и назад.
    Наконец-то я вижу прежнего Эндрю. И слышу этот тон, не терпящий возражений…
    Когда я снова пытаюсь спорить, Эндрю награждает меня свирепым взглядом.
    – Поторапливайся! Время заканчивается, – рычит он, указывая в сторону крыльца.
    Я выжидаю еще секунд десять и только потом, сверкнув на него глазами, говорю:
    – Отлично.
    На эту «внезапную» поездку я соглашаюсь лишь потому, что знаю: Эндрю всеми силами хочет мне помочь. Меня тут же захлестывает чувство вины.
    Отбросив его шуточное требование собраться за пять минут, я поворачиваюсь и медленно возвращаюсь в дом. Это мой молчаливый способ протеста.
    – Мишель, ты знала? – спрашиваю я, проходя мимо нее.
    – Естественно, знала! – кричит она вслед.
    Я спиной чувствую, как она улыбается.
    Распахиваю дверь комнаты, ставлю сумку на кровать и кидаю туда свои тряпки. Затем направляюсь в ванную за зубными щетками и прочими туалетными принадлежностями. Последовательно выдергиваю из розеток зарядные устройства для наших мобильников, хватаю с ночного столика свой телефон и запихиваю в сумочку. Затем оглядываю комнату: не забыла ли чего.
    Похоже, свои вещи Эндрю собрал заблаговременно, а я даже не заметила.
    Затем просто оглядываю комнату. Медленно, дюйм за дюймом. Сама не знаю, для чего прохлаждаюсь. Но такое поведение кажется мне правильным.
    Снаружи доносится три автомобильных гудка. Выныриваю из своих мыслей, вешаю на плечо сумку, подхватываю сумочку и выхожу.
    – До встречи! – говорит мне Мишель.
    Останавливаюсь и неуклюже обнимаю ее. Обняться как следует мне мешает багаж.
    – Приятного путешествия, – добавляет она.
    – Спасибо, что пригласили нас.
    Мишель улыбается и машет мне. Я толкаю дверь, выхожу на крыльцо и спускаюсь. Эндрю открывает багажник, и я засовываю туда сумку. На сборы я потратила значительно больше отведенных пяти минут. Мне хочется услышать его ворчание.
    – Ты готова? – спрашивает Эндрю.
    Втягиваю в себя холодный воздух, смотрю на Эйдана и Эшера, затем подхожу и обнимаю их.
    – Рад, что вы к нам выбрались, – говорит Эйдан.
    – Держи моего братца на коротком поводке, – добавляет Эшер.
    Улыбаюсь им и прыгаю на пассажирское сиденье. Эндрю захлопывает дверь.
    Братья прощаются. Еще через минуту Эндрю усаживается на водительское место. Вместе с ним в салон успевает проникнуть холодный ветер.
    – Теперь слушай, как мы поедем, – говорит Эндрю, положив руки на руль. – Мы двинемся на юго-восток, к побережью…
    – Постой, – перебиваю я. – Ты что, спланировал эту поездку?
    Чудеса, да и только. Эндрю терпеть этого не может. Его кредо – спонтанность.
    – Частично, – отвечает он, слегка улыбаясь. – Но так нужно.
    – Какая именно часть нужна?
    Он смотрит на меня. «Может, ты позволишь мне договорить?» – читаю я в его глазах.
    Умолкаю. Эндрю открывает бардачок.
    – Мы направляемся на юг, на побережье, где проведем всю зиму.
    Смысл его слов доходит до меня не сразу. Сколько времени он собирается возить меня по дорогам? Что значит «всю зиму»? Чем больше я об этом думаю, тем меньше понимаю. Эндрю достает карту и раскладывает ее на рулевом колесе. Я с беспокойством слежу за его движениями.
    – Терпеть не могу эти долбаные холода. Самое время ехать на юг. Там не будет ни снега, ни слякоти на дорогах.
    Что ж, отличный план. Я сама не любительница холодов. В этом Эндрю прав. Киваю и слушаю его дальнейшие объяснения. Палец Эндрю показывает наш маршрут.
    – В Виргинии мы выберемся на побережье и поедем дальше на юг. Твою Северную Каролину просто проедем, без заезда в Роли. Слышишь?
    – Поняла.
    В безумстве Эндрю есть определенная логика, и мне как-то не хочется с ней спорить.
    Эндрю возвращается к карте. Его палец движется вниз.
    – Потом Южная Каролина, Джорджия, а дальше мы проедем вдоль всего побережья Флориды: от Фернандина-Бич до Пенсаколы.
    Его палец чертит плавную кривую, повторяя береговую линию Флориды.
    – И сколько времени займет наше путешествие?
    – А какая разница? – с улыбкой спрашивает он.
    Потом наспех складывает карту и запихивает между сиденьями.
    – На этот раз точки нашего путешествия определяю я, – добавляет Эндрю. – В основном потому, что не хочу морозить собственный зад. И еще потому, что… так нужно. – Последние слова он произносит, глядя перед собой.
    – Эндрю, зачем ты все это затеял?
    – Потому что это правильно. – Он снова поворачивается ко мне. – И потому что ты сидишь в машине.
    – Потому что я сижу в машине? – ошеломленно переспрашиваю я.
    – Да, – слегка кивает он.
    – Но… как понимать твои слова?
    Он улыбается, и его зеленые глаза сразу теплеют. Он касается моего подбородка, целует меня и говорит:
    – Ты могла бы устроить мне скандал. Могла бы послать меня подальше, едва я велел тебе идти и собирать вещи. Но ты этого не сделала. – Эндрю снова меня целует, оставляя на губах привкус мяты. – Ты ведь пошла собирать вещи не только потому, что я так сказал. Ты сама этого хотела. Кэмрин, ты не из тех женщин, для которых слово мужчины – закон. Ты откликаешься только на те мои предложения, что созвучны твоим желаниям. Я чаще выступаю, как… свеча зажигания.
    Я пытаюсь и не могу скрыть улыбку. Эндрю чмокает меня в лоб, потом выпрямляется. Он заводит двигатель. «Шевель» отзывается недовольным урчанием.
    Эндрю прав. Все его просьбы и требования я исполняла лишь потому, что в душе хотела того же самого. Жалобы не в счет. Но удивительно, как Эндрю удается узнать то, чего я хочу, раньше меня?

Эндрю

Глава 17

    Пожалуй, вчера в Чикаго я впервые не смог предугадать реакцию Кэмрин на мое сумасбродное предложение. Я и раньше предлагал ей сумасбродные затеи, но тогда рядом со мной была другая Кэмрин. А та Кэмрин, в которую превращалась моя бедная, настрадавшаяся девочка, с каждым днем пугала меня все сильнее. Я рискнул: позвонил Эшеру и попросил перегнать «шевель» в Чикаго. Я не знал, как Кэмрин отнесется к моему предложению. Боялся, что из-за чувства вины она вовсе откажется куда-либо ехать. Для меня потеря Лили – такой же удар. Я бы согласился лишиться руки или ноги, только бы вернуть нашего ребенка. Но что случилось, то случилось. Можно подумать, что теперь мы должны по уши увязнуть в переживаниях, забыв о смехе, счастье и развлечениях. Верный способ угробить себя, совершая самоубийство медленным и болезненным способом. Я знал: если Кэмрин откажется, я силой затолкаю ее на заднее сиденье и все равно увезу. Путешествия – наша жизнь. На дороге мы встретились, на дороге мы полюбили и узнали друг друга. И сейчас, чтобы вновь стать самими собой, нам нужно куда-то ехать. Как долго? До тех пор, пока не почувствуем, что пора заняться чем-то другим.
    Первые четырнадцать часов прошли без заметных происшествий. Я вел машину самым коротким путем из Чикаго в Виргиния-Бич, слушая радио или включая CDплеер, если не попадалось приличных станций. Кэмрин улыбалась, говорила о местах, через которые мы проезжали. Но она еще не вошла в свое прежнее состояние. Думаю, ей понадобится несколько дней. Главное, она начала возвращаться к той Кэмрин, которую я однажды встретил в пути.
    Пляжи Восточного побережья отличаются от техасских. Они чище, и океанская вода здесь похожа на океанскую воду. В Галвестоне вы довольствуетесь мутноватыми водами Мексиканского залива.
    Поздний вечер. Виргиния-Бич встретил нас закатным солнцем. Впервые за все эти тяжелые недели я увидел, как вспыхнули глаза Кэмрин. Если бы я знал, насколько целителен для нее закат, то давно вывез бы ее на побережье.
    – Мы поселимся в отдельных номерах? – спрашивает она, когда мы ставим машину на стоянку нашего первого отеля.
    Она, конечно же, шутит, но не ждет, что я скажу ей об этом.
    – Разумеется, по-другому и быть не может, – отвечаю я, вынимая из багажника наши сумки.
    – Ты серьезно?
    Мне забавно видеть испуг на ее лице, но я доигрываю до конца. Я собирался снять общий номер, однако теперь решаю попробовать.
    Закрываю багажник, и мы идем к дверям отеля.
    – Эндрю, я думаю, мы с тобой уже прошли эту стадию.
    – Мы бы хотели два просторных номера для некурящих, желательно соседние.
    Администратор выстукивает запрос на компьютере. Я стараюсь не смотреть на Кэмрин и лезу в бумажник за кредитной карточкой.
    – Соседних номеров у нас нет, – отвечает женщина. – Зато есть два номера напротив.
    – Это нас тоже устроит, – говорю я.
    – Эндрю, мне не верится, что ты готов выкинуть деньги за два номера, – шепчет Кэмрин. – Зачем, когда мы с тобой давно и напропалую занимаемся сексом?
    Кэмрин не остановить. Она говорит и говорит, пока администратор не начинает странно поглядывать на нас. Наверняка эта тетка решила, что мы чокнутые. Обожаю такие недоуменные взгляды. «Ушам своим не верю», – написано на физиономии администратора.
    – Пожалуйста, закрой рот, – говорю я, поворачиваясь к Кэмрин. – Я зайду к тебе в номер и быстренько сделаю то, о чем попросишь. Не надо устраивать скандал.
    Ее глаза округляются. Глаза администратора – тоже.
    Я беру Кэмрин за руку и веду к лифту.
    – Желаю приятно провести время, – говорит нам вслед ошеломленная тетка.
    Мы заворачиваем за угол. Я вызываю лифт.
    – Что это было? – давится от смеха Кэмрин, едва мы оказываемся в кабине. – Ну прямо шестнадцатилетние подростки!
    – Зато ты смеешься. Ради этого я готов побыть шестнадцатилетним прыщавым подростком.
    Лифт останавливается на втором этаже. Мы выходим в коридор.
    – И все-таки, Эндрю, зачем нам отдельные номера?
    Спонтанность в действиях – это прекрасно. Вопрос Кэмрин – лишнее тому подтверждение. Я думаю об этом, идя по гостиничному коридору. А еще думаю о письме Натали, которое она прислала мне в Чикаго.
    Мы останавливаемся у дверей наших номеров, и я опускаю сумки на зеленую пятнистую ковровую дорожку.
    – Всего на одну ночь, – говорю я и лезу в свою сумку за конвертом.
    Кэмрин стоит рядом и молча смотрит. Она явно хочет что-то сказать, но что именно – не знаю.
    Достаю конверт. Кэмрин мельком смотрит на него. В глазах – недоумение.
    – Сегодня ты проведешь ночь одна, в своем номере, – говорю я, протягивая ей конверт.
    Она больше не улыбается. Улыбка исчезла в тот момент, когда я извлек конверт. Кэмрин молча берет его. Она не знает, что внутри. Похоже, сомневается, стоит ли вообще брать.
    Электронной карточкой-ключом открываю дверь ее номера и вношу туда ее сумку. Кэмрин идет за мной, недоверчиво наблюдая за моими действиями. Конверт зажат у нее между пальцами. Ставлю сумку на тумбу рядом с телевизором и, как всегда, осматриваю номер. Щелкаю выключателями, затем дотрагиваюсь до радиатора отопления, после чего отворачиваю краешек одеяла и проверяю, чистые ли простыни. Помня о страхе Кэмрин перед гостиничными одеялами, сдираю одеяло с кровати и швыряю на пол.
    Кэмрин застывает.
    Я встаю рядом, смотрю ей в глаза и слежу за ее взглядом. Потом провожу пальцем по ее лбу и щеке. Чувствую, какой горячей становится ее кожа от моего прикосновения. Я хочу ее. Когда ее глаза опускаются к моим губам, во мне просыпается хищник. Однако я сдерживаюсь. Секс от нас не уйдет. А эта ночь нужна Кэмрин для другого. Для прощания с пластом своего прошлого.
    – Кэм была на похоронах, – рассказала мне Натали, когда я позвонил ей из дома Эйдана. – Но она опоздала, села у самого выхода и ушла еще до конца церемонии. Подойти к гробу она отказалась.
    – А она говорила с тобой на эту тему? – спросил я.
    – Никогда. Стоило мне заговорить о похоронах или о том случае, она тут же меня обрывала.
    Эта ночь будет тяжелой для Кэмрин, но если она не попрощается с прошлым, то так и останется в омраченном состоянии.
    – Ты знаешь, что я рядом, – шепчу я, осторожно убирая руки. – Спать мне не хочется. Вчера я начал писать новую песню и хочу закончить, пока есть вдохновение.
    Мы медленно, но верно начинаем создавать свои песни. Мысли об этом были у нас и раньше, но после выступления в баре Эйдана Кэмрин согласилась, что нам нужен собственный репертуар.
    Кэмрин кивает и слабо улыбается. Я понимаю: сейчас все ее мысли и тревоги крутятся вокруг содержимого конверта.
    – А если мне не захочется ночевать здесь одной? – спрашивает она.
    – Я тебя очень прошу. Всего на одну ночь.
    Больше ничего не хочу ей говорить. Надеюсь, выражение моего лица красноречивее слов.
    – Хорошо, – соглашается Кэмрин.
    Чмокаю ее в губы и ухожу.
    Надеюсь, ответный удар меня не настигнет.

Кэмрин

    Эндрю оставляет меня в номере. Одну. Мне это не нравится, но за те пять коротких месяцев, что мы вместе, я научилась прислушиваться к нему. Пять месяцев! Думая об этом, я всякий раз удивляюсь. Судя по ощущениям, мы вместе уже пять лет. Мы успели столько пережить и через столько пройти. Иногда я вспоминаю Кристиана – парня, который был у меня после Иена. Я обманывала себя, стремясь с его помощью вылезти из депрессии. Наши отношения длились четыре месяца. Мы едва знали друг друга. Я напрочь забыла, когда у него день рождения и как зовут его сестру, живущую почти рядом с его домом.
    Встретив Эндрю, я попала совсем в другой мир.
    За пять месяцев, проведенных с ним, я по-настоящему, безумно в него влюбилась. Я научилась жить, а не существовать. Познакомилась почти со всеми его родственниками и быстро стала частью их мира. С ним мы прошли опасный путь между жизнью и смертью, мою беременность и нашу помолвку. И все это за неполных полгода. Эндрю никуда не исчез из моей жизни. Он по-прежнему рядом. Я по слабости и глупости глотала таблетки, но он меня не бросил. Иногда я думаю: возможен ли настолько отвратительный поступок, после которого Эндрю расстался бы со мной? Наверное, нет. Мне кажется, он простит мне все.
    Возможно, только в конце жизни я пойму, какой счастливой была рядом с ним.
    Вдруг замечаю, что продолжаю смотреть на дверь номера, закрывшуюся за Эндрю. Перевожу взгляд на конверт. Не знаю почему, но мне даже страшно думать о его содержимом. За минувшую неделю я время от времени вспоминала об этом конверте и пыталась угадать, что в нем. Письмо? Тогда о чем? И от кого? Глупый вопрос. Я же видела почерк Натали. Значит, от нее. Но если оно предназначено для меня, то с какой стати она вдруг решила написать мне? А если не для меня, тогда зачем ей писать Эндрю?
    Бессмыслица какая-то.
    Сажусь на край кровати. Сумочка оказывается на полу. Ощупываю конверт, пытаясь угадать его содержимое. Этим я занималась еще в Чикаго и всякий раз приходила к одному и тому же выводу: внутри – бумага. Толстая, сложенная вдвое или втрое. И ничего плотного или фактурного. Только бумага.
    Вздыхаю. Конверт зажат у меня в пальцах. Почему бы просто взять и не вскрыть его? Целую неделю я сходила с ума от любопытства. И теперь, когда в считаные секунды я могу узнать разгадку, не смею этого сделать.
    Бросаю конверт на кровать, встаю, скрещиваю руки и начинаю ходить взад-вперед, поглядывая на него. Я действительно его боюсь, словно он может спрыгнуть и вцепиться мне в ногу. Но конверт не паршивая неуправляемая кошка, живущая у тети Бренды. Открываю сумочку, чтобы достать мобильник, позвонить Эндрю и от него узнать о содержимом конверта. Нет, это уже верх глупости.
    Наконец беру конверт и, чувствуя, насколько он легок, завожу ноготь под клапан. Печать ломается. Аккуратно вскрыть не получилось. Тогда я разрываю конверт, вытаскиваю сложенный лист бумаги (кажется, это почтовая бумага «Холлмарк»), а истерзанный конверт швыряю на пол.
    Снаружи лист пустой. Разворачиваю его и вижу фотографию, положенную оборотной стороной. У меня не хватает духу посмотреть снимок. Вместо этого я читаю слова, написанные почерком Натали, – единственные слова на всем пространстве добротного листа почтовой бумаги:

    Это лучший снимок, какой мне удалось найти.
    Надеюсь, он поможет тебе в том, что ты пытаешься сделать.
    С искренними пожеланиями,
    Натали.

    Я переворачиваю снимок, и мое сердце уходит в пятки. На меня смотрит живое, улыбающееся лицо Иена. Второе лицо – мое. Мы стоим щека к щеке и смотрим в объектив. За нами разноцветные огоньки аттракционов ярмарки штата Северная Каролина. Мне кажется, что я упала в озеро с ледяной водой. Лицо Иена вытолкнуло из моих легких весь воздух. Глаза мгновенно наполняются слезами. Снимок выпадает из рук и приземляется на кровать. Я закрываю лицо. У меня дрожат губы.
    Как я могла себе позволить плакать по нему? Почему это происходит?
    Я намеренно уничтожила все фотографии Иена. Все. Стерла даже цифровые. Убрала его имя и номер из своего мобильника. Даже выкинула ночной столик, бывший у меня с раннего детства: там на внутренней стороне крышки было вырезано: «ИЕН ЛЮБИТ КЭМРИН». Я сознательно устранила из своей жизни все напоминания об этом человеке, поскольку мне было нестерпимо больно сознавать, что от него не осталось ничего, кроме вещей. Я не могла аналогичным образом стереть память, но постаралась загнать ее подальше.
    Зачем Эндрю это сделал? С какой целью он вернул в мою жизнь эту боль? Или ему хотелось, чтобы давняя боль соединилась с недавней, вызванной потерей Лили? Откуда в нем такая жестокость?
    Хочется немедленно броситься в его номер и накричать на него, обвинив в жестокости. Но разум быстро одерживает верх над эмоциями. Я знаю, зачем он это сделал. Знаю, почему оставил меня наедине с фотографией Иена. Эндрю не жесток. Просто он очень сильно меня любит и хочет, чтобы я всего на одну ночь вернулась к Иену и не заслонялась от потери, а примирилась с ней.
    Но я не могу смотреть на это чертово фото! Не могу!
    Слезы текут у меня по щекам. Я вытаскиваю из сумки теплый свитер, напяливаю на себя. Выбегаю из номера и несусь к лифту.
    Вскоре я уже сижу на холодном песке пляжа и смотрю на бесконечный океан.

