Скачать fb2
Галиция. 1914-1915 годы. Тайна Святого Юра

Галиция. 1914-1915 годы. Тайна Святого Юра

Аннотация

    Первая мировая война. Львов во время его оккупации российскими войсками в 1914–1915 годах.
    Военный юрист, штабс-капитан Павел Белинский, прибывает из Петрограда на фронт в распоряжение штаба Восьмой армии.
    Незадолго до этого в Варшаве был задержан по подозрению в шпионаже подданный Австро-Венгрии некий Владислав Лангерт. При досмотре, кроме найденных у него крупной суммы денег и записной книжки, в крышке портсигара были обнаружены удостоверение и пропуск на проезд по железной дороге во Львов. Лангерт сознался, что завербован немецкой разведкой и переброшен через линию фронта в Варшаву с заданием пробраться во Львов.
    Белинскому предстоит сыграть роль Лангерта.


Александр Богданович Галиция. 1914–1915 годы. Тайна Святого Юра

Глава 1
На Лубянке


    Уже в самом начале ознакомления с архивным делом № 749 у старшего оперуполномоченного НКВД старшего лейтенанта Ларкина возникло острое предчувствие чего-то серьезного и важного. С каждой новой страницей желание узнать итог и, возможно, убедиться в абсурдности изложенного материала становилось все нестерпимее.
    Последние страницы – успевшие пожелтеть подшитые листки рапортов, справок, копий протоколов и запросов Ларкин уже не читал, а бегло просматривал, стараясь не потерять канву интригующей истории двадцатитрехлетней давности.


    Заключительные строчки, увы, не внесли ясности в суть излагаемых событий. Он тут же нашел и перечитал опись этого необычного дела в надежде найти ссылку на последующий том. Но продолжения не было.
    Находка обескураживала. В горле запершило. Ларкин вылил из графина в стакан остатки воды и с жадностью выпил. Дрожащими от волнения руками достал из кармана пачку папирос «Трест», рассеянно помял ее и сунул назад. Затем решительно встал с намерением немедленно идти с докладом к начальству, но передумал и нервно стал ходить из угла в угол, напоминая охотничьего пса, не решавшегося расстаться с подбитой дичью. В конце концов все же схватил дело и выбежал из кабинета.
    Несмотря на поздний час, работа у чекистов в центральном аппарате НКВД на Лубянке в эти июльские дни 1937 года была в полном разгаре. Сотрудники носились с документами по скрипучему паркету длинных коридоров с высокими деревянными панелями. Отовсюду доносился звук пишущих машинок. Главный репрессивный орган советской власти готовился к очередной политической акции.
    Для учетно-регистрационного отдела НКВД, где работал Ларкин, расчеты и составление так называемых альбомов для будущих репрессий было обычным делом. Однако нынешняя кампания поражала своей масштабностью и национальным оттенком. Предстояло уничтожить «разветвленную шпионско-диверсионную и повстанческую деятельность стран враждебного окружения» – Латвии, Эстонии, Финляндии, Румынии и Ирана. Эту пятую колонну в условиях надвигающейся угрозы со стороны Германии возглавляла Польша. За последние двадцать лет именно ее агентура глубже других успела проникнуть во все звенья советского государственного аппарата, включая НКВД.
    Архивные материалы жандармских управлений и контрразведывательных отделений штабов русской армии давали массу дополнительной информации для предстоящей акции.

Глава 2
Рузский

    Задача Верховного командования – нанести противнику мощный удар силами Третьей и Восьмой армий и тем самым выполнить просьбу союзников: оттянуть часть германских войск с Западного фронта – в целом выполнялась. Однако к началу сентября тяжелые, кровопролитные бои истощили наступательный порыв русской армии. Для мобилизации свежих сил необходима была передышка. На линии фронта наступило затишье.
    Австрийское командование было крайне обеспокоено неудачей в начальный период боевых действий – потери людей, территории и материальных ресурсов были значительны. Масштаб мобилизации и быстрота сосредоточения русских явилась для них крайней неожиданностью. Чтобы любой ценой остановить двигающуюся с востока русскую лавину, к двум действующим в этом районе армиям срочно направлялось подкрепление.
    В просторной деревенской избе генерал Рузский проводил совещание своего штаба. За окном моросил мелкий дождь. Свинцовое небо редко озарялось луной, мелькавшей между бегущими облаками.
    Обсуждался вопрос дальнейшего наступления на Львов. Слушали доклад начальника контрразведывательного отделения Николая Духонина. Взоры всех были направлены на обставленную многочисленными свечами огромную карту на столе. Перспектива штурма мощной оборонительной системы Львова представлялась генералу довольно мрачной. Хотя сам город не имел защитных сооружений – двойная защитная городская стена была уничтожена еще в начале XIX века, а каменная цитадель в виде оборонительной казармы с четырьмя башнями на возвышенности в самом городе в расчет не бралась, – серьезным препятствием являлись годами сооружаемые вокруг города батареи, форты и различные промежуточные укрепления.
    – Я думаю, всем ясно, что для принятия ответственных решений у нас недостаточно информации? – прервал молчаливое раздумье участников командующий армией. – В конце концов, когда на карту поставлен успех всей кампании, мы не можем полагаться только на показания пленных и перебежчиков. Воздушная разведка сейчас тоже что-либо путное из-за этой паскудной погоды представить не может.
    – Позвольте мне, Николай Владимирович, – решил высказаться генерал-квартирмейстер Бонч-Бруевич. – Донесения разведывательных команд генерала Щербачева, на мой взгляд, вполне убедительно свидетельствуют о том, что австрийцы не подтягивают резервы в нашем направлении и, судя по всему, не готовы организовать действенную оборону Львова. Не упускаем ли мы уникальный шанс почти с марша взять первую провинциальную столицу австрийцев?
    – Слишком мало данных, чтобы начать серьезную операцию, – покачал головой Рузский. – Истории известны слова: «Еще одна победа, и я погиб». Взгляните, как далеко мы вклинились в позиции противника с незащищенными флангами. Если они рискнут собрать силы для контратаки – мы обречены. К тому же состояние дел с нашими резервами и обозами…
    Сквозь свои круглые очки в стиле Виндзор генерал внимательным взглядом обвел лица присутствующих и, не заметив признаков новых возражений, резюмировал:
    – Необходимо организовать завтра встречу с Брусиловым. Будем согласовывать дальнейшие действия с Восьмой армией. А вы, – обращаясь к Духонину, – проведите еще раз интенсивную разведку по всей линии Жолкев – Ярычев – река Кабановка.

