Скачать fb2
Русское влияние в Евразии. Геополитическая история от становления государства до времен Путина

Русское влияние в Евразии. Геополитическая история от становления государства до времен Путина

Аннотация

    Автор этой книги, Арно Леклерк, управленец, финансист и специалист по геополитике, поднимает крайне актуальные для российского общества вопросы. После двух десятилетий забвения со стороны политической и экономической российской элиты азиатская часть России, к которой относятся Западная и Восточная Сибирь и Дальний Восток, вновь возвращается в игру. Так стоит ли принимать в расчет близкую к закату западную часть континента, когда всеми своими огнями уже засиял Восток? Не более ли интересна китайская модель, представляющая собой смесь государственного авторитаризма и рыночной экономики, чем, например, Евросоюз, переживающий кризис своего существования? Поворот в сторону Востока, оценка значимости азиатской составляющей и развитие Сибири как приоритетное направление внутренней политики имеют долгую историю. Может ли российская держава претендовать на то, чтобы называться азиатской страной? Пристало ли этому развитому и упрочившему свое положение в Европе государству стремиться в противоположную часть света? Что в целом представляет собой Дальневосточная Россия – часть приглашенной в Азию Европы или самоценную надежду Евразии? Принимая в расчет оба измерения России – европейское и азиатское, Арно Леклерк анализирует потенциал и риски, связанные с этой двойственностью, и помогает нам постичь вновь открывающуюся перспективу.


Арно Леклерк Русское влияние в Евразии. Геополитическая история от становления государства до времен Путина

    Перевод М. Петрова
    Руководитель проекта А. Маркелова
    Корректор Н. Гареева
    Арт-директор Л. Беншуша
    Компьютерная верстка Д. Беляков

    © Arnaud Leclercq, 2014
    © ООО «Альпина Паблишер», 2014
* * *
    Посвящаю эту книгу моей семье, которой благодарен за любовь и терпение, и России, изменившей мою жизнь

Предисловие к русскому изданию

    Читателю, который приобрел эту книгу, повезло трижды. Во-первых, он сделал выгодное капиталовложение. Несомненно, книга станет раритетной – этот небольшой тираж быстро раскупят, а ее переиздание представляется мне маловероятным. Во-вторых, читатель познакомится с искренним и отважным человеком. Автор пишет о России. Если верить ему, наша страна имеет непредсказуемое прошлое (таков парадокс) и трудноопределимое будущее, особенно в связи с начинающимся геополитическим переделом мира. Не много людей в мире и в России брали на себя смелость отразить в одной работе 1150-летнюю историю нашей государственности во всех ее формах и проявлениях. Среди отечественных исследователей таких было всего четверо – Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев, В. О. Ключевский и М. Н. Покровский, после которого почти сто лет не находилось героя, готового в одиночку повторить эту попытку.
    Если великолепный роман «Сто лет одиночества» был написан блестящим Маркесом, то труд под условным названием «Сто лет без единой истории» еще ждет своего автора. Правда, о подобном намерении недавно заявил российский литератор Борис Акунин, который даже выпустил первую книгу. Однако это взгляд писателя, в то время как для более весомого результата желательно быть историком, политологом и философом в одном лице. Добавлю, что если говорить об иностранных претендентах на эту роль, то здесь явно не годятся профессиональные советологи, которые нередко грешат предвзятым отношением к России. Возникает вопрос: как говаривал один из героев сказки А. С. Пушкина, «а где мне взять работника такого, не слишком дорогого?».
    Наш автор не историк, не философ и тем более не советолог. Арно Леклерк – профессиональный финансист, банкир и управленец (пользуясь современной классификацией – топ-менеджер). Я полностью согласен с Эриком Хосли, автором предисловия к французскому изданию книги, что именно в этом состоит одно из ее главных преимуществ. Однако не менее важно, что автор чувствует личную сопричастность к истории России и к ее будущему. Ведь он прибывает в Москву в самый важный момент ее истории после второй русской революции 1917 года – на третий день после августовского путча 1991 года, чтобы остаться в столице на долгие годы. Как пишет о себе автор, ему 24 года, и он столь же часто общается с Анатолием Собчаком, молодыми депутатами-реформаторами, сколь и с представителями старого режима.
    Тогда именно в качестве «представителя старого режима» я и познакомился с автором. В то время в Москву устремился мощный поток людей с Запада – это были бизнесмены, исследователи и просто искатели приключений из Европы и Америки. Особое место среди них занимали французы. Веселые, общительные, искрившиеся идеями и испытывавшие неподдельные интерес и симпатию к России. Я хорошо помню многих из них. Виконт Пьер-Гийом д’Эрбес, специалист по пенсионным реформам, – колоритный аристократ, колесивший по российским регионам и бывшим республикам в попытке внедрить негосударственные пенсионные фонды. Матье Торез (кстати, внук главного французского коммуниста Мориса Тореза) – талантливый телепродюсер, ставший впоследствии финансистом в Цюрихе. Один из первых французских риелторов в Москве Арно Бенуа, до сих пор живущий в нашей столице. Было немало и других замечательных французов, молодых и не очень. Всех их объединяла романтика, желание помочь России освоиться в рыночных условиях, вернуться к свободе и демократии, которые тогда казались им близкими.
    Не все мечты сбылись. Автор не только пишет о причинах неудач самой России, но и распределяет ответственность на обе стороны. Об этом довольно ярко свидетельствует, например, оценка тех последствий, которые принесла стране «шоковая терапия» по западным моделям. В официальном анализе событий 1990-х годов Леклерк не только хронограф, но и исследователь. И здесь он, безусловно, вносит вклад в процесс накопления гуманитарного знания.
    Уместно вспомнить хрестоматийные слова Фета про «умом Россию не понять». Действительно, в нашей истории немало явлений, которые нелегко осмыслить, взирая на них с Елисейских полей. Приведу в этом отношении пример не слишком масштабный для данной темы, но близкий мне в силу недавней профессиональной деятельности. В занимающей 1/7 мировой суши России проживает 193 народа, которые говорят на 239 языках, наречиях и диалектах. Для сравнения: на одну страну Европы в среднем приходится чуть более 9 языков. Поэтому очевидно, что Европейская хартия по защите региональных и миноритарных языков, о ратификации которой много лет дискутируют Совет Министров ЕС и правительство РФ, вряд ли может в полной мере соответствовать российским задачам просто в силу разницы масштабов.
    Арно Леклерк рассматривает Россию прежде всего как евразийскую державу. Его книга охватывает всю долгую российскую историю, от индоевропейцев и славян до событий последних двадцати лет. И в этом случае он интерпретатор, солидаризующийся с определенными авторами и историческими школами. Конечно, есть и другие взгляды и оценки на давние и недавние исторические факты и тенденции будущего развития. В частности, можно было бы подробнее проанализировать короткий период премьерства С. В. Степашина, события которого (и в частности, Вторая чеченская война) повлияли на выбор дальнейшей парадигмы развития страны. Излишне категорична позиция автора, на мой взгляд, о неизбежности противоречий между Россией и державами, участвующими в мировом американском проекте. Мир идет к многополярности, к тому же противоречия не исключают партнерства.
    И наконец, в-третьих. Книга написана с позиции уважения и объективности к исследуемым территориям и явлениям. В этом смысле она помогает российскому читателю посмотреть на свою историю со стороны непредвзятого европейского наблюдателя и позволяет под новым углом взглянуть на место и роль нашей страны в развивающемся глобальном мире.
Владимир Зорин,
доктор политических наук, заместитель директора Института этнологии и антропологии РАН, министр по делам национальностей Российской Федерации в 2001–2004 гг.