Эндрю

Глава 18

    Вскроет ли она конверт? Не возненавидит ли меня за этот сеанс психотерапии? Я теряюсь в догадках. Но если моя задумка ей поможет, я готов вытерпеть все вспышки ее гнева.
    Нажимаю кнопку телевизионного пульта, и тишину моего номера взрывают смех и музыка. Показывают какую-то серию старого ситкома «Сайнфелд». Разуваюсь, топаю в душ, включаю горячую воду и встаю под струи. Постепенно разогреваюсь, и вода начинает казаться мне теплой. Все мысли – только о Кэмрин. Что-то она сейчас делает? Смотрит ли на фото своего умершего друга Иена? Как она справляется с этим неожиданным приветом из прошлого? Мне хочется пойти к ней и остаться у нее, но я знаю: это она должна пережить сама. Пусть и с опозданием, поскольку окончательно проститься с Иеном она должна была еще до нашей встречи.
    Вытершись, заворачиваюсь в полотенце, иду в комнату и достаю из сумки трусы. Сажусь, пялюсь в экран телевизора, потом в стену, потом снова в экран. Вдруг понимаю, что готов заниматься всякой ерундой, только бы в голову не лезли мысли о Кэмрин.
    Выключаю телевизор, втыкаю наушники mp3-плеера, выбираю случайное воспроизведение и прослушиваю пять песен. Чувствую: надо хотя бы заглянуть к ней. Достаю мобильник, звоню. Ее телефон не отвечает. Поднимаю трубку гостиничного телефона, снова пробую позвонить. И опять только длинные гудки. Может, плещется в душе и не слышит? Заставляю себя поверить в эту версию, но интуиция шепчет мне иное. Быстро надеваю джинсы и рубашку с длинным рукавом и выхожу в коридор. Прикладываю ухо к двери ее номера, надеясь услышать шум воды. Внутри тихо. Тогда достаю запасной электронный ключ и открываю дверь.
    Кэмрин в номере нет. У меня начинает колотиться сердце. Прикрываю за собой дверь и делаю несколько шагов. На кровати валяется фотография. Я не вскрывал конверта и только сейчас могу наконец увидеть, как выглядел этот Иен. Всматриваюсь в снимок, в лицо Кэмрин. Какой у нее счастливый вид. Такая Кэмрин мне знакома. Ее прекрасная жизнерадостная улыбка. Я десятки раз видел эту улыбку, когда мы с ней начинали наши странствия.
    Меня охватывает паника. Иду к окну, вглядываюсь в черный океан. На берегу замечаю любителей поздних прогулок. Их не много. Люди неспешно бредут по дощатому пляжному тротуару. С фотографией в руке возвращаюсь к себе в номер, быстро надеваю ботинки, даже не зашнуровав их. Выбегаю из отеля и устремляюсь на пляж. Нельзя сказать, чтобы воздух был слишком уж холодным, но я рад, что на мне рубашка с длинными рукавами. Ищу Кэмрин повсюду: осматриваю тротуар, шезлонги вблизи отеля. Она как сквозь землю провалилась. Засунув фото в задний карман джинсов, пускаюсь легкой трусцой к берегу.
    Нахожу Кэмрин сидящей на прибрежном песке.
    – Детка, ну ты меня и напугала.
    Сажусь рядом, обнимая ее за плечи.
    Кэмрин смотрит на океан. Прохладный ветер осторожно играет ее светлыми волосами. Ко мне она не поворачивается.
    – Прости меня, – говорю я. – Я всего лишь хотел…
    – Я люблю тебя, Эндрю. – Она по-прежнему смотрит на воду. – Даже не знаю, как можно одновременно быть такой счастливой и такой несчастной.
    Не представляю дальнейшего хода ее рассуждений. Молчу, боясь сказать что-то не то. Только крепче обнимаю ее, стараясь согреть.
    – Я не злюсь на тебя, – говорит Кэмрин. – Сначала злилась. Но больше не злюсь. Честное слово.
    – Расскажи, о чем ты сейчас думаешь.
    Кэмрин не отводит глаз от темной воды. Волны плещутся в нескольких ярдах от нас. Далеко, на самом горизонте, белеет огонек идущего катера.
    Потом она вдруг поворачивается ко мне. На пляже достаточно света от зданий у нас за спиной. Вдобавок сияет луна. Лицо Кэмрин бледно. Ветер прибивает ей волосы к щекам. Я отвожу несколько прядок от ее губ.
    – Я очень, очень любила Иена, – говорит Кэмрин. – Только, пожалуйста, не думай…
    – Кэмрин, не надо. – Я качаю головой. – Я здесь ни при чем. – Отвожу еще одну ее прядку. – Это никак не связано со мной, – добавляю я.
    Какое-то время она молчит, а затем кладет руку мне на колени, и наши пальцы переплетаются.
    – Я не хотела идти на похороны Иена, – говорит Кэмрин, глядя на океан. – Не хотела последний раз видеть его неподвижным, в гробу. – Она поворачивается ко мне. – Помнишь день, когда тебе позвонил Эйдан и стал убеждать пойти на похороны вашего отца? Я невольно услышала этот разговор.
    – Помню, – киваю я.
    – Ты тогда сказал брату, что предпочитаешь сохранить в памяти образ живого отца, а не лежащего в гробу. Наше восприятие совпадает. Меня тоже убеждали пойти на похороны Иена, но я не пошла. И смотреть на мертвую Лили я тоже не хотела, потому и согласилась на кремацию.
    – Однако ты все-таки пришла в церковь, – осторожно вставляю я.
    Я стараюсь поскорее уйти от разговора о смерти Лили. Кэмрин не видела нашу дочь, а я видел. Тяжелое зрелище. Она была такой крохотной, что помещалась на ладони. Но Кэмрин отказалась прощаться с ней.
    – На похоронах Иена была лишь моя оболочка. Меня там не было, – продолжает Кэмрин. – Я избрала свой способ отпустить его. Полностью убрала все мысли о нем, все слова, которые он когда-либо говорил. Постаралась забыть его лицо. Мой приход в церковь был компромиссом. Я подчинилась общественному мнению. А если бы мне было на это мнение плевать, я бы осталась дома.
    – Но ты не отпустила его до конца, – тихо говорю я. – Ты просто замела мусор под ковер. Иен остается где-то рядом. Ты это знаешь. И пока ты с ним окончательно не распростишься, он так и будет тебя сопровождать.
    – Знаю, – шепчет она.
    Выждав несколько секунд, лезу в задний карман и достаю фото:
    – Будь он жив, я бы приревновал тебя к нему. Похоже, он был горячим парнем.
    Кэмрин улыбается мне, украдкой поглядывая на снимок.
    Я кладу фотографию на песок. Мое лицо снова делается серьезным.
    – Кэмрин, то, что с тобой происходило… я говорю про таблетки и все остальное… это было связано не только с потерей Лили. Ты же это и сама знаешь, правда?
    Она молчит, но я чувствую: она всерьез думает над моими словами.
    – Ты не отпускаешь других, а отгораживаешься от них. От Иена. От Лили. По словам Натали, ты в свое время отгородилась от своей бабушки, от Коула и даже от отца. Тебя больно ударило, что о своей новой подружке он заботился больше, чем о тебе. – В другое время я бы не решился говорить с Кэмрин в такой манере, но сейчас говорю. По-другому об этом не скажешь. – Ты не переживала случившееся. Не давала волю слезам, гневу, обиде. Ты просто отгораживалась и думали, что все уйдет и пройдет само собой. Ты избрала такой способ еще задолго до нашей встречи. Нерешенные проблемы ты запихиваешь в подсознание. А они там копятся, копятся… пока не станут неуправляемыми.
    – Знаю, – уныло соглашается Кэмрин. – Ты, как всегда, прав.
    – Ты сама веришь, что это так? Или просто соглашаешься со мной, чтобы я поскорее отстал? – спрашиваю я и улыбаюсь.
    Надеюсь, Кэмрин улыбнется мне в ответ. И она улыбается.
    – Теперь верю, – говорит она. – Жаль, что не поверила раньше.
    – А почему теперь веришь?
    – Потому что ты похож на философа. Хотя не знаю, бывают ли философы с татуировкой.
    Она смеется, и по моему телу пробегает теплая волна.
    Мне не верится, что она смеется. Поначалу я думал, Кэмрин далеко не сразу признает справедливость моих доводов. Но она постоянно удивляет меня.
    – Философ? – переспрашиваю я. – Вряд ли. Но я польщен.
    Кэмрин кладет голову мне на колени. Взгляд ее синих глаз такой кроткий, что я невольно наклоняюсь и глажу бархатную кожу ее лица.
    – Хочешь знать правду? – спрашивает она.
    – Конечно, – отвечаю я, но слегка настораживаюсь.
    – Нечто похожее я уже говорила тебе в Чикаго. Помнишь, я сказала, что боюсь тебя потерять? Больше, чем кого-либо. Выкидыш пробудил все страхи, что дремали во мне. И прежде всего страх потерять тебя. Я ужасалась легкости, с какой смерть забрала от нас Лили. Такова суть смерти: незаметно подкрасться и забрать добычу. Не знаю, кто управляет нашей жизнью: Бог, Природа или еще какие-то силы. Вчера они жестоко и бессердечно погубили моего ребенка, а завтра с такой же жестокостью и бессердечием погубят тебя. Это пугает меня. Эндрю, одна только мысль потерять тебя убивает меня. Однажды я уже теряла тебя. Так что мои страхи совсем не беспочвенны и от этого еще отвратительнее.
    – Но я тебе уже говорил…
    – Я помню, о чем ты говорил. – Кэмрин встает с моих колен и садится передо мной на корточки. – Можно все великолепно знать и понимать, только знание и понимание не изменят хода событий. Увы, Эндрю, ты не застрахован от возврата опухоли. Она может вернуться, разметать все наши меры предосторожности и убить тебя.
    Я пытаюсь возражать и в то же время понимаю: раз это будоражит Кэмрин, надо дать ей выговориться.
    – Ты самая светлая страница в моей жизни, – говорит она. – Я могу заглянуть тебе в глаза и признаться: как мне ни больно, но я могу принять смерть Иена. Я могу принять смерть Лили. Я могу принять другие смерти, как бы тяжело мне ни было. Но твою… – Она умолкает и смотрит на меня немигающим взглядом. – Я никогда не смогу принять твою смерть. Никогда.
    Наше молчание лишь усиливает звуки океана. Мне хочется обнять Кэмрин, соединить наши губы в неистовом поцелуе, но я сижу и слушаю. Таких слов я еще не слышал. Они полны удивительной силы, и это тоже я ощущаю впервые. Они полны удивительного смысла.
    Наконец я сажаю Кэмрин на колени, крепко обнимаю и заглядываю в глаза:
    – Я тебе верю. У меня точно такие же чувства.
    – Серьезно?
    – Да, Кэмрин. Я не могу жить без тебя. И даже пробовать не хочу, потому что это будет не жизнь, а прозябание. Ты боишься за меня. Но ведь и ты тоже легко можешь умереть. Никто из нас не застрахован от смерти.
    Она не спорит. Просто отворачивается. Я дотрагиваюсь до ее щек, заставляя снова повернуться ко мне. У нее холодные щеки.
    – Нужно жить в настоящем моменте. Помнишь? – спрашиваю я и снова завладеваю ее вниманием. – Мы с тобой должны заключить соглашение. Прямо сейчас. Ты готова заключить со мной соглашение?
    Я пытаюсь слегка согреть ей уши.
    Кэмрин кивает. Я рад, что она доверяет мне и не задает никаких вопросов.
    Кончиками пальцев я провожу по ее лбу, затем по щекам.
    – Мы не можем управлять смертью. Никакие наши ухищрения не позволят нам избежать смерти или удержать ее на расстоянии. Зато мы можем управлять течением своей жизни. Управлять тем, как мы живем, пока смерть не придет за нами. Это единственное, что нам доступно. Давай пообещаем друг другу: что бы ни случилось, придерживаться определенных принципов.
    Кэмрин кивает и слегка улыбается. Потом спрашивает:
    – Каких принципов? Что в них входит?
    – Все, что угодно. Все, чего мы хотим друг от друга. Например…
    Я встаю, засовываю руки в карманы и смотрю на океан. Стараюсь придумать что-то очень серьезное и значимое, с чего начнутся наши обещания. Но в голове крутится только одна мысль. Поворачиваюсь к Кэмрин, поднимаю указательный палец и говорю:
    – Это никак не связано с опухолью или с чем-то конкретным, но я прошу: если со мной что-нибудь случится и я превращусь в кусок живого мяса, а ты почувствуешь, что мне не выкарабкаться и каждый день лишь продлевает мои страдания… обещай, что избавишь меня от такого существования.
    Улыбка Кэмрин быстро тускнеет. Она смотрит на меня так, словно я испортил всю торжественность момента. Протягиваю ей руку и помогаю встать:
    – Я вовсе не настраиваюсь на болезни. Но из каких-то можно выкарабкаться, а из каких-то нет. И вот тут есть моменты, которые я не могу ни понять, ни принять. Таких сюжетов полным-полно и в фильмах, и в телепередачах. В палате лежит тело… именно тело, а не человек. Это тело подключено ко всей мыслимой медицинской аппаратуре, которая поддерживает его жалкое существование. Зачем? Да потому, что его родные, видите ли, «не оставляют надежду». Я совсем не против надежды, но мне страшно оказаться на месте этих «овощей». – Я обхватываю ее руки. – Прошу тебя, обещай мне, что не допустишь, чтобы я вел жизнь «овоща». Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо. Ты всегда сумеешь понять, что с меня хватит. Обещай.
    Не сразу, но Кэмрин кивает:
    – И ты обещай мне то же самое.
    – Договорились, – улыбаюсь я.
    Она отходит на шаг, прячет руки в рукавах и начинает ходить взад-вперед, кутаясь в свитер. Потом останавливается и говорит:
    – Кто? – переспрашиваю я, но тут же вспоминаю. – Понятно. – Смеюсь и качаю головой.
    Улыбка Кэмрин становится шире.
    – Эндрю! – восклицает она. – В этом нет ничего смешного! Я говорю вполне серьезно!
    Тем не менее она смеется. Я обнимаю ее.
    – Хорошо, согласен, – отвечаю я, пытаясь преодолеть сопротивление и прижать ее к себе.
    – Это была твоя идея, – напоминает Кэмрин. – Так что не превращай мою просьбу в шутку.
    – Конечно. Ты права, но… неужели ты можешь впасть в слабоумие? И я что же, пройду через все, через что прошел герой Спаркса?
    Кэмрин локтем ударяет меня в живот. Я делаю вид, что сгибаюсь от боли, хотя на самом деле меня распирает смех. Но Кэмрин этого мало. Она толкает меня, я валюсь на песок. Она встает, зажав мою талию между ступней. Уперев руки в бока, Кэмрин высится надо мной, властная и решительная. Одной рукой я держусь за живот и пытаюсь изображать, как мне больно. Только Кэмрин не одурачишь.
    – Ты посмел насмехаться над очень серьезным моментом. Пусть это останется на твоей совести.
    У нее такой серьезный тон, что я хохочу еще пуще; не только от слов, но и от ее отчаянных попыток делать насупленное лицо.
    Кэмрин усаживается на меня. Должно быть, она решила поколотить меня своими хрупкими кулачками. Но прежде чем она исполняет задуманное, я хватаю ее между ног и сдавливаю, уже не в шутку, а по-настоящему.
    – Ааай! – вопит Кэмрин и начинает падать, но я ее удерживаю. – Что с тобой, Эндрю! Зачем ты сжимаешь… мои бедные губки?
    Я молча отрываю спину от песка, сдавливаю их еще сильнее, пока Кэмрин не оказывается на коленях. Мы смотрим друг другу в глаза.
    – Мне так нравится, – шепотом отвечаю я. – А теперь замри.
    Настроение у нас обоих мгновенно меняется. Ее холодная кожа теплеет, в глазах появляется восторг, а тело становится податливым.
    – Но тут люди ходят… – пытается возражать Кэмрин.
    Я усиливаю давление на ее влагалище, и она замолкает.
    – А мне все равно, – отвечаю я, глядя ей в глаза, а затем перевожу взгляд на соблазнительно припухший рот. – И потом, люди далеко.
    – Но… что ты делаешь…
    – Успокойся и замри.
    Я провожу языком по ее верхней губе и слегка закусываю. Кэмрин пытается меня поцеловать, но я не даю. Я запускаю руку ей в трусики, в самое тепло влагалища. Черт побери, там уже мокро! Я упираюсь в изгиб ее шеи, закрываю глаза и вдыхаю запах ее кожи. Кэмрин послушно замерла, но я чувствую, как дрожит ее тело. У нее учащенный пульс. Мне ужасно хочется оттрахать ее по полной, однако я не тороплюсь. Я люблю предварительно себя помучить. Просто обожаю.
    Другая моя рука обнимает талию Кэмрин. Двигаю эту руку дальше, к ее бедрам, заставляя Кэмрин пошире развести ноги.
    – Разведи ноги, – шепчу я, разворачивая ее колени.
    Неподалеку проходит гуляющий. Кэмрин немного напрягается, но я снова стискиваю ее половые губы, заставляя смотреть только на меня. Она шумно глотает воздух. Два моих пальца уже в ее влагалище. Я чувствую, как стенки сжимаются вокруг них. Я смотрю ей прямо в глаза, любуясь изгибом рта.
    – Не отводи взгляд, – требую я. – И не вздумай закрыть глаза. Смотреть только на меня. Безотрывно.
    Кэмрин слегка кивает, словно боится ослушаться и остаться без секса.
    Я действую пальцами, медленно водя ими по стенкам влагалища. Стенки очень мокрые, клитор – тоже. Средним пальцем я начинаю массировать ей клитор. Каждый раз, когда я притрагиваюсь к ней, ее глаза сами собой закрываются. Я тут же останавливаюсь. Кэмрин спохватывается. Я ускоряю движение пальцев. Теперь мой большой палец придавливает ей клитор. Кэмрин тихо постанывает, втягивая в себя холодный морской воздух и тепло моего дыхания. Я дышу ей прямо в рот. Кэмрин больше не пытается отвести глаза и не произносит ни слова, хотя я знаю, как ей хочется отвернуться и что-то сказать.
    – Признайся, что сейчас тебе уже все равно, смотрят на нас или нет, – шепчу я. – Правда? Ты не будешь против, если я оттрахаю тебя прямо на этом песке, на глазах у гуляющих. Потом тебе станет стыдно, но уже потом, когда все кончится.
    Я чувствую, как она кивает.
    – А что еще ты позволишь мне сделать? – спрашиваю я шепотом и продолжаю двигать пальцами.
    – Все, что захочешь.
    – Все, что захочу? – повторяю я, посильнее надавливая на ее клитор.
    – Да… – Ее дыхание сбивается. – Полный трахнабор по твоему вкусу…
    Эти слова и ее голос, переполненный желанием, подхлестывают мое собственное. Я едва сдерживаюсь. Мои пальцы двигаются все быстрее и быстрее. Кэмрин дрожит всем телом. У нее трясутся бедра. Я снова заглядываю ей в глаза. Она смотрит на меня. Она отчаянно старается. Ее веки тяжелеют, дыхание еще больше сбивается, и в нем появляется хрипотца. Наконец я дотрагиваюсь до особой точки. Ее глаза распахиваются. Главное – не нарушить ритм.
    – Не отводи глаза, – снова требую я и смотрю на нее со всем неистовством момента.
    Кэмрин близка к оргазму. Это только усиливает напор моего взгляда. Мои пальцы дрожат от желания. Они голодны. Кэмрин наслаждается. Я замечаю это по сиянию ее радужной оболочки. О приближающемся оргазме сообщают и ее губы. Ей хочется безумных поцелуев, но я не позволяю. Ее дрожащее тело начинает затихать. Я ввожу пальцы еще глубже. Стенки влагалища смыкаются вокруг них. Мой палец вдавлен в клитор.
    Кэмрин падает мне на грудь.
    Обнимаю ее – она снова вся дрожит – и целую в макушку.
    – Что ты выделываешь со мной? – спрашивает она.
    Усмехаюсь и обнимаю ее крепче.
    – Все, что хочу, – отвечаю тоном соблазнителя. – Все, на что ты согласилась.
    – Мне наплевать на твои объяснения. – Она запрокидывает голову и смотрит на меня. – Но в этот раз ты так просто не отвертишься. Ты мне задолжал.
    – А это справедливо?
    – Еще как, поэтому даже не пытайся увильнуть.
    – И чего же ты от меня потребуешь? – спрашиваю я, улыбаясь во весь рот.
    – Да все, что захочу.
    Ее улыбка еще коварнее моей.
    Кэмрин встает, потом рывком ставит на ноги и меня.
    – Но не здесь, – добавляет она. – Что-то похолодало.
    – Тебе решать, – говорю я, позволяя увести себя с пляжа.
    Мы уходим. Кэмрин оборачивается. Я знаю зачем. На песке осталось фото, запечатлевшее ее с Иеном. Я молчу. Кэмрин крепко сжимает мою руку и слегка улыбается. Мы выходим на дощатый тротуар.
    Она отпустила прошлое. Сама, почти без моего участия. Я лишь подтолкнул процесс. Остальное Кэмрин сделала самостоятельно. Она вышла навстречу одному из величайших своих страхов. Вновь увидела лицо человека, которого очень любила и потеряла. И в этот раз она призналась себе: Иена больше нет. Она приняла его смерть. Все это произошло несколько странно. Честное слово, когда я выбежал из отеля ее искать, у меня не было никаких сексуальных желаний. Я лишь играл по ее сценарию. Кэмрин сама все обдумала, пока сидела одна на песке, вспоминая Иена.
    Не знаю, как ей это удалось или в какой мере я должен был ей помочь. Но когда мы уходили с пляжа, она начала возвращение к себе прежней.
    Кэмрин возвращалась к себе. От радости я парил в облаках.