Глава 3
Гнилая липа

    Рузский и Брусилов – два российских генерала оставили наиболее яркий след среди других царских военачальников в Первую мировую войну. Почти одного возраста, они получили безупречное военное образование и имели опыт участия в войнах, оба служили в элитных полках империи и на ответственных должностях Генерального штаба. Уже в первые месяцы войны они стали самыми популярными генералами в России и первыми получили высшие воинские награды. Впереди Брусилова ждал знаменитый Брусиловский прорыв, поставивший на грань катастрофы австро-венгерскую армию, а затем звание Верховного главнокомандующего российской армии. Рузского же – командование фронтами и блистательные победы на немецком фронте. Позже он в качестве уполномоченного командования российской армии, в присутствии представителей Думы, примет в своей ставке из рук царя манифест об отречении от власти.
    Но судьба часто бывает жестокой к своим избранникам. В разгар Гражданской войны Рузский будет взят большевиками в заложники и заколот кинжалом на кладбищенском дворе в Пятигорске, после того как с презрением отвергнет предложение возглавить Красную армию.
    А на могиле Брусилова будет лежать венок с надписью «Честному представителю старого поколения, отдавшему свой боевой опыт на службе СССР и Красной армии». Однако полководец глубоко разочаруется в сделанном выборе и закончит свои дни в мучительной атмосфере недоверия со стороны большевиков и откровенной вражды со стороны русской эмиграции.
* * *
    Восьмая армия генерала Брусилова к началу сентября, стремительно форсировав Буг и заняв города Тарнополь и Чертков, приступила к осаде древней столицы Червонной Руси Галича. Согласно плану Галицийской операции, войска армии должны были поддерживать основные наступательные действия Третьей армии Рузского. Это решение Ставки болезненно затрагивало самолюбие Брусилова, который считал себя не менее достойным и компетентным в управлении наступательной кампании подобного масштаба.
    Судьба окруженного Галича не вызывала сомнений, однако сложное положение, в котором оказались войска Рузского, склонило Брусилова к решению срочно перебросить часть своих сил ему в помощь и атаковать противника на стыке двух армий в районе Гнилой Липы. Об этом он и сообщил на заседании своего штаба вечером двадцать седьмого августа.
    Начальник штаба генерал Ломковский уже привык к нестандартным решениям своего начальника, однако последнее показалось ему крайне рискованным.
    – Ваше превосходительство, Алексей Алексеевич, – обратился он к командующему, – при всем моем к вам уважении и безграничном доверии, я не могу согласиться с этим планом. Он мне представляется, простите за откровенность, авантюрным. Противник, обнаружив ослабление наших сил у Галича, незамедлительно предпримет контратаку, с которой нам не справиться. И потом, как можно осуществлять эффективные маневры в таком заболоченном районе, как Гнилая Липа, против основных сил армии Брудермана?!
    Ожидая поддержки своих доводов, он перевел взгляд на генерал-квартирмейстера Деникина. Но тот молчал и, более того, своим выражением лица давал понять, что идея командующего его явно заинтриговала, правда, не настолько, чтобы сразу признать ее единственно верной в сложившейся ситуации.
    Брусилов резко ответил:
    – Вы не учитываете, генерал, что наш противник упустил самое важное на войне – инициативу. Решение атаковать его главные позиции именно здесь оставляю неизменным, а ваши сомнения вы можете изложить рапортом в Ставку.
    В тот же день два из трех корпусов Восьмой армии скрытно снялись из-под Галича и, совершив ночной марш, атаковали центральные позиции австрийцев в районе Гнилой Липы. Неожиданность и удачно выбранная тактика атаки сыграли свою роль. В течение двухдневных ожесточенных боев сопротивление превосходящих сил противника было подавлено. Австрийцы бежали, бросая оружие, обозы и раненых. Угроза окружения заставила главнокомандующего армиями империи эрцгерцога Фридриха принять крайне неприятное решение: отвести сильно потрепанные части Второй и Третьей армий на запад, под защиту Перемышльской крепости. Судьба Львова была решена.
    Лучшего подарка в свой день рождения Брусилов вряд ли мог ожидать.

Глава 4
Львов накануне оккупации

    Тридцать первого июля 1914 года, сразу после объявления мобилизации в Австро-Венгрии, город заполонили толпы возбужденных горожан, среди которых обильно пестрели парадные мундиры военных.
    Подавляющее большинство населения Галиции, имевшее счастье не знать войн в двух поколениях, без тени сомнения восприняло манифест отца отечества Франца-Иосифа и слепо поверило в необходимость воевать.
    В этом единодушном порыве масс было что-то захватывающее и величественное.
    Мгновенно прекратились национальные и религиозные споры, исчезли противоречия между сословиями. Всех в одночасье охватило глубокое чувство единения, братства и готовности к самопожертвованию ради великой победы.
    На улицах, площадях и в парках до полуночи гремели полковые оркестры и распевались патриотические песни. По гранитной мостовой звонко стучали кованые копыта кавалерийских эскадронов, чеканили шаг пехотные полки. Толпа приветствовала их цветами и радостными криками: «Да здравствует император! Да здравствует Австрия! Да здравствует Польша! Долой Россию, да здравствует война!»
    У дворца наместника, главной комендатуры и вокруг памятника Мицкевичу проходили нескончаемые манифестации, на которых звучали верноподданнические речи и призывы вступать в армию. Романтика военных приключений и подвигов во имя благородных целей звала молодых львовян под знамена императорской армии. С хмельным ликованием и песнями шли они по улицам города на мобилизационные пункты.
* * *
    Торжественно проходили богослужения в переполненных народом Латинском соборе, греко-католической церкви Святого Юра, синагоге Золотая Роза и Армянском кафедральном соборе.
    Чиновники магистрата и наместничества, ректорат университета имени Яна Казимира, работники суда и коммунальных служб, члены общества взаимной помощи литераторов и артистов, педагогические общества, почтовые управленцы, администрации табачной фабрики, фабрики ликеров и водок Бачевского и городских живодерен, знатные и известные горожане и простые мещане спешили жертвовать серебро и золото на алтарь победы.
    Свою готовность немедленно выступить против врага демонстрировали польские стрелецкие дружины и скауты.
    Срочно созданная Украинская головная рада принялась за формирование своих украинских сечевых стрельцов и обратилась к украинскому населению с призывом: «Жертвою майна и крови доказати вiрнисть для його освяченоi особи, для династii престола».
    Еврейская община города не ограничилась собранными для вооружения польских легионов пятьюдесятью тысячами крон, а по инициативе раввина Хойзнера создала из собственной молодежи небольшое военное подразделение, которое сразу же приступило к усиленным тренировкам.
    Оказать всяческую помощь наследникам великого Арпада[2] призвал соотечественников Венгерский комитет.
* * *
    Вскоре по Городоцкой и Казимировской[3] улицам в сторону Жолквы и Равы-Русской нескончаемым потоком потянулись императорские войска: пехота, отряды краевой обороны, саперы, уланы, драгуны, хузары, хондеры, эскадроны артиллерии, понтонные части, мотористы, циклисты и пекарни.
    Зрелище этого мощного военного потока и первые победоносные реляции с фронта ни у кого не оставляли сомнений в том, что войска империи успешно громят российскую армию и этим вершат судьбу мировой войны.