Предисловие к французскому изданию. Россия: в медленном темпе

    Будучи профессиональным финансистом, банкиром и управленцем, Арно Леклерк окунулся в самую гущу происходивших в России событий. Он много лет путешествовал по стране, встречался с людьми, принимающими решения и занимающими важные должности, наблюдал за быстро меняющимся обществом. Вопросами, которые он ставит перед собой, сегодня задается подавляющее большинство работающих в России иностранных аналитиков, дипломатов и бизнесменов, пришедших к выводу, что шаблоны мышления, применяемые на Западе, часто оказываются бесполезными для осознания процессов, происходящих в российском обществе, и решений, принимаемых его нынешними руководителями. Помимо прочего, перед нами – наблюдения человека любопытного и заинтригованного бессилием средств массовой информации в отношении нынешней России, СМИ, демонстрирующих явную раздраженность возникающими погрешностями и необходимостью играть по определенным правилам.
    Отстаиваемые и аргументируемые в книге положения являются ответами Арно Леклерка на многие актуальные вопросы. Его объемный труд основан на убеждении, что именно медленный темп развития страны и ее многовековая история являются главными ключами к пониманию сути российской геополитики и ее современных особенностей.
    Как оценить весь комплекс проблем, имеющихся сегодня в Чечне, Дагестане или соседней Грузии, не принимая во внимание невероятно долгую (самую длительную из всех, которые вела Россия) Кавказскую войну, наложившую отпечаток на всю российскую историю XIX века? Как понять причины острых столкновений в Средней Азии, не учитывая Большую игру, которая велась на протяжении столетия между Россией и ее соперником – Британской империей, наиболее могущественной в то время западной державой?
    Крупнейшие задачи российской геополитики должны рассматриваться в контексте сложных исторических тенденций, которые все еще оказывают влияние на решения нынешних лидеров страны. Блокирование Черного моря державами, не имеющими к нему прямого выхода, статус Крыма и даже выбор Украины в качестве союзника Запада звучат иногда болезненным эхом в коллективной памяти людей, населяющих Россию. Не менее ощутима неосознанная, но сильная связь россиян с православными народами Балкан. И когда российское правительство в Кремле решает развивать великий Северный морской путь, проходящий вдоль берегов Евразии по арктическим морям, оно идет, во-первых, по стопам влиятельных русских купцов, в XIX веке искавших морскую дорогу, которая открыла бы для них европейские и азиатские рынки, а во-вторых, по стопам Сталина, проложившего в Арктике эту дорогу по воде и воздуху – дорогу, ставшую одним из наиболее значимых символов его режима, свидетельством стремления к экспансии. Мы сможем лучше понять жесткое и иногда даже яростное сопротивление российской власти планам создания натовского «противоракетного щита», если вспомним, что как руководящие круги, так и население СССР с момента возникновения Союза до самого его распада чувствовали себя находящимися «в осаде». В памяти страны, хлебнувшей горя в XX столетии, еще свежи отголоски вражеских нашествий, не исчезло еще ощущение, что неприятель стоит у ворот.
    История нелинейна, и события прошлого придают смысл настоящему; недостаточно просто обозначить пунктиром вектор будущего развития. Задача исследователя – постоянно отграничивать правила от исключений, глобальные перемены от простых, хоть и причудливых изгибов пути. Прослеживая основные направления российской геополитики, Арно Леклерк выделяет те из них, которые способствуют восприятию себя России как евразийской державы. По мнению автора, роль шарнира между двумя частями света – Европой и Азией – является фактором, позволяющим российскому государству вновь претендовать на статус мирового гиганта. И в этом случае историческая ретроспектива также позволяет глубже понять смысл происходящих сегодня в России перемен. После двух десятилетий забвения со стороны политической и экономической российской элиты азиатская часть России, к которой относятся Западная и Восточная Сибирь и Дальний Восток, вновь возвращается в игру. Начиная масштабное строительство, Россия хочет превратить свой тихоокеанский аванпост Владивосток в маленький Сан-Франциско. Там строится поражающий воображение мост через бухту и университет, в котором намерены исследовать новые технологии и возможности сотрудничества с японскими, китайскими и корейскими соседями. Сибирь становится регионом, требующим гигантских капиталовложений, направленных на развитие инфраструктуры и улучшение демографической ситуации. Леклерк анализирует в книге проекты строительства газо– и нефтепроводов, вызвавшие рост инвестиций и разведку сырьевых месторождений и призванные обеспечить развивающиеся рынки Азии необходимым объемом энергоносителей.
    Стремление закрепиться на берегах Тихого океана сопровождается постоянными спорами в правящих кругах о реальном или предполагаемом упадке «старой Европы», ее институтов, иногда даже о кризисе ее ценностей. Если в 1990-е гг. ослабленная и униженная Россия искала спасения исключительно в укреплении своих отношений с Европой, то сегодня она сомневается в их насущной необходимости. Действительно, стоит ли принимать в расчет близкую к закату западную часть континента, когда всеми своими огнями уже засиял Восток? Не более ли интересна китайская модель, представляющая собой смесь государственного авторитаризма и рыночной экономики, чем, например, Евросоюз, переживающий кризис своего существования? Эти вопросы, также рассматриваемые Арно Леклерком, – предмет активных дискуссий в Москве. Поворот в сторону Востока, оценка значимости азиатской составляющей и развитие Сибири как приоритетное направление внутренней политики имеют долгую историю. Уже в XIX столетии дворяне и сибирские интеллигенты, очарованные калифорнийским чудом, мечтали об автономном и процветающем русском «Дальнем Востоке», который стал бы аналогом находящейся по другую сторону Тихого океана Калифорнии. Причем большинство аргументов, которые Николай Муравьев-Амурский приводил, когда убеждал санкт-петербургские власти предоставить ему необходимые для покорения русского Дальнего Востока средства, сохраняют актуальность до сих пор. Китайская угроза, необходимость торговых отношений с Японией, уязвимость восточных рубежей России в свете экономических претензий ведущих мировых держав того времени, практически неисчерпаемый потенциал Сибири – вот вопросы, бурно обсуждавшиеся в середине XIX века. Геополитическая, экономическая или военная сторона дискуссий не замедлила перейти в более глубокий спор о евразийской природе России. Может ли российская держава претендовать на то, чтобы называться азиатской страной? Пристало ли этому развитому и упрочившему свое положение в Европе государству стремиться в противоположную часть света? Является ли Россия чем-то большим, нежели просто колониальной страной, расположенной на границе с Китаем? И надо ли ей продолжать попытки самоидентификации, базирующейся не только на православных традициях, русско-украинской культуре (украинцы составляли значительную часть переселенцев на Дальний Восток), но и, помимо этого, на китайском, маньчжурском и корейском влиянии и, более того, на влиянии буддизма? Что в целом представляет собой дальневосточная Россия – часть приглашенной в Азию Европы или самоценную надежду Евразии?
    Эти споры притихли после поражения России в войне с Японией, а затем из-за хаоса, сопровождавшего Первую мировую и Гражданскую войны. Сегодня выясняется, что перерыв был временным, и Арно Леклерк, принимая в расчет оба – европейское и азиатское – измерения России, анализирует потенциал и риски, связанные с этой двойственностью, помогая нам постичь вновь открывающуюся перспективу. Объединив историю и геополитику в подзаголовке своей книги, он добивается необходимой глубины исследования в свете актуализации основных тенденций.
Эрик Хосли,
швейцарский журналист, специалист по истории современного Кавказа