Кэмрин

Глава 19

    8 декабря, мой двадцать первый день рождения
    Холода усиливаются, а мы перемещаемся все южнее. В Виргиния-Бич мы остановились всего на ночь, затем двинулись дальше, вдоль побережья Северной Каролины. В Миртл-Бич (это уже Южная Каролина) мы провели несколько дней. Там я нашла первый приработок – уборку помещений. Конечно, это не работа моей мечты, особенно после рассказов Эндрю про то, какой хлев оставляют после себя люди, выезжая из номеров. И все-таки это работа. Вскоре выяснилось, что я должна мыть и мусорные ведра тоже. Видели бы вы, чтó туда бросают и что прилипает ко дну! От одних только мыслей меня чуть не вырвало. Я позвала Эндрю и попросила вымыть за меня эти чертовы ведра. Естественно, я соблазнила его обещанием расплатиться умопомрачительными минетами, предоставив ему выбирать место и время. Думаете, это уловка с моей стороны? Ничего подобного. Чесслово! Я сама люблю этим заниматься. Просто иногда делаю вид, что не хочу, что мне противно и все такое. Но мои капризы тоже нравятся Эндрю. Он обожает слушать мой скулеж.
    Что касается уборки, это вечная головная боль гостиничной администрации. На такой работе особо не задерживаются. Люди уходят раньше, чем их успевают внести в платежную ведомость. Между прочим, мне такая ситуация только на руку. Неплохой способ сэкономить. Уборщиков вечно не хватает. Это с одной стороны. С другой – управляющему проще расплачиваться с вами не наличными, а снижением платы за номер. Так случилось и в Миртл-Бич. Едва я заикнулась, что хотела бы подработать, меня сразу взяли, а в качестве оплаты вдвое скостили нам стоимость проживания.
    Но задерживаться в том отеле мы не собирались. Наш с Эндрю путь лежал дальше на юг. Куда именно – это решалось спонтанно. Мы не водили пальцем по карте и не намечали заранее, где остановимся. Главное – не сворачивать с побережья. Во всяком случае, до весны. А до нее еще несколько месяцев. Пока же мы, по обоюдному согласию, бросили якорь в отеле коттеджного типа. Он стоит прямо на берегу. Территориально – в красивом городе Саванна. Да, мы уже в штате Джорджия.
    Сегодня мне исполняется двадцать один год.
    Я крепко сплю. Чтобы меня разбудить, Эндрю раздвигает занавески на громадном окне нашего номера и впускает солнечный свет.
    – Вставай, новорожденная, – говорит он.
    Я его не вижу, но слышу, как он похлопывает ладонью по приоконному столику.
    Недовольно мычу, поворачиваюсь к солнцу спиной и прячусь под одеялом. В следующее мгновение меня обдувает порывом холодного ветра. Эндрю стягивает с меня одеяло.
    – Прекрати! – стенаю я, подтягивая колени к груди и загораживаясь подушкой. – В свой день рождения я могу спать сколько захочу.
    Эндрю вдруг стаскивает меня с кровати. Цепляюсь за матрас, пытаясь удержаться. Эндрю тащит меня за лодыжку. Я лягаюсь, отталкиваю его, но он проделывает все так быстро, что я не успеваю среагировать и хлопаюсь задом об пол. Рядом валяются смятые простыни.
    – Какой же ты придурок! – смеюсь я.
    – Это не мешает тебе любить меня. А теперь вставай.
    Вид у меня жуткий. Волосы торчат во все стороны. Я смотрю на Эндрю и дуюсь. Он улыбается, протягивает руку. Я протягиваю свою, и он помогает мне встать.
    – С днем рождения, детка, – говорит он и чмокает меня в губы.
    Я отстраняюсь. К сожалению, у меня по утрам попахивает изо рта. Эндрю не устает прохаживаться насчет этой моей особенности.
    Не глядя на меня, Эндрю лезет в карман куртки и достает маленький черный бархатный футляр. Похоже, он уже успел смотаться в магазин. Но сейчас меня больше всего интересует содержимое футляра. Беру подарок, настороженно поглядывая на Эндрю. Я готова устроить ему взбучку, если он ухлопал кучу денег на ювелирку.
    – Эндрю? – недоверчиво спрашиваю я.
    – Сначала открой, – говорит он. – Честное слово, я старался. – Он поднимает руки.
    Меня по-прежнему настораживает его искренность. Поднимаю крышку. Внутри лежит кулон с крупным бриллиантом. Я вскрикиваю, затем щурюсь на Эндрю:
    – Эндрю, честное слово… – Снова смотрю на кулон. Мне становится стыдно даже за то, что я держу в руках столь дорогую штуку. – Ты же на это вытряхнул…
    – Клянусь тебе, он совсем недорогой, – отвечает Эндрю, ослепительно улыбаясь.
    – Недорогой – это сколько? – спрашиваю я, скептически покусывая губу.
    – Около двадцати пяти баксов. Всего-то. Вот те крест.
    Он действительно крестится! Потом достает из футляра кулон и смотрит, как он раскачивается на цепочке.
    – Тебе нравится? – спрашивает он, вставая у меня за спиной.
    Я инстинктивно начинаю приглаживать растрепанные волосы. Эндрю застегивает цепочку у меня на шее.
    – Эндрю, он восхитительный. Мне он не просто нравится. Я уже влюбилась в него.
    Я дотрагиваюсь до сверкающего кулона, а потом стремительно поворачиваюсь, встаю на цыпочки и крепко целую Эндрю.
    Вообще-то, такие штучки стоят изрядных денег. Скорее всего, ему попалась удачная имитация.
    – Спасибо, малыш, – говорю я и улыбаюсь во весь рот.
    – Давай куда-нибудь выберемся. – Он вдруг хлопает меня по заду. – Меня уже тошнит от сидения в четырех стенах. От холодной погоды. Жаль, нельзя залечь в спячку.
    – Я бы тоже не отказалась залечь. Чем сегодня займемся? – спрашиваю я, доставая из сумки чистую одежду.
    – Пока не знаю. Чем угодно. Только оденься потеплее.
    Об этом он мог бы и не просить. Даже то, что мы двигаемся все южнее, в последние дни нас не очень-то согревает. Мы оба мечтаем о весне и лете. Эти мечты стали основной темой наших разговоров. Я недовольна тем, что нельзя высунуть босые ноги в автомобильное окошко. Высунуть, конечно, можно, но и пятки отморозишь, и холодного воздуха в салон напустишь. Эндрю достает невозможность заночевать где-нибудь в поле, под звездами. Я об этом помалкиваю, чтобы не бередить его душу. Честно говоря, меня не привлекает ночевка под звездами. Вообще никак. Особенно после того, как мы однажды попробовали. Мне вполне достаточно гостиничных кроватей. По крайней мере, между простынями не прячутся змеи!
    Зима – депрессивное время года. Наверное, потому на Аляске такой высокий процент самоубийств. Сам по себе штат очень красивый, но я скорее предпочту изнуряющую жару пустыни где-нибудь на юге.
    Новорожденным положено быть в тепле. Я надеваю теплое пальто, шарф, перчатки. И все равно мне до жути холодно.
* * *
    Эндрю умеет сделать зиму жаркой. Я всегда считала, что парни в маленьких шапочках выглядят сексуально, но Эндрю в своей дизайнерской черной куртке, вязаной шапочке, темно-сером свитере, темных джинсах и ботинках «Док Мартенс» выглядит так, словно он и является подарком на мой день рождения. Я улыбаюсь, думая об этом. Взявшись за руки, мы вместе с небольшой группой экскурсантов спешим к зданию маяка. Всем хочется поскорее попасть внутрь, где тепло. Три девицы (такие же туристы, как мы) глазеют на Эндрю, разинув рты. Девицы постоянно на него заглядываются, пора бы мне привыкнуть. Я тайно злорадствую. А кто бы не злорадствовал на моем месте? Эндрю – настоящий секс-символ. Недаром одно время он работал в модельном бизнесе. Он не любит об этом говорить. Я часто поддразниваю его модельным прошлым. Мне нравится смотреть, как Эндрю морщится и дергается. Он стал реже бриться. Его подбородок украшает щетина, которая тоже смотрится очень сексуально.
    По винтовой лестнице мы взбираемся на самый верх. Там оборудована небольшая смотровая площадка. Изучаем окрестности. Хоть какое-то занятие. Мы в машине устроили что-то вроде игры: ездим по городу, выбираем понравившееся место и идем смотреть. Но в холодные месяцы это не так интересно, как летом. Мы сплетаем руки и прижимаемся друг к другу. Иначе нельзя. Ветер так и свищет. На высоте он еще холоднее. Думаю, мои нос и щеки уже покраснели.
    – С меня хватит! – почти хором произносим мы через пять минут.
    Почти бегом возвращаемся к машине.
    – Может, сходим в кино? – предлагает Эндрю. – Хорошо, помню… мы впали в спячку.
    Мы долго сидим и решаем, чем заняться дальше.
    – Давай просто покатаемся, – предлагаю я, устав ждать.
    – А может, вообще поедем дальше?
    – Если хочешь, – пожимаю плечами я.
    И тут я замечаю щит со странной надписью: «Ловите „блох“ на нашем блошином рынке! У нас полным-полно старых и старинных вещей».
    – Займемся шопингом, – предлагаю я.
    – Шопингом? – кисло переспрашивает Эндрю.
    Киваю в сторону щита:
    – Я же не зову тебя в гипермаркет. На блошиных рынках иногда попадаются редкие вещицы.
    Лицо Эндрю по-прежнему непроницаемо. Думаю, он сейчас прикидывает, что лучше: вылезать на холод и болтаться по блошиному рынку или сидеть в теплой машине, погрузившись в тупое безделье.
    Впрочем, у него нет выбора. Сегодня – мой день. Эндрю подкатывает к стоянке. Мы вылезаем и идем к прилавкам и лоткам блошиного рынка. Чего тут только нет! Куча старых шляп, которые сейчас смотрятся довольно глупо. Старинный набор инструментов для дантистов (меня передергивает), сделанные вручную пледы и одеяла. Видеокассеты эпохи пленочных видеомагнитофонов. Эндрю равнодушно скользит глазами по прилавкам, пока не замечает деревянный ящик с виниловыми пластинками.
    – Как давно я не держал в руках пластинку с записями «Лед Зеппелин», – говорит он, доставая ее из общего развала.
    Конверт пластинки весь мятый и выцветший. Скорее всего, она лет тридцать провалялась на чердаке. Но Эндрю держит пластинку так, словно перед ним – раритет, хранившийся в сейфе и ничуть не потерявший первоначального вида.
    – Ты никак собираешься ее купить?
    – А почему бы нет? – вопросом отвечает он, не глядя на меня.
    – Потому что это не диск, а пластинка!
    – Но это не просто пластинка, – возражает Эндрю, мельком глянув на меня. – На ней записаны песни «Лед Зеппелин».
    – И что из этого?
    Он не отвечает.
    – Эндрю, на чем ты собираешься ее слушать? – продолжаю я.
    Он зачарованно разглядывает пластинку, потом говорит:
    – Я бы и не стал ее слушать.
    – В таком случае зачем ее покупать? – спрашиваю я и отвечаю за него, добавив к словам порцию сарказма: – Понимаю: страсть коллекционера. Можно прикрепить пластинку прямо к заднему сиденью. – Я усмехаюсь.
    – Зачем же к заднему? Туда я бы пересадил тебя, а пластинку бы прикрепил к пассажирскому.
    Такого ответа я не ждала.
    Эндрю улыбается и возвращает пластинку в ящик.
    – Я не собираюсь ее покупать, – говорит он, беря меня за руку.
    Мы бредем дальше и через несколько минут оказываемся в павильончике, забитом винтажной одеждой. Я начинаю методично просматривать все, что красуется на вешалках. Эндрю идет по соседнему ряду. Там на прилавке выложены сотни DVD-дисков и «блю-реев». Он замирает, скрестив руки. Только глаза скользят по названиям. Павильончики разделяются сетчатыми деревянными планками. Я возвращаюсь к одежде и чувствую жгучую потребность хотя бы потрогать каждое платье. У меня тяга к старым платьям и тем, что сделаны «под старину». Я их никогда не примеряла, не говоря уже о том, чтобы купить. С восхищением смотрю на них и представляю, как бы выглядела в этих нарядах. Я вовсе не тряпичница, однако не могу отказать себе в удовольствии хотя бы поглазеть на них и потрогать руками.
    Раздвигаю тонкие металлические вешалки, на которых висят платья. Мне хочется увидеть их во всем великолепии. Кстати, тут не только платья. Есть блузки с широкими рукавами и кожаными кружевами, корсеты, платья под Викторианскую эпоху с длинными рукавами и оборками и такая же обувь.
    А это что?
    У меня замирает сердце. Отодвинув очередную вешалку, я натыкаюсь на винтажное платье знаменитой фирмы «Гунне Сакс» цвета слоновой кости, с короткими трепещущими рукавами. Я сдергиваю вешалку со стойки, прикладываю платье к себе и смотрюсь в зеркало. Какое длинное! Почти до самого пола. Держа платье на уровне плеч, второй рукой я трогаю и мну его ткань. Потом резко поворачиваюсь и говорю сама себе:
    – Я должна купить это платье.
    – Что ж, симпатичное, – слышу я за спиной голос Эндрю.
    Наверное, он видел и восторг в моих глазах, и то, как я, приложив платье, восхищалась собственной персоной. Мне становится неловко, но чуть-чуть. Заглядываю внутрь платья, чтобы посмотреть ярлычок. Мой размер! Я должна его купить, без вопросов и раздумий. Оно ждало меня!
    С платьем в руках я поворачиваюсь к Эндрю:
    – Тебе действительно нравится? – Я надеюсь, что он не станет припоминать мне недавнюю перепалку из-за пластинки.
    – По-моему, стоит его купить, – говорит он, и на его щеках появляются знакомые ямочки. – Я уже представляю тебя в этом платье. Какая красота!
    Густо краснею и упираюсь глазами в землю.
    – Ты так думаешь? – спрашиваю я, не переставая улыбаться.
    – Конечно. И потом, когда оно на тебе, мне легче добраться до всех приятных мест.
    Вот он, мужской взгляд!
    Я никак не реагирую на извращенный комментарий Эндрю, поскольку влюбилась в это платье. Потом вдруг вспоминаю, что даже не посмотрела на ценник. Я не впервые вижу платья от «Гунне Сакс» и знаю: цены у них вполне приемлемые. Однако продавцы попадаются разные. Некоторые считают, что могут облапошить покупателя, заломив втридорога. Я поворачиваю ценник. Двадцать долларов! Отлично.
    Смотрю на Эндрю и чувствую себя стервой.
    – Может, вернешься и возьмешь пластинку «Лед Зеппелин»? – робко предлагаю я.
    – Я же не коллекционер. – Он качает головой и улыбается. – Зачем мне старая пластинка? Проигрыватели для них стоят бешеных денег. А платье ты можешь носить. – Он оглядывает меня с ног до головы. Я думаю, он опять скажет что-нибудь насчет «легкого доступа», когда он вдруг добавляет: – В этом платье ты можешь выйти замуж.
    Его зеленые глаза растворяются в моих синих. Моя улыбка теплеет, и я говорю:
    – Это идеальное свадебное платье.
    – Значит, решено. Когда бы мы ни поженились, свадебное платье у тебя уже есть.
    – Больше ничего и не надо. – Я подхватываю платье и выхожу из павильончика.
    – Еще нужны кольца, – напоминает Эндрю, с любопытством поглядывая на меня.
    – У меня есть кольцо. – Я показываю палец, где красуется его техасский подарок.
    – Но это кольцо я подарил тебе в ознаменование помолвки.
    – А потом оно станет обручальным.
    – Тогда мне тоже нужно обзавестись кольцом. Или ты забыла про меня? Вообще-то, в церемонии бракосочетания участвуют двое.
    Я усмехаюсь. На блошином рынке одна касса. Мы встаем в очередь.
    – Ты прав. Тебе нужно подобрать кольцо. А мне вполне хватит этого. Потом, ты и так угрохал столько денег на кулон. Ты вовсе не обязан дарить мне такие дорогие подарки.
    – Кажется, мы это уже обсудили, – говорит Эндрю и лезет в карман за бумажником. – Я же сказал тебе, сколько за него заплатил. Или ты мне не веришь?
    «Может, мои предположения насчет имитации правильны?» – думаю я.
    – Я тебе верю.
    Он улыбается, и больше мы об этом не говорим.

Эндрю

Глава 20

    Презренный врун – вот кто я. Кулон стоил более шестисот баксов, но об этом Кэмрин незачем знать. Она думает, что стоимость вещи всегда определяется количеством нулей на ценнике, но это не всегда так. Вообще-то, все женщины так думают. Сколько я видел девчонок, устраивавших скандал своим парням, поскольку те недостаточно на них потратились. Неужели они не понимают, что нам противно, когда они собираются с подружками и сравнивают, чей парень выложил больше денег? Это все равно как мы бы в мужском кругу занялись сравнением, у кого из наших подружек глубже влагалище. Мы такой бредятиной не занимаемся. Во всяком случае, я не знаю ни одного парня, который предлагал бы мне устроить такое сравнение.
    Мне хотелось подарить Кэмрин что-то по-настоящему красивое и запоминающееся. Как-никак двадцать один год. Я же не виноват, что единственная понравившаяся мне вещь оказалась дорогой.
    Тебе, детка, об этом знать ни к чему.
    Думаю, она упадет в обморок, когда узнает, сколько денег я ухлопал на наши обручальные кольца. Я купил их, когда мы были в Чикаго. Конечно, мне до жути хотелось ей показать. Но я креплюсь, а коробочку прячу в потайном кармашке моего рюкзака.
    Весь день ее рождения мы занимаемся тем же, чем всегда: вместе болтаемся по городу, стараясь не особо вылезать на холод. Когда возвращаемся в отель, я беру гитару и пою ей песню, которую сочинял целую неделю. Надеялся успеть ко дню ее рождения, поскольку песня – часть моего подарка. Я написал ее только для Кэмрин и назвал «Тюльпан на холме». Песня навеяна нашим первым днем, который мы провели вместе после моего выхода из больницы.
    – Я считаю, тебе нужно себя беречь, – сказала мне тогда Кэмрин. – Пока никакой работы у Билли Фрэнка, никаких копаний в моторах. Никаких гонок и прыжков на эластичном тросе.
    Я засмеялся и повернул голову, поскольку лежал на каменном столе для пикников и не видел Кэмрин. Она сидела рядом, на скамейке.
    – Насколько я понял, беречь себя – это вообще ничего не делать? – спросил я, подпирая голову руками.
    – Чем плохо отправиться в парк и спокойно отдыхать там целый день? – спросила Кэмрин, дотрагиваясь до моего лба.
    – Ничего, – ответил я и поцеловал ее пальцы, когда те оказались вровень с моим ртом. – Мне так хорошо, когда мы вдвоем.
    Кэмрин с нежностью посмотрела на меня. Потом на уголок парка, в котором мы расположились. Деревья покрыты листвой, трава сочного зеленого цвета. Похоже, мы действительно одни наслаждаемся этой красотой.
    – Какие красивые тюльпаны, – сказала она, глядя на холмик по другую сторону от меня.
    Я тоже посмотрел и увидел… тюльпан, росший на самой вершине холмика. Все остальные были ниже. Не знаю почему, но с тех пор, стоит мне увидеть тюльпаны, я думаю о Кэмрин.
    Я никогда не забуду улыбку на ее лице, когда она слушала мою песню. Улыбка Кэмрин – теплая, светлая и нежная. Такая улыбка без всяких слов говорит: «Я люблю тебя больше всего на свете».