    Неожиданно по городу разнесся слух: «Пленных ведут!» Толпы людей хлынули на улицы взглянуть своими глазами на существ, которые осмелились с оружием в руках выступить против Австрии и теперь «сжигают села и города, насилуют женщин, отрезают пленным уши и языки, пронзают пиками детей».
    Российские пленные, с изможденными лицами, грязные и потные, медленно двигались по улицам города. Их вид не вызывал ничего, кроме сочувствия, но возбужденная толпа встретила их оскорбительными выкриками, плевками и даже палками и камнями.
    Эмоции явно перехлестывали через край, и комендант города на следующий день в своем очередном указе вынужден был признать, что поведение горожан в отношении пленных «не соответствует культурному народу и выходит за рамки международного права».

    Патриотический психоз населения еще некоторое время поддерживался сводками с фронта об очередных победах австро-венгерских войск и огромных потерях русских, однако живые проявления военного времени на улицах города исподволь меняли настроения горожан и заставляли задуматься, настолько ли близка победа.
    Парадная форма военных сменилась полевой. Госпитали, школы, гимназии и монастыри все больше заполнялись ранеными. Новобранцы и ополченцы уже не обещали родным при расставании встретить Рождество дома. Вскоре был введен комендантский час, и населению предписывалось сдать все имеющееся оружие. Закрылись питейные заведения, а также все русские организации и издательства.
    Город все больше охватывали хаос и неразбериха. Обезумев от легкой наживы и безнаказанности, расплодившиеся как грибы преступные банды средь бела дня грабили магазины, склады и случайных прохожих, опустошали оставленные владельцами дома и квартиры.
    Тягостное впечатление производили курсирующие между вокзалом и городскими госпиталями трамвайные платформы с ранеными. И совсем удручающе выглядели позаимствованные у мебельной фабрики Тушинского огромные повозки в четыре вола, на которых в места захоронений вывозились трупы.
    Вскоре уже небезопасным стало пересказывать новости и обмениваться мнениями о происходящем. Не редкостью стали публичные казни без суда и следствия пойманных шпионов и дезертиров. Началась активная охота за всеми, кто когда-либо проявлял симпатии к России и православной вере. За донос на русофила, тысячи которых уже заполнили львовские тюрьмы, власти сулили вознаграждение от пятидесяти до пятисот крон. Чтобы угодить в тюрьму или концентрационные лагеря Терезин и Талергоф, достаточно было признать родным русский язык, хранить русские книги или иконы или даже в прошлом совершить поездку в Россию или на Украину.
    Мрачные предчувствия усилились, когда население стало привлекаться к возведению оборонительных валов, рытью окопов и вырубке леса в районе Брюховичи и Дубляны[4].
    С востока стала доноситься пушечная канонада, в городе появились первые беженцы, а в небе закружили вражеские аэропланы, по которым жандармы стреляли из карабинов.
    Двадцать седьмого августа во Львове случилась паника. Рейд кавалерийских разъездов генерала Щербачева в окрестностях Львова породил слух о вступлении русских в город и жестокой расправе казаков над мирным населением. В один миг улицы города от костела Святого Антония до привокзальной площади превратились в скопище обезумевших от страха людей, доверху загруженных пожитками автомобилей, повозок, фур и трамваев, пеших и конных, безоружных и вооруженных рекрутов и раненых из госпиталя в окровавленных повязках и на костылях. С грохотом закрывались ставни магазинов и лавок.
    Это массовое безумие сопровождалось неистовыми криками: «Москали! Стреляют! Утекайте!», призывами о помощи, воплями женщин и криком детей, звучными ударами кнутов, злобной руганью возниц и водителей, выстрелами в воздух жандармов, безуспешно пытавшихся навести порядок.
    Паника продолжалась более четырех часов, однако казаки так и не появились, и горожане стали возвращаться домой.
    Львов снова погрузился в состояние томительного ожидания смертельной опасности, так знакомой ему со времен татарских набегов, бунтов Хмельницкого и интервенции шведов.