Введение. От советского краха к российскому ренессансу

    В 1989–1991 гг. Россия вместе со столь же быстрым, сколь и неожиданным распадом советской системы пережила череду исторических и геополитических потрясений, положивших начало периоду хаоса, во время которого экономический и социальный кризис сопровождался потерей могущества и влияния. Всего несколькими годами ранее представить себе нечто подобное было невозможно: казалось, ядерный паритет надолго гарантирует стабильность биполярного мира, возникшего по окончании Второй мировой войны. Даже «диагнозы» Амальрика, Сахарова или Солженицына не являлись для западного сознания свидетельством неизбежного конца режима, порожденного Октябрьской революцией, а также геополитического блока, образованного Сталиным после победы над гитлеровской Германией. Несмотря на соблазны вроде обещанного советской пропагандой «светлого завтра», которыми искушали некоторую часть населения «свободного мира», разоблачение преступлений Сталина и откровения Солженицына о масштабах гулаговских лагерей развеяли прежние иллюзии, однако бытовало мнение о неуязвимости империи благодаря ее индустриальной и военной мощи.
    В начале 1980-х гг. советское могущество действительно представлялось достигшим своего апогея. СССР добился от Запада «разрядки», признания европейских границ, ставших наследием Второй мировой войны. Хельсинкские соглашения 1975 г. воспринимались некоторыми как договор между слабоумными, в котором определенные уступки были сделаны одной-единственной европейской стране, однако тот факт, что Соединенные Штаты переживали тогда упадок и были ослаблены в результате поражения во Вьетнаме и уотергейтского скандала, казалось, не оставлял другого выхода. СССР обладал большими возможностями извлечь выгоду из западных кредитов и развивать торговые отношения со странами враждебного блока. Советский Союз согласился выполнять обязательства по соблюдению прав человека, а также по обеспечению свободы передвижения и слова, предусмотренной «третьей корзиной» Хельсинкских соглашений, однако нам известны реальные рамки, которыми ограничивалась реализация данной программы. В период ядерного паритета, установившегося благодаря заключению договора ОСВ-1 между Ричардом Никсоном и Леонидом Брежневым, исчезли последние сомнения в существовании биполярного мира, который возник во время холодной войны. Параллельно с этим СССР прилагал огромные усилия, наращивая обычные вооружения, и продолжал серьезно давить этим на Западную Европу, представляя для нее реальную угрозу. В это время Варшавский договор обладал благоприятным соотношением сил – три к одному по численности сухопутных войск и наземных вооружений, если сравнивать с армиями стран – членов НАТО; Раймон Арон назвал сложившуюся ситуацию невозможной, считая «почти невероятным» установление длительного перемирия между двумя лагерями. Наиболее характерная и яркая черта данного периода – это, несомненно, появление у СССР, и у Леонида Брежнева в частности, новых амбиций «планетарного» масштаба. Казалось, что союз с Кубой, возникший во время Карибского кризиса, и с Северным Вьетнамом, заключенный в годы войны (когда стало ясно, что американцы поддерживают южновьетнамское государство, появившееся в результате «Женевского раздела» – Женевской конференции 1954 г. о демаркационной линии по 17-й параллели), открывает исключительно благоприятные перспективы. При этом можно было наблюдать, как СССР из-за Анвара Садата «потерял» Египет, несмотря на то что продолжал поддерживать тесные отношения с националистическими арабскими режимами – иракским, сирийским и алжирским. Советская мощь, которой отныне, правда, приходилось считаться с враждебно настроенным, но все еще коммунистическим Китаем, действительно отождествлялась с огромным, притягивающим взгляд территориальным пространством, раскинувшимся от Германской Демократической Республики и Чехословакии до берегов Тихого океана. Военно-морские силы, возглавляемые адмиралом Горшковым, теперь имели возможность проникать намного дальше, чем прежде. Развитие в СССР подводного флота – это считалось приоритетной задачей – позволяло Советскому Союзу в случае конфликта в Европе оказаться в Северной Атлантике, а кроме того, действовать в зонах, ранее свободных от какого бы то ни было советского присутствия. То же самое – и в Индийском океане, что открывало невиданные ранее перспективы для проведения операций в Восточной Африке: это продемонстрировала революция в Эфиопии, переворот под руководством Сиада Барре в Сомали и события в Южном Йемене. Нечто подобное произошло и на юге Африки, где стремительная, сопровождавшаяся междоусобицами деколонизация необъятных территорий, де-юре все еще принадлежавших Португалии, – Анголы и Мозамбика – открыла простор для совместного вмешательства советских и кубинских военных, приглашенных на службу местными революционными движениями, в частности ангольским. Вместе с тем советское присутствие в Индийском океане представляло угрозу маршрутам движения нефтяных танкеров, отныне вынужденных плыть мимо мыса Доброй Надежды. Новое охлаждение международных отношений, наступившее во второй половине 1970-х гг., казалось, должно было надолго гарантировать стабильность СССР, утратившему почти весь свой ореол «освободителя». Советский Союз тогда проигрывал идеологическую битву с Западом, но располагал невиданной дотоле мощью, из-за которой философ Корнелиус Касториадис охарактеризовал его как «стратократию». За придуманный им термин «бронекоммунизм» его раскритиковали противники, считавшие, что теперь СССР никому не должен обещать никакого освобождения, столь ожидаемого многими после Октябрьской революции, и построения «государства рабочих». Подобную эволюцию четко сформулировал Эдгар Морен в своем эссе «О природе СССР: Тоталитарный комплекс и новая империя». Уверенные в собственных силах, советские руководители тогда могли развернуть ракеты СС-20, представлявшие особую угрозу для Западной Европы, чтобы добиться распада Атлантического альянса, поскольку Соединенные Штаты, по меткому выражению Генри Киссинджера, не были готовы «рисковать Нью-Йорком или Хьюстоном ради спасения Гамбурга». Не колеблясь, лидеры СССР во имя «защиты нерушимых завоеваний социализма» в декабре 1979 г. ввязались в афганскую авантюру, хотя казалось, что установившийся в 1978 г. в Кабуле коммунистический режим сможет выстоять; и это привело к конфликту с непредсказуемыми последствиями.
    Тупиковая ситуация в Афганистане, исчерпанные ресурсы российской геронтократии, невозможность перехода к массовому обществу потребления и стремление народов Восточной Европы к свободе заставили искать новые решения. Михаил Горбачев не смог воплотить в жизнь реформы, считавшиеся необходимыми для выживания советской системы, которая находилась «на последнем издыхании», отставала от Запада в области производства и инноваций и была неспособна противостоять неизбежным переменам. Семь десятилетий коммунизма завершаются почти полным провалом, несмотря на победу в 1945-м и успехи, достигнутые в освоении космоса на рубеже 1960-х гг. Результаты оказываются плачевными. В конце XX века – наследника «Великого века» России – страна остается в плену идеологической системы, оторванной от реальности и стремящейся создать «нового человека», что препятствует реализации ее мощного потенциала.
    События 1991 г., абсолютно непредсказуемые – если учитывать особенности развития страны – еще несколькими годами ранее, создали в новом российском государстве катастрофическую ситуацию, при которой резкое сокращение производства сочеталось с быстрым обнищанием большинства населения. К этому добавился распад военно-промышленного комплекса, казавшегося теперь слишком громоздким в новом геополитическом контексте, порожденном окончанием холодной войны. Масштабы внутреннего кризиса совпали для российской власти с невиданным политическим коллапсом. Пятнадцать независимых республик пришли на смену развалившемуся Советскому Союзу, хотя Российская Федерация со своей площадью в 17 млн кв. км, самое большое государство в мире, все еще существовала. Европейские, кавказские и среднеазиатские окраины того, что прежде было царской, а затем советской империей, оказались потерянными спустя два года после утраты восточноевропейского щита, установленного Сталиным по окончании Второй мировой войны.
    В течение 1980-х гг., когда начало десятилетия, казалось, явило миру убедительные свидетельства непоколебимости советской власти, обозначились первые признаки будущего упадка. С декабря 1979 г., когда НАТО объявляет о развертывании в Западной Европе «першингов» и американских крылатых ракет в ответ на аналогичное размещение советских СС-20, начинается европейский ракетный кризис, завершившийся в итоге проигрышем Москвы. В июле 1980 г. вслед за Соединенными Штатами пятьдесят шесть западных стран отказываются участвовать в проводимых в Москве Олимпийских играх в знак протеста против советского вторжения в Афганистан в декабре 1979 г. В том же году популярность польского движения «Солидарность» демонстрирует западным рабочим, соблазненным коммунистической моделью, суровую реальность «народной демократии». Когда в ноябре 1982 г. умирает Леонид Брежнев, его преемником становится пожилой шеф КГБ Юрий Андропов. Он представляет другое поколение управленцев и соответствует различным пожеланиям тех, кто прежде находился на вершине советской власти. Зная о слабости системы, вынужденной бороться с коррупцией, и сознавая, что для обеспечения устойчивого положения Советскому Союзу необходима модернизация, Андропов мог бы стать инициатором реформ, необходимых, чтобы догнать США. В то же самое время, в марте 1983 г., президент Рональд Рейган дает старт проекту Стратегической оборонной инициативы (СОИ), направленному на создание «космического щита», способного полностью нарушить паритет, установившийся между двумя «великанами» в 1960-х гг. В феврале 1984 г. смерть Андропова дает возможность старой партийной гвардии, напуганной объявленными реформами, протолкнуть на пост генсека Константина Черненко, который вскоре тоже умирает. СССР переживает период неопределенности в отношении верховной власти, будучи при этом по-прежнему вовлеченным в Афганскую войну, ставшую, кажется, вечной, и потерпев поражение во время европейского ракетного кризиса. Тогда же Рональд Рейган, триумфально переизбранный в ноябре 1984 г., полностью берет на себя ответственность за «возвращение Америки», объявленное в рамках его кампании 1980 г., осуждает «Империю зла» и обеспечивает активную поддержку афганским моджахедам, называемым «борцами за свободу». Приход к власти Михаила Горбачева в марте 1985 г. знаменует собой начало реформ, поскольку новый Генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии, как ранее Андропов, понимает слабость системы. Чтобы укрепить ее, он решается прекратить слишком затратное противостояние с западным лагерем, дабы иметь возможность сосредоточиться на модернизации СССР и обеспечить населению широкий доступ к товарам народного потребления. Затем события уже сами направляли его: чернобыльская ядерная катастрофа в апреле 1986 г. показывает всему миру серьезнейшие недостатки советской системы; в декабре 1987 г. Михаил Горбачев и Рональд Рейган подписывают Вашингтонский договор о ликвидации ракет средней и малой дальности; в апреле 1988 г. в Женеве достигнуто соглашение о выводе советских войск из Афганистана. Наконец, события лета 1989 г. – стремительное развитие ситуации в Польше, разрушение «железного занавеса» на австрийско-венгерской границе – становятся подобны расползающемуся масляному пятну и в ноябре того же года приводят к падению Берлинской стены, с 1961 г. являвшейся символом разделения Германии и Европы. Отказавшись от восточноевропейского щита, сохранение которого становилось все более сложным, и согласившись на объединение Германии, Советский Союз подтверждает свои намерения, решаясь летом 1991 г. на аннулирование Варшавского пакта и роспуск СЭВ (Совета экономической взаимопомощи), связывавшего бывшие «народные демократии» Восточной Европы.
    Михаил Горбачев, однако, не смог управлять процессами и изменениями, порожденными перестройкой. Столкнувшись с бременем, унаследованным от прежней системы, и с национальными движениями за независимость, возникшими на Кавказе, в странах Балтии, а затем и на Украине, он быстро отстал от событий, а провалившаяся попытка государственного переворота «консерваторов», предпринятая в период с 19 по 21 августа 1991 г. в Москве, решила его судьбу и участь Советского Союза. Автор книги прибывает в Москву на третий день путча, оказавшись в атмосфере «лихорадки» и эйфории. Ему 24 года, и он столь же часто общается с Анатолием Собчаком и молодыми депутатами-реформаторами, сколь и со старыми представителями режима. Например, с президентом Союза архитекторов СССР, оставившим москвичам на память о себе здание Академии наук на площади Гагарина – возможно, замечательный образец торжества человеческого разума и одновременно наказ молодым архитекторам, «как не надо строить». Начиная с 8 декабря Борис Ельцин, избранный в июне того же года президентом Российской Федерации, вместе с украинским и белорусским коллегами решается создать Содружество Независимых Государств (СНГ). Это становится прелюдией к официальному «финалу» СССР, провозглашенному через несколько дней. Опираясь на премьер-министра, реформатора Егора Гайдара, Борис Ельцин начинает полную перестройку экономики, наметившуюся в связи с присоединением России к Международному валютному фонду и Всемирному банку, принимая закон о приватизации государственных предприятий и начале реформ, направленных на либерализацию экономики. В эту эпоху автор сталкивается с первым свидетельством разницы восприятия сложившихся реалий в Европе и в России. Будучи уполномоченным совместного французско-российского предприятия, занимавшегося недвижимостью, автор добивается аудиенции в Белом доме у Олега Лобова, приближенного Ельцина и в то время председателя Совета Министров. Тот молодой человек смог добиться своего и получить от Российской Федерации гарантийное письмо на сумму в 200 млн долларов, соответствующую размеру инвестиций российской стороны. По возвращении в Париж автор рассчитывает на триумф: заручиться в столь юном возрасте гарантиями от правительства России! К несчастью, ни один французский банк не согласился засчитать визу российской стороны стоимостью 200 млн долларов, и проект так никогда и не был реализован. Сегодня это кажется невероятным. По крайней мере в финансовом отношении имидж России теперь значительно улучшается. В марте 1992 г. Чечня и Татарстан заявляют о желании стать независимыми, отказавшись подписывать договор, определяющий взаимоотношения между Москвой и регионами – республиками, образующими новую Российскую Федерацию. В конце 1992 г. Егор Гайдар, сторонник быстрой либерализации экономики, заменен на Виктора Черномырдина, и хотя в апреле 1993 г. 58 % избирателей в ходе референдума выражают доверие политике Бориса Ельцина, в июне наступает финансовый коллапс, сопровождающийся катастрофическим падением курса рубля. Роспуск парламента, предпринятый президентом в сентябре, становится началом острейшего кризиса, поскольку парламентарии голосуют за отставку Бориса Ельцина, который в ответ применяет против оппонентов силу. По ряду причин автор станет непосредственным свидетелем этого драматического московского эпизода, с того самого момента, когда во время демонстраций начала ясно проявляться эскалация насилия, до шквала очередей из «калашниковых», выпущенных во время штурма Белого дома, в результате чего погибли почти сто пятьдесят человек. В декабре россияне одновременно с выборами в Федеральное Собрание не одобряют «президентскую» конституцию, которую предлагает им Борис Ельцин. Несмотря на крах рубля, начало в 1994 г. Первой чеченской войны и огромнейшие долги, на погашение которых Россия вынуждена была согласиться, в июле 1996 г. Ельцин переизбран 53,8 % голосов за несколько недель до прекращения войны в Чечне. На фоне резко ухудшающегося экономического и социального положения и в то самое время, когда в июле 1998 г. МВФ соглашается предоставить России новый кредит в размере 23 млрд долларов, 17 августа Россия объявляет дефолт по своим долгам. Несколькими месяцами ранее автор возвращается в Москву развивать бизнес и находит страну погруженной в беспрецедентный финансовый кризис. Он видит крайний эгоцентризм крупных банков и международных финансовых институтов, равно как и хищнические амбиции некоторых олигархов, растущие одновременно с обнищанием населения. 21 сентября премьер-министром становится Евгений Примаков, который порывает с политикой, проводимой с 1992 г. и приведшей страну к краху, а также поставившей ее в неуклонно растущую зависимость от кредиторов. 1999-й год приносит решающие перемены. 9 августа Борис Ельцин назначает шефа бывшего КГБ (с 1998 г. – ФСБ) Владимира Путина исполняющим обязанности премьер-министра. В течение последующих месяцев серия терактов, произошедших в России и на Северном Кавказе, приводит к началу Второй чеченской войны, заканчивающейся взятием Грозного российскими войсками. 19 декабря избирательный блок во главе с Владимиром Путиным побеждает на выборах, и весьма символично, что на заре 2000-х гг. его лидер становится исполняющим обязанности президента. 26 марта 2000 г. в результате президентских выборов, набрав 53 % голосов, он утвержден в этой должности.
    «Шоковая терапия», прописанная «больному» экономистами-либералами, вдохновленными западными моделями, разграбление национальных богатств, организованное некоторыми российскими олигархами – порождением предыдущей системы, рост коррупции, обозначившийся еще в советскую эпоху, и разлад, вызванный обособленностью регионов, – все это вкупе становится факторами, которые приводят Россию к упадку. Отныне она неспособна поддерживать свой статус мощной ядерной державы и постоянного члена Совета Безопасности. В этот момент Соединенные Штаты начинают расширение НАТО на восток Европы, тогда как Збигнев Бжезинский, вдохновитель американской внешней политики, призывает вернуться – после успехов «по сдерживанию», достигнутых в результате холодной войны, – к roll back[1] российского могущества. Нужно дождаться конца 1990-х гг., чтобы увидеть первую реакцию России, проявившуюся в назначении на пост премьер-министра Евгения Примакова, а затем в приходе Владимира Путина. Победа во Второй чеченской войне, восстановление «вертикали власти», реставрация влияния центра в регионах, «сокрушение» нескольких олигархов и вознаграждение себя взятием под контроль газового гиганта «Газпрома» стали признаками новой политики власти, появления новой управленческой команды, преодоления гибельных тенденций, обозначившихся в начале 1990-х.
    В мае 2000 г. для обуздания центробежных сил президент Путин делит страну на федеральные округа, руководство которыми возложено на ответственных лиц, назначаемых центральной властью. В июне один из доверенных президента, Дмитрий Медведев, становится главой совета директоров «Газпрома», основным акционером которого является государство. В апреле 2001 г. телеканал НТВ переходит под контроль людей, приближенных к Кремлю, а в следующем году то же самое происходит с ТВ-6, собственностью олигарха Бориса Березовского. В октябре 2003 г. олигарх Михаил Ходорковский, контро– лирующий нефтяной холдинг «ЮКОС», арестован в момент переговоров о продаже части бизнеса одной из американских фирм. Осуществив подобное начинание, Владимир Путин получает доверие электората и, будучи переизбранным 71,2 % голосов, вновь становится во главе государства в марте 2004 г. В декабре следующего года конституционная реформа укрепляет президентскую власть. В июле 2006 г. саммит «Большой восьмерки» в Санкт-Петербурге посвящен возвращению России в клуб великих держав.
    Рост цен на нефть и трудности, с которыми столкнулись Соединенные Штаты в Ираке и Афганистане, способствуют подобному возвращению России, вновь обретающей свободу инициативы и возможность действовать, которой она была лишена в течение предыдущего десятилетия. Успехи в бывшей советской Средней Азии, провал украинской «оранжевой революции» и победа над Грузией летом 2008 г. свидетельствуют о масштабах происходящих перемен. Эти результаты были достигнуты благодаря тому, что Россия выполнила несколько условий, необходимых для подобного перелома. Она по-новому сформулировала смысл национальной идеи, свободной от советского наследия, стала восстанавливать экономическую мощь, способную быстро упрочить позиции власти, и, наконец, начала проводить внешнюю политику, направленную, в частности, на ближнее зарубежье и позволяющую восстановить престиж и влияние России, отныне снова воспринимаемой в качестве одного из важнейших компонентов формирующегося многополярного мира.
    Конец Советской империи и образование огромных территорий, на которых проживают самые разные народы, поставили вопрос о самобытности новой Российской Федерации, родившейся в результате событий 1991 г. На 80 % состоящее из русских, население нового государства включало в себя и различные меньшинства: финно-угорские, сибирские, но главное – тюркские и кавказские народы, издавна проживающие в Поволжье и на Северном Кавказе. Интеграция этих меньшинств, зачастую исповедующих ислам и, в незначительной степени, буддизм, помешала сделать выбор в пользу «русского» как эксклюзивного этнического определения, предпочесть одну-единственную национальность остальным. Новое государство постаралось учесть многообразие страны – существование автономных республик, оставшихся в наследство от советской эпохи, зачастую действительно населенных преимущественно русскими, – при этом официально признав исторически взаимосвязанные религиозные традиции: православие, ислам, иудаизм и буддизм. Русский язык и кириллический алфавит, лежащий в его основе, представляются такими же знаковыми маркерами идентичности, такой же характеристикой, как lingua franca[2] в новых независимых государствах, и, в частности в Средней Азии, становятся свидетельством явного российского влияния.
    Новая Россия, полностью вернувшая православной традиции ее былое значение, вырабатывает и свои собственные взгляды на историю, особенно в плане того, что касается, с одной стороны, взаимоотношений с Европой, а с другой – с востоком, его степями и бескрайними сибирскими просторами. За минувшие века сравнение с Европой стало важным аспектом споров о предназначении России, начиная с шагов, осуществленных Петром Великим, решившим развернуть свою империю на Запад и тем самым обеспечить ее модернизацию. В ряде случаев именно двигаясь по «блистательному кратчайшему пути» страна пыталась закрепиться в Европе в период, начавшийся реформами Александра II и завершившийся выработкой советской модели, идеологическая суть которой, конечно, заключалась в противопоставлении себя Европе, но тем не менее сама модель оказалась прямым порождением европейской культуры. Однако трудности континентальной страны и реалии «евразийской державы» (как и споры западников со славянофилами, чье эхо докатилось до нас благодаря Сахарову и Солженицыну) способствовали выработке особого самосознания, специфической «самопрезентации» России в мире и пониманию возложенной на нее цивилизационной миссии.
    Стоит подчеркнуть – учитывая долгий период изучения истории через призму современной геополитики, – что каждый раз, когда Россия стремилась быть просто европейской державой, она испытывала разочарования и теряла свои позиции как сильное государство, способное управлять судьбами мира. Напротив, всегда, когда ей удавалось обрести равновесие между Европой и Азией, Россия оказывалась на пике своего могущества. Новой России по замыслу Владимира Путина предназначено стать великой евразийской Россией, способной играть мировую роль.
    Выработка новых принципов государственной идентичности посредством установления связей между историческими периодами, соответствующими тому, что принято называть «царской Россией» и «Россией советской», когда даже само название «Россия» исчезает из официального наименования империи, становится необходимым условием пробуждения «национального» самосознания и разработки общего проекта, способного дать россиянам уверенность в завтрашнем дне. Это был вызов, которому новое российское государство попыталось соответствовать с разной долей успеха, поскольку, если пробуждение самосознания, кажется, сегодня происходит, то показатели рождаемости и тревожные демографические перспективы демонстрируют, насколько существенно эти факторы ограничивают духовный подъем.
    Стараясь обрести былой вес на международной арене, Россия Владимира Путина также нуждается в восстановлении своей экономической мощи, учитывая размах строительства, особенно в области коммуникаций, где необходимы огромные усилия по освоению необъятных просторов страны и полноценному использованию ее огромного потенциала. Обилие энергетических ресурсов и запасов промышленного сырья, очевидно, остается главным козырем, однако стране все еще не хватает технологических инноваций, которые во многом могли бы стать результатом сотрудничества с иностранными государствами, как это имело место в начале XX в. У России есть шансы вновь превратиться в великую сельскохозяйственную державу, экспортера, каким она являлась до 1914 г. Страна также предпринимает усилия по освоению и модернизации некоторых промышленных секторов, которые кажутся необходимым условием для обретения независимости и конкурентоспособности в данной области. Все это одновременно требует пересмотра географии основных промышленных районов, образованных в советскую эпоху. Прилагаемые на протяжении десятка лет усилия, направленные на достижение этих целей, должны дать свои плоды к началу 2020-х гг. Наконец, для полноты картины: возрождение России, равным образом обозначившееся на международной арене, особенно в ближнем зарубежье, соответствующем окраинам бывшего СССР, является примером несомненного успеха, достигнутого в первом десятилетии нового века, ставшего свидетелем краха американских попыток «подавить» российскую державу всевозможными евразийскими rimland[3].
    Именно выполнение этих различных условий Владимиром Путиным, Дмитрием Медведевым и политической элитой, мобилизованной в рамках нового проекта, сделало возможным возвращение России в качестве великой державы, которое мир наблюдает на протяжении последнего десятилетия.
    Мы хотели в своей книге обосновать то, что интуитивно ощущалось нами начиная с 1991 г., в эпоху постсоветского распада: то, что Россия, несмотря на все пессимистические предсказания недавнего времени[4], сможет добиться геополитического возрождения и на этом пути неизбежно вступит в противоречия с Соединенными Штатами Америки и державами, участвующими в мировом американском проекте.