Глава 21

    21 января – мой двадцать шестой день рождения
    Мне снится интересный сон. Я совершаю затяжной прыжок с парашютом (по непонятным причинам вместе с актером Кристофером Ли). Небо пронзительно-синее… Да, такое вот небо. У Кристофера половина физиономии закрыта красными защитными очками. Он успевает жестом показать мне: «Молодец!», и воздушный поток уносит его в синюю даль. Неожиданно у меня останавливается сердце, и я шумно втягиваю в себя холодный воздух. Мои глаза резко открываются. Я просыпаюсь в реальном мире. Мое тело так быстро вскакивает с кровати, что руки не поспевают за ним и тащатся следом, задев бра.
    – Черт побери! – ору я.
    Мне хватает секунды, чтобы разобраться в случившемся. Возле кровати стоит Кэмрин с ведерком льда, а я лихорадочно пытаюсь отпихнуть от себя мокрые, холодные простыни. Мне по-прежнему не продохнуть.
    – С днем рождения, малыш! – Кэмрин громко хохочет. – Вставай!
    Что же, после «торжественного пробуждения», какое я устроил ей полтора месяца назад, я вполне достоин такого подарка. Однако на меня это подействовало гораздо сильнее, чем тогда на нее. Расплата за содеянное всегда оказывается тяжелее.
    Не в силах скрыть улыбку, я просто принимаю случившееся и медленно вытаскиваю голую задницу из кровати. Но мой взгляд уже сказал Кэмрин достаточно. Она начинает отступать к двери. Наш номер имеет только один выход. Кэмрин оценивает ситуацию. Я наблюдаю за ее реакцией.
    – Я виновата! – говорит она, испуганно улыбаясь. Одна ее рука согнута за спиной, чтобы вовремя рвануть дверную ручку.
    – Конечно, детка, ты виновата. И еще как.
    Очень медленно направляюсь к ней. Мои полузакрытые глаза следят за каждым ее движением, словно я хищник, решивший поиграть со своей добычей.
    – Эндрю! – хихикает она. – Остановись!
    До двери остается каких-нибудь два фута. Я не выказываю поспешности. Пусть думает, что сумеет улизнуть. Моя улыбка становится шире. Должно быть, сейчас я похож на сумасшедшего с садистскими наклонностями.
    И вдруг Кэмрин вскрикивает. Ее нервы не выдерживают этой игры в кошки-мышки. Она подбегает и настежь распахивает дверь.
    – Неееет! Пожалуйста!
    Ее вопль сопровождается диким смехом. Выскочив в коридор, Кэмрин вначале налетает на стену, потом несется прочь.
    Я выбегаю следом. Все веселье с нее как ветром сдуло. Она даже останавливается, пораженная тем, что я погнался за нею, будучи совершенно голым.
    – Боже мой! – кричит она и со всех ног бежит дальше по ярко освещенному коридору. – Эндрю, нет!
    Я бегу за ней. Понимаю, насколько дурацкий у меня сейчас вид, но бегу. Эта девочка плохо меня знает, если подумала, что я не решусь бежать за ней голый. Плевать мне на голые ягодицы. Она еще не раз пожалеет о своей затее. Это ведерко со льдом долго будет ей аукаться.
    Мы пробегаем мимо номера 321, откуда выходит пожилая пара. Оторопевший муж заталкивает свою жену обратно. Когда по коридорам бегают голые безумцы, это небезопасно. Особенно для женщин.
    – Что у них за нравы… – слышу я за спиной.
    Добежав до конца длинного коридора, Кэмрин останавливается и поворачивается ко мне, выгнув спину и выставив руки наподобие щита. Она смеется до слез, и они градом катятся по ее щекам.
    – Я сдаюсь! Сдаюсь! Как тебя угораздило выбежать голым?
    Ей не подавить смеха. Я тоже смеюсь, услышав, как она фыркает.
    – Что ж, сама напросилась.
    С этими словами я перекидываю ее через плечо и пускаюсь в обратный путь.
    Кэмрин даже не пытается сопротивляться. Она не кричит, не дрыгает ногами. Только смеется. Очень надеюсь, что она не обмочится от смеха прямо на моем плече.
    Несу ее по коридору в нашу комнату. Возле номера 321 стоит все та же пожилая супружеская пара. Вид у обоих растерянный, ошеломленный и даже испуганный.
    – Извините, что вам невольно пришлось это увидеть, – говорю я. – Желаю успешного дня.
    Свои слова я сопровождаю кивком. Старики лишь смотрят, потом мужчина начинает укоризненно качать головой.
    Я ногой захлопываю за нами дверь и швыряю Кэмрин на кровать, полную кусочков подтаявшего льда. Она и сейчас хохочет.
    Я встаю между ее ног и одним рывком стаскиваю с нее шорты и трусики. Молча. Через пару секунд у меня уже полная эрекция. Игривое настроение мгновенно покидает Кэмрин. Она закусывает губу и смотрит на меня своими соблазнительно-синими глазами. Такой ее взгляд всегда чрезвычайно заводит меня.
    Без всякого предупреждения вхожу в нее.
    – Ты действительно сожалеешь? – шепчу я, медленно двигая членом.
    Моя грудь прижата к ее груди. Наши татуировки соприкасаются, и Орфей с Эвридикой вновь становятся одним целым.
    – Да, – запинаясь, отвечает она.
    Я вхожу в нее еще глубже, приподнимая ее бедро.
    У Кэмрин тяжелеют веки. Она запрокидывает голову.
    Припадаю к ее губам, и стоны Кэмрин отдаются у меня в горле. Я начинаю трахать ее со всей силой.
    Во мне просыпается и нарастает что-то темное и хищное. Я хватаю Кэмрин за бедра так, что мои пальцы вонзаются в ее кожу, и подтягиваю к себе, не оставляя ей ни малейшего шанса на сопротивление. Затем переворачиваю ее и заставляю встать на колени. Рукой я поочередно сжимаю ей ягодицы, после чего шлепаю по ним со всей силой. Кэмрин вздрагивает и стонет. Затем я прижимаю ее щекой к матрасу. Тело Кэмрин пышет жаром. Там, где были мои руки, остались красные пятна.
    Она снова стонет. Я еще крепче сжимаю ей запястья. Другая рука тянется к ее рту. Я всовываю туда два пальца и зацепляю ее щеку. Снова вхожу в нее, теперь уже сзади.
    Кэмрин негромко вскрикивает и начинает двигать бедрами. Я не останавливаюсь. Я знаю: она и не хочет, чтобы я останавливался.
    Я быстро кончаю. Бешено колотящееся сердце постепенно успокаивается. Я ложусь рядом с Кэмрин. Ее вспотевшая голова покоится у меня на локте. Кэмрин целует мою грудь, потом ведет двумя пальцами по моей руке и замирает возле рта. Целую ее пальцы.
    – Я так рада, что ты снова прежний, – тихо и нежно говорит Кэмрин.
    – Что значит снова? – спрашиваю я. – Я всегда был таким.
    – Нет, не всегда.
    – И когда же, по-твоему, не был? – Я несколько сбит с толку, но наслаждаюсь очаровательным лукавством, с каким она все это говорит.
    – После того, как мы потеряли Лили, – отвечает Кэмрин, и улыбка на моем лице сразу тускнеет. – Не подумай, я тебя не виню, но после Лили ты обращался со мной, как с фарфоровой куклой, боясь одним неловким движением сломать меня.
    Сильнее сгибаю локоть, и теперь ее щека оказывается на моей груди.
    – Я не хотел усугублять твою боль, – говорю я, водя пальцем по ее руке. – Иногда я и сейчас так отношусь к тебе.
    – Пора бы прекратить, – шепчет Кэмрин и снова целует меня в грудь. – Не надо сдерживаться. Эндрю, я всегда хотела, чтобы со мной ты вел себя естественно. Был самим собой.
    Улыбаюсь и стискиваю ей руку:
    – Значит, ты позволяешь мне терзать тебя всякий раз, когда мне этого захочется?
    – Да. С радостью, – отвечает она.
    Я целую ее и укладываю на себя.
    – С днем рождения, – говорит Кэмрин, просовывая язык ко мне в рот.
* * *
    Слава богу, что зимой можно укрыться в таком месте, как Флорида. После столь необычного утра (которое, кстати, мне очень понравилось) мы отмечаем мой день рождения работой – репетируем нашу новую песню. Если честно, песня не совсем наша. Кое-что мы заимствовали из популярнейшего хита Стиви Никс «Edge of Seventeen». Кэмрин не очень нравятся слова, точнее, их рифма. Она полна решимости поработать над текстом. Пусть. Это ее песня, которую она собирается исполнять самостоятельно. Большой творческий рывок, поскольку до сих пор мы всегда пели вместе.
    Я восхищаюсь ею.
    Временами она выглядит очень подавленной, однако я вижу: с каждым днем она все больше восстанавливается. У нее становится легче на душе, ярче блестят глаза, а когда она улыбается, я почему-то сразу вспоминаю нашу первую встречу.
    – У тебя обязательно получится, – говорю я. Я сижу на подоконнике, прижимая к груди электрогитару. – Только не надо доводить текст до умопомрачительного совершенства. Остановись на приемлемом варианте.
    – Я знаю все слова, но меня почему-то не устраивает концовка. – Кэмрин вздыхает и садится на стул возле круглого столика. – На последних фразах я спотыкаюсь. Почему?
    – Я уже ответил тебе. Надо выбрать приемлемый вариант и считать его лучшим. А ты, начав петь, уже думаешь о неудачной концовке. Неудивительно, что ты спотыкаешься на последних фразах. В данном случае надо не думать, а просто петь. Попробуй снова.
    Она набирает в грудь побольше воздуха и встает.
    Мы репетируем еще час, после чего отправляемся в ближайший «Стейк-хаус».
    – У тебя обязательно получится, – снова говорю я. – Только не надо волноваться.
    В этот момент официантка приносит наши стейки.
    – Знаю. Просто это меня достает.
    Кэмрин принимается за еду.
    – Я ведь тоже не сразу освоил песню «Laugh, I Nearly Died», – говорю я, запихивая в рот приличный кусок стейка. Жевать его долго, и потому я продолжаю разговор с полным ртом. – Следующей песней, которую я разучу, будет «Ain’t No Sunshine» Билла Уизерса. Мне всегда хотелось ее исполнить. Она напоминает мне время, когда я отошел от «Роллинг стоунз».
    – Ууу! – смеется удивленная Кэмрин и наставляет на меня вилку. – Отличный выбор!
    – Неужели ты знаешь эту песню?
    Теперь моя очередь удивляться. Помнится, когда мы встретились, Кэмрин вовсе не была поклонницей классического рока и блюза.
    – Я люблю эту песню. – Кэмрин кивает и набивает рот картофельным пюре. – Она была в плей-листе у моего отца. Он часто слушал ее в машине, когда ездил по делам. Этот Уизерс – певец что надо.
    Я смеюсь.
    – Что тут смешного? – не понимает Кэмрин.
    – Ты сейчас говорила, как провинциальная девчонка. – Отпиваю пива, качаю головой и снова смеюсь.
    – Что-о? Хочешь сказать, как деревенская дура? – Она смотрит на меня во все глаза, но, судя по улыбке, мои слова ее не обидели.
    – Я такого не говорил. Твои рассуждения напоминают слова какой-нибудь романтической провинциалки. «Этот Уизерс – певец что надо». – Я передразниваю ее жесты.
    Кэмрин смеется вместе со мной, хотя мои слова заставили ее покраснеть.
    – Знаешь, я целиком согласна с тобой, – говорит она, прикладываясь к пиву. – Естественно, в выборе песни, а не насчет романтической провинциалки. – Она грохает кружку на стол и щурится, ожидая ответа.
    – Разумеется, – подтверждаю я и отправляю в рот последний кусок стейка.
    Помнится, еще в больнице я обещал Кэмрин: когда выйду, мы с ней обязательно отправимся есть стейк. Так через несколько дней и случилось. С тех пор, где бы мы ни ели стейк, Кэмрин всегда одолевает лишь половину порции. Вторую половину отдает мне, говоря, что для нее слишком много. Уж не знаю, так ли это на самом деле, или она нашла способ меня подкармливать.
    Я тянусь за ее тарелкой. Кэмрин достает мобильник и начинает набирать текст эсэмэски.
    – Что, опять Натали допытывается, когда ты вернешься домой?
    – Да. Надоело отвечать на один и тот же вопрос. – Она поспешно убирает мобильник в сумочку.
    Врунья из Кэмрин никудышная. Даже если ей было бы нужно соврать ради спасения собственной жизни, она бы провалилась. Вот и сейчас, по тому, как она пристально разглядывает интерьер в стиле бревенчатой хижины, я понимаю: она соврала. Я ковыряю в зубах зубочисткой и поглядываю на нее:
    – Можем уходить?
    Она вяло улыбается, явно что-то скрывая. В сумочке вспыхивает экран мобильника. Ей пришло ответное сообщение. Кэмрин торопливо читает эсэмэску, почему-то улыбается во весь рот. Да, она готова уходить. Подозрительная поспешность. И улыбка какая-то странная.
    – Подожди немного. Я еще не расплатился. – Подзываю официантку. Кэмрин нехотя усаживается. – С чего это ты так заторопилась? – допытываюсь я, пока официантка приносит счет.
    Вытаскиваю из бумажника кредитную карточку и подаю официантке.
    – Тебе показалось, – снова врет Кэмрин.
    – Наверное, – улыбаюсь я.
    Закладываю руки за голову и устраиваюсь поудобнее. Она что-то задумала. Мне торопиться некуда. Чем спокойнее я сижу, тем сильнее нервничает Кэмрин.
    Возвращается официантка, подает мне карточку и чек. Я быстро пишу на чеке сумму чаевых, медленно встаю, надеваю пальто, потягиваюсь и зеваю:
    – Детка, куда ты торопишься?
    Чувствую: Кэмрин не может больше ждать ни секунды. Я беру ее за руку, и мы уходим из ресторана.
    Возвращаемся в отель, но Кэмрин не спешит в номер, а останавливается в вестибюле:
    – Ты иди, а я немного задержусь.
    Теперь я не сомневаюсь: она что-то задумала. Но сегодня – мой день рождения, и я включаюсь в ее игру. Чмокнув Кэмрин в щечку, захожу в лифт. Однако потом, сидя в номере, начинаю волноваться.
    К счастью, мои волнения длятся недолго. Дверь открывается. Входит Кэмрин… с новой гитарой в руках.
    – Вау! – вскрикиваю я и поднимаюсь со стула.
    Кэмрин улыбается нежно и бесхитростно. Даже немного робко, словно боится, что мне не понравится ее подарок.
    Я подхожу к ней.
    – С днем рождения тебя, Эндрю, – говорит она, протягивая мне гитару.
    Одной рукой берусь за гриф, другой удерживаю деку. Замечательная гитара! Я награждаю Кэмрин широчайшей улыбкой. Она выбрала элегантную модель. У моей девочки есть вкус. Переворачиваю инструмент, и на задней стороне грифа замечаю серебристые буквы гравировки.

    Он поток слез железных вызвал на щеках у Плутона.
    И Ад заставил силе любви уступить.
    Это строчка из мифа об Орфее и Эвридике. Я теряю дар речи.
    – Тебе нравится? – осторожно спрашивает Кэмрин.
    – «Нравится» – не то слово. Я влюбился в твой подарок. Прекрасная гитара.
    – Я вообще не разбираюсь в гитарах. – Кэмрин краснеет и отводит взгляд. – Надеюсь, это не самая худшая марка. Я была в музыкальном магазине. Продавец помог мне выбрать, но сказал, что нужно немного подождать, пока привезут. Я была как на иголках. Думала, не поспеют к сроку.
    – Кэмрин, – говорю я, останавливая ее лихорадочные объяснения. – Да я никогда в жизни не получал подарка лучше.
    Я откладываю гитару, подхожу к Кэмрин и нежно целую.

Кэмрин

Глава 22

    Где-то на федеральном шоссе № 75. Май
    Уже полгода, как мы живем на колесах. К марту мы настолько привыкли к жизни в гостиничных номерах, что это стало нашей второй натурой. Каждую неделю – новый номер в новом городе, новый пляж и вообще все новое. Но каким бы новым оно ни казалось, нас не оставляет ощущение, будто мы поднимаемся на крыльцо дома, где прожили несколько лет. Я и не предполагала, что привыкну называть гостиничный номер жилищем и с такой легкостью приспособлюсь к жизни на дороге. Мы оба достаточно легко приспособились. Не скажу, чтобы все складывалось гладко. Трудности тоже встречаются, но жизнь на колесах дарит нам ощущения, которые я бы не променяла ни на что.
    Возможно, на меня подействовали зимние холода, однако я часто ловила себя на мечтах о доме, где мы с Эндрю живем спокойной, размеренной жизнью.
    Нет, это точно зима виновата.
    Два часа ночи. Мы застряли на пустынном шоссе в юго-западной части Флориды. По крыше машины хлещет жуткий ливень. Никогда бы не подумала, что в небесах может скопиться такое умопомрачительное количество воды. Час назад мы вызвали эвакуатор, а его до сих пор нет.
    – У нас есть хоть какой-то зонтик? – спрашиваю я, стараясь перекрыть шум дождя. – Я бы подержала его над тобой, а ты бы сам починил машину.
    – Кэмрин, посмотри, что за окном! – отвечает Эндрю, которому тоже приходится говорить громче обычного. – Да у тебя бы сразу вырвало зонт. Добавь к этому кромешную тьму. Тут никакой фонарь не поможет. И потом, я даже не представляю, отчего заглох мотор.
    Я вытягиваюсь на пассажирском сиденье, уперев ноги в приборную доску и подтянув колени к подбородку.
    – Тут хотя бы не холодно.
    – Подумаешь, всего одну ночь провести в машине, – говорит Эндрю. – Нам уже приходилось так ночевать. Возможно, эвакуатор не рискует выезжать в грозу. Где-то на рассвете появится. А не приедет, я сам займусь починкой. При свете и без дождя я быстро пойму, в чем дело.
    Сидим и слушаем, как дождь лупит по крыше «шевеля». Молнии выхватывают из тьмы куски неба, и через несколько секунд все вокруг сотрясается от удара грома. Мы очень устали и хотим спать. Надеясь хотя бы подремать, мы перебираемся на заднее сиденье и укладываемся вдвоем. Ворочаемся, пытаясь найти позу, удобную для обоих. Нет, на заднем сиденье и одному-то спать плохо. Эндрю возвращается за руль и устраивается там.
    – Где ты себя видишь лет так через десять? – вдруг спрашивает он.
    – Сама не знаю, – отвечаю я, вперившись в потолок. – Зато знаю, что хочу быть рядом с тобой и заниматься общим делом.
    – И я тоже, – говорит Эндрю. Теперь он смотрит в потолок.
    – А у тебя есть определенные мысли на этот счет?
    Левая рука у меня под головой затекла, и я меняю ее на правую.
    – Да, – говорит Эндрю. – Я хочу обосноваться в теплом и тихом месте. Иногда я вижу тебя на пляже. Босую. Ветер играет твоими волосами. Я сижу рядом, под деревом, и что-то наигрываю на гитаре.
    – На той, что я тебе подарила?
    – Конечно.
    Я улыбаюсь, мысленно представляю эту картину и жду продолжения.
    – А ты держишь ее руку.
    – Чью руку?
    Эндрю замолкает, потом говорит:
    – Нашей дочурки.
    Чувствуется, он в мыслях еще дальше, чем я.
    Мне тяжело глотать, словно в горле застрял комок.
    – Замечательная картина. Мне понравилось. Значит, ты хочешь осесть где-нибудь?
    – В перспективе – да, – отвечает он. – Но только когда почувствую, что созрел для оседлой жизни. Ни днем раньше.
    Сильный порыв ветра ударяет по машине. Через мгновение в громовых раскатах тонут все звуки.
    – Эндрю, – окликаю его я.
    – Да?
    – Еще один пункт в нашем списке обещаний. Третий. Если в старости нам будет трудно спать в одной постели, обещай, что мы никогда не будем спать в разных комнатах.
    – Обещаю, – говорит он, и я чувствую его улыбку.
    – Спокойной ночи, – желаю ему я.
    – Спокойной ночи.
    Вскоре я засыпаю, и мне, как по заказу, снится теплый пляж. И Эндрю, смотрящий на меня. А я иду, зажав в своей руке детскую ручонку.
* * *
    Эвакуатор так и не приехал. Наутро мы просыпаемся с больными спинами, хотя каждый спал отдельно.
    – Если я встречу этого придурка, все кишки из него вытрясу, – рычит Эндрю, ковыряясь в моторе.
    Вооружившись ключом, он что-то откручивает… Я умею только водить и не собираюсь делать вид, будто разбираюсь в устройстве автомобиля. Эндрю чинит машину. Это все, что я могу сказать. Нет, не все. У него довольно мрачное настроение. Я топчусь рядом, выполняя мелкие поручения. Я не разыгрываю из себя тупую блондинку и не спрашиваю, зачем нужна «вот эта штучка» или «вон та дрючка». По правде говоря, мне все равно, зачем они нужны. А мои вопросы могут лишь сильнее его разозлить.
    Солнце давно встало и нещадно жарит. Мне кажется, я умерла и сейчас нахожусь на небесах!
    Шлепаю по лужам, оставшимся после ночного ливня. Мои сандалии успели промокнуть. Может, это погода на меня так действует, но я поднимаю руки и кружусь, кружусь посередине пустого шоссе.
    – Ты же вроде помогать мне собиралась! – ворчит Эндрю.
    Я подбегаю к нему и игриво щиплю за бока. У меня отличное настроение, и я ничего не могу с этим поделать. Но я никак не предвидела, что от моих щипков Эндрю вскинет голову и ударится о внутреннюю стенку капота. Вздрагиваю и закрываю рот, чтобы не вскрикнуть.
    – Ой! Прости, малыш! Я не думала, что так получится.
    Протягиваю к нему руку. Зеленые глаза Эндрю сверкают злым огнем. Потом он их закрывает и глубоко дышит.
    Массирую ему место ушиба, потом целую в нос. Я и сейчас улыбаюсь, но смеяться не рискую. Сейчас я разыгрываю смущенного щенка и смотрю на него честными щенячьими глазами.
    – Ладно, прощаю, – бурчит Эндрю и тычет пальцем в какую-то штуковину. – Подержи здесь.
    Подхожу с другой стороны, просовываю руку. Эндрю направляет мои пальцы.
    – Теперь держи и не отпускай.
    – Сколько держать?
    – Пока я не скажу. – Я замечаю его усмешку. – На всякий случай: эта штука называется масляный поддон. Если ты ее отпустишь, она упадет, и тогда мы проторчим здесь еще день.
    – Эндрю, поторапливайся! – Я стою скрючившись, и у меня уже начинает болеть шея.
    Эндрю идет к багажнику и достает бутылку минералки. Медленно отворачивает крышку. Делает глоток. Осматривает окрестные поля. Делает еще глоток.
    – Эндрю, ты решил поиздеваться надо мной?
    Он молча улыбается и снова припадает к воде.
    Говорили тебе: не заигрывай с мужчиной, когда он чинит машину и у него что-то не получается…
    – Не вздумай убрать руки. Я не шучу.
    – А вот я сомневаюсь, – говорю я и уже почти убираю руку, но что-то меня останавливает. – По-моему, ты просто решил отомстить мне за щипки.
    – Не угадала, детка. С масляным поддоном шутки плохи. Если он перевернется, то не только зальет двигатель. Он и тебя забрызгает маслом. Отмывается с большим трудом.
    – У меня спина болит, – хнычу я. – Без шуток.
    Эндрю не торопится, и только когда я уже готова на все плюнуть и убрать руку, он подходит сзади, обхватывает мою талию и оттаскивает меня от капота. Другой рукой он проводит по моей щеке, и там остается черная пахучая полоса.
    – Эндрю, ты зачем мне щеку измазал? – воплю я. – А если теперь это не отмоется?
    Я злюсь на него, но в глубине души мне все равно смешно.
    – Со временем отмоется, – обещает он, снова склоняясь под капотом. – Теперь залезай в машину и, когда я скажу, поверни ключ зажигания.
    Я рычу на него, но послушно залезаю в машину и поворачиваю ключ. «Шевель» оживает, и вскоре мы уже мчимся по направлению к Сент-Питерсбергу, до которого час пути.
    Сегодня настоящий летний день, и нам не терпится им насладиться. Сняв номер в отеле и приняв столь необходимый душ, мы отправляемся в ближайший универмаг, где покупаем Эндрю плавки, а мне – купальник-бикини. Мы рассчитываем поплавать в океане.
    Эндрю настаивает, чтобы я купила крошечное черное бикини, усеянный серебристыми звездочками. Штучка смотрится красиво, но каждые пять секунд одергивать полосочку между ягодицами… Нет уж, увольте. Я выбираю красный бикини, внушающий мне больше доверия. Во всяком случае, полоска там шире.
    – Наверное, ты правильно сделала, что купила этот, – говорит Эндрю, когда мы выходим из магазина и садимся в машину.
    – Почему? – спрашиваю я и сбрасываю надоевшие сандалии.
    – Потому что для меня дело могло кончиться мордобоем, – отвечает он.
    Эндрю дает задний ход. Мы выезжаем со стоянки.
    – Ты готов бить морды только за то, что кто-то на меня смотрит? – спрашиваю я, не зная, шутит он или говорит всерьез.
    – Не когда смотрит, а когда пялится. Я тогда просто зверею.
    – Ты становишься таким? – спрашиваю я, изобразив на физиономии жуткую гримасу.
    – Не совсем, но похоже.
    Мы выворачиваем на улицу и вливаемся в поток машин, по номерам которых можно изучать географию Соединенных Штатов.
    – Ты даже не представляешь, что чувствует парень, когда рядом с ним красивая девчонка. Вечный адреналин для мужского эго.
    – Так, значит, я для тебя нечто вроде военного трофея? – Я скрещиваю руки и морщу нос.
    – Да, детка. Поэтому я так берегу тебя. Я думал, ты давно это поняла.
    – В таком случае я не раскрою особого секрета, если скажу, что ты у меня – для аналогичных целей.
    – Серьезно? – удивляется Эндрю.
    – Да, – отвечаю я, откидываясь на спинку сиденья. – Я таскаю тебя повсюду, чтобы разные сучки дохли от зависти. Но это днем. Ночью я мечтаю о любви всей моей жизни.
    – И кто же эта любовь?
    Кривлю губы, оглядываюсь по сторонам, затем снова поворачиваюсь к нему и игриво говорю:
    – Я не стану называть тебе его имя, а то чего доброго ты полезешь выяснять отношения и вернешься с исполосованной задницей. Могу лишь сказать, что у него светло-каштановые волосы, потрясающие зеленые глаза и несколько татуировок на теле. Да, он к тому же музыкант.
    – В самом деле? Я только не понимаю: если он такой крутой парень, зачем тебе я в качестве трофея? – (Я пожимаю плечами, не успевая ничего придумать.) – Не молчи, рассказывай, – подзуживает меня Эндрю. – Вряд ли мы с ним встретимся за дружеской беседой.
    – Прошу прощения, но я не стану о нем говорить за его спиной.
    – Что ж, честная позиция, – с улыбкой говорит Эндрю. – Знаешь что?
    – Что?
    Эндрю лукаво улыбается, и мне это совсем не нравится.
    – Я помню, как в наше первое путешествие мы с тобой так и не выкроили время для некоторых занятий.
    Вот тебе и на…
    – Даже не представляю, о чем ты говоришь, – нагло вру я.
    Он снимает правую руку с руля и опускает к ноге. Взгляд становится все более вызывающим. Я начинаю нервничать и не пытаюсь это скрыть.
    – Ты обещала, но так и не выставила голую задницу в окно. А потом я хочу собственными глазами увидеть, как ты закусываешь насекомыми. Ты что предпочитаешь? Кузнечиков? Сверчков? Земляных червей? Пауков-сенокосцев? Правда, я сомневаюсь, водятся ли во Флориде сенокосцы…
    У меня вся кожа покрывается пупырышками.
    – Прекрати, Эндрю, – говорю я, качая головой. Упираюсь ногой в дверцу и тереблю косу, пытаясь скрыть свое беспокойство. – Я этим не занимаюсь. И потом, то путешествие было моим первым. Мало ли какие глупости я говорила. Тебе тогда и надо было ловить меня на слове. Такие обещания быстро утрачивают силу.
    Он по-прежнему улыбается. Нагло и выжидающе. Эндрю умеет и так.
    – Нет, – наотрез отказываюсь я. Он молчит. – Нет, – повторяю я, и он громко хохочет.
    – Ладно, – говорит Эндрю, снова берясь правой рукой за руль. – Но попробовать стоило. Надеюсь, ты не сердишься на меня за эту маленькую проверку.
    – Надеюсь, что не сержусь.