Глава 5
На трамвае по Зеленой

    Большая часть служащих государственных учреждений, владельцы банков, фабрик, домов, магазинов и прочие состоятельные граждане города уже успели перебраться с семьями в Краков и Вену.
    Советник остался в городе из-за жены, которая еще не оправилась после тяжелой болезни. Кроме того, у него было стойкое ощущение, что все происходящее – это ненадолго и войска кайзера уже завтра соберутся с силами и отвоюют утраченное. Вместе с ним остались и его дочери – Елена и Анна, не пожелавшие оставить родителей одних. Восемнадцатилетний сын Павел в первые дни мобилизации записался в стрелецкие дружины, с которыми отбыл в сторону Кракова.
    В трамвае советник занял место рядом с пожилым господином в котелке с тростью, у которого и поинтересовался стоимостью проездного билета.
    – Откуда я могу знать, – раздраженно ответил тот, – неделю назад была марка двадцать два геллера. Сейчас такой хаос, с каждым днем все дорожает…
    Трамвай резко дернулся и медленно пополз по улице Святого Петра и Павла[6] мимо Лычаковского кладбища.
    – Cholera jasna![7] – вскрикнула полная дама. – Он что, дрова везет?
    – Made spokuj[8], пусть пани благодарит Бога, что вообще едет, – прикрикнул на нее мужчина с военной выправкой, – весь трамвайный парк призван в войско! Трамваи теперь водят волонтеры из Политехники[9].
    – Прошу прощения, – неожиданно к советнику обратился сосед, заискивающе улыбаясь, – не является ли пан членом магистрата, паном… Червинским?..
    – Да, вы правы, – ответил советник, не особенно удивившись. Его часто узнавали в городе.
    Пассажиры трамвая с любопытством и недоверием повернулись в его сторону.
    – Ежи Вуйцык, служащий городского бюро по продаже скота и мяса, – представился сосед. – Я, собственно, еду в Краевой банк и не знаю – верно ли, но слышал, что там начали выдавать вклады и пенсии. Не знаете ли вы что-нибудь об этом?
    – Мне об этом ничего не известно, – ответил профессор. – Этим занимается исключительно вице-премьер Шляйхер. Но если не ошибаюсь, все девизы[10] уже вывезены из города. Хотя, пожалуй, директор банка пан Милевский еще на месте.
    – А что еще можно ожидать от наших властей? – раздался сиплый голос толстяка с мутными глазами, синюшным носом и стойким запахом перегара. – Они раздали все деньги своим чиновникам, оплатили их расходы на эвакуацию, на эти легионы, а о жалованье рабочим, пенсиях вдовам и сиротам и не вспомнили.
    Червинский сообразил, что сказал лишнее, и, надеясь уйти от неприятной темы, демонстративно отвернулся к окну, однако продолжал с любопытством прислушиваться к разговорам горожан.
    Военное положение сближало незнакомых людей и побуждало делиться своими мыслями и впечатлениями, а трамвай был для этого весьма подходящим местом. Ведь на ближайшей остановке источник панического слуха или крамольного анекдота мог спокойно сойти и остаться никому не известным.
    Новость о расстреле за шпионаж сына известного львовского адвоката на Цитадели советник уже слышал ранее, его сейчас больше занимал разговор стоящих рядом двух молодых крестьян с рекрутскими мешками.
    Невже москалi будуть у Львовi? – спрашивал один из них.
    Другой быстро закивал:
    – Так, бачиш, всi тiкають. Бiльшість заможних панiв вже заладувала майно на тягрове авта i повтiкала з міста[11].
    – То як же Австрiя, зi своiм вышколеним вiйськом, найдосвiдченими генералами, має програти вiйну? З ким? З москалями, яких маленька Японія збила на капусту?[12]
    Трамвай повернул на Лычаковскую и резко остановился. Вошли гимназисты, обувь и штаны у них были измазаны глиной.
    – Ну что, хлопцы? Все готово к приему москалей?! – с издевкой крикнул им толстяк, оскалив желтые зубы.
    Юноши смущенно заулыбались, а полная дама с горечью произнесла:
    – До чего мы дожили! Детей заставляем окопы рыть.
    Червинский изумленно посмотрел на соседа.
    – Они едут из Винников, – разъяснил тот. – Ведь это сейчас главный форпост нашей обороны. Говорят, там неплохо платят за земляные работы.
    – То wszystko do dupy[13], – не унимался толстяк. – Москали войдут в город с Замарстынова.
    – Не говорите чепуху, – возразил мужчина в железнодорожном кителе. – Немцы не пустят их в город. Вы разве не слышали, что они уже взяли Калиш и вот-вот придут к нам на помощь?
    – Я думаю, их помощь не пойдет дальше советов, где копать могилы для наших ребят, – с горечью заметила полная дама.
    Она, видимо, имела в виду недавний приезд во Львов немецких офицеров, инспектировавших фортификационные работы вокруг города.
    Советник посмотрел в окно. Трамвай догнал бричку с крестьянской семьей. Следом шла подвода, доверху груженная домашним скарбом. Сзади бежали привязанные собаки.
    Червинский уже имел опыт общения с русскими. Это было еще в детстве, когда его семья жила в Варшаве. В польском обществе уже тогда сложилось стойкое мнение о русских чиновниках как о безнравственной привилегированной касте, которых можно купить за стакан водки или интимные услуги. После так называемых Варшавских манифестаций, появился указ о преподавании в школах и общении между школьниками только на русском языке. Молодежь это раздражало. В гимназии появились новые преподаватели – отставные российские офицеры и чиновники, ранее командированные в королевство, которые, однако, не могли серьезно заинтересовать учеников русской историей и литературой. Да и стоило ли ее любить, русскую литературу, если она еще со времен Радищева, славившая свободу и милость к падшим, ни одного доброго слова не сказала об угнетенных русской державой поляках.
    После подавления Польского восстания царскими войсками его отец, известный в Варшаве адвокат и общественный деятель, вместе с семьей бежал в Галицию, где молодой Червинский закончил Львовский университет, стал профессором и авторитетным членом множества городских общественных образований.
    Теперь трамвай обгонял лошадей, тащивших пушку с исковерканным лафетом. Ехавший верхом поручик с перевязанной головой злобно выругался, когда трамвай чуть не наехал на семенящих с отрешенным видом канониров.
    Все происходящее вокруг представлялось советнику мучительно затянувшимся кошмарным сном, который он не в силах был прервать. Еще месяц назад он с женой отдыхал в Германии на острове Гельголанд – популярном курорте состоятельной львовской публики. Политика мало интересовала пожилую чету, да и разговоры о возможной войне казались несерьезными. Наслаждаясь природой этого живописного уголка Северного моря, они строили планы на будущее: говорили о покупке летнего дома в Дублянах и предстоящей учебе сына в Венском университете…
    Неожиданно трамвай резко остановился, и в вагон втиснулся жандарм. Его грозный взгляд остановился на крестьянах.
    – Со to za panstwo?[14]
    – Ми з Золочіва. Прямуємо на збір січових стрільців, – растерянно ответил один из парней.
    – Prosze wyjsc![15] – громко скомандовал жандарм.
    – Проше пана, але нам треба на Зелену п’ять, – попытался объясниться украинец.
    – Milczec, zaraz my tu gadamy! Co mi tarn jakis strelcy![16]– грубо оборвал его жандарм.
    – Marsch heraus, Sie Schweinker![17] – прозвучал снаружи голос еще одного жандарма с револьвером в руке.
    Собрав покорно свои котомки, крестьяне стали выходить из вагона.
    – Нельзя же всех русинов подозревать в измене. Это не приведет к добру! – взволнованно проговорила полная дама, когда трамвай снова тронулся.
    – Иначе нельзя, – уверенно заявил мужчина с военной выправкой. – Вчера одного из них поймали на крыше Промышленного музея с фотоаппаратом. И вообще, еще неизвестно, что они выкинут, когда москали войдут в город.
    – Совершенно верно, – поддержал его железнодорожник. – Вы слышали? В Клепарове они раскрутили болты на железнодорожных путях, а на Левандовке порезали телеграфные провода.
    Не проехав и остановки, трамвай был снова остановлен, на этот раз военными. Всех высадили, кроме железнодорожника. Вагон стал заполняться ранеными из соседнего госпиталя для доставки их на вокзал.
    Дальше советник пошел пешком. Проходя по Векслярской, он стал свидетелем того, как конная полиция оттесняла огромную толпу от сберегательной кассы. Перед синагогой Золотая Роза кучка евреев что-то оживленно обсуждала. Поводов для этого у них было достаточно. Рассказы беженцев о чинимых казаками погромах уже заставили треть еврейского населения покинуть город.
    Возле ратуши профессора, как всегда, с улыбкой приветствовал швейцар Станислав. С конфедераткой на голове и лихо закрученными усами, он был невозмутим, как стоящие рядом на страже каменные львы.
    Большой зал магистрата был заполнен не пожелавшими покинуть город государственными и общественными мужами. Ожидали исполняющего обязанности президента города Тадеуша Рутовского. Сам президент Нейман с наместником Корытовским накануне специальным поездом эвакуировался в Новый Сонш.
    Червинский увидел группу знакомых профессоров и направился к ним, отвечая по ходу на приветствия.
    Минуя группу львовских эндеков[18], он услышал голос их лидера Станислава Грабского, возмущавшегося военным вступлением в Польское королевство отрядов мало кому известного Пилсудского:
    – Его действия можно назвать самозахватническим актом.
    – Я осмелился бы сказать больше, – вторил ему голос однопартийца, – это очень смахивает на шахматный ход немецкого и австрийского штабов.
    Депутаты сейма обсуждали обращение главнокомандующего российских войск к полякам, которое накануне было разбросано в листовках с аэроплана.
    Служащие магистрата говорили о слухах отравления городского водопровода.
    – Это чистый вымысел, – уверял своих коллег один из них. – По нашему поручению горный химик доктор Хенрик сделал все необходимые анализы. Сейчас надо говорить не о воде, а о еде. Если не принять меры – через пару дней в городе не миновать голода.
    Коллеги Червинского взволнованно рассуждали о возможной реакции министерства и Генерального штаба в Вене на возможные контакты львовской общественности с российскими оккупационными властями.
    – Не стоит сомневаться, господа, – успокаивал их ректор Львовского университета Станислав Станинский. – Рутовский наверняка имеет соответствующие санкции по этому поводу из Вены. Однако я считаю весьма неосмотрительным задавать ему этот вопрос сегодня публично, ведь мы, возможно, уже завтра будем на оккупированной территории…
    Профессора многозначительно закивали. Ректор в эти дни был очень популярен среди патриотически настроенной общественности города. Он полностью экипировал за свой счет рядового стрелецких дружин, и этот поступок, как достойный подражания, был отмечен в местных газетах.
    Наконец в зале появился сам Рутовский в сопровождении вице-президентов – доктора Шталя и доктора Шляйхера. Участники заседания стали рассаживаться.
    – Господа, – уверенным голосом начал свою речь Рутовский, – я рад приветствовать присутствующих здесь патриотов, которые имели мужество принять непростое решение остаться в родном городе и посвятить себя благородному делу защиты населения от жестокостей оккупантов, сохранения исторического величия города, его научных и общественных институтов.
    Для нашего города наступили тяжелые времена. Неудачи наших войск заставили покинуть Львов верховную власть и значительные воинские подразделения, предоставив город самому себе. Нашему древнему городу с многовековой историей, богатейшим опытом народного и государственного бытия, его сокровищами, огромными промышленными возможностями и накоплениями граждан грозит серьезная опасность, если в нем не установятся порядок, согласие и понимание.
    Нам предстоит принять важные решения относительно встречи неприятельских войск, сформировать орган общественной безопасности и выработать меры по предупреждению возможных провокаций со стороны населения в отношении российских войск.
    Главное, мы обязаны не допустить военных действий в городе и жестокого обращения оккупантов с нашими гражданами, уберечь население от грабежей и хаоса.