Часть первая
Долгая российская история: от балансирования между Европой и Азией к мировой евразийской империи

Глава 1
Европейский тропизм

1. Индоевропейцы и славяне

    События, которые привели к гибели СССР, немедленно заставили задуматься о том, кто такие россияне, ибо само это понятие на протяжении семидесяти лет методично вытеснялось новым термином «советский народ», порожденным Октябрьской революцией и идеями «строительства социализма». В 1991 г. стоял даже вопрос о переименовании нового Российского государства. Как уточняет Жан Радвани[5], «…использование терминов “русский/российский/россиянин”, но переводимых обычно одним словом – russe, показывает, насколько сложно русским, составляющим почти 80 % всего населения, пересмотреть свою роль в отношениях с этническими меньшинствами. Место последних в пространственной организации страны как нового многонационального государства (в Конституции используется именно этот термин – “многонациональное население России”) остается деликатным вопросом». Любые коллективные поиски своей самобытности – это наследие Истории, оно формируется на протяжении долгого времени, в течение которого смешиваются различные этнические компоненты (в случае Российского государства этот период длился более тысячи лет, если выбрать точкой отсчета крещение Киевской Руси), разная память этносов и общая культура. Противоречия, ставшие следствием сложившейся ситуации, возникают между преобладающим русским большинством, к которому следует добавить небольшие финно-угорские и сибирские народы на северных и восточных границах, и тюркскими народами, издавна живущими с ними бок о бок. Пробуждение самосознания у тюркских народов по-прежнему остается реальностью и порождает идеи исламского возрождения, на протяжении последних тридцати лет являющегося доминирующим феноменом.


    Некоторые сторонники евразийской идеологии – вспомним об эмоциональности стихов Александра Блока – считают, что у России «скифские» корни[6], но это отсылка скорее к поэзии и археологии, чем к реальной истории народов современной России. Находившиеся под влиянием скифов, сарматов и аланов Великие степи, простирающиеся к северу от Черного моря, стали колыбелью культуры этих древних индоевропейских групп племен, о которых мы знаем благодаря Геродоту и сокровищам, раскопанным в курганах и многочисленных погребальных холмах на территории Украины и Крыма. Основной след, связывающий нас с тем далеким прошлым, можно найти в легендах осетин, потомков древних аланов. По ним Жоржу Дюмезилю удалось установить характерные пути функционального распределения древних индоевропейских культур[7]. Необходимо было учесть значительные временные разрывы, связанные с «переселениями народов» в конце античной эпохи – то, что мы называем «нашествиями варваров», – чтобы понять, из кого состоит нынешнее население России[8]. Славянские языки сегодня составляют первую по численности европейскую языковую группу, насчитывающую 265 млн носителей; эти языки хоть и разнятся между собой, но сохранили близкие родственные связи, которые, без сомнения, свидетельствуют об их общем происхождении и тесном взаимодействии, продлившемся до начала Средних веков, когда славяне под напором завоевателей, пришедших с востока, стали перемещаться в сторону Центральной Европы и Балкан[9].
    Славянский праязык, постепенно обретавший вариативность, достаточно быстро отделяется от балтийских языков, но сохраняет следы контактов с древними ираноязычными скифами и сарматами русско-украинских степей. Мы не располагаем никакими достоверными источниками, касающимися этих народов, слишком удаленных от средиземноморского мира, но именно между балтийскими и черноморскими берегами, несомненно, находится прародина славян – в пространстве между финнами и балтами на севере и аланами на юге. Покоренные готами славянские народы затем «освободились» благодаря нашествию гуннов. Начиная с V в. последние племена славян мигрируют на запад и с той поры четко «фиксируются» в византийских источниках. Они впервые упоминаются в письменных документах, датируемых первой половиной VI в. В это время миру восточных славян, расширивших свою территорию до северных лесов, пришлось считаться с могущественным Хазарским каганатом, располагавшимся на юго-востоке. Начиная с VIII в. скандинавские купцы основывают на берегах Ладожского озера, в устье реки Волхов, первые города. Из контактов между славянами и скандинавами вскоре родится будущая Русь, первое ядро которой появляется в IX в. между Ладожским озером и Ильменем. Управляемая быстро впитавшей обычаи славян династией скандинавского происхождения, Русь с самого момента своего возникновения включает и многочисленные финские племена[10]. В X в. руссы захватывают два великих речных пути Восточной Европы – Волгу и Днепр. Тогда же они переносят свою столицу из Ладоги в Новгород, а затем в Киев, в сердце славянских земель, что приводит к быстрому образованию славяно-скандинавско-финского единства. Обстоятельства сложились так, что в результате контактов с Византией смогла появиться Киевская Русь[11].