Эндрю

    Весь день мы плаваем и валяемся на песке. Приходит вечер. Мы любуемся закатом. Солнце погружается в океан, и совсем скоро на темном небе вспыхивают белые угольки звезд. Где-то через час мы встречаем группу парней и девчонок нашего возраста. Они тоже почти весь день провели на этом пляже.
    – Вы здешние? – спрашивает меня высокий парень с татуировкой во всю правую руку.
    Парочка из этой группы сидит почти рядом с нами. Кэмрин расположилась у меня между ног. Вопрос заставляет ее поднять голову.
    – Нет, мы из Галвестона, – отвечаю я.
    – И из Роли, – добавляет Кэмрин.
    – А мы – из Индианы, – сообщает черноволосая девушка, сидящая вблизи нас.
    Она указывает на остальных. Те стоят, видимо собираясь уходить.
    – А вот они местные.
    – Меня зовут Тейт, – говорит один из местных парней. – Она Джен, – представляет он свою подругу, после чего называет имена остальных: – Джоанна. Грейс. А это мой брат Кейлеб.
    Все трое кивают и улыбаются нам.
    – Меня зовут Брей, – представляется черноволосая девушка. – А это мой жених Элиас.
    – Рада познакомиться. – Кэмрин выпрямляется и отряхивает песок с ладоней. – Я Кэмрин. Моего жениха зовут Эндрю.
    Элиас протягивает мне руку.
    – Мы направляемся в укромный уголок, – говорит Тейт, это который с татуировкой. – Тут недалеко, полчаса езды. Совершенно дикий пляж. Идеальное место для пикников. О нем мало кто знает. Приглашаем и вас.
    Мы с Кэмрин переглядываемся. Я не горю особым желанием ехать, но чувствую, что она не прочь. Встаю и помогаю ей подняться.
    – Спасибо за приглашение, – говорю я Тейту. – Мы поедем вслед за вами.
    – Только не отставайте.
    Мы с Кэмрин собираем наши пожитки: полотенца, вяленое мясо, бутылки с водой, солнцезащитный крем. Побросав все это в сумку, идем за Тейтом и его друзьями к парковке.
    Мы снова в машине, снова едем неведомо куда, поддавшись порыву. Не могу сказать, что меня это особо будоражит. Наверное, я слишком привык развлекаться вдвоем с Кэмрин. Но эти ребята не вызывают у меня опасений.
    Получасовая поездка растягивается на целых сорок пять минут.
    – Совершенно не представляю, где мы находимся.
    Вот уже двадцать минут, как мы свернули со скоростной автострады и едем по темному шоссе. «Сахара» Тейта несется впереди на скорости семьдесят пять миль в час. Мне нетрудно выдерживать такую скорость, но в незнакомом месте, да еще вечером, я стараюсь ездить медленнее. Я же не знаю, не засели ли в ближайших кустах копы с радаром. Если мне выпишут штраф за превышение, виноват, конечно, буду я. Но сомневаюсь, что мне не захочется как следует врезать этому лихачу Тейту. Из принципа.
    – Хорошо, что у нас полный бак. – Кэмрин смеется, выставляет ногу в окошко и продолжает: – Не исключено, что они решили заманить нас в какую-нибудь хибару в густом лесу и там убить.
    – Знаешь, у меня тоже мелькала такая мысль, – смеюсь я.
    – Но я верю, что ты сумеешь меня защитить, – продолжает шутить Кэмрин. – Не позволяй им резать меня на кусочки или заставлять смотреть все серии «Малышки Бу-Бу».
    – Договорились. Кстати, добавляю четвертый пункт к нашему списку обещаний. Если я вдруг исчезну или пропаду, обещай, что не будешь меня искать, пока не пройдет триста шестьдесят пять дней. На триста шестьдесят шестой день, если я жив, то обязательно вернусь. А если погиб, тогда продолжай жить дальше.
    Кэмрин приподнимается на сиденье и всовывает ногу обратно.
    – Мне не нравится этот пункт. Люди исчезают на несколько лет, а потом возвращаются целыми и невредимыми.
    – Я говорю не про других, а про себя. Если я исчезну и через год не вернусь, значит я точно умер.
    – Хорошо. – Кэмрин придвигается ко мне и кладет голову на мое плечо. – Но тогда ты должен пообещать мне то же самое. Ждать меня целый год, и ни дня больше.
    – Обещаю, – говорю я, прекрасно понимая, что вру.
    Если бы Кэмрин исчезла, я бы искал ее, пока жив.

Кэмрин

Глава 23

    Иногда вранье бывает вполне допустимым. И «обещание», которое я только что дала, – пример такого допустимого вранья. Я бы и по прошествии года продолжала искать Эндрю. Честно говоря, я бы и года ждать не стала. В нашем соглашении есть важные моменты, но как-то не хочется думать, что они из просто слов могут стать реальностью. Для себя я решила: если такое случится, буду действовать по обстоятельствам.
    И потом, у меня есть стойкое ощущение, что и Эндрю мне соврал. Стал бы он ждать целый год, если бы я вдруг исчезла!
    Думаю, на эту тусовку нас позвали с подачи черноволосой Брей. Днем мы с ней столкнулись в пляжном туалете. Я зашла в кабинку первой, она – после меня. Мы и не разговаривали, просто улыбнулись друг другу. Скорее всего, потом она предложила своим друзьям пригласить нас.
    Я предвкушаю, что сегодня мы классно оттянемся. Мы с Эндрю привыкли проводить время только вдвоем, и для разнообразия нам не помешает потусить в тесной компании. Он даже не возражал, а потому я решила, что и у него возникли схожие мысли.
    Чувствую, ехать в это «укромное» местечко не полчаса, а целый час.
    Джип сворачивает на проселочную дорогу, где мощеные участки чередуются с грунтовыми. Чем дальше мы едем, тем больше ухабов. Джип подбрасывает, и свет его фар пляшет вместе с машиной. Я замечаю, что дорога обсажена деревьями. Она выводит нас на просторную поляну. Там песок и камни. Эндрю съезжает с дороги и глушит мотор.
    – А место и впрямь пустынное, – говорю я, вылезая из машины.
    Эндрю хлопает дверцей, встает рядом со мной и разглядывает безлюдный пляж. Берет меня за руку.
    – Мы еще можем дать деру, – поддразнивает он меня. – Стоит нам отойти от машины, и кто знает, может, мы в последний раз видим друг друга.
    Он стискивает мне руку и еще крепче прижимает к себе.
    – Ничего, – в том же ключе отвечаю я. – Прорвемся.
    Тем временем все наши новые знакомые вылезают из джипа. Тейт открывает багажник и выставляет на песок громадный переносной холодильник.
    – Пивом запаслись по самое не хочу, – объявляет он, поднимая крышку.
    Достав бутылку «Короны», Тейт бросает ее Эндрю. Не сказала бы, что Эндрю особо любит этот сорт, но отказываться невежливо.
    Брей и ее жених (напрочь забыла его имя) останавливаются неподалеку от меня. Тейт берет вторую бутылку, откупоривает и подает мне. Я принимаю и говорю спасибо.
    У Эндрю на кольце для ключей болтается открывашка, и он снимает пробку сам.
    – Если у вас есть одеяла или матрасы, советую их достать, – продолжает Тейт.
    Его подружка, проходя мимо в откровенном белом бикини, награждает нас улыбкой.
    – У меня в тачке крутое стерео, – сообщает Тейт. – Так что музыкой мы обеспечены.
    Эндрю открывает багажник и достает одеяло. Это на нем мы пытались ночевать под открытым небом в июле прошлого года. Сейчас оно чистенькое, моими стараниями, и от него не воняет машинным маслом и прочими автомобильными запахами.
    – А где мои шорты? – спрашиваю я, роясь на заднем сиденье.
    – Да вот же они, – отвечает снаружи Эндрю.
    Он бросает мне шорты, и я их ловлю.
    – Меня что-то не тянет плавать в темноте. Неизвестно, какое тут дно, – говорю я, натягивая шорты поверх красного купальника.
    – Рада, что не у меня одной возникло такое ощущение, – говорит Брей, слышавшая наш разговор.
    – А вы тут уже бывали с ними? – Я улыбаюсь ей через крышу нашего «шевеля».
    Тейт с остальными направляется к пляжу, неся холодильник, сумки и что-то еще. Дверцы джипа распахнуты настежь, и оттуда гремит рок-музыка.
    – Вчера ездили. Но Элиас напился раньше времени, и его начало всерьез выворачивать. Пришлось везти его в отель.
    Надо запомнить: ее жениха зовут Элиас. Он мотает головой и саркастически улыбается невесте. «Спасибо, что сообщаешь об этом всем и каждому», – написано у него на лице.
    Мы с Эндрю беремся за руки и вслед за парой из Индианы идем на берег. Тейт и его компания нашли место вблизи воды. Едва мы подходим, Тейт чиркает спичкой и бросает ее в кучу хвороста. Ветви, смоченные горючей жидкостью, мгновенно вспыхивают. Вверх вздымается огненный столб, озаряя пляж колеблющимся оранжевым светом. Мы расстилаем одеяло в нескольких футах от костра. Я сажусь. Брей и Элиас устраиваются на двух больших пляжных полотенцах. Тейт, его брат и три девицы располагаются на громадной подстилке. Я делаю ямку в песке и ставлю туда бутылку, чтобы не опрокидывалась.
    Тейт чем-то напоминает мне светловолосых, бронзовых от загара калифорнийских серферов. Как и все присутствующие здесь парни, включая Эндрю, он сидит, выставив колени и уперев в них руки. Разглядывая наших новых знакомых, я краешком глаза замечаю кое-что, заставляющее меня насторожиться. Блондинка, сидящая рядом с братом Тейта (сомневаюсь, что это его подружка; они не ведут себя как пара), голодными глазами пожирает моего Эндрю. Невинным любопытством здесь и не пахнет. Стоит мне отойти в кусты по нужде, она тут же попытается его соблазнить.
    Заметив, что я за ней наблюдаю, блондинка поворачивается и заговаривает с другой девушкой.
    У меня нет оснований беспокоиться за Эндрю, но если бы она, зная о том, кто я, попыталась его захомутать, я бы без раздумий надрала ей задницу.
    Любопытно, заметил ли Эндрю, что им интересуются?

Эндрю

    Надеюсь, Кэмрин не перехватила голодных взглядов этой белобрысой цыпочки. С такой достаточно провести пять секунд наедине, и она сама полезет тебе в штаны. Разумеется, я не собираюсь ей потакать, но все это вносит в тусовку у костра привкус интриги.
    Готов спорить на что угодно: она уже спала с Тейтом и его братом. Насчет Элиаса сомневаюсь. Мне показалось, он хранит верность своей девчонке. А если бы поддался, блондинка уложила бы и его.
    Черт! Эта девка опять на меня пялится.
    Поворачиваюсь к Кэмрин и вижу на ее лице многозначительную улыбку. Конечно же, она заметила интерес блондинки ко мне.
    Я усаживаю Кэмрин между ног и шепчу:
    – Не волнуйся, детка.
    Целую ее в шею. Пусть блондинка видит и делает выводы.
    – А я и не волнуюсь, – говорит Кэмрин, ложась мне на грудь.
    Может, она и не волнуется, но я ловлю исходящие от нее волны настороженности. Похоже, она уже вообразила эту блондинистую шлюху восседающей на мне… Хватит дурацких мыслей. Начинаю жалеть, что согласился сюда поехать. Увы, слишком поздно. Отказываться надо было там, на пляже.
    – Какие у вас прикольные татуировки, – вдруг говорит Тейт.
    Теперь все глазеют на наши с Кэмрин татуировки. Кэмрин приподнимается, чтобы было лучше видно.
    – Да уж, – произносит ошеломленная Брей и подползает ближе к нам. – Я таких ни разу не видела.
    Блондинка, только что пялившаяся на меня, с ухмылкой смотрит на Кэмрин. Кэмрин этого не видит; она показывает Брей своего Орфея.
    Я решаюсь воспользоваться ситуацией:
    – Детка, повернись и покажи всем, что у наших картинок – общий смысл.
    Я приподнимаю Кэмрин, затем ложусь на песок и укладываю ее поверх себя.
    Все с любопытством смотрят. У блондинки кривятся губы. Я прижимаюсь к Кэмрин, показывая всем единство Орфея и Эвридики. На моей Эвридике – прозрачные одеяния, развеваемые ветром. Она протягивает руки к Орфею, изображенному на боку Кэмрин. Брей смотрит, как зачарованный ребенок. Ее темные глаза полны искреннего восторга. Затем она переводит взгляд на Элиаса, и тому становится не по себе. Наверное, опасается, что невеста завтра потащит его в ближайший тату-салон.
    – Какая красота! – восклицает Брей. – Восхитительно. А кто они такие?
    – Орфей и Эвридика, – отвечаю я. – Есть такой древнегреческий миф.
    – Трагическая история о настоящей любви, – добавляет Кэмрин.
    Я крепче ее обнимаю.
    – У вас, по-моему, трагедией и не пахнет, – заявляет Тейт.
    Обнимаю Кэмрин еще крепче. У нас схожие мысли, о которых незачем знать чужим людям. Я целую ее в макушку.
    – Удивительно красиво. – Брей сидит, подтянув колени к подбородку. – Представляю, сколько пришлось вам вытерпеть. Когда делают татуировку, бывает очень больно. А тут такие крупные рисунки.
    – Да, больно было, и очень, – соглашается Кэмрин. – Но наши картинки стоили каждого часа боли.
    Проходит время. Мы с Кэмрин успели выпить по три бутылки «Короны». На меня это не подействовало, а вот Кэмрин стала разговорчивее обычного.
    – Знаю! – говорит она, обращаясь к черноволосой Брей. – Я слушала их на концерте. Мы туда ходили с моей лучшей подругой Нэт. Мы были в отпаде! Не многие группы живьем звучат так же, как на диске.
    – Это правда, – соглашается Брей, допивая пиво. – Ты ведь из Северной Каролины?
    Кэмрин приподнимается с моей груди и садится в позу лотоса.
    – Когда-то жила там. Но сейчас мы с Эндрю там не живем.
    – А где? – спрашивает Тейт, глубоко затягиваясь сигаретой. – В Техасе?
    Все поворачиваются в мою сторону.
    – Нет, мы… путешествуем, – говорю я.
    – Путешествуете? – переспрашивает Брей. – У вас есть трейлер?
    – Нет. Только машина, – отвечает ей Кэмрин.
    – А почему вы путешествуете? – вдруг спрашивает блондинка, что неустанно пожирала меня глазами.
    По ее лицу видно: она изо всех сил старается привлечь мое внимание, но я игнорирую ее вопрос и, повернувшись к Брей, говорю:
    – Мы вместе поем песни под гитару.
    – Так у вас группа? – спрашивает блондинка.
    – Что-то вроде того. – На этот раз я удостаиваю ее ответом, но тут же снова поворачиваюсь к Брей.
    – А что за песни вы поете? – спрашивает Кейлеб, брат Тейта.
    Он уютно устроился рядом с другой девицей. Вряд ли это его подруга, но сегодня она наверняка уложит его под себя. Или на себя.
    – Классический рок, блюз, фолк-рок. Вот такие направления, – отвечаю я и прикладываюсь к пиву.
    – Спели бы для нас! – возбужденно предлагает Брей.
    Похоже, она захмелела наравне с Кэмрин. Они успели сдружиться.
    Кэмрин поворачивается ко мне. Ее глаза распахнуты и восторженно сияют.
    – Спой, – просит она. – Мы же захватили акустическую гитару.
    – Нет, детка, – качаю я головой. – Я сейчас не в том настроении.
    – Ну почему ты упрямишься?
    Она смотрит на меня умоляющими щенячьими глазами, только что не поскуливает. Безотказный прием. Однако эту просьбу я выполнять не тороплюсь, надеясь, что Кэмрин отстанет и скажет: «Ладно. Не хочешь – не надо».
    Но она не отстает.
    – Старик, если гитара при тебе и ты умеешь на ней играть, это же клево, – говорит Тейт. – Живой звук – это тебе не диски.
    Все вопросительно смотрят на меня. Даже Кэмрин. Я соглашаюсь только ради нее и иду к машине за гитарой.
    – Ты тоже будешь петь, – говорю я Кэмрин, опускаясь на одеяло.
    – Не-а. Я после пива… не в голосе.
    Поцеловав меня, она садится поближе к Брей и Элиасу, освобождая мне пространство.
    – А что спеть?
    Мой вопрос обращен к Кэмрин, но отвечает Тейт:
    – Да что угодно, старик. Сам решай.
    Мысленно перебираю несколько песен и останавливаюсь на самой короткой. Быстро настраиваю гитару, затем беру первые аккорды песни «Ain’t No Sunshine». Мне ровным счетом наплевать, понравится им мое пение или нет. Но, начав петь, я становлюсь другим человеком. Не умею петь вполсилы. На протяжении почти всей песни мои глаза закрыты, что не мешает мне чувствовать энергетику слушающих и знать, затронула их моя песня или нет.
    Затронула. Всех.
    На втором припеве открываю глаза и смотрю на Кэмрин. Она стоит на коленях, раскачиваясь в такт музыке. Остальные девицы – тоже. Заслушались. На третьем припеве песня кончается, но стоило мне замолчать, как я хочу петь дальше. Брей переполняют эмоции. Она говорит, какое удовольствие доставило ей мое пение. Она не пытается быть соперницей Кэмрин, чего не скажешь о блондинке. Та не спускает с меня глаз.
    – Старик, а ты умеешь зажечь, – произносит Тейт, забивая косяк.
    – Спой еще что-нибудь, – просит Брей.
    Она снова лежит, прислонившись к Элиасу, а тот обнимает ее.
    Первой, кому Тейт протягивает косяк, оказывается Кэмрин. Пару секунд она просто смотрит на сигарету, решая, брать или нет. Ее лицо болезненно морщится. Знаю: она сейчас вспоминает те таблетки. Сильное болеутоляющее, от которого она отлетала.
    – Нет, спасибо, – наконец качает она головой. – С меня сегодня хватит выпивки.
    Улыбаюсь про себя, гордый ее решением. Затем Тейт предлагает косяк мне, и я тоже вежливо отказываюсь. Я бы не прочь сделать пару затяжек, но после того, как Кэмрин отказалась, удовольствия мне это не доставит.
    Я никогда не был особым любителем покурить травку. Изредка, под настроение. Но сейчас не тот случай.
    Исполняю еще несколько песен. Одну – вместе с Кэмрин. Теперь мне хочется послать остальных подальше и просто наслаждаться с моей девочкой этим глухим уголком флоридской природы. Кладу гитару на одеяло и вновь сажаю Кэмрин себе на колени.
    Брат Тейта и та девица отошли поодаль и то ли сосутся, то ли просто щупают друг друга. Понятно, что в этом состоянии им не до разговоров. Блондинка, пожиравшая меня глазами, наконец-то поняла намек. Я так думаю. А может, набралась пива, и ей уже не до кого.
    Тейт снова врубает свое стерео. Он возвращается с бутылкой виски «Сиграмс-7», двухлитровой бутылкой «спрайта» и упаковкой одноразовых чашек. Его подружка наливает в каждую чашку из обеих бутылок и раздает тусовщикам.
    – Не боись, старик, – говорит мне Тейт. – В темноте ты все равно никуда не поедешь. Копы в этих местах не водятся.
    – Пожалуй, выпью немного, – говорю я. Смотрю на Кэмрин и вспоминаю выражение ее лица, когда Тейт предлагал ей косяк. – Но если ты не хочешь, чтобы я пил, я не буду.
    Мне не хочется, чтобы она напивалась. Во-первых, у нее потом начинаются угрызения совести. А во-вторых, если она переберет, утром у нее будет жутко болеть голова. Поэтому я готов отказаться от выпивки.
    – Малыш, я тоже хочу выпить, – говорит она. – И всего капельку, а? – Она просительно улыбается и ждет моего разрешения. Ее улыбка меня заводит.
    – Ладно, пей, – говорю я, не желая задевать ее чувства.
    Кэмрин берет у подружки Тейта пластиковую кружку.
    Мы садимся, потягиваем пойло и долго говорим обо всем на свете. Кэмрин смеется. Они с Брей начинают обсуждать достоинства прокладок. Пусть. Я в женские темы не лезу. Главное, нам всем хорошо. Я наслаждаюсь музыкой. Многие вещи я слышу впервые. Меня особенно зацепили несколько последних песен. Судя по голосу, их исполнял один и тот же певец.
    – Это кто? – спрашиваю я Тейта.
    – Ты про кого? – не сразу понимает он. – Про певца, что ли?
    – И про певца, и про группу. Шикарно играют.
    – Это Дакс Риггз, дружок мой. Теперь солирует. Кажется, он начинал в «Эйсид Бат». – Тейт морщит лоб, что-то вспоминая. – Дакс пел в разных группах. Просто «Эйсид Бат» и «Эджентс оф Обливион» – самые известные.
    – А по-моему, «Эйсид Бат» я уже слышал, – говорю я, прикладываясь к смеси джина со «спрайтом».
    – Ничего удивительного.
    – Потом обязательно проверю, нет ли у меня его записей. Дакс относится к андеграунду?
    Кэмрин, наговорившись с Брей о прокладках, подползает ко мне и кладет голову на плечо.
    – Да, – отвечает мне Тейт. – Он никогда и не принадлежал к мейнстриму. И за это я уважаю его. Мейнстрим – полное дерьмо. Противно смотреть, как прекрасные группы ссучиваются и начинают делать рекламу зубной пасты.
    – Ты прав. – Я негромко смеюсь. – Если бы звукозаписывающая фирма предложила мне контракт, я бы показал им комбинацию из трех пальцев.
    – Правильно, старик, – одобряет меня Тейт. – Черканул на бумажке – и все, считай, что продался. Твоя музыка уже больше не твоя, и ты делаешь не то, что хочешь сам, а то, что велят придурки, подписывающие твои чеки. Еще и гнешься перед ними.
    Мне начинает нравиться этот парень. Не скажу, чтобы сильно. Слегка.
    – Эндрю, мне надо в кусты, – говорит Кэмрин.
    Я забираю у нее чашку и ставлю на песок.
    – Мне тоже надо отлить, – говорю я, обращаясь к ней и Тейту.
    Между пальцами Тейта зажата очередная сигарета, уже без марихуаны. Ее светящимся концом он указывает влево.
    – Идите туда. Битых стекол там нет. Куч дерьма, надеюсь, тоже.
    Я ставлю свою чашку рядом с чашкой Кэмрин и помогаю ей встать. Мы идем по песку, направляясь к рощице. Теперь нас никто не видит.
    – Придется здесь заночевать, – говорю я. – Я в таком состоянии за руль не сяду.
    Она приседает. Я отхожу на несколько шагов.
    – Значит, будем спать под звездами? – спрашивает Кэмрин.
    Мне смешно. Моя детка так назюзюкалась, что у нее заплетается язык.
    – Похоже, что так. Хотя ты все равно наутро ничего не будешь помнить.
    – Нет, буду.
    – Нет, детка, не будешь. Главное, чтобы у тебя голова не болела.
    Облегчившись, она встает. Ноги плохо держат ее, и она чуть не падает. Я успеваю подхватить ее и обнять за талию.
    – Я тебя очень люблю, – говорю я, целуя ее в макушку.
    Сам не знаю почему, но я почувствовал, что должен ей это сказать. Может, ее состояние меня побудило. Она сейчас совершенно беззащитная. Я должен был сказать эти слова, иначе они бы застряли у меня в горле и начали душить. И выпитое здесь ни при чем. И абсолютно трезвый я говорю ей о своей любви.
    Кэмрин обхватывает меня обеими руками, припадает к моей груди. Мы бредем обратно.
    – Я тоже тебя очень люблю, – шепчет она.