    Рутовский накануне уже согласовал тему и решения совещания с оставшимися в городе лидерами политических и религиозных объединений, которых, однако, еще сильно одолевали сомнения в легитимности предложенной новым президентом тактики в условиях непривычной для всех оккупации.
    Лидер еврейской общины города Якуб Диаманд, в целом согласившись с планом президента, все же заметил, что евреи, как истинные граждане империи, присягнувшие на верность цесарю, оставляют за собой право принимать только те решения, которые, по их разумению, соответствуют гражданскому долгу и не несут признаков пособничества или какого-либо признания законности присутствия в городе оккупационных властей.
    Нелегко прошли переговоры с украинской общиной. Прежде чем согласиться с намерениями президента, руководитель Украинского совета Павлик долго сетовал, что в минуту тяжелых испытаний польские и еврейские общины города отдают предпочтение собственным интересам, а не общим целям. По его словам, никто из них не поддержал протесты Украинского совета, когда военные власти проводили массовые депортации и казни земляков-русинов по ложным обвинениям в измене. Он также не забыл напомнить, что руководство магистрата игнорировало нужды украинских стрельцов при распределении средств на формирование военных дружин.
    – Город открыт, ему ничего не угрожает, – продолжал свою речь Рутовский. – Но какой-нибудь глупый поступок одного сумасшедшего может стать причиной больших несчастий. Мы должны призвать население поддерживать спокойствие и порядок, не допускать паники и тем более провокаций. Магазины, особенно продовольственные, должны быть открыты…
    Совещание закончилось записью добровольцев в городскую стражу, которая, по замыслу отцов города, должна стать действенным органом по поддержанию порядка во время оккупации. Вслед за ректором университета Станинским и бывшими наместниками Галиции Бадени и Пининским поставил свою подпись и Червинский, за что удостоился горячего рукопожатия начальника стражи, судебного советника Адама Шнайдера.

    Домой советник возвращался уже на фиакре. Несмотря на стремительное приближение фронта, нанять фиакр или одноконные дрожки за три марки или около того в городе было еще возможно. Трудности возникали при расчетах с извозчиками – в городе исчезала серебряная монета, которую население прятало на черный день.
    А черный день, судя по все усиливающейся канонаде на востоке, уже пришел.