    Нашествие тюркоязычных народов совпало с развитием и расширением территорий славянских племен. Осевшие ранее вокруг Азовского моря булгары теперь перемещаются в сторону Балкан, чтобы создать там средневековое государство, ставшее угрозой для Византии, однако часть из них направилась вверх по течению Волги и основала там столицу Булгар (к югу от нынешней Казани). В эту эпоху на северо-западных берегах Каспия и на территориях внутреннего бассейна Волги правят хазары, союзники византийцев против арабов. Установившееся равновесие нарушено вторжением скандинавов – варягов, которые в ближайшем будущем заставят считаться с собой славянские племена, а также печенегов, пришедших из восточных степей. Они потерпели поражение от киевских князей, но их сменили другие кочевники – куманы, или половцы, в начале XIII в. разграбившие Киев, после чего они сами были покорены монголами. Ханы Золотой Орды навязали свою власть всем окрестным землям, и русским княжествам пришлось признать ее главенство, однако ордынские ханы стали жертвой Тамерлана, что дает русским возможность постепенно освободиться от их господства. На руинах Золотой Орды возникают Крымское и Казанское ханства[12]. В последнем тоже преобладают татары, но на его территории также оказались башкиры, чуваши и множество финно-угорских народностей: удмурты, мари, мордва. Астраханское ханство, расположенное на юге, тоже обретает независимость. В XVI в. Иван IV Грозный захватывает Казанское и Астраханское ханства, в то время как крымские татары находятся под властью Османской империи. Сегодня Татарстан, Башкортостан, Чувашия и Калмыкия – республики в составе Российской Федерации. То же самое касается некоторых финно-угорских народов, таких как мордва, мари (русские черемисы) и удмурты, называющие себя остяками, – первоначально они находились в подчинении у Золотой Орды и были обращены в ислам, прежде чем русские обратили их в православие. Народ коми, или зыряне, образует дальше к северу еще одну республику. Численность этих разных народов остается небольшой, но среди них много таких, кто обосновался в других регионах России, и, наоборот, русские часто составляют большинство в «национальных» республиках. После довольно сильного стремления к независимости на «закате» СССР тюркские республики Поволжья, из которых самая значимая – Татарстан, «вернулись обратно», поскольку благодаря своему географическому положению и полной зависимости от России им пришлось отказаться от весьма иллюзорных суждений по поводу «Оренбургского коридора», представляющего собой своего рода «зеленую» исламскую диагональ, связывающую Казахстан с Волгой, и в основном признали свои прежние границы[13].


    Подавляющее большинство населения Российской Федерации составляют русские, и, несмотря на присутствие в стране заслуживающих внимания национальных меньшинств, она не может считаться классическим многонациональным государством вроде того, какой Россию представляли в XIX в.[14] Для правящей элиты, «стремящейся оправдать свою политику постоянным поиском основ самобытности, которая, выйдя за пределы академических кругов, превращается в геополитическую идею с некоторыми отличиями»[15], этот вопрос остается важным.
    Первая составляющая русской самобытности – это огромные просторы и протяженность территории, которую сразу подчеркивают географы и путешественники. Анатоль Леруа-Болье замечает, что Россия может без труда вместить одиннадцать Франций[16]. Какими бы ни были режимы и идеологии, для самих русских «русская земля» является частью исполненного мистики космического пространства (что-то вроде «духа народа» немецких романтиков), вдохновлявшего поиски «славянофилов». На этой «российской земле» цари станут проводить политику «русификации», призванную создать однородную нацию, игнорируя тот факт, что «великороссы» составляют едва ли половину населения империи – ведь известно, что украинцы и белорусы в те времена никогда не воспринимались в качестве «меньшинств». Недоверчиво и даже враждебно настроенные по отношению к «нации», которую они считали обыкновенной надстройкой, несущей народам отчуждение, большевики решили заменить «империю» «Союзом Советских Социалистических Республик», пообещав им автономию, но сохранив многозначительную двусмысленность, поскольку самобытность этих республик прежде всего определяется их «социалистическим» «советским» характером[17]. Народный комиссар по делам национальностей в первом правительстве большевиков, грузин Сталин, парадоксальным образом станет тем, кто на деле сможет воскресить, прикрываясь Второй мировой войной, «великорусский шовинизм», иначе говоря – русский национализм. Элен Каррер д’Анкосс резюмирует этот эволюционный процесс, замечая в своей книге «Расколовшаяся империя»[18], что для покоренных народов «русское господство, некогда абсолютное зло, затем зло относительное, затем незначительное, стало абсолютным благом» для советского государства. В 1945 г. Сталин сможет произнести тост «за русский народ, народ-победитель, главенствующую нацию СССР». После его смерти и после завершения хрущевского периода режим пытается выдвинуть на первый план концепцию «советского народа», новой исторической общности, призванной преодолеть самобытность разных народов, внесших свой вклад в ее создание[19].
    Распад СССР полностью переворачивает все преобладавшие до тех пор представления, и если Борис Ельцин претендует на роль того, кто освободит русских от бремени империи, то либеральные советники президента в начале 1990-х вообще не заботятся о русской самобытности. Русский патриотизм станет общим знаменателем для всех оппонентов шоковой терапии и построения России по западной модели. Термин «патриотизм» оказывается предпочтительнее, чем «национализм», и, вновь набирая силу, он приобретает положительный оттенок. Одновременно с этим некоторые интеллектуалы круга Глеба Павловского начинают задумываться над тем, каковы могут быть условия «возвращения России» и реставрации власти, необходимой для «завоевания» новых сфер влияния. Эти размышления предшествуют приходу во власть Владимира Путина и подготавливают этот приход. В 2007-м в своем мюнхенском выступлении российский президент формулирует желание страны восстановить главенствующую роль в мировых процессах. Там же он признает «инаковость» России, таким образом цитируя название книги Павловского[20]. Смысл инаковости состоит в отказе от формальной функциональности, присущей западным демократиям, утверждении собственно русской духовности, оправдывающей союз государства и Православной церкви, отказе от различных проявлений западного «декадентства» – от признания прав гомосексуалистов до провокаций художественного авангарда. По теме российской инаковости рекомендуется перечитать философа Николая Бердяева (1874–1948), в свое время предложившего мировую интерпретацию русской истории, показав «силовые линии», обеспечивающее ее единство. Согласно университетскому профессору Фрэнку Деймуру, Бердяев считает, что глубинная русская основа – это религиозность, являющаяся ключом к пониманию сплоченности России и позволяющая стране надеяться на ненасильственный выход из большевистского тупика. История имеет смысл только в своем результате – повторении всего и вся, и этот процесс, по мнению философа, может быть обращен в «чувство русской общности». Вспомним, что славянофилы думали о «соборности», этой русской практике единения, обеспечивающей не только мирное существование, но правду и справедливость. У России историческая роль: она призвана явить миру принцип «богочеловечества», что должно способствовать примирению Востока (религиозный принцип) и Запада (гуманистический принцип), разделившихся и вошедших в конфликт с момента возникновения в XVI в. гуманизма. Однако «русская идея» стала общим местом, постоянно используемым как доказательство российского национального партикуляризма, оставляющее в стороне универсалистское мышление Николая Бердяева. Русская инаковость стремится нащупать свои корни в давнем и не столь давнем прошлом, в котором чтут не только Сталина, победителя во Второй мировой войне, но и белого генерала Деникина, подлинного русского патриота. Основываясь на памяти и общих территориальных представлениях, на осознании «различий», присущих России, идея национальной самобытности в последние годы в равной мере опирается на доводы об обязательной мощи государства, являющегося гарантом – с холистической точки зрения – территориального единства, о необходимой связи между властью и народом и, в конце концов, о социальной гармонии. Двадцать лет спустя после исчезновения СССР кажется, что идеологические усилия московских управленцев принесли свои плоды, позволив возродить самобытность, являющуюся необходимым условием «возвращения России».