Глава 24

    Время идет, и общий настрой нашей тусовки меняется. Разговоры стихают. Брей и Элиас, похоже, уже трахнулись и теперь лежат рядом с костром. Тейт с его подружкой в процессе. Им для этого нужно было всего-навсего сбросить с себя минимум одежды. К счастью, голодная блондинка отстала от меня и вместе с подружкой ублажает Кейлеба, лежащего футах в восьми от нас.
    Да, я хорошо знаю, куда все это идет. Ничего особенного. Я уже попадал в такие ситуации, однако сейчас моя основная задача – не пытаться удовлетворить двух девиц сразу. Я должен оберегать Кэмрин. Остальные могут заниматься чем угодно.
    Переворачиваюсь на другой бок, чтобы поговорить с Кэмрин, лежащей рядом… Что за черт? Я куда-то падаю. Пытаюсь поднять голову… Или только думаю, что пытаюсь. Глаза разъезжаются в разные стороны. Такое ощущение, будто на них пляшут феи.
    – Что за черт? – вслух бормочу я.
    Может, и не вслух. Может, все это происходит внутри моей головы.
    Отвожу руку от лица и вижу: между большим и указательным пальцем застряла луна. Пытаюсь ее стряхнуть, но она очень тяжелая и тянет мою руку вниз. Локоть ударяет по песку, а мне кажется – туда упала восьмидесятифунтовая гиря.
    Голова кружится. Цвет пламени костра постоянно меняется. С голубого – на желтый, потом на темно-красный. Шум волн становится нестерпимо громким, угрожая разорвать барабанные перепонки. К нему примешивается оглушительный треск дров в костре и чей-то стон.
    – Кэмрин? Ты где?
    – Эндрю? Я… тут, рядом. Я так думаю.
    Не понимаю, действительно ли мне ответила Кэмрин.
    Зажмуриваюсь и снова открываю глаза, пытаясь сфокусировать взгляд, но вдруг понимаю: мне вовсе этого не нужно. Я улыбаюсь. Мое лицо растягивается. Широко-широко. Настолько широко, что на мгновение я пугаюсь, как бы оно не разорвалось пополам. Нет, не разорвалось. Радуюсь этому.
    Черт побери… Это же настоящая отключка… Что они мне подмешали?
    Пытаюсь встать и, когда думаю, что встал, смотрю вниз и вижу: я никуда не сдвинулся. Как лежал, так и лежу.
    «Почему я не могу встать?» – мысленно спрашиваю себя.
    Тот, кто это сказал (или сказала), затягивает песенку из «Читающей радуги».
    По-моему, я попал в Чокнутый город, но уходить мне не хочется.
    Наконец я укладываюсь на спину и начинаю перепроверять свое положение, постукивая отяжелевшими ладонями по песку. Смотрю на небо. Там полным-полно звезд. Они движутся взад-вперед, образуя красивые узоры.
    Словно из тумана, у меня на груди появляется лицо Кэмрин.
    – Детка, ты нормально себя чувствуешь? – спрашиваю я и улыбаюсь во весь рот.
    – Да. Мне хорошо-оооо. Очень хорошо-оооо.
    – Ложись рядом, – говорю я.
    Закрываю глаза. Ощущаю ее голову у себя на груди. Вдыхаю запах шампуня, которым она всегда моется, только сейчас он значительно резче. Все ощущения усилились и обострились. Каждый звук. Даже ветер. Мои щеки чувствуют его напор. Дакс Риггз поет «Night Is the Notion». Разум говорит, что он где-то далеко, однако звук настолько громкий, что мне кажется, будто джип стоит рядом с одеялом. Я почти чувствую запах резины, идущий от шин.
    Сам того не желая, я тоже затягиваю «Night Is the Notion». Удивительно, но я знаю все слова. Когда я успел их выучить? А может, я знал их всегда? Песня продолжает греметь. Не возражаю, если она будет звучать несколько часов подряд. Перестаю петь, закрываю глаза и пропускаю музыку через себя. Мне плевать на все, кроме настоящего момента. Я возбужден и вдруг понимаю – это как вспышка, – что ветер обдувает мне не только лицо, но и член. И это ощущение мне очень нравится.
    – Кэмрин?.. Что?.. Да…
    Я не знаю, какие слова говорю и произношу ли их вслух. Разум требует убедиться, что Кэмрин не настолько утратила контроль над собой, чтобы делать мне минет на глазах у тусовщиков. И в то же время мне это нравится. Пусть продолжает.
    У меня перехватывает дыхание. Голова поворачивается набок. Вижу, как Кейлеб трахает кого-то из девиц. Ее голые ляжки трясутся в такт его толчкам. Перевожу взгляд на небо. Звезды двигаются, оставляя за собой светящиеся полосы. Мой член упирается ей в горло, и я вздрагиваю.
    Смотрю вниз. Вижу светлые волосы. Тянусь к ним. С одной стороны, хочется оттащить ее прочь, а с другой – чтобы она взяла по самые яйца. Выбираю второе, но, повернув голову, вижу лицо Кэмрин. Она лежит рядом. Резко вскакиваю.
    – Отвали, сука! – кричу я, выбираясь из хватки блондинки.
    Отталкиваю ее, и весь мой кайф разворачивается на сто восемьдесят градусов. Наслаждение ушло, будто его и не было.
    Заставляю себя сесть. Колочу кулаками по голове, пытаясь протрезветь, но только усугубляю свое дерьмовое состояние. Мне удается запихнуть член в шорты. Оглядываюсь и вижу, что белобрысая шлюха приткнулась рядом с Кейлебом. Не знаю, сколько времени прошло. Кроме меня, все остальные спят.
    Я в панике. Мне трудно дышать. Что со мной произошло?
    Поворачиваюсь на другой бок, хватаю Кэмрин и крепко прижимаю к себе. Ни за что не выпущу ее из рук.
    Это последнее, что я помню.

Кэмрин

    Меня тошнит. Выворачивает наизнанку. Черт, у меня еще никогда не было такого отвратительного похмелья. Меня будит свет утреннего солнца и легкий ветер, дующий с океана. Поначалу я просто лежу, боясь шевельнуться, потому что, если я чуть-чуть сдвинусь, меня вывернет по полной. В голове – пульсирующая боль, кончики пальцев онемели. Тело кажется мешком, набитым зловонной дрянью. Со стоном открываю глаза и осторожно кладу руку на живот. Мне не уехать с этого чертового пляжа, пока я не выверну из себя все, что скопилось внутри. Не удивлюсь, если меня будет тошнить пять минут подряд. Позывы уже есть, но я пытаюсь сдерживаться.
    Моя щека упирается в песок. Песчинки впились в кожу. С большой осторожностью убираю их, стараясь, чтобы они не попали в глаз.
    Слышится странный звук, потом хруст, будто кому-то сломали нос, и крики.
    Невзирая на возражения желудка, я переворачиваюсь на другой бок, лицом к океану.
    – Оттащите же его! – вопит какая-то девица.
    Ее крик способствует моему пробуждению. За доли секунды я возвращаюсь в реальность и окончательно просыпаюсь. Подняв голову, я вижу, как Эндрю колошматит Тейта.
    – Эндрю! – пытаюсь крикнуть я, но в горле у меня пересохло, и я едва могу хрипло произнести его имя. – Эндрю! – повторяю я, пытаясь совладать со своим голосом.
    – Эй, старик, ты с бодуна всегда такой резвый? – кричит Тейт.
    Он пытается отступить, но Эндрю надвигается. Очередной удар опрокидывает Тейта, и тот приземляется на задницу.
    Тейту на помощь приходит брат и бьет Эндрю сзади. Оба падают, откатываются от Тейта. Эндрю хватает Кейлеба за горло, приподнимает, перекидывает через себя и швыряет на песок. Оказавшись на нем, Эндрю наносит Кейлебу три удара подряд. Очухавшийся Тейт пытается его оттащить.
    – Да остынь ты, долбаный боксер! – орет Тейт.
    Но Эндрю стремительно разворачивается и бьет его в челюсть. Кажется, такой удар называется апперкот. Снова слышится этот жуткий хруст. Тейт покачивается, стараясь удержаться на ногах. Его рука прижата к подбородку.
    – Чем ты нас одурманил? – рычит Эндрю. – За такое убивают, что и сделаю!
    Я кое-как поднимаюсь на ноги, тут же спотыкаюсь, снова встаю и ковыляю к Эндрю. Едва я пытаюсь схватить его за руку и оттащить, как получаю сильнейший удар по заду. Я не успеваю понять случившегося. У меня перехватывает дыхание. Подняв голову, вижу Кейлеба, пригвоздившего Эндрю к песку. Должно быть, удар предназначался ему, а я попала под раздачу.
    Я опять поднимаюсь и замечаю спешащего к нам Элиаса.
    Мне страшно. Я верчу головой по сторонам. Все происходит, как в фильме с замедленной съемкой. Эндрю не торопится. Неужели они все трое на него навалятся? Что угодно, только не это! Я пытаюсь оттащить Тейта, который вместе с братом дубасит Эндрю, но меня отталкивает подоспевший Элиас.
    – Отойди! – рычит он.
    Эндрю один противостоит Тейту и Кейлебу. Он на ногах и довольно успешно отражает удары обоих. Но если к ним сейчас присоединится Элиас, с тремя Эндрю будет не справиться.
    Элиас вступает в драку, и я уже не понимаю, кто кого бьет. Меня сзади хватают за подмышки и оттаскивают.
    – Не ввязывайся, – говорит Брей. – От нас все равно толку мало.
    В неразберихе драки я успеваю заметить, как Элиас бьет Кейлеба. Я облегченно вздыхаю, но моя радость длится недолго.
    У Эндрю разбит и кровоточит рот. Кровоподтеки есть и у других парней. Мне кажется, что эта драка никогда не кончится. Эндрю отражает удары и бьет сам. Жуткое зрелище. Закрываю глаза, пытаясь отрешиться от всего этого. Сижу на песке. Руки Брей по-прежнему удерживают меня сзади. Она опасается, что я снова полезу в драку. Но я боюсь шевельнуться. Меня вот-вот вывернет. Лоб весь потный. Затылок липкий. Небо начинает кружиться.
    – Нет, Брей… Я сейчас…
    Сама не знаю как, я высвобождаюсь из ее хватки и встаю на четвереньки. Мои пальцы зарываются в песок. Спина изгибается и опадает, снова изгибается и снова опадает. Меня беспрерывно тошнит. «Боже, пусть это прекратится. Я больше никогда не буду пить. Ну пожалуйста, останови этот кошмар!» – молю я. Но кошмар продолжается. Я все острее чувствую запах собственной блевотины, и от него меня продолжает выворачивать. Звуки драки тонут в звуках моих спазмов. Когда желудок вытряхнул все, что мог, я просто падаю на бок. Двигаться я не в силах. Мне никак не унять дрожь. Кожа одновременно горячая и холодная. Она вся липкая от пота. Я чувствую, как Брей садится рядом.
    – Это пройдет, – слышу я ее слова. – Отчего же тебя могло так вывернуть?
    – Что это было? – спрашиваю я, и тут же обрывки воспоминаний о минувшей ночи начинают складываться в цельную картину.
    Не слышу, ответила ли Брей на мой вопрос. Мне уже все равно.
    Помню, вначале это была вполне нормальная тусовка, где постепенно напиваются. А потом, когда мы стали пить джин со «спрайтом», что-то пошло не так. Я вдруг перестала видеть окружающие предметы. Они казались мне слишком близкими. Тогда я стала смотреть на океан, на звезды и огоньки катеров и лодок, проплывавших вдали. Мне показалось, будто один корабль движется в нашу сторону. На такой скорости его могло вынести на берег, но меня это не заботило. Я думала, что это… красиво. Корабль мог всех нас раздавить, но и это было красиво. Помню, Эндрю пел очень сексуальную песню. Я положила голову ему на грудь и слушала его пение. Мне хотелось забраться на него и раздеться. Я бы так и сделала, если бы могла шевельнуться.
    И еще я помню…
    Ждать.
    Эта сука-блондинка. Она просила меня… подождать.
    Я с трудом приподнимаюсь.
    – Полежи еще немного, – говорит мне Брей.
    Кажется, она стирает мне пот со лба.
    Блондинка сидела возле нас с Брей. Она была пьяна наравне с остальными, но уже не вызывала у меня ревности. Она о чем-то с нами говорила.
    Сейчас, когда я все это вспоминаю, у меня снова начинается дрожь.
    Она пыталась меня поцеловать. Вроде я тоже поцеловала ее…
    Похоже, меня сейчас снова начнет тошнить.
    Подтягиваю колени, упираю в них локти и прячу лицо в ладонях. Головокружение не проходит. Кажется, я не до конца вытряхнула из желудка эту дрянь. Обычно, когда вытошнит, наступает облегчение. А сейчас потребность блевать лишь усиливается. Это действует на нервы.
    В мозгу всплывает новая порция воспоминаний. Гоню ее прочь, но она застревает.
    Блондинка спросила, можно ли ей спать со мной и Эндрю. Да, я помню: она об этом спрашивала… Но, честное слово, я имела в виду совсем другое. Думала, она хотела улечься рядом с нами и вырубиться. Я была настолько пьяна и не сообразила, что ее «спать» означало «трахаться».
    Я ответила ей, что мне все равно.
    А потом она…
    Мне трудно дышать. Рукой я прикрываю рот. Глаза широко раскрыты. Океанский бриз их жалит.
    Вспоминаю, как она стала делать Эндрю минет.
    Пытаюсь встать и чувствую на спине руку Брей.
    – Не лезь туда, – говорит она, усаживая меня на песок рядом с собой. – Хочешь получить кулаком по морде?
    Вырываюсь из ее рук и снова пытаюсь встать, но резкие движения и взбудораженные нервы вызывают рвотные спазмы. Потом я слышу голос Эндрю где-то рядом.
    – Слушай, сходи к нашей машине, – говорит он Брей. – Там в багажнике холодильник. Принеси бутылку воды.
    Брей уходит.
    Спазмы кончаются ничем. Желудок пуст. Эндрю приподнимает меня и отводит спутанные потные волосы с глаз и рта.
    – Детка, эти гады подсыпали нам какой-то дряни.
    Я приоткрываю глаза. Его руки держат мое лицо.
    – Эндрю, я убью эту суку. Честное слово.
    Он недоуменно смотрит на меня. Наверное, не помнит того, что вспомнила я.
    – Оставь ее, она до сих пор не очнулась. Детка, я…
    Теперь все его лицо – сплошное чувство вины. Мне больно это видеть.
    – Эндрю, я знаю, как все произошло. Ты подумал, что она – это я. Я видела, чем она с тобой занималась.
    – Не оправдывай меня, – стиснув зубы, говорит он. В глазах блестят слезы. – Я должен был понять, что это не ты. Я жутко виноват перед тобой. Я должен был понять. – Он еще крепче сжимает мое лицо.
    Собираюсь ему сказать, чтобы не терзался угрызениями совести, но тут к нам подходит Элиас:
    – Слушай, мы сами ничего не знали. Честное слово.
    – Я тебе верю, – говорит Эндрю.
    Возвращается Брей с водой. Мне становится чуточку лучше. Я сажусь, потом ложусь на грудь Эндрю. Он держит меня крепко-крепко, словно боится, что я сейчас вскочу и убегу.
    Он берет у Брей бутылку, отвинчивает крышку и плещет мне на лоб и губы. Прохлада успокаивает меня.
    – Старик, ты прости, что так получилось, – говорит подошедший Тейт. – Мы думали, вам это будет прикольно. Мы всем плеснули. У нас не было никаких задних мыслей.
    Не успеваю опомниться, как Эндрю снова на ногах и снова бьет Тейта. И опять этот тошнотворный хруст.
    – Эндрю, прекрати! – кричу я.
    Элиас хватает Эндрю, а Кейлеб – Тейта, не давая им продолжить драку.
    Эндрю не сопротивляется, но потом отталкивает Элиаса, поворачивается ко мне и помогает встать.
    – Пошли, – говорит он.
    Он хочет нести меня на руках, но я качаю головой, показывая, что в состоянии идти сама. Эндрю берет гитару, я сворачиваю одеяло, и мы идем к нашей машине.
    – Может, подбросим Брей и Элиаса до города? – спрашиваю я.
    Эндрю молча убирает гитару в багажник, потом отправляет туда же одеяло. Он обходит машину, встает сбоку, упирается руками в крышу и опускает голову. Втянув в себя воздух, он лупит по металлу крыши.
    – Дерьмо! – кричит он и снова ударяет по ни в чем не повинной крыше.
    Я не пытаюсь его успокаивать и взывать к разуму. Пусть остынет. Встаю с другого бока и просто смотрю на него. Спокойно, по-доброму. Потом залезаю в машину и хлопаю дверью. Эндрю задерживается еще на минуту, затем я слышу его голос:
    – Если хотите, я подкину вас до города.
    Элиас и Брей молча забираются на заднее сиденье, поставив в ногах сумку.