Глава 6
Вступление русских войск во Львов

    Третьего сентября[19] 1914 года войска Третьей армии Юго-Западного фронта вступали в стольный город Львов, названный так по имени сына князя Галицкого.
    Темно-зеленый «лесснер» образца 1907 года командующего армией генерала Рузского лавировал между бесконечными колоннами пехотинцев, кавалерийских эскадронов и артиллерии. Шофер не снимал руки с клаксона, нещадно пугая непривычных к автомобилям лошадей.
    Навстречу войскам по обочине медленно брели пленные. На подводах везли раненых. В бричках и телегах, доверху загруженных домашней утварью, детьми, клетками с домашней живностью, ехали беженцы.
    Пестрая картина военного марша не вызывала эмоций у генерала. С непроницаемым лицом он задумчиво смотрел на места недавних боев: дымящиеся остатки блиндажей, торчащие стволы разбитых пушек, перевернутые лафеты, разбросанные колья с колючей проволокой, окровавленные клочья темно-серых кителей и солдатского белья.
    На перекрестке виднелся деревянный крест с висевшим на нем простреленным офицерским кепи, ниже была надпись Albert Kummer, gefallen 29.08.14[20].
    Ближе к городу показались укрепления австрийцев, не тронутые боями. Очищенные для обстрела огромные территории с проволочными заграждениями до шестнадцати рядов, многочисленные убежища и траверсы.
    «Насколько же упал боевой дух австрийцев, – подумал генерал, – если при таких оборонительных сооружениях они не решились оказать нам сопротивление?»
    Передача ключей от города уже состоялась накануне на Лычаковской и Жовковской рогатках[21]. При этом исполняющий обязанности президента города Рутовский выслушал условия занятия города русской армией от начальника сорок второй пехотной дивизии генерал-лейтенанта фон Роде. Тогда же был оговорен вопрос с шестнадцатью заложниками.
    Решение противника сдать важный военно-административный центр Галиции город Львов для русских было полной неожиданностью. Сам Рузский окончательно поверил в это лишь после донесения надежного агента об эвакуации из города штаба командующего Третьей австрийской армией генерала Брудермана. В глубине души генерал сознавал, что достигнутый успех был бы невозможен без своевременных и решительных действий Брусилова, кавалерийские разъезды которого к тому же первыми вошли в город. Но делить победу на двоих, тем более такую, было не в его правилах.
    Новость о взятии столицы Галиции, освобождении «русской земли после 565-летнего гнета доблестными войсками генерала Рузского» моментально распространилась в российской столице, только что переименованной из Санкт-Петербурга в Петроград, и вызвала бурный восторг. Имя генерала было у всех на устах. Из Ставки ему доверительно сообщили, что готовится приказ о его награждении орденом Святого Георгия четвертой и третьей степеней.
    Автомобиль въехал на брусчатку узких улиц города. Город сразу напомнил Рузскому Варшаву. Однако дома здесь казались не такими шаблонными, что определенно придавало им некоторый немецкий стиль. Генерала поразило обилие дорогих материалов и утонченность в декоре фасадов зданий. Утопающие в зелени многочисленные скверы и площади еще больше подчеркивали красоту этого города, улицы которого были полны народу. Казалось, все население вышло посмотреть на марш победителей. В воздухе стоял резкий запах человеческого и конского пота, дегтя, кожи и навоза. Под грохот и скрип автомобилей и повозок, цокот конских подков, пение и удалой свист солдат по центральным улицам нескончаемыми колоннами шли бородатые мужики в длинных серых шинелях с подвернутыми подолами, в простых солдатских гимнастерках с многочисленными пуговицами, обмотках вместо сапог, с подвязанными к поясу кружками и чайниками. На плечах они несли винтовки с длинными, как сабля, треугольными штыками. Офицерские кители с обилием кожаных ремней, карманов и всяческих знаков отличия напоминали английские френчи. Странно было видеть в этом армейском потоке домашних животных и огромные возы с сеном и соломой. Кавалерия русских сильно контрастировала с привычными для львовян стройными, щегольски нарядными проходами австрийских полков, но все же смотрелась мощнее и воинственнее венгерских гусаров.
    Впервые жители Львова увидели русских солдат более полувека назад, когда российский император Николай Первый направил сюда свою армию, чтобы помочь австрийскому императору подавить венгерское восстание. Тогда местные русины были немало удивлены тем, что легко понимают язык москалей.
    Сейчас в любопытных и настороженных лицах львовян можно было прочитать немой вопрос: что несет им это новое азиатское нашествие?!
    Сохранив город нетронутым, ратная волна стремительно двинулась дальше раскрепощать родных братьев по крови, уже лемков и гуцулов.
    Автомобиль Рузского проехал город и повернул в сторону Каменки-Струмиловской – новому месту дислокации штаба армии, и мысли генерала сразу вернулись к планам предстоящих боев. Львовский гарнизон с прилегающими районами переходил в сферу действий Восьмой армии генерала Брусилова.
    Жизнь в галицийских городах и селах стала резко меняться на новый лад. На львовской ратуше развевался трехцветный российский флаг, а орел австрийский был заменен на орла российского. Было введено петроградское время, австрийскую крону приравняли к половине рубля. На улицу вышли городовые, появилась жандармерия, начало действовать охранное отделение. Все прежние объявления на польском языке были сняты или залеплены предписаниями новых властей. Запрещалось появляться в городе после девяти часов вечера и продавать любые алкогольные напитки. Приказывалось сдать все оружие и амуницию. Неисполнение приказов влекло за собой военный суд, а фактически – смертную казнь или длительное заключение.
    Население в целом с пониманием отнеслось к мерам военного времени и старалось приспосабливаться к новым условиям. Чиновники, которые не успели или не пожелали эвакуироваться, а также прочий люд, лишенный источников дохода, занялся торговлей. Появились новые магазины, торгующие товарами из России: табаком, икрой, соленой рыбой и мукой.
    В первые дни оккупации российские власти действовали весьма мягко и осторожно, и их действия не вызывали у населения особых жалоб и нареканий. Первый царский губернатор генерал фон Роде управлял городом лишь нескольких дней. Во время пребывания в Яворове он был смертельно ранен. Новым губернатором стал бывший волынский правитель полковник Шереметьев. Он слыл среди горожан аристократом с особыми манерами, человеком уравновешенным и вежливым в обхождении. Уже на следующий день своего назначения полковник появился на заседании городского совета в ратуше и произвел обмен речами, полными тепла и учтивости, с временным президентом города Рутовским.
    – Я прошу принять от имени города доказательства высоких чувств и слова горячей благодарности, – начал свою речь президент на французском, – за то, что пан экселенция губернатор, человек большого сердца и благородных чувств, старается выполнять свои функции военного губернатора в гуманистическом духе…
    – Очень приятно с вами познакомиться, – отвечал на русском, а потом также на французском Шереметьев, – я желал бы обсудить с вами не политические вопросы, а условия нашего сотрудничества для нормального существования этого прекрасного города, сохранения той благородной атмосферы, которая поддерживается здесь благодаря вашим усилиям.
    Но необычно чуткие и обходительные отношения между чиновниками магистрата и оккупационными властями продолжались недолго. Уже через пару недель военным генерал-губернатором Галиции был назначен граф Бобринский, власть которого распространялась уже на четыре вновь образованные российские губернии: Львовскую, Галицкую, Перемышльскую и Черновицкую. Главным приоритетом нового генерал-губернатора было превращение Львова в истинно русский город, к чему он сразу и приступил. Последовало закрытие общественных и научных учреждений, передача школ под нужды Красного Креста, ограничения в торговле, передвижении и использовании польского языка.

Глава 7
В Бродах

    Галицийский город Броды и российский Радзивилов более двух веков были тесно связаны главным источником своего существования – торговлей. Das Zollamt[22] – с одной стороны и в пятнадцати верстах таможенный пост – с другой разделяла колючая проволока с пограничной охраной.
    Галиция была отделена от восточного соседа не только солдатскими кордонами, их разнила цивилизация, образ мыслей и стиль жизни.
    Галицийские власти освободили город Броды от пошлин, надеясь сделать его мощным торговым центром на востоке империи. Однако эти планы, как, впрочем, и другие перспективные проекты относительно Галиции, не осуществились. Вена всегда подозрительно относилась к идее экономического развития своей восточной провинции, а в сейме со стороны польских депутатов продолжали слышаться нарекания о том, что Броды ничего не дают галицийскому народу, потому что город полностью находится во власти евреев и их одесских торговых связей.
    С началом войны Броды и Радзивилов первыми подверглись бомбардировкам и разрушениям. Однако их железнодорожные станции были быстро восстановлены по причине большой стратегической важности для всего Юго-Западного фронта. Именно здесь осуществлялись перегрузки российских воинских грузов и личного состава с вагонов широкой колеи на узкоколейные европейские, формировались эшелоны для отправки на фронт и составлялись маршевые роты.
    Центральная гостиница «Европа» в Бродах в эти дни была до отказа заполнена офицерами. Порядок изо дня в день оставался неизменным: каждое утро постояльцы разъезжались: одни на фронт, другие на родину, а их место занимали вновь прибывшие.
    Военный следователь капитан Белинский ожидал рассвета в фойе гостиницы в компании четырех офицеров и одного штатского. На столе перед ними лежали остатки закуски. Рядом на диванах и в креслах дремали офицеры. Группа молодых офицеров, окутанная густым табачным дымом, играла в пул. В промежутках между их азартными возгласами слышалось постукивание мелкого дождя по подоконнику и гудки паровозов со станции.

    Утром на военном поезде, курсирующем между Бродами и Львовом, Белинскому предстояло проследовать к месту назначения – в штаб Восьмой армии Юго-Западного фронта.
    Приказ отбыть на фронт стал для капитана неожиданностью. Будучи включенным в состав государственной комиссии по расследованию шпионской деятельности иностранных компаний в России, он считал делом бесполезным ходатайствовать о своей отправке на фронт.
    С самого начала войны тема шпионажа иностранных фирм в России была у всех на устах, и общественность с нетерпением ждала громких разоблачений. Капитан участвовал в разработке сотрудников немецких филиалов американской компании «Зингер». Уличить их в шпионаже так и не удалось, комиссию сократили, и Белинский в числе других следователей был направлен на укрепление создаваемых контрразведывательных отделений штабов армий.
    Особых хлопот со сборами и прощаниями не было. В свои двадцать семь лет капитан был холост. Единственная из родных – мать после гибели мужа на Японской войне проживала в небольшом имении под Вильно. О своем отъезде на фронт он решил сообщить ей позже.