2. Наследие европейского язычества

    Отсылка к язычеству в исследовании, направленном на выявление различных аспектов русской самобытности, может показаться удивительной, поскольку термин, кажется, восходит к обрядам и верованиям, существовавшим давным-давно. Однако некоторые авторы, такие, как Владимир Пропп[21] или Франсис Конт[22], показали, как архаические корни, связывающие человека с миром, сохранялись среди российских крестьян до совсем недавнего времени и насколько некоторые идеологические «рудименты» свидетельствуют о распространении ряда собственно русских представлений. В «Религии русского народа»[23] большой знаток России Пьер Паскаль вводит различие между религией, народными верованиями и культурой элиты, воспитанной на Западе, и утверждает, что первая легко поддается описанию, поскольку относится к большинству, все еще связанному общими традициями и проявлениями. Выходя за пределы различных наблюдений этнографического характера, относящихся к суевериям, ритуалам и крестьянским праздникам, он отделяет часть «верований», хоть это не всегда легко, от обрядов, прежде зависевших от игры или социального ритуала и утративших всякое сакральное содержание. Тем не менее он показывает, что единственный дохристианский элемент, длительное время, не всегда явно, сохранявшийся в вере русских людей, – это вера в силу и святость земли: «По правде говоря, это естественное, но по-прежнему языческое ощущение связано с землей-кормилицей, чья неиссякаемая энергия год от года мистическим образом расходуется и восполняется вновь, землей, которая поддерживает человека и в которую он затем уходит. Она не персонифицирована, не обожествляема, не окружена легендами, не прославляема в рамках культа – все это указывало бы на прямое наследие язычества. Однако мы можем предположить, что она чиста, и ничто нечистое не должно ее осквернять». По мнению автора, речь идет о христианских чертах общей народной религии, которая может быть квалифицирована как «космическая». Эта религия в довольно большой степени предполагает мистическую связь между человеком и природой, необходимую для прославления силы Божьей. Только в середине 1960-х гг. городское население в России стало преобладать над сельским, что подтверждает существование в стране на протяжении долгого времени весьма многочисленной крестьянской массы, которой удавалось сохранять традиции и обычаи, охарактеризованные Георгием Федотовым как «славянские, языческие черты русской души». Это отсылка к ментальной Вселенной, существовавшей в представлении народных крестьянских масс от эпохи Средневековья до конца XIX в.[24] «Разочарования миром», постигшего Запад, в России не случилось – оно коснулось лишь правящих кругов в эпоху Просвещения и в XX в. Первоначально победоносное христианство, утверждавшееся на Руси в течение X в., должно было соперничать с прежними верованиями, а различные культовые сооружения – церкви и монастыри – строились в местах, прежде посвященных языческим божествам, но эта эксплуатация былой сакральности выходит за рамки простой замены одного культа другим. Как отмечает Франсис Конт[25], «вклад христианства был фундаментальным, поскольку оно перевернуло и обратило языческую землю в новую веру. Его сила заключалась в том, что оно позволило сначала элите, а затем и народу обрести то, чего не могло дать язычество: чувство Истории – посредством замены циклического представления о времени линейным, структуру власти – благодаря появлению различных иерархий, а также чувство Государства и серьезные организационные возможности. Кроме того, христианство привнесло ощущение присутствия на политической сцене, способствовавшее возвеличиванию Бога, единого на небе, как князь в своем княжестве». В отличие от классического античного многобожия, постепенно вытесненного из умов во время христианизации Римской империи, славянское язычество оказалось очень жизнестойким, и черты некоторых богов трансформировались в образы святых. В мире русского крестьянства сверхъестественное все еще присутствует в чувственной Вселенной, на «латинском» Западе эта особенность исчезает в период Контрреформации. Долгое время старые языческие боги, превратившиеся в святых, сохранялись в представлениях людей в качестве покровителей, и Анатоль Леруа-Болье может констатировать в конце XIX в.: «…многобожие сохранилось именно в культе святых. Забытые славянские боги не исчезли с русской земли»[26]. Продолжающиеся отправления домашних ритуалов и заклинания, обращенные к силам природы, могли быть перенесены на святых, что свидетельствует о существовании в течение долгого времени «двойной веры», определяющей синкретический характер крестьянских верований. Византийская церковь не смогла в той же степени, в какой это удалось Католической церкви на Западе, искоренить обряды и обычаи, существовавшие до принятия христианства, и низкая религиозная культура священников способствовала упрочению консерватизма мужиков, которые могли одновременно исповедовать православную веру и прибегать к архаичным ритуалам – верованиям, основанным на использовании магии. В некотором роде христианский культ остался внутри церкви, где церковнославянский, язык литургий, заменил русский – тогда как языческие верования, все, унаследованное от прежнего язычества, помогало крестьянам быть единым целым с окружающим их миром. Как пишет Франсис Конт, сосуществование двух мироощущений может объяснить тот факт, что во время праздника в честь святого Георгия крестьянин ставил перед иконой, изображающей битву святого воина со змеем, две свечи: «одну – святому, другую – змею…»
    В настоящее время многие россияне пребывают в поиске своих корней, стараются понять и идентифицировать эту «религию предков», воспринимаемую ими как часть их самобытности. Речь идет о феномене, который может вдохновлять писателей, но который также используется российскими националистическими движениями, издающими газеты вроде «Наследия предков», название которой отсылает к немецкой «Аненербе» нацистского периода. Российские неоязычники во имя изначальной славянской (или «арийской») религии пытаются использовать универсализм больших монотеистических вероучений и стремятся придать своим представлениям о национальной самобытности статус высокого духовного измерения. Вернувшееся позднее к православию, националистическое движение «Память», достигшее апогея своего влияния в момент распада СССР, изначально было ориентировано именно в этом направлении. Под видом культурных объединений или религиозных групп, представлявшихся таковыми, на протяжении последних двадцати лет процветали несколько десятков «неоязыческих» кружков, среди которых русское освободительное движение «Доброслав», «Внутренний предиктор СССР», смесь сталинизма и язычества, с большими региональными отделениями в Рязани, Санкт-Петербурге и Омске. Ностальгирующие по «Золотому веку», утраченному с появлением христианства, эти носители веры, находившиеся также под влиянием ариософии и эзотерики, призывают к началу новой эры – эпохи сверхчеловека, который сможет преодолеть неизбежно грядущий Апокалипсис. Православные иерархи осудили эти «брожения умов», однако сторонники неоязычества, враждебно настроенные по отношению к протестантизму, католицизму и иудаизму, иначе относятся к православному modus vivendi (образу жизни), поскольку полагают, что он отчасти является свойством русской души.
    Любопытно, что некоторые националистические мусульманские общества, особенно в Татарстане, соблазнились «тенгрианством», имеющим доисламские тюркские корни. Ответное эхо «молодой» культуры и частая засылка своих членов в другие группировки, практикуемая радикальными националистическими движениями, такими, например, как национал-большевистская партия писателя Эдуарда Лимонова или крайне антизападные объединения, формирующиеся вокруг сторонника евразийства Александра Дугина, подтверждают активность этих различных групп. Евгений Мороз предложил очень интересную интерпретацию этого феномена в тексте под названием «Неоязычество, этническая вера, контркультура или политическая разведка?», размещенном в книге Марлен Лярюэль: «…Мы можем лишь отметить, что в последнее десятилетие неоязыческие идеи стали ощутимой силой, которая заняла свое место в культурной реальности современной России. Все еще остается значимым вопрос о советском бэкграунде этих движений. Марксистско-ленинское образование, практиковавшееся в СССР, всегда отличалось глубоко мистическим характером. Мысль, что история отвечает глубинным законам, достаточным, чтобы постичь смысл настоящего и частично предсказать будущее, вносит путаницу в различия между наукой и магией. Оказалось ли множество людей, получивших образование в этом духе, психологически готовым принять эти одновременно мистические и псевдонаучные идеи? Особенно это актуально в отношении интеллектуальной и политической элиты. Груз атеизма, вероятно, также играет важную роль в этих поисках духовности, которая не требует ни регулярных совершений религиозных ритуалов, ни теологического бэкграунда и ограничивается лишь возвеличиванием нации и матери-земли. Тем не менее этого советского наследия недостаточно, чтобы объяснить рост числа сторонников неоязычества среди молодежи, чего почти не было при предыдущем режиме. Эти сторонники осуждают главные мировые религии и доказывают необходимость верований, опирающихся на национальные идеи, определенные территории, традиции и историю народа. Выдвигая свои притязания на этническую веру, неоязычники показывают, насколько сложно им принять западное влияние, распространяющееся на постсоветском пространстве и ставшее следствием развала Советского Союза, который, несмотря на декларируемый воинствующий атеизм, не отвечал бы возрождающимся формам национализма»[27].

3. Язык – основа самобытности

    Один из компонентов самобытности, а также элемент культурного и геополитического влияния, русский язык стал базовым фундаментом этногенеза русского народа, тем «цементом», который позволил объединить внутри царской империи, а затем советской вселенной народы разного происхождения. Он восходит к единому праславянскому языку, местные разновидности которого не заставляют усомниться в общности их корней. Массовые переселения народов, потрясшие Евразию в середине первого тысячелетия нашей эры, разбросали славянские племена по восточной части Европы, и праславянский язык исчез, дабы способствовать рождению трех языковых групп. Западнославянская группа впоследствии разделилась на чешский, словацкий и польский языки. Южнославянская группа изначально представляла собой язык балканских племен, из которого произошли сербскохорватский, словенский, болгарский и македонский языки. И наконец, восточнославянская, или «старорусская», группа дала миру три самостоятельных языка: малороссийский, названный затем украинским, белорусский и великорусский, наш современный русский язык. Этот последний – благодаря утверждению Москвы на просторах будущей Российской империи – стал общеупотребительным языком. Русский литературный язык вобрал в себя многочисленные элементы славянских языков. Его предшественник, старославянский язык, в IX в. стал языком богослужений после служения миссионеров Кирилла и Мефодия, отправленных византийским императором крестить славян (имя первого из них дало название типу письменности, применяющейся для записи слов в славянских диалектах). После утверждения этого языка реформа правописания, предпринятая в 1708 г. Петром Великим, и выработка Михаилом Ломоносовым строгих грамматических правил в середине XVIII в. способствовали окончательному формированию русского литературного языка и постепенному его успешному распространению. Утверждение национального чувства в начале XIX в. – «Золотого века» России – отразил Карамзин в «Истории государства Российского», а быстрое распространение грамотности превращает этот язык в сильнейший элемент самобытности, несмотря на то что россияне осознают себя подданными государства, уходящего своими корнями в далекое прошлое.
    Согласно знаменитой формуле Сергея Уварова (1786–1855, министр просвещения в 1833–1849), Россия опирается на православие и царскую власть, что находит отражение в чувстве «народности», усиленном существованием общего языка. Литературное наследие, которым обладают россияне, способствует укреплению общности, отраженной в языке. Приобретший национальный характер в царскую эпоху, этот язык, казалось, должен был утратить его в первые послереволюционные годы, поскольку интернационалист Ленин не хотел выделять ни один из языков, распространенных на территории создаваемого тогда Советского Союза, чтобы избежать «национал-шовинизма». При Сталине все стало иначе. Грузина Иосифа Джугашвили вряд ли можно считать сторонником русского шовинизма или панславистской идеологии, однако он примется способствовать – особенно в годы Второй мировой войны, когда призовет на помощь православие и знаковые фигуры Александра Невского или Кутузова, – укреплению национального великорусского чувства и национализма, ставшего его следствием, которому «маленький отец народов» всячески потворствовал. В мае 1950 г. статья в «Известиях», озаглавленная «Великий русский народ», утверждает: «…русский народ создал могучее государство, собрав в кулак все русские территории от Балтики до Тихого океана и от Черного моря до арктических морей. Русский народ является мощным ядром, вокруг которого собрались и развиваются остальные народы и народности». Эта главенствующая роль, возложенная на русский народ, связана с возвышением его языка.
    Согласно филологу Тимофею Ломтеву, «русский язык – инструмент самой передовой цивилизации, цивилизации социалистической, самой прогрессивной науки; это язык мира и прогресса… Русский язык великий, богатый и могучий, он – инструмент самой передовой цивилизации в мире. Из его неисчерпаемых сокровищ создается живительный эликсир, которым питаются национальные языки народов СССР; он создан с любовью всеми народами великого Советского Союза, видящими в нем могучий инструмент своего культурного развития и социалистического преобразования»[28]. Подобные академические рассуждения о достоинствах русского языка делаются параллельно с репрессиями, направленными против «космополитов», стремящихся к сохранению «языковых меньшинств», таких как украинский и прибалтийские языки. Главенствующая роль русского языка одновременно закрепляется использованием кириллической письменности, хотя споры о возможном применении латинского алфавита продолжаются до 1927 г. Однако выбор кириллицы, в том числе для записи диалектов и тюркских наречий Средней Азии, позволяет, как думают в Москве, облегчить доступ к изучению русского языка. Главенствующее положение этого языка на советском пространстве не оспаривается вплоть до распада СССР, который, разумеется, приведет к появлению радикально новых условий и поставит вопрос о том, какой язык должен теперь занять его место. Согласно Давиду Тертри, «русская ойкумена столкнулась с беспрецедентным процессом распада, охватившим бывший СССР. Он сопровождался значительными ограничениями влияния в рамках СНГ – горизонтальным (территорий, где преобладал русский язык) и одновременно вертикальным (сферами его использования)[29]».
    Если рассматривать ситуацию с региональной точки зрения, то европейская часть бывшего СССР в значительной степени «русифицирована» – русским языком пользуются четыре пятых всех белорусов и две трети украинцев; напротив, грузины – менее чем на 30 %, и это цифра, одинаковая для всего Кавказа и Средней Азии. Новые государства проводят политику валоризации собственных языков и национальной истории, в то же самое время они пытаются «дерусифицировать» свои СМИ. Некоторые из них также решились на замену кириллицы на латинский или арабский, как в Таджикистане, алфавит. Одновременно с подобными изменениями в официальном языке не принимаются во внимание интересы определенного числа русских, проживающих в ставших независимыми республиках.
    Итак, политический распад СССР мог повлечь за собой общую утрату позиций русского языка. Даже в рамках Российской Федерации Татарстан вынашивал проект перехода на латинский алфавит, однако русский язык в 1991 г. был признан официальным, затем в 1993-м – государственным языком на всей территории Российской Федерации, а в 2002-м кириллический алфавит объявлен обязательным для всех языков Федерации. Закон, принятый в 2005 г., закрепляет статус русского языка, использование которого обязательно для всех органов федеральной власти, а также во всех субъектах Федерации. Этот закон также предусматривает поддержку образования и распространения русского языка за пределами Российской Федерации. Он стал отголоском заявлений министра иностранных дел Игоря Иванова о необходимости защищать статус русского языка в странах Содружества Независимых Государств (СНГ) и в странах Балтии вплоть до того, что русскому там может быть присвоен статус официального языка. В качестве языка, на котором ведется преподавание в странах СНГ, русский сохраняет главенствующее положение в Беларуси и Казахстане, тогда как на Украине и в Молдове его позиции слабеют. «Дерусификация», провозглашенная некоторыми республиками, тем не менее оказалась умеренной в силу нескольких причин: ограниченности возможностей некоторых языков, что вызывает сложности в экономическом плане или в плане соответствия статусу современного государства; из-за реакции русскоговорящего меньшинства, которому никогда прежде не приходилось учить местные языки; вследствие веса российских СМИ; и наконец, ввиду низкого качества образования в новых государствах. Русский язык по-прежнему остается lingua franca в ближнем по отношению к России зарубежье.
    Рост миграции из стран СНГ в Россию и тот факт, что Россия является главным экономическим партнером своих соседей, укрепляет позиции русского языка. Английский является отличительным признаком элиты и используется для контактов с дальним зарубежьем, однако первенство в повседневном использовании большинством населения остается, вне всяких сомнений, за русским языком. Несмотря на утрату своего прежнего статуса на территории Украины и Молдовы, русский язык сохраняет значительное преимущество в европейской части СНГ и даже укрепляет свои позиции в Беларуси и на востоке Украины. На Кавказе и в Средней Азии ситуация разнится в зависимости от конкретных примеров. В Туркменистане и Узбекистане русский больше не имеет статуса официального и рассматривается как обыкновенный иностранный язык, а использование латинского алфавита в равной степени отвечает стремлению избежать любой возможности возвращения некогда доминировавшего языка. Эти непохожие республики, кажется, заинтересованы в перспективах пантюркизма, но эти перспективы могут показаться в значительной мере «искусственными», поскольку данные регионы ранее находились в большей степени под влиянием Персии и России, нежели Османской империи, которой они никогда не принадлежали. Грузия, Армения и Таджикистан занимают разные позиции. Они посылают в Россию множество рабочих-мигрантов и являются странами, где роль русского языка когда-то была ограничена вследствие жизнеспособности местных языков, не относящихся к славянским и тюркским языковым семьям. В этих странах нет «политической» оппозиции русскому языку, поскольку языковая самобытность местных народов не вызывает сомнений. В других странах, таких как Азербайджан, Туркменистан и Узбекистан, пожелавших заметно дистанцироваться от новой России, русский язык остается lingua franca, необходимым для ведения бизнеса и связей с внешним миром. Напротив, в Казахстане и Кыргызстане русский язык продолжает доминировать в статусе официального аналога государственных языков, пытающихся всерьез с ним соперничать. Две древние грузинские территории, Абхазия и Южная Осетия, сделали выбор в пользу русификации и приняли русский язык в качестве государственного, особенно в контексте российско-грузинского конфликта.