Эндрю

Глава 25

    Сам не знаю, каким чудом мне удается легко и просто найти обратный путь. Мне все равно, если мы заблудимся. Но мы не заблудились, не сделали ни одного ошибочного поворота и ни у кого не спрашивали, как проехать. Никто из нас четверых не был настроен разговаривать, а из тех фраз, которыми мы перебрасывались во время поездки, я ничего не помню.
    Подкатываем к парковке отеля и прощаемся с Элиасом и Брей. Наверное, мне стоило бы поблагодарить Элиаса и пожелать им успешного путешествия. Возможно, даже пригласить их куда-нибудь вечером, но, учитывая мое состояние, я ограничиваюсь лишь кивком, когда они благодарят нас за поездку.
    Кэмрин не решается заговорить со мной. Не боится, а именно не решается. Мне стыдно поднять на нее глаза. После случившегося я чувствую себя отъявленным дерьмом. Никогда себе этого не прощу.
    Кэмрин хватает меня за руку, и мы идем в наш номер. Я резко открываю дверь и тут же начинаю собирать вещи.
    – Ты не…
    – Не надо, – обрываю я ее. – Пожалуйста… Помолчи немного…
    Ей это не нравится, но она кивает и замолкает.
    Вскоре мы снова в пути. Едем вдоль побережья, но теперь уже на север. Куда? Куда угодно, только бы поскорее убраться из Флориды.
    Так проходит час. Снова и снова прокручиваю в мозгу случившееся и пытаюсь найти в тех событиях хоть какой-то смысл. Съезжаю с шоссе и останавливаюсь на обочине. Вокруг – тишина. Я разглядываю свои колени, потом смотрю сквозь лобовое стекло. Замечаю, что пальцы вцепились в руль до белизны костяшек. Наконец распахиваю дверцу и вылезаю.
    Иду по тропинке, спускаюсь в канаву, поднимаюсь по другому склону. Невдалеке растут деревья.
    – Эндрю, остановись! – окликает меня Кэмрин.
    Но я продолжаю идти. Подойдя к этому чертовому дереву, бью по нему с такой же силой, с какой утром бил по морде Тейта и Кейлеба. Кожа на двух костяшках содрана, и оттуда течет кровь, заливая пальцы. Но я продолжаю колошматить дерево.
    Подбежавшая Кэмрин, собрав все силы, толкает меня в грудь. Это так неожиданно, что я едва не теряю равновесия. Вижу ее заплаканные глаза.
    – Прекрати! Пожалуйста! Остановись!
    Опускаюсь в траву, подтягиваю колени. Окровавленные руки висят как плети. Наклоняюсь вперед, голова свешивается вниз. Взгляд упирается в землю.
    Кэмрин садится передо мной. Я чувствую ее руки у себя на лице. Она пытается приподнять мою голову, но я не даюсь.
    – Не надо со мной так, – дрожащим голосом говорит она. Кэмрин пытается заставить меня смотреть на нее. Я поддаюсь, поскольку не хочу, чтобы она плакала. Смотрю на нее, и мои глаза тоже наполняются слезами. Слезами злости. Пытаюсь их сдержать. – Малыш, ты не виноват. Ты же был не просто пьян. Тебе подсыпали какой-то дури. В таком состоянии любой утратил бы контроль над собой. – Ее пальцы еще плотнее сжимают мое лицо. – Это…не… твоя… вина. Понимаешь?
    Пытаюсь отвернуться, но она берет меня за руки и садится на корточки. Безотчетно обнимаю ее.
    – Я все равно должен был это предвидеть, – говорю я, опуская глаза. – И я виноват не только в этом. Мне следовало позаботиться о твоей безопасности. Прежде всего не позволять тебе столько пить. – Злость и ненависть к себе вспыхивают с новой силой. – Понимаешь, – почти кричу я, – я отвечаю за тебя! Я должен был думать о твоей безопасности!
    – Эндрю, посмотри на меня. – Кэмрин обнимает меня и заставляет наклонить голову. – Пожалуйста. – Я смотрю на нее и вижу в ее глазах боль и сострадание. Ее нежные пальцы гладят мои небритые щеки. Она целует меня и говорит: – Это был момент слабости. – (Те же слова я говорил ей несколько месяцев назад, когда она наглоталась таблеток.) – Я виновата не меньше твоего. Согласилась поехать с незнакомыми людьми неизвестно куда. На таких тусовках случается всякое. А мы пошли отливать и оставили наши чашки без присмотра. Я слышала о таких шуточках… Ты не виноват.
    Я смотрю в землю, потом снова на нее. Не знаю, как ей объяснить… Поскольку я старше и опытнее, я чувствую громадную меру ответственности за нее. Этой ответственностью я гордился с самого первого дня нашей встречи… Мне невыносимо думать о «моменте слабости». Слова словами, а ведь я утратил бдительность. Согласился ехать тусоваться неизвестно с кем. Кэмрин на этой тусовке могли унизить, изнасиловать, даже убить. Как объяснить ей, что, невзирая на ее прощение и понимание, я сам не могу себе простить этого «момента слабости»? Не могу и не прощу. Я крупно подвел ее.
    – Я никогда, ни единым словом тебя не упрекну и не припомню тебе случившееся, – добавляет она.
    Всматриваюсь в ее лицо, пытаясь там что-то прочесть.
    – Я говорю про ту блондинку, – поясняет Кэмрин. – О том, что она сделала. Ты же ее не звал. – Пальцы Кэмрин сдавливают мои щеки. – Ты мне веришь? – (Я медленно киваю.) – Отчасти это была и моя вина, – вздыхает она и отворачивается.
    – Как?
    Кэмрин отвечает не сразу. В ее тоне я улавливаю раскаяние.
    – Я… случайно… дала ей разрешение. – (Ее слова застигают меня врасплох.) – Я помню, блондинка притащилась к нам с Брей. Что-то говорила. Потом спросила, можно ли ей спать с нами… Честное слово, я подумала, она спрашивает, можно ли ей лечь рядом с нами. Я сказала, что можно. Я не думала, что она подразумевала… секс. Эндрю, я так виновата перед тобой, так виновата. Я позволила этой суке воспользоваться твоим состоянием.
    – Нам с тобой подсыпали какой-то дряни. – Мотаю я головой. – Мы не владели собой. Так что хватит говорить об этом. Если мы и виноваты, то лишь в том, что бездумно согласились поехать на тусовку. Договорились?
    Я жду ее улыбки и, не дождавшись, начинаю ее щекотать. Кэмрин хохочет, вырывается и падает в траву.
    – Эндрю, хватит! Я не люблю щекотку… Слышишь?
    Она хохочет все громче. Я решаюсь угостить ее еще одной порцией щекотки.
    В это время слышится сирена полицейской машины. Я замираю, увидев, как копы останавливаются возле нашего «шевеля».
    – Только их еще не хватало, – говорю я, глядя на Кэмрин.
    У нее всклокоченные волосы, в которых застряли травинки. Вскакиваю на ноги, помогаю Кэмрин встать. Она отряхивается. Мы торопимся к нашей машине. Из патрульной вылезает полицейский.
    – Вы всегда оставляете машину с дверью нараспашку? – спрашивает он.
    Я смотрю на широко открытую дверь «шевеля», потом на копа.
    – Нет, сэр, – отвечаю я. – Меня затошнило, и я думал только о том, как бы не запачкать салон. Выскочил, не захлопнув двери.
    – Ваши права, страховку и паспорт.
    Вытаскиваю бумажник, достаю оттуда права и подаю патрульному, после чего открываю бардачок и извлекаю оттуда страховку и паспорт. Кэмрин стоит возле багажника, скрестив руки. Она нервничает. Коп замечает кровь на моих руках. Он молча идет к своей машине, садится и запрашивает данные обо мне.
    – Надеюсь, ты не замешан ни в каких ограблениях и убийствах, которые до сих пор от меня скрывал, – говорит Кэмрин, когда я встаю рядом с ней.
    – Нет, детка. С серийными убийствами я давно завязал. Так что он ничего по мне не нароет, – отвечаю я, слегка пихая ее в бок.
    Проходит несколько томительных минут. Полицейский подходит к нам и возвращает мне документы:
    – А что у вас с руками?
    От его вопроса в кистях рук возникает противная пульсирующая боль.
    – Да вот, побоксировал с деревом.
    – Побоксировал с деревом? – недоверчиво переспрашивает коп, то и дело поглядывая на дерево.
    Скорее всего, он подумал, что я поколотил Кэмрин. После вчерашний тусовки и нашего кувыркания в траве вид у нее соответствующий.
    – Я не шучу, сэр. Я действительно колотил кулаками по дереву.
    – Вы подтверждаете его слова? – спрашивает коп, пристально глядя на Кэмрин.
    Кэмрин нервничает не меньше моего. Вероятно, и она догадалась, о чем подумал полицейский. И вдруг она начинает разыгрывать дурочку в лучших традициях ее подруги Натали:
    – Он был очень зол. Вчера нас позвали на пикник. Мы и не думали, каких придурков там встретим. Они стали шутить над нами. Довольно грубо. Он хотел им врезать за все эти шуточки. Я едва уговорила его не связываться. Мы уехали, а он никак не мог успокоиться. Получалось, он типа струсил и не сумел их проучить. Едем, едем, и вдруг он останавливает машину, выскакивает и давай по бедному дереву колошматить. Я побежала следом, попыталась остановить. Дерево-то тут ни при чем… Вид у меня странный, да? Я же говорю, были на пикнике. Даже выспаться не успели. Но вы не подумайте чего. Мы законопослушные люди. Наркотики не принимаем, никого не грабим. Я уж не говорю про убийства. Если хотите, можете осмотреть нашу машину.
    У Кэмрин – лицо провинциальной дурочки. И жесты соответствующие.
    Посмеиваюсь в душе. Нам действительно не о чем беспокоиться, если коп вздумает осматривать машину… Если только наши случайные знакомые Брей и Элиас не оставили на заднем сиденье пакетик с травкой или еще что-то, к чему можно прицепиться.
    Боже, сделай так, чтобы все это не превратилось в подобие телесериала.
    Смотрю на Кэмрин и едва заметно качаю головой. Ее глаза округляются. «А что, по-твоему, я должна говорить?» – написано на ее лице.
    Улыбаюсь и покачиваю головой. Это все, что я могу.
    Коп сопит, покусывает губу. Смотрит то на Кэмрин, то на меня и молчит. Мы оба напрягаемся.
    – В следующий раз не забывайте захлопывать дверь, – говорит он. На его лице по-прежнему никаких эмоций. – Жаль, если проходящая машина повредит дверь «шевеля» шестьдесят девятого года выпуска, да еще в таком хорошем состоянии.
    – Вы совершенно правы, сэр. – Я облегченно улыбаюсь.
    Коп садится в свою машину и уезжает. Мы остаемся вдвоем.
    – «Если хотите, можете осмотреть нашу машину», – передразниваю я Кэмрин. – Как это из тебя вылезло?
    – Сама не знаю, – смеется она. – Я и не собиралась говорить ничего такого. Само вырвалось.
    Я тоже смеюсь:
    – Знаешь, меня иногда пугает такая вот невинная болтовня. Если у твоей лучшей подруги всего две извилины, незачем ей подражать.
    Кладу руки на руль.
    Кэмрин улыбается и уже собирается что-то сказать по поводу моей оценки умственных способностей Натали, но ее взгляд падает на окровавленные костяшки моих пальцев. Она придвигается ближе и берет мою руку:
    – Надо промыть раны, пока не воспалились. – Наклонившись, она счищает прилипшие травинки и грязь. – Добоксировался с деревом. Ему-то что, а рукам твоим досталось.
    – Не драматизируй, – отмахиваюсь я. – Никаких больниц и швов.
    – По-настоящему тебя надо бы отшлепать, – говорит она мне, словно обращается к ребенку. – Больше так не смей делать.
    Вычистив последние комочки грязи, Кэмрин тянется к нашему маленькому холодильнику. Я поворачиваюсь и вижу соблазнительную задницу, обтянутую шортами. Приспускаю ей шорты, берусь за резинку трусиков, оттягиваю и отпускаю. Типично мальчишеская шутка. Кэмрин лишь качает головой, усаживаясь рядом со мной. В руках она держит бутылку с водой.
    – Промой раны, – требует она.
    Послушно открываю дверь машина, отвинчиваю крышку бутылки и поливаю водой сбитые в кровь руки. Кэмрин роется в сумочке.
    – Если ты снова начнешь вымещать злость на деревьях или других неодушевленных предметах, я внесу тебя в мой список психически неуравновешенных личностей. – Она достает и протягивает мне тюбик неоспорина.
    Я не возражаю. Кэмрин требует, чтобы я поскорее смазал поврежденные костяшки.
    – До чего же ты настырная телка!
    Кэмрин делает вид, что сердится, и шлепает меня по руке (только свою отбила). Она считает слово «телка» скрытым синонимом слова «толстуха» и обвиняет меня в предвзятом отношении к ее фигуре. Я включаюсь в игру, понимая, что Кэмрин пытается отвлечь меня от мыслей о случившемся. Вскоре наш разговор переходит на музыку. Мы обсуждаем, в каких барах и клубах можно будет выступить по пути в Новый Орлеан.
    Да, мы давно решили: независимо от того, сколько продлится наше путешествие и в какие места оно нас заведет, мы обязательно побываем в Новом Орлеане – нашем самом любимом городе на великой реке Миссисипи.
* * *
    Это было два дня назад. А сейчас мы напропалую трахаемся, остановившись в приличном отеле на территории великого штата Алабама.

Кэмрин

Глава 26

    – И то и другое. – Сажусь на кровати, выпустив из рук телевизионный пульт. – Песню я знаю, но это мое первое сольное выступление. Не скажу, чтобы поджилки тряслись. Но волнуюсь.
    Эндрю подходит к столику, где стоит телевизор. Рядом примостилась его сумка, из которой он достает чистые трусы. Полотенце летит на пол. Я любуюсь его голым задом. Он быстро надевает трусы.
    – Ты отлично споешь, – говорит он, поворачиваясь ко мне. – Ты столько репетировала. Думаю, эта песня впечаталась тебе в мозг. Если бы я считал, что ты не готова, то так бы и сказал.
    – Знаю, ты бы не стал мне врать.
    – Ну как, готова к работе? – спрашивает он, одеваясь.
    – Похоже, что да. Как я выгляжу?
    Я встаю и кручусь в разные стороны. На мне черный облегающий топ на тонких лямочках и такие же облегающие джинсы.
    – Подожди, – говорю я.
    Надеваю свои новые черные полусапожки и застегиваю молнии. Потом снова кружусь по номеру, принимая театральные позы.
    – Как всегда, неотразимо сексапильна, – говорит Эндрю. Он подходит сзади и теребит мне косу.
    Сегодня я выступлю со своим первым сольным номером – спою «Edge of Seventeen» Стиви Никса. Но перед выступлением я пару часов поработаю официанткой, а Эндрю – помощником официанта, убирающим со столов грязную посуду. Вау! У меня есть клевая работенка.
    Мы приходим к семи. Зал уже полон. Мне нравится обстановка этого места. Сцена нормальных размеров, да и пятачок для танцев просторный. И столики не стоят впритык. Свободных стульев почти нет. Я начинаю нервничать. Взявшись за руки, мы с Эндрю пробираемся сквозь толпу. Повезло: нам предложили совместную работу на несколько вечеров. После Виргинии редко удавалось подработать. Обычно я убирала в номерах, а Эндрю помогал бармену или даже становился вышибалой. У него, конечно, не такие выпирающие мышцы, как у парней, накачанных стероидами, но силы не занимать, и потому его охотно брали на эту ответственную должность. К счастью, ему не пришлось никого силой выводить из зала или разнимать подравшихся посетителей.
    Нашим боссом на эти дни становится некий Джерман. Так его зовут. Вряд ли он немец[12]. Насколько я знаю, те все рыжие. Он вручает Эндрю белый фартук и бейдж, на котором написано «Энди».
    Я сдерживаю смех, однако Эндрю замечает мое изумленное лицо.
    Джерман чешет нос, потом вытирает руку о джинсы. Рука у него пухлая, а пальцы напоминают сосиски.
    – Ничего хитрого. Смотришь, кто готовится уйти. Когда видишь, что ушли, быстренько уносишь их свинарник на кухню и вытираешь со стола. И вот что, Энди. – Джерман поднимает палец. – Чаевые не хапать, понял? Это для официанток. Ты меня понял?
    – Да, сэр, – говорит Эндрю.
    Джерман отвлекается, заглядывая в свою книжку заказов. Эндрю шевелит губами. Скорее всего, это означает: «Каков придурок?» Мне смешно, но я стараюсь «сохранять лицо», чтобы Джерман ничего не заподозрил.
    Теперь босс смотрит на меня. По-настоящему смотрит, а не скользит глазами, как по Эндрю.
    – А ты выглядишь как надо. – Он улыбается, сверкая желтоватыми зубами. – Не забывай об улыбках, и чаевые потекут тебе в карман.
    Ну и зануда этот южанин! Представляю, каково официанткам, которые работают здесь постоянно.
    Принимая наивно-глуповатый вид, я улыбаюсь еще шире и, подражая его гнусавому южному акценту, говорю:
    – Постараюсь, мистер Джерман. А когда моя смена закончится, думаю, вы понимаете, что мне надо немного передохнуть перед выступлением.
    Эндрю смотрит на меня во все глаза. Мой лингвистический трюк его явно заинтриговал, но сейчас мое внимание целиком сосредоточено на Джермане. Похоже, я успела очаровать эту тушу, и если бы я сейчас велела ему вылизывать пол, он бы лишь спросил: «Как долго?»

Эндрю

    Всегда знал, что Кэмрин – талантливая девчонка. Но откуда вдруг ей известна эта тягучая южная манера говорить, да еще с таким соблазнительным окрасом? Обязательно потом спрошу. А пока надо приниматься за работу.
    Прицепляю бейдж, повязываю фартук и беру пластиковую штуку, чем-то похожую на гибкое ведро. В эту емкость я буду сметать все крошки, объедки, бумажные салфетки и прочее, что осталось после ухода посетителей. Работа меня вполне устраивает. Я лишь надеюсь, что в течение этих двух часов Джерман не будет висеть у меня на хвосте. Вообще же ему бы не мешало познакомиться с каким-нибудь сильным дезодорантом. А то его природный «аромат» как-то не согласуется с обстановкой заведения. Джерман здесь – все равно что флаг хиппи, торчащий из окна особняка стоимостью в четыреста тысяч баксов. Этот бар-ресторан – место чистенькое и аккуратное.
    Подхожу к первому опустевшему столику и принимаюсь за дело. Вначале составляю грязные тарелки с остатками еды. Затем достаю из кармана фартука тряпку и вытираю стол, убирая лужицы и сметая все прочее в ведро. После этого поправляю в стойках бутылочки с соусами и специями. Столик готов принять новых посетителей. Действительно, ничего хитрого. А вот у Кэмрин работа посложнее. Но вчера ей хватило часового инструктажа, чтобы все усвоить. Разноси заказы, одаривай мужчин сексапильными улыбочками и собирай щедрые чаевые. Зато ей придется чаще моего сталкиваться с этим вонючим Джерманом и терпеть его шуточки. Я подозреваю в нем извращенца. Надо будет подразнить Кэмрин, взять реванш за то, что она назвала меня крохобором. Посмотрю, как она запоет, если Джермана угораздит щипнуть ее за тощий зад. Пусть выворачивается сама. Мне некогда.
    Убираю еще пару столов. На одном лежит пятидолларовая бумажка, на другом – двадцатидолларовая. Направляюсь на кухню, но меня останавливает женская компания, расположившаяся в закутке неподалеку от барной стойки. Их четыре.
    – Дорогуша, иди сюда, – подзывает меня женщина постарше. – Примешь наш заказ на выпивку?
    – Извините, мэм, но я всего лишь убираю со столов.
    Пытаюсь отойти. В разговор вступает другая женщина, симпатичнее первой.
    – Держу пари, если мы захотим, чтобы ты был нашим персональным официантом, твое начальство не станет возражать.
    У нее блестят глаза. Голова слегка наклонена. И конечно же, я замечаю ее здоровенные сиськи, выпирающие из облегающего топика. Почувствовав это, она намеренно приспускает топик.
    – Вы, конечно, можете попросить, – говорю я, улыбаясь и пуская в ход свои чары. – Если босс разрешит, я ваш на весь вечер.
    Дамы переглядываются. Между ними происходит что-то вроде беззвучного разговора. Чувствую, добыча у меня на крючке.
    Подходит Кэмрин с подносом, уставленным порциями виски. В отдельном стакане – полным-полно свернутых купюр. Интересно, это ее чашка для пожертвований? Или сюда она собирает деньги за выпивку? Я настораживаюсь.
    Она с усмешкой смотрит на меня, затем на женщин, потом снова на меня.
    – Леди, он вам чем-нибудь не угодил? – тоном хозяйки бара спрашивает она.
    Я знаю: она ничуть не ревнует меня к этим теткам. Просто сегодня между нами идет состязание: кто больше заработает на чаевых. По пути сюда мы заключили пари.
    – Думаешь, помощник официанта не вправе брать чаевые?
    – Уверена, – ответила Кэмрин. – Им это запрещено.
    – Раскинь мозгами, – сказал я, тормозя на перекрестке. – Бар, в котором полно женщин. Подвыпивших женщин. Бьюсь об заклад, я получу от них чаевые.
    – Ты в этом уверен? – спросила она, покусывая губы.
    – Конечно. – Я испытывал прилив самоуверенности, а потому добавил: – Я получу больше чаевых, чем ты.
    – Готова заключить с тобой пари. – Кэмрин засмеялась. – Только хорошенько подумай, чтобы потом не выглядеть смешным.
    – Значит, по рукам, – ответил я, хотя где-то в глубине души чувствовал: надо было ей сказать, что я просто пошутил.
    В машине я тогда промолчал. Пари заключено на таких условиях: если Кэмрин выиграет, я три вечера подряд по часу буду делать ей массаж. Уйма времени. От одних мыслей об этом у меня слабеют руки.
    – Нет, лапочка, он очень милый мальчик, – говорит первая женщина.
    Она оглядывает меня с ног до головы. Такое ощущение, будто ей хочется меня раздеть и облизать, как леденец. Сидит, подперев рукой подбородок.
    – Пусть остается с нами, сколько захочет. Кстати, а где ваш босс?
    – Где-то в зале. Он такой… видный мужчина. Вы его сразу узнаете по белой рубашке с эмблемой ресторана. Его зовут Джерман.
    – Спасибо, куколка, – говорит женщина и переводит взгляд на меня.
    Должен признаться, мне становится страшновато. Чувствуется, эта тетка – заводила в их компании. Нужно ретироваться, пока она не решила, что я и вправду их персональный официант. Здесь мне требуется помощь Кэмрин. Пока она отвлекает теток, я тихонечко исчезну.
    – Дорогие леди, желаю вам приятного вечера, – любезно улыбаюсь я и поворачиваюсь, чтобы уйти.
    Мне что-то суют в карман передника. Поднимаю голову. Женская рука уже исчезла, зато ее обладательница облизывает меня голодными похотливыми глазами.
    – И тебе тоже, мой сладкий, – говорит она.
    Я подмигиваю ей, улыбаюсь остальным трем и неторопливо ухожу. В кухне я опорожняю ведерко в мусорный контейнер, затем лезу в карман и достаю три двадцатидолларовые бумажки.
    А что, может, мои шансы выиграть пари не так уж смехотворны.