    – Мы были обречены, нас просто бросили на произвол судьбы, – уже порядком охмелев, картавил молодой прапорщик с перевязанной головой, – ни врачей, ни сестер, ни кухни, ни чистого белья, ничего. Мне повезло больше других – я был в сознании, пуля попала в щеку и вышла возле шеи под подбородком, не задев ни костей, ни зубов, ни языка. Вокруг просили пить, глухо стонали, как из подземелья. Многие не подавали признаков жизни, от них шел такой тяжелый дух, что от одного этого можно было помереть… Утром нас, офицеров, кто был еще в сознании, успели вывезти на подводе, остальных оставили австрийцам.
    – Что тут говорить, – после небольшой паузы заговорил ротмистр в потертом, выцветшем полевом кителе без верхней пуговицы, – отсутствие санитарных частей – не единственная беда. У нас не хватает снарядов, продовольствия, транспорта. Я не раз видел, как гибнут от голода лошади, – сена и овса тоже нет.
    Ротмистр глубоко вздохнул и с горечью добавил:
    – Надо признать, господа, войска у нас в хаотическом состоянии, мы не готовы к энергичным действиям.
    – Я думаю, ротмистр, вы немного преувеличиваете, – возразил ему господин средних лет в очках и новой форме со знаками вольноопределяющегося[23]. – Все это обычные, неизбежные издержки любого массированного наступления. Главным же является то, что боевой дух наших войск сейчас как никогда на высоте, и следствие этого – наше уверенное продвижение к Карпатам.
    – Вы, господин вольноопределяющийся, называете это обычными издержками наступления? – блеснул глазами ротмистр. – А я называю это… – Он закашлялся и хрипло закончил: – По меньшей мере безалаберностью тыловой службы и нераспорядительностью нашего Генерального штаба.
    Снова наступила пауза.
    Белинский с любопытством смотрел в небритое, осунувшееся лицо ротмистра и думал о том, насколько все услышанное им в эту ночь расходится с официальными сообщениями о событиях на фронтах.
    Пожилой подполковник со следами оспы на лице нервно постукивал пальцами по столу и рассматривал висевшие над роялем портреты декольтированных дам. Было заметно, что спор между офицерами был ему не по душе.
    – Голубчик, не сочтите за труд, велите принести нам еще чаю, – обратился он к проходящему мимо вахмистру.
    – К сожалению, господин подполковник, кухню уже закрыли, – развел тот руками.
    Единственный за столом штатский – господин лет сорока пяти в аккуратном коричневом костюме – задумчиво приглаживал свои кудрявые, зачесанные назад волосы. Он сидел молча, не вмешиваясь в разговор, но ироническая улыбка на его лице свидетельствовала, что он имеет собственное мнение о предмете спора.
    – Армия для нашего государя, – вновь заговорил вольноопределяющийся, – всегда являлась делом первостепенной важности. И я думаю, нет оснований полагать, что сейчас, в момент тяжелых испытаний для отечества, он сделал ошибку в выборе и подборе кадров Генерального штаба и других служб…
    – Милостивый государь, скажите тогда, – перебил его ротмистр со все возрастающим раздражением, – а кто же подбирал этих генералов и корпусных интендантов, которые при нехватке вагонов для перевозки снарядов, фуража, хлеба и раненых переправляют в свои имения в России хороших лошадей – по две в теплушке?
    – Ну, воровство – это у немцев преступление, а у нас, к сожалению, народная традиция… – с кривой улыбкой начал было вольноопределяющийся, но ротмистр не дал ему закончить:
    – Да бросьте вы, «народная традиция»… Народная традиция – это наша беспросветная коррупция и неумение организовать дело.
    Вы обратили внимание, как здесь на станции меняют колесные пары австрийских вагонов на наши, российские? С такими домкратами можно «переобувать» сто вагонов в сутки, а мы, при хронической нехватке вагонов, обслуживаем от силы десяток…
    – Господа, господа, – не выдержал подполковник, – мне кажется, у нас нет достаточно сведений, чтобы допускать какие-либо крайние суждения и тем более давать оценку всей нашей военной кампании. Время все поставит на свои места. Главное, что мы пока не отдаем австрийцам инициативу и имеем все шансы покончить с ними уже в этом году. Кстати, у них тоже не все гладко, даже на уровне азбучных основ военного дела. Я могу привести пример, как под Городком нас атаковала их конница в боевом порядке столетней давности, они были разодеты, как на параде. Тогда мы здорово покрошили их из пулеметов, а их начальник дивизии застрелился там же, на поле. Кстати, Михаил Аронович, – повернулся он к своему соседу в штатском с явным намерением не возвращаться к неприятной теме, – а что означают эти слова? – И он указал на тарелку с гравировкой mazelyov.
    – А это переводится как «приветствую» или, если хотите, «приятного аппетита», – ответил тот с улыбкой и добавил: – Иван Валерьянович, а ведь уже светает. Не пора ли нам собираться? Я предлагаю не ждать автомобиля, а размяться – пройтись пешком на станцию, тем более это не больше версты отсюда, к тому же дождь вроде уже закончился.
    – Неплохая идея, я не против, – согласился подполковник и стал собираться. – Желаю здравствовать, – протянул он руку вольноопределяющемуся. – А вам, господа, – обращаясь к ротмистру и прапорщику, – скорейшего и полного выздоровления. Капитан, – повернулся он к Белинскому, – у нас имеется свободное место в экипаже, если желаете, можете ехать с нами до Золочева, оттуда до Львова уже рукой подать.
    Капитан сразу принял предложение. Он был наслышан о нерегулярности прифронтовых поездов.