4. Православие – наследие Рима

    Один из элементов русской самобытности, православие появляется в Киеве более тысячи лет назад, когда великий князь Владимир принимает христианство и повелевает своему народу креститься в водах Днепра[30]. В 954–955 гг. Ольга, вдова князя Игоря, принимает новую религию, а во второй половине X в. военные походы руссов заставляют Киев вступить в контакт с дунайскими болгарами, в свою очередь обращенными в христианство в 863 г. Усилия Византии, направленные на распространение христианства, совпадают с политическими расчетами великого князя Владимира, решающегося объединить свое государство посредством новой религии[31]. Вмешиваясь в войну между византийским императором Василием II и Вардой Фокой, он встает на сторону первого в обмен на руку его сестры, принцессы Анны. В этих исключительных обстоятельствах русский князь и принимает зимой 987–988 гг. христианство, а княжеская свадьба несколько месяцев спустя становится предлогом для крещения русского народа.
    Рождающаяся в это время русская церковь вскоре займет центральное место в политической и социальной жизни Киевского княжества, где быстро разовьется богатейшая церковнославянская культура, основанная на тесных связях с Константинополем, от которого русская церковь в значительной степени зависит[32]. Из-за этого она, естественно, принимает участие в событиях, связанных с разделением церквей в 1054 г., произошедшим из-за знаменитого спора о догмате «filioque» (исхождении Святого Духа не только от Бога-Отца, но от «Отца и Сына»), который связан с учением о Троице и до сих пор разделяет римскую и греческую церкви. Новая религия с трудом утверждается в провинции, где она долгое время сосуществует с язычеством, пока не появляется синкретизм христианства и былых верований, а прежние боги постепенно не трансформируются в святых. Пророк Илия, согласно библейской традиции взятый на небо в огненной колеснице, отождествляется со старым славянским богом Перуном и наделяется функциями защиты крестьян от последствий атмосферных катаклизмов[33]. Татарское владычество дает возможность Православной церкви противостоять азиатским завоевателям в качестве символа и основы русской самобытности; именно она поддерживает религиозный пыл, позволяющий новгородскому и московскому князьям Александру Невскому и Дмитрию Донскому выступить в роли общерусских лидеров, поднявшихся навстречу врагу – тевтонцам и монголам. Воплощая цивилизационную силу, Православная церковь поддерживает мощное религиозное чувство, которое приводит к появлению множества монастырей, таких, например, как Троице-Сергиева лавра в Загорске (ныне Сергиев Посад), и общин, где будет сохраняться и откуда будет распространяться драгоценное культурное наследие[34]. В конце Средних веков русская церковь отдалится от Византии, когда отправленные на Ферраро-Флорентийский собор 1438–1445 гг. посланцы константинопольского императора согласятся с объединением римской и греческой церквей, сочтя это необходимым ввиду османской угрозы. Отказавшись пойти по этому пути, русские станут рассматривать падение Константинополя в 1453 г. как небесную кару и естественным образом решат, что наследовать политические и религиозные функции «Второго Рима» нужно именно им; в 1520 г. монах Филофей обобщит это стремление, представив Русь XVI столетия в качестве Третьего Рима, дав обоснование ее притязаниям на вселенскую монархию[35]. В 1589 г., в правление Ивана Грозного, на Руси учреждается патриаршество.
    XVII век был отмечен глубочайшим кризисом, связанным с богослужебной реформой, задуманной патриархом Никоном. Данная реформа вызывает яростный протест староверов, и их сопротивление приводит к подлинному расколу, во время которого сторонники прежней веры подвергаются безжалостным репрессиям и который надолго станет отличительной чертой православной традиции[36]. Подчиненная светской власти при Петре Великом, церковь, однако, демонстрирует в XIX в. большой динамизм и авторитет, базирующийся на единстве православного мира, рассматривая его как место, где власть существует, опираясь на принцип русской самобытности «Православие, самодержавие, народность», и это приводит к тому, что в 1905 г. церковь обретает значительную автономию. Этот период длится недолго, поскольку Октябрьская революция и приход к власти коммунистов, действующих во имя атеизма, характеризующего новый режим, приводят к тяжелым преследованиям: убийствам и постоянным ссылкам верующих, разрушениям культовых сооружений или их использованию в любых других целях. С 1917 по 1940 г. были разрушены 75 тыс. культовых зданий. Шестьсот митрополитов и архиепископов, сорок тысяч священников и сто двадцать тысяч монахов и верующих были убиты. В последующие годы эти репрессии пошли на спад, однако официально проводились государственной властью до самого распада СССР[37].
    Напротив, 1990-е гг. стали временем яркого возрождения, ознаменовавшегося повторным открытием множества святынь, крещением миллионов людей и увеличением числа священников, в то время как новая власть реконструирует в Москве – в качестве своеобразного символа – храм Христа Спасителя, взорванный при Сталине[38]. Ситуация начала меняться во второй половине 1980-х гг., с началом перестройки. В 1986-м некоторые СМИ выступают в защиту верующих, а различные запреты, касающиеся их, исчезают один за другим. В апреле 1988 г. Михаил Горбачев, распорядившись отпраздновать тысячелетие Крещения Руси, взял на себя обязанность «исправить ошибки, допущенные в отношении религии и верующих в тридцатые и последующие за ними годы». Наконец, в октябре 1990 г. российским парламентом было принято новое законодательство, предусматривавшее свободу вероисповедания[39]. Семь лет спустя вступил в силу новый федеральный закон, направленный на закрепление «свободы вероисповеданий и религиозных организаций». Он признавал свободу принятия любой религии любым гражданином и жителем Российской Федерации, подтверждал отделение церкви от государства и указывал, что никакая религия не может претендовать на статус государственной, однако подчеркивал «особую роль православия в развитии русского народа и его культуры»; в первом его варианте, отклоненном Борисом Ельциным, речь шла не о православии, а о христианстве вообще, как «важной части исторического наследия россиян, а также исламе, иудаизме и буддизме». Законодательство устанавливало различие между «религиозными организациями», имеющими льготы при налогообложении и в области образования, и «религиозными группами», чей статус остается более неопределенным. Лишь те религиозные организации, что могли доказать свое существование на территории России на протяжении по крайней мере пятидесяти лет, имели право использовать в названии эпитет «российский». Напротив, религиозным группам была запрещена различного рода активность – в целях борьбы против усилий иностранных церквей и общин, направленных на обращение неофитов. Мы видим, что россияне подобным образом реагируют на появление евангелических американских сект, которые, располагая солидными средствами, пытаются заполучить к себе новообращенных – граждан постсоветского пространства. Такая же реакция возникает в ответ на действия миссионеров-католиков, отправленных в Россию римским папой Иоанном Павлом II, поляком по происхождению. По словам Г. Полтавченко, доверенного лица президента Путина, «нужно укреплять духовные основы общества, обращаясь к русским традициям. Экономики и закона недостаточно для развития правового государства. Причины демографического кризиса не экономические, а моральные».
    Необходимо учитывать значение, придаваемое этим вопросам, и роль, которую согласна играть Православная церковь в новой России, где, поощряемая властью, она желает оказывать первостепенное идеологическое влияние[40]. В 2000 г. в «Основах общественной концепции Русской православной церкви» появляется вторая глава, названная «Церковь и нация». До 1917 г. находившаяся в статусе «государственной», а затем подвергшаяся диким преследованиям в советскую эру, Православная церковь, чтобы определить то место, которое она собирается занять, должна учитывать многонациональный и мультиконфессиональный характер страны, а также углубляющиеся процессы секуляризации. В целом митрополит Кирилл, унаследовавший после Алексия II патриарший престол, подчеркивает, что «Россия – православная страна, где живут национальные и религиозные меньшинства», однако она в то же самое время должна восприниматься, как «единство сторонников православной веры». Высказывая взгляды, напоминающие мнение гарвардского профессора Сэмюэля Хантингтона по поводу многополярного мира, разделенного между цивилизациями, различающимися своим религиозным наследием, – руководители Православной церкви полагают, что Россия во имя следования религиозной традиции должна выступать против либерального и секуляризованного западного общества. Как все цивилизации, отличные от западных, Россия будет стремиться к освобождению от влияния Запада во имя защиты своей культурной самобытности, обусловленной православными традициями.
    Не отрицая полностью понятие «права человека», церковь пытается интерпретировать их в традиционном ключе, следствием чего стала «Декларация прав и достоинств человека», сформулированная на апрельском соборе 2006 г. В равной степени церковь признает «права объединений», противопоставляя последние индивидам. В отношениях с другими православными церквями, особенно с соседними, такими как украинская и белорусская, на передний план выдвигаются (даже более, нежели религиозное единство) их отношения с самой Россией. Не разделяя идеи этнического национализма, противоречащего вселенской христианской вести, Православная церковь берет реванш по части «национализма культурного», придающего большое значение собственно религиозной самобытности православия и игнорирующего индивидуальные проявления веры. Политические лидеры не упускают случая показать свою симпатию к православию: в сентябре 2005 г. Владимир Путин, находившийся на горе Афон, заявляет о том, что Россия – «православное государство». Кремлевские лидеры пытаются использовать религиозный фактор в своих целях – в качестве разменной монеты, возвращая духовенству то, что было конфисковано у церкви в коммунистическую эпоху во имя революции. Согласно путинскому проекту, восстановление страны происходит через возвращение законов морали, гарантом которых выступает церковь, однако если православными называют себя 72 % россиян, то регулярно посещают храм всего 4 %. По мнению Кати Руссле, исследовательницы из CERI[41], церковь рассматривается как «вектор морализации общества и основа патриотизма, каковыми она всегда являлась». В 1997 г. в одном из текстов, посвященных национальной безопасности, подчеркивается роль православия в системе духовных ценностей России[42]. Позже в своей программе реконструкции страны Владимир Путин подтверждает эту миссию Православной церкви. Отношения с духовенством продолжают улучшаться в президентство Дмитрия Медведева, в тот момент, когда крайне популярный митрополит Кирилл наследует патриаршество после кончины Алексия II. Возвращение зданий, некогда конфискованных у церкви, таких как Новодевичий монастырь в Москве, может лишь подтвердить хорошие отношения между политической властью и православным духовенством, которое должно внести свой вклад в работу, посвященную национальной реконструкции, предпринятую после советской эпохи и хаоса 1990-х гг.