    Спустя два часа…
    Пари я проиграл.
    – Двести сорок, двести сорок один… двести сорок шесть… двести пятьдесят шесть, – вслух подсчитывает Кэмрин.
    Наша короткая смена закончилась.
    – Ну а сколько у тебя? – усмехаясь, спрашивает она.
    Пытаюсь изобразить искреннее разочарование, но ничего не получается. Достаю деньги, снова медленно их пересчитываю и со вздохом говорю:
    – Восемьдесят два доллара.
    – Что ж, для помощника официанта совсем неплохо, – улыбается Кэмрин. – Держи и мои.
    – Ты отдаешь мне свои чаевые? – удивляюсь я, развязывая тесемки фартука. – Ты освобождаешь меня от пари?
    – Ни в коем случае. Это на временное хранение.
    За нашими спинами появляется Джерман.
    У него это звучит как «Мркански идл».
    – Понятно, – отвечает Кэмрин и лучезарно улыбается.
    Физиономия Джермана расплывается в глупейшей улыбке. Он млеет от Кэмрин. Уходя, что-то бурчит мне. Я не возражаю: уж пусть лучше бурчит. Хуже, если бы он начал млеть от меня.
    – Ты, главное, не нервничай. – Я поворачиваюсь к Кэмрин и беру ее за руки. – Попомни мое слово: публика будет вопить от восторга.
    Она кивает, но я вижу, что она нервничает. Пытается успокоить себя глубоким дыханием.
    – Ты готовься, а я сбегаю за гитарой, – говорю я.
    Целую ее и выхожу из бара к парковке. Электрогитара, подаренная Кэмрин, лежит в багажнике. Итак, «Edge of Seventeen», первая сольная песня Кэмрин. Я тоже немного нервничаю. Сама песня играется довольно просто, но там заковыристое ритмическое вступление. Его хорошо знают, и сбиться мне никак нельзя. Особенно аккомпанируя Кэмрин. Если бы мы, как обычно, пели вместе, я бы вообще не волновался за этот вечер.
    Возвращаюсь в бар. На сцене уже сидит барабанщик Лейф и настраивает свою батарею ударных.
    – Спасибо, что пришел, – говорю я.
    – Без проблем, – отвечает Лейф. – Песня знакомая. Я часто играл ее в Джорджии. Несколько лет назад я там работал в похожем баре.
    Кэмрин очень обрадовалась не только барабанщику, но и тому, что Лейфу знакома ее дебютная песня. Мы бы могли выступить и без Лейфа, однако есть песни, которым нужна ритмическая поддержка. «Edge of Seventeen» – из таких. Вчера, когда Кэмрин проходила инструктаж, мы познакомились с Лейфом, и он согласился нам помочь. Думаю, уверенность Кэмрин повысилась на несколько пунктов.
    Надеваю гитару. Кэмрин выходит на сцену, останавливается возле меня.
    – У тебя очень сексапильный вид, – шепчу я ей на ухо.
    Она краснеет и оглядывает свой наряд. Черный облегающий топик она заменила черной блузкой с громадным вырезом на спине. Подаренный мной кулон очень удачно сочетается с черным шелком. Волосы она распустила по плечам. Вообще-то, мне нравится ее коса, но с этими длинными светлыми прядями, небрежно разбросанными по плечам, ее сексапильность заметно возрастает.
    В баре шумно. Голоса посетителей заглушают даже басовый барабан Лейфа. Все столики перед сценой заняты, да и в закутках у стены тоже нет свободных мест. Четыре мои «подружки» по-прежнему здесь. Из своего закутка они переместились за столик поближе к сцене. Похоже, они не ожидали, что из уборщика столов я превращусь в гитариста. В другое время я бы обязательно выбрал себе «жертву» на этот вечер, однако сегодня все по-другому, и прежних игр с залом не будет. Кэмрин слишком нервничает, чтобы в первое свое выступление спускаться в зал.
    Все готово. Можно начинать. Кэмрин, затаив дыхание, смотрит на меня.
    Я жду ее сигнала. Наконец она кивает, и я беру первые аккорды. Зал замолкает, и головы собравшихся поворачиваются к сцене. Гитарное вступление к этой песне всегда действует на людей завораживающе. Но вот замер его последний аккорд. Кэмрин начинает петь. Как и я, на сцене она превращается в совершенно другого человека. Сегодня я просто не узнаю ее. Куда только делись недавние робость и нервозность? Вспоминаю, какой она была, когда мы репетировали эту песню. Кэмрин держится уверенно, она полностью владеет собой. С каждым словом зал наполняется ее сексуальной энергией. Ее движения меня заводят.
    Она доходит до припева. Я слегка подпеваю ей, но все смотрят только на нее. Даже мои «подружки». А ведь они пересаживались, чтобы поглазеть на меня. Сейчас они, похоже, едва замечают мое присутствие. Они сопереживают Кэмрин, и это наполняет меня гордостью.
    Она едва успевает дойти до середины первого куплета, а танцевальный пятачок уже заполняется. Сила и сексуальность голоса Кэмрин смешиваются с восторженной реакцией слушателей. Я возбужден до крайности, и второй проигрыш получается у меня гораздо чувственнее первого.
    – О-о, детка… о-о-о, – шепчу я.
    Отовсюду слышатся одобрительные «Вау!». Публика в зале возбуждена не меньше моего.
    Нет, все-таки меньше. Они ведь ничего не знают о Кэмрин… Она спела второй куплет, третий. Теперь поет третий припев. Я тоже пою. Мои пальцы бегают по струнам, но в душе появляется настороженность. В четвертом куплете есть одно место, где слова произносятся очень быстро, почти скороговоркой. Когда мы репетировали, Кэмрин постоянно спотыкалась… Я смотрю на нее и чувствую: ее волнение осталось позади. То, что не получалось на репетициях, на сцене пройдет безупречно.
    Так оно и есть! Кэмрин с пулеметной скоростью выстреливает слова, ни разу не запнувшись. Мое лицо чуть не лопается от широченной улыбки. Дождавшись припева, я громко подпеваю Кэмрин, и она начинает пятый куплет.
    Черт побери, теперь эта песня принадлежит ей! Смотри в оба, Стиви Никс!
    Середина песни. Я чувствую, Кэмрин слегка устала. Ей нужна пауза, совсем небольшая. Мои руки тоже устали, но я продолжаю играть, ни разу не сбившись. Удлиняю проигрыш. Мы понимающе переглядываемся, и Кэмрин плавно переходит на вторую половину песни. Вступаю там, где и должен.
    Ее руки обхватывают микрофонную стойку. Она раскачивается в такт песне, закрыв глаза. Она сейчас вся состоит из эмоций.
    – Да! Да! – поет она.
    Потом она открывает глаза и смотрит только на меня, как будто в зале больше никого нет.
    Меня пробирает дрожь. Я улыбаюсь и сосредоточиваюсь на игре, чтобы не смазать конец песни.
    Зал взрывается криками и воплями. Кэмрин кланяется первой, а за нею и я. Она улыбается искренне и торжествующе. Я смотрю на нее, и у меня перехватывает дыхание.
    Перебрасываю гитару за спину, подхожу к Кэмрин и беру ее на руки. Вокруг кричат и свистят, но я вижу лишь глаза Кэмрин. Крепко целую ее, и это вызывает новый всплеск эмоций зала.
    Дальше мы поем вместе. Публики в зале становится все больше. Мы не замечаем времени и поем песню за песней. Кажется, мы исполнили их не меньше десятка, в том числе «Barton Hollow», «Hotel California» и «Birds of a Feather». Все песни зал встречает очень тепло. Я сегодня не солирую, хотя Кэмрин и просила меня выступить одному. Нет, этот вечер принадлежит ей, и только ей. Я отказался быть центром внимания даже на одну песню.
    В отель мы возвращаемся в два часа ночи, и я охотно выполняю условия проигранного пари.

Кэмрин

Глава 27

    – Похоже, Джерман решил, что мы тут задержимся, – говорю я.
    Лежу на кровати. Правая щека прижата к матрасу.
    – Но я ему сказала, что мы здесь проездом.
    Волшебные руки Эндрю мнут мои плечи, постепенно спускаясь к пояснице. Я – как глина в его руках. Лежу и балдею, словно мне делают массаж впервые в жизни. Одежды на мне почти нет. Поза мешает открыть глаза. Эндрю расположился прямо на мне.
    – Знаешь, он и меня отозвал в сторонку и спросил, в какое время мы собираемся начать завтра.
    Эндрю усмехается и глубоко вдавливает в мое тело все свои десять пальцев. Его руки описывают большие круги.
    Я только постанываю.
    – Мы, конечно, можем задержаться здесь подольше, – говорит Эндрю. – Но думаю, лучше тут не застревать.
    – Согласна. И потом, комары в этом Мобиле – просто жуть. Ты видел, как они облепляют уличные фонари?
    – Ты сегодня просто фантастически пела, – замечает Эндрю вместо ответа. – Я знал, что ты отлично выступишь, но такого триумфа не ждал.
    – Что, серьезно? – Я открываю глаза и пялюсь в темное окно.
    – Ты завладела залом, едва поднявшись на сцену. – Его руки не останавливаются ни на мгновение. – У тебя настоящий талант.
    – Не знаю, есть ли у меня талант, но я определенно горжусь собой. Сама не понимаю, как это получилось. Волновалась, волновалась, а потом вдруг запихнула все эти волнения подальше и стала петь.
    – И твой способ сработал.
    – Только потому, что ты был рядом.
    Мы замолкаем на несколько минут. Мои глаза снова закрыты. Начинаю опасаться, что этот массаж меня усыпит. От прикосновения пальцев Эндрю кровь пульсирует вокруг глаз, голову покалывают крошечные иголочки, а затылок вздрагивает.
    Не дождавшись, пока окончится оговоренный час, я открываю глаза и говорю:
    – Если ты устал, можешь остановиться.
    Эндрю упрямо продолжает. Тогда я прекращаю массаж сама, переворачиваясь на спину. Эндрю ложится на меня и слегка целует. Мы смотрим друг другу в глаза. Он прижимается ко мне, и его губы смыкаются с моими в страстном поцелуе. Еще через мгновение мы занимаемся любовью.

Эндрю

Глава 28

    Мы снова в пути, теперь уже находимся в штате Миссисипи. Движемся из Галфпорта в Новый Орлеан. Погода отличная. На небе ни облачка. Жарко, но мы пока едем с открытыми окнами и не включаем кондиционер. Машину ведет Кэмрин. Я сижу на пассажирском сиденье в ее любимой позе: высунув ногу в окно.
    В Мобиле мы пробыли целую неделю. Плата за отель, еду и бензин отняла ничтожную часть от наших гонораров за концерты и чаевых Кэмрин. Мои чаевые были просто жалкими крохами.
    Оживает мой мобильник, засунутый в карман черных шортов.
    – Привет, мама. Что новенького?
    Она сразу начинает говорить, что очень по мне соскучилась, потом спрашивает о результатах врачебных осмотров.
    – Нет. Пока не обследовался. Да… заезжали тут в больницу. Они сделали скан… Нет, они позвонили доктору Марстерсу и запросили данные по мне… Да, мама, я стараюсь быть осторожным. – Оглядываюсь на Кэмрин. Она слышит наш разговор и улыбается. – Мама, не забывай, что рядом со мной Кэмрин. Она не позволит мне отлынивать от осмотров… Да. Сейчас едем в Новый Орлеан… Сколько там пробудем? Пока не знаем. Оттуда заедем к тебе. Хорошо? – Прощаюсь с матерью и отключаюсь.
    – Значит, в Техас? – спрашивает Кэмрин.
    Я мгновенно чувствую: ее одолевают те же мысли, что и год назад, во время нашего первого путешествия. Оказывается, я ошибся.
    – Ты не думай, я совсем не против. Просто интересно стало, куда мы двинемся после Нового Орлеана. – Она улыбается, и я могу поклясться, что она говорит чистую правду.
    – Значит, ты не против Техаса? – уточняю я.
    Кэмрин смотрит на дорогу, которая делает поворот, затем бросает взгляд на меня:
    – Ни капельки. Не то что раньше.
    – Почему у тебя изменилось отношение к Техасу? – Я убираю ногу из окна и поворачиваюсь к Кэмрин.
    – Потому что многое изменилось. Но в хорошую сторону. Июль прошлого года был тяжелым для нас обоих. Уж не знаю откуда, но почему-то я знала заранее: как только мы приедем в Техас, произойдет что-то ужасное. Я искала простые объяснения. Техас был конечным пунктом нашего путешествия. А сейчас я понимаю: это было что-то другое. Если хочешь, интуиция.
    – Понимаю, о чем ты. – Я осторожно улыбаюсь. – В таком случае мне нужно задать тебе вопрос. – (Кэмрин смотрит на меня и ждет.) – Мы когда-нибудь перейдем к оседлому образу жизни?
    Ее реакция меня удивляет. Я думал, она сразу перестанет улыбаться и затихнет. Но у нее загораются глаза, и я успокаиваюсь.
    – Когда-нибудь перейдем, но не сейчас. Знаешь, Эндрю, я чувствую, что не напутешествовалась. Одних Штатов мне мало. Хотелось бы когда-нибудь увидеть Италию. Рим. Сорренто. Пусть не завтра, а где-то лет через пять, но я надеюсь там побывать. И во Франции тоже. Да, еще Лондон забыла. Я бы даже хотела съездить на Ямайку, в Мексику и Бразилию.
    – Ты не шутишь? Нам для этого понадобится уйма времени.
    Но у меня нет намерений отговаривать ее от путешествий. Наоборот, я бы тоже хотел побывать во всех этих местах.
    Ветер из открытого окошка пытается расплести косу Кэмрин. Несколько прядок уже пляшут на ее улыбающемся лице.
    – Рядом с тобой я чувствую себя абсолютно свободной, – признаётся она. – Такое ощущение, у меня получится все, за что бы я ни взялась. С тобой я могу поехать куда угодно. Быть такой, какой хочу. – Она на секунду поворачивается ко мне и продолжает: – Скоро мы где-то осядем. Но я не хочу вечной оседлости. Ты меня понимаешь?
    – Еще как. Лучше и не скажешь.
    Темнеет. Мы пересекаем границу штата Луизиана. Кэмрин съезжает на обочину и останавливается.
    – Мой водительский ресурс исчерпан, – говорит она и выразительно зевает, закладывая руки за голову.
    – Я тебе еще час назад предлагал пустить меня за руль.
    – Считай, что я приняла твое предложение.
    Когда Кэмрин устает, она становится раздражительной.
    Мы вылезаем, чтобы поменяться местами, но возле капота останавливаемся.
    – Видишь, где мы оказались? – спрашиваю я.
    Кэмрин оглядывается по сторонам. На шоссе – ни одной машины.
    – По-моему, мы попали в дикую глушь, – говорит она, пожимая плечами.
    Я усмехаюсь и показываю на близлежащее поле, затем поднимаю палец к звездам.
    – Если не забыла, прошлый раз не в счет.
    У нее загораются глаза, но потом улыбка гаснет. Похоже, Кэмрин испытывает противоречивые чувства. Вскоре я понимаю причину ее смятения.
    – Посмотри, какое симпатичное ровное поле, – говорю я. – И ни одной коровы.
    Я знаю: любые мои слова не уменьшат ее боязни нарваться на змей. У меня появляется глупая надежда, что о змеях она забыла.
    Напрасно!
    – А как насчет змей?
    – Обидно, если твой страх перед змеями сорвет нам потрясающую ночевку под звездами. – (Кэмрин щурится.) – Дорогая, ну давай здесь заночуем. – Я отбрасываю логические доводы и просто прошу. – Всего разочек.
    Не знаю, сумею ли я добиться желаемого с помощью щенячьих глаз. У Кэмрин это получается, но насчет себя я что-то сомневаюсь. Моим первым побуждением было перекинуть ее через плечо и отправиться на поле, однако мне стало любопытно, умею ли я столь же мастерски канючить, как она.
    Кэмрин раздумывает и… поддается моим уговорам.
    – Ну ладно, – с легким отчаянием говорит она.
    Достаю из багажника одеяло, мы перебираемся через канаву, затем перелезаем через низкую изгородь и оказываемся на громадном поле. Пройдя еще несколько ярдов, находим удобное место. Мне кажется, я уже видел его. Дежавю, да и только. Расстилаю одеяло и ради успокоения Кэмрин обшариваю сухую траву на предмет змей. Потом мы ложимся, вытянув ноги, и переплетаем их. Смотрим в бездонное темное небо, усеянное звездами. Кэмрин показывает мне созвездия и отдельные яркие звезды. Надо же, она умеет их различать и знает названия.
    – Я и не предполагал, что ты такая… – Я силюсь подобрать нужное слово.
    – Такая эрудированная?
    Чувствую, что она улыбается.
    – Ну, в общем… я не хотел сказать, что ты…
    – Безмозглая провинциальная девица, не знающая, что Млечный Путь – это не только шоколад, а Большой взрыв произошел гораздо раньше, чем появилось одноименное телешоу?
    – Где-то так, – говорю я, желая ей подыграть. – А если серьезно, откуда у тебя эти знания? Я считал тебя творческой натурой. Не думал, что у тебя есть склонности к науке.
    – Я хотела быть астрофизиком. Мне тогда было лет двенадцать. – (Я шокирован ее признанием. Продолжаю смотреть на звезды и глупо улыбаться.) – Мне хотелось быть не только астрофизиком, но и физиком-теоретиком и астронавтом. Я мечтала работать в НАСА. Конечно, я тогда плохо представляла, чем они занимаются.
    От удивления не нахожу нужных слов.
    – Кэмрин, но почему… ты до сих пор ничего об этом не рассказывала?
    – Да как-то повода не было. – Она пожимает плечами. – А ты мечтал еще о чем-то, кроме песен и копания в моторах?
    – Конечно. Но, детка, почему ты не попыталась осуществить свои мечты?
    Сажусь на одеяло. То, о чем я сейчас услышал, требует полного внимания.
    Кэмрин удивлена и считает это чрезмерным.
    – Думаю, по тем же причинам, что и ты. – Она тоже садится и подтягивает колени к подбородку. – Ты кем хотел быть?
    Мне не хочется говорить об этом, но Кэмрин спросила дважды. Надо ей ответить.
    – Мечты о карьере рок-звезды не в счет. Об этом мечтают все. А так… я хотел быть архитектором.
    – Серьезно?
    – Вполне, – киваю я.
    – Значит, в колледже ты изучал архитектуру?
    – Нет, – качаю я головой и смеюсь абсурдности своего ответа. – Я изучал тонкости бухгалтерского дела.
    Так я и знал: Кэмрин удивлена. Даже в сумерках я вижу ее изогнутые брови.
    – Бухгалтерское дело? – спрашивает она и почти смеется. – Нет, ты действительно не шутишь?
    Мне и самому смешно.
    – Эйдан предложил мне долю собственности в баре. Я увидел в этом возможность разбогатеть и уцепился за его предложение. Музыка – что? Играть можно и на досуге, а так у меня будет надежный финансовый тыл… Словом, я бездумно согласился. Потом брат стал мне объяснять, как он видит мое участие. Рассказал о разных аспектах этого бизнеса. Вот тогда я и поступил в колледж и… буквально с первых дней учебы понял: бухгалтерия и финансы – это не мое. Мне стало до жути скучно. И вообще, барный бизнес не для меня. Я узнал об отрицательных сторонах, о которых Эйдан раньше молчал. Словом, мои представления обо всем этом оказались такой же иллюзией, как твои представления о НАСА. Когда я понял, в кого могу превратиться, то быстренько сделал ручкой.
    – А почему ты не захотел попробовать себя в архитектуре? – спрашивает Кэмрин, придвигаясь ко мне.
    – Опять-таки потому, почему ты не пошла изучать астрофизику, – усмехаюсь я.
    Кэмрин улыбается, не найдя что возразить.
    Я смотрю на ее светлые волосы и на темное поле.
    – Мне думается, мы с тобой две потерянные души, которые плавают в аквариуме, – говорю я.
    – Где-то я уже слышала эти слова, – щурится она.
    – Конечно слышала, – улыбаюсь я. – У «Пинк флойд» есть такая песня. Но это правда.
    – Ты считаешь нас потерянными душами?
    – С точки зрения общества, наверное. – Я запрокидываю голову и опять смотрю на звезды. – Но в нашем с тобой мире – нет. Мы находимся там, где и должны.
    Мы надолго умолкаем.
    Снова ложимся и занимаемся тем, ради чего сюда приехали. Темный небесный купол, уходящий в бесконечность, делает этот момент особо торжественным. Я целиком погружаюсь в созерцание звезд. Они успокаивают меня и приподнимают над обыденностью. Я надолго забываю о музыке, об опухоли, чуть не убившей меня в прошлом году, о дороге, о мгновении слабости, выбившем Кэмрин из колеи. Забываю, что мы потеряли Лили. И о том, что Кэмрин перестала глотать противозачаточные таблетки, ничего мне не сказав, а я молча принял это и не стал допытываться о причинах.
    Я полностью забываю обо всем. Такие моменты захватывают человека целиком и заставляют почувствовать себя песчинкой в громадном мире, о котором ты не имеешь даже смутных представлений. Это чувство освобождает от всех проблем, трудностей, повседневных потребностей, желаний и прихотей. Ты вдруг понимаешь, до чего же они мелки и незначительны. Кажется, что вся Земля погрузилась в тишину, чтобы твой разум сумел понять и почувствовать бесконечность Вселенной и задуматься о своем месте в ней.
    Кому нужны эти психотерапевты? Зачем люди ходят к разным «советникам» по улаживанию трагических ситуаций, «учителям жизни» и слушают «мотивационных» ораторов? Пошлите их всех подальше. Лучше посмотрите в ночное небо. Вы затеряетесь в нем, а заодно там затеряются и все ваши проблемы.
* * *
    Утром меня будит какое-то неприятное ощущение. Я принюхиваюсь, не открывая глаз. Мой разум еще не вполне проснулся, зато тело пробудилось, и этот запах ему очень не нравится. Дует легкий ветерок. Моя кожа ощущает влагу. Наверное, от росы. Я переворачиваюсь на другой бок. С этой стороны пахнет еще противнее. Поблизости что-то (или кто-то) шелестит. Приоткрываю глаза. Кэмрин крепко спит, свернувшись в так называемой позе эмбриона. Я едва различаю ее светлую косу на темном одеяле.
    Но откуда эта жуткая вонь?
    Закрываю рот рукой и приподнимаюсь. Кэмрин тоже шевелится: переворачивается на спину и трет щеки и веки. Потом зевает. Я сажусь и полностью открываю глаза.
    – Чем это воняет? – морщась, спрашивает Кэмрин.
    Я инстинктивно оглядываюсь по сторонам.
    Рядом с нами топчется стадо коров. Увидев, что мы шевелимся, коровы пугаются.
    – Черт бы их подрал!
    Кэмрин вскакивает быстрее, чем в ту злополучную ночь, когда по одеялу проползла змея. Я тоже вскакиваю.
    Две коровы, отставшие от стада, беспокойно мычат, будоража осталь