    – Прошу извинить, – обратился подполковник к Белинскому, когда они втроем шагали по мокрой мостовой к вокзалу, – я не запомнил вашу фамилию. Раненые офицеры со своими рассказами не позволили нам ближе познакомиться.
    – Белинский Павел Андреевич, командирован в штаб Восьмой армии, – представился тот.
    – Очень приятно. А моя фамилия Ширшов. Ширшов Иван Валерьянович, офицер для поручений штаба Девятой армии.
    – Грудский Михаил Аронович, – в свою очередь любезно назвался штатский, – уполномоченный думского комитета.
    – Мне тоже приятно, господа, – сказал капитан. – Наши раненые офицеры и в самом деле поведали сегодня ночью много удивительных историй, в которые, однако, очень не хотелось бы верить.
    – Ерунда, – махнул рукой подполковник, – об этом даже не стоит говорить. Все они получили тяжелые ранения да еще наслушались всякой чепухи в госпиталях.
    – Я думаю, вы не совсем справедливы, Иван Валерьянович, – неожиданно возразил ему Грудский, – кризис в довольствии войск на самом деле существует. И проблема в основном в подвозе, в нехватке вагонов, а последние, помимо прочего, отсутствуют действительно по вине военного ведомства. Поезда с артиллерийскими парками стоят на фронтах подолгу неразгруженными. В Москве, например, вот уже около полугода стоят в тупике тысячи вагонов с фабричными станками, которые крайне необходимы промышленности. К тому же ни для кого не секрет, что расчет боеприпасов накануне войны был произведен только на шесть месяцев.
    Подполковник не ответил. Выражение его лица красноречиво свидетельствовало о том, что продолжать разговор на эту тему он не намерен.
    – А мне ведь приходилось бывать тут лет десять назад, – заметил Грудский, когда они проходили мимо полуразрушенного здания с уцелевшей вывеской «Банк Пражский». – Сейчас город не узнать, всюду следы войны. Я был тут в составе этнографической экспедиции. Помню, тогда на этой центральной улице, если не ошибаюсь, Золотой, вечерами было весьма людно и довольно интересно. Тут проходили так называемые променады – прогулки представительной публики города с показами нарядов и других достоинств. И надо признать, у здешних дам достоинств было немало.
    – Ну, известное дело, – заметил подполковник, – в командировках мы всех встреченных нами дам щедро наделяем достоинствами.
    Замечание подполковника вызвало у всех троих смех.
* * *
    Ближе к вокзалу разрушений становилось больше. Кругом виднелись обгоревшие стены с остатками печных труб. Возле обломков одного из домов стоял старый сгорбленный еврей и что-то крошил голубям. Увидев военных, он снял шапку и низко поклонился.
    Белинский и Грудский ответили ему кивком, а подполковник, безразлично взглянув на старика, проговорил:
    – Я слышал, наши казаки здесь здорово поработали после того, как дочь владельца гостиницы – еврея застрелила нашего солдата.
    – Это, Иван Валерьянович, называется погромом, – серьезным тоном ответил Грудский, – и в солдата, кстати, стреляла не еврейка, а полячка, когда он приставал к ее подруге русинке. Хотя, что забавно, согласно нашим сводкам, при взятии города у нас не было ни убитых, ни раненых.
    Подполковник не стал спорить. Его взгляд был прикован к станции. В предрассветной мгле она представляла собой впечатляющее зрелище. Сотни солдат копошились, как в муравейнике, на огромной территории, суетясь между составами и множеством недавно уложенных путей. Под брезентами громоздились многочисленные бунты и клади, рядами стояли повозки и лафеты. Отовсюду слышались гудки российских и австрийских паровозов.

    Военный комендант станции выполнил свое обещание, и пара серых рысаков уже были выгружены из вагона, запряжены в массивную коляску и стояли на выезде. Рядом, раздувая ноздри, нетерпеливо перебирала ногами золотистая верховая кобыла. Денщик подполковника, коренастый татарин, уже успел уложить вещи в коляску, заправиться в буфете полуразрушенного вокзала борщом и теперь гордо восседал на козлах.
    Вскоре рысаки широким, размашистым бегом понесли коляску по дороге на запад. Подполковник, вальяжно развалившись на сиденье и подняв воротник шинели, собрался вздремнуть. Грудский же, обнаружив внимательного слушателя в лице своего нового попутчика, решил продолжить воспоминания о здешних местах, и после очередной встряски на выбоине вымолвил:
    – Вы знаете, капитан, дороги в Галиции всегда были ужасными, во всяком случае, не лучше наших, российских. Во время Речи Посполитой их просто не строили и не ремонтировали. При австрийцах из Вены во Львов быстрее всего можно было добраться на дилижансе Eilwagen за четыре-пять дней. Это стоило целых два крейцера, не считая чаевых. А вот почтовый дилижанс шел уже семь дней. Самым неприятным в этих поездках, как и у нас в России, были ночные постои в корчмах, где обычно было полно пьяных холопов. Кражи, убийства… Именно из-за этого у немцев сложилось ужасное представление о здешних краях, так что их не особенно влекло сюда.
    – А что, интересно, влечет сюда уважаемых господ из Думы? – поинтересовался Белинский.
    – А вы полагаете, что война – это дело только военных? Ошибаетесь, на фронте происходят слишком серьезные вещи, чтобы оставлять их военным, которые в конечном счете лишь исполнители воли политиков. А если по существу, у меня чисто гуманитарная миссия. Меня интересуют факты, мягко говоря, неправомерного обращения российских войск с местным еврейским населением.
    – Неужели это настолько серьезно? – удивился капитан.
    – Да, к сожалению, – уверенно подтвердил Грудский. – По крайней мере, это тема предстоящих серьезных обсуждений в Думе. Ну а попутно я выполняю еще одно важное поручение Всероссийского земского комитета. Мне доверено передать два вагона с медикаментами представителю Девятой армии в лице Ивана Валерьяновича, который, к нашему обоюдному удобству, сегодня принял лошадей для конюшни штаба.
    Он с улыбкой взглянул на спящего подполковника и тихо добавил:
    – Скажите, мой друг, зачем армейским и фронтовым штабам конюшни, когда они прекрасно оснащены автомобилями?
    – Наверное, это сила привычки или смешной предрассудок, – предположил Белинский. – Штабные офицеры не мыслят себя в действующей армии без своих лошадей и парного экипажа.
    – Так ведь надо еще ухитриться выписать самых лучших лошадей из России, – продолжал изумляться Грудский. – Хотя, вы знаете, в большой конюшне фронта – на львовском ипподроме я видел прекрасные экземпляры.
    – Так вы уже не первый раз на фронте? – удивился капитан.
    – Нет, конечно. Я уже успел побывать в Галиции и на Западном фронте.
    – И все с той же целью? Вы, кажется, назвали предметом своей заинтересованности неправомерное обращение войск с еврейским населением?
    – Да, именно так.
    – Неужели в Думе сейчас нет более серьезных вопросов для рассмотрения? Хотя бы, например, все то, о чем нам поведали ночью раненые офицеры.
    – Видите ли, милостивый государь, – не сразу ответил Грудский, – я вам скажу откровенно… и не потому, что я еврей. Изобличать бездарность нашей власти и пытаться избавить ее от коррупции – этой неизлечимой российской болезни – бесполезно. Она, как раковая опухоль, давно уже разъела весь наш государственный механизм, сделав его непригодным к любым начинаниям, а уж к войне – так тем более. Я считаю, что для России воевать – это, простите за неуклюжее сравнение, что чахоточному купаться в проруби или горбатому прыгать с печи. А вот спасти сотни тысяч людей гражданского населения от смерти и издевательств военных имеет прямой смысл.
    – Но насколько мне известно, – вставил капитан, – сейчас наблюдается полное единодушие относительно того, что евреи-шпионы в немалой степени являются причиной наших неудач.
    Грудский бросил взгляд на спящего подполковника и, понизив голос, пустился в объяснения:
    – А вот теперь о еврейских шпионах. Вы, наверное, слышали: еврейский мельник установил связь с австрийцами с помощью телефона, спрятанного в подвале; евреи подсоединили росси