5. Евреи и католики, обратившиеся к Западу

    Как показывает Александр Солженицын в своей книге «Двести лет вместе. 1795–1995»[43], славянская и православная Россия сохраняла непростые отношения с еврейской частью населения империи – и в царскую эпоху, отмеченную жестоким антисемитизмом, и на протяжении советского периода, когда евреи играли важную роль в революционном движении или когда они подвергались преследованиям со стороны Сталина. Эмиграция, совпавшая с перестройкой и распадом советской системы, наконец стала прекращаться, и новая Россия решает восстановить еврейскую общину, с которой ее связывают хорошие отношения на уровне руководителей; в то же самое время страна исподволь возрождает антиизраильскую риторику советских времен. Мы знаем о роли хазар в развитии еврейских общин на востоке Европы – на западных границах Московии, а затем Российской империи. В XVI в. Иван Грозный запрещает евреям приезжать на Русь, так как «они могут принести сюда яд с целью отвратить Русь от христианства». Государственная политика, направленная против евреев, позволяет понять, насколько сложными были отношения между русскими и этим религиозным меньшинством, ставшим с течением столетий также и меньшинством этническим. Аннексия большей части Польши, предпринятая Екатериной II, последняя в череде польских разделов XVIII в., знаменует собой важный этап, так как Российская империя получает тогда более одного миллиона человек, помещая их «под домашний арест» в четко ограниченном пространстве, соответствующем нынешним территориям Литвы, Беларуси, западной и южной Украины и Польши. Евреи Москвы и Санкт-Петербурга оказываются вынужденными переехать в этот регион, где царский режим будет поощрять насилие по отношению к ним и попытается проводить политику «русификации» людей, говорящих на идиш – диалекте, воспринимавшемся как немецкий. Давление на еврейские общины усиливается после убийства царя Александра II, что вызывает массовую эмиграцию в Германию, Австро-Венгрию, Западную Европу и Северную Америку: около двух миллионов человек в период с 1881 по 1914 г. уезжают за границу, из них 1,5 млн – в Северную Америку[44]. Российская перепись населения 1897 г. демонстрирует наличие в империи немногим более пяти миллионов евреев, из них 94 % живут в «черте» вынужденной оседлости, которая действительно может восприниматься как огромное гетто.
    Трагические события, такие как кишиневский погром 1903 г. или уникальное дело Менделя Бейлиса, в 1911 г. обвиненного в ритуальном убийстве, свидетельствуют о нетерпимости по отношению к евреям, живущим в Российской империи. Националистические военизированные объединения «черносотенцев» организуют погромы, чтобы наказать евреев за «участие» в революционных событиях 1905 г. По этим причинам многие представители еврейского меньшинства активно участвуют в революционном движении и даже организуют собственную партию «Бунд», у которой не существовало проблем с набором членов в свои ряды, поскольку возникший к тому моменту сионизм рождает у многих людей новые надежды, объявленные некоторыми «мелкобуржуазным националистическим уклоном». Рост нищеты, связанный с утроением еврейского населения в течение XIX в., а также еще большая дискриминация, обернувшаяся выселением в провинцию евреев, быстро назначенных «козлами отпущения», усиливается вместе с распространением «Протоколов сионских мудрецов». Это была подделка, сфабрикованная сотрудниками царской полиции, «охранки», с целью обращения народного недовольства на евреев. Данные причины привели к последующим взрывам – от революции 1917 г. до роста популярности сионизма и последствиям его распространения на Ближнем Востоке после распада Османской империи.
    Первая мировая война становится на Восточном фронте источником новых испытаний для евреев, подозреваемых русскими в симпатиях к Германии и Австро-Венгрии. Их освобождение – долгий процесс, связанный с идеей объединения «просвещенных», к которому призывает «Хаскала», движение за интеграцию евреев в современную Европу и разрыв с гетто, а также с традиционным иудаизмом[45], внесшее свой вклад в «нормализацию» еврейского вопроса. Роль, которую играют еврейские активисты – Троцкий, Каменев, Зиновьев, Радек – в Октябрьской революции и в установлении коммунистического режима, увеличивает общую неприязнь к этому меньшинству, ставшему жертвой многочисленных погромов во время Гражданской войны[46]. Многие из них, в том числе некоторые старые большевики, оказываются жертвами сталинских процессов, и несмотря на то, что Ягода или Каганович являлись одними из наиболее верных слуг «маленького отца народов», русские считают евреев ответственными за несчастья, переживаемые страной в коммунистическую эпоху. Это отношение частично отражено Солженицыным, оно становится эхом его размышлений о русской самобытности, записанных вскоре после падения коммунизма. Сталинская эпоха стала свидетелем создания на Дальнем Востоке, в неблагоприятной обстановке, гротескной Еврейской автономной области со столицей в Биробиджане, где сегодня живут от двух до трех тысяч евреев, притом что общая численность населения в АО в сто раз больше… Победа СССР в 1945 г., однако, была воспринята евреями, выжившими после массовых убийств немецкими нацистами и Сталиным, как освобождение. Следуя доводам большой геополитики и желанию ослабить Англию с ее союзниками и протеже на арабском Ближнем Востоке, Советский Союз быстро признал государство Израиль, опиравшееся на программу сионистов, а также левые ценности лейбористской партии Бен-Гуриона. Сталин не успел распорядиться о новых антисемитских «чистках», которые, не умри он в 1953 г., несомненно, носили бы еще больший размах, чем прежде.
    Связи, установившиеся с националистическими арабскими режимами на протяжении 1950-х гг., окончательно склонили советский режим к антисионизму, и евреев в СССР быстро стали подозревать фактически в солидарности с Израилем, считая их в условиях холодной войны потенциальными американскими шпионами[47]. Относительная разрядка началась в 1970-х гг., когда были подписаны первые договоры об ограничении стратегических вооружений и Хельсинкские соглашения. Это вынудило советскую власть разрешить эмиграцию: около 300 тыс. евреев могли теперь покинуть страну и уехать в Израиль, Западную Европу и Северную Америку. Совсем другой размах эмиграция быстро приобретает в период перестройки. Франсуа Тюаль[48] оценивает ее следующим образом: всего покинули СССР в 1970-е гг. 2,2 млн, в 1980 г. – это 1,8 млн человек, в 1989 г. – 1,5 млн и в декабре 1991 г., когда исчез Советский Союз, – 1,2 млн. В 2010 г. подсчет численности еврейского населения в трех основных республиках бывшего СССР дает цифру примерно в 0,5 млн человек, из которых 281 тыс. проживает в России, 150 тыс. – на Украине и 51 тыс. – в Беларуси. Оценивая массовую эмиграцию в Северную и Южную Америку, Западную Европу (особенно в Германию) и, конечно, в Израиль, Франсуа Тюаль делает вывод: «если упростить – можно сказать, что евреи бывшей царской империи были вырезаны, а евреи из империи советской, избежавшие холокоста, уехали. В XX в. погромы, ГУЛАГи, холокост окончательно уничтожили историческое наследство, оставшееся от “Золотого века” Великой Польши XVII–XVIII вв.».
    Что касается текущей ситуации, то эмиграция, кажется, приостановилась, и даже можно констатировать начало процесса возвращения евреев из Израиля, – еврейское государство не оправдало ожиданий некоторых российских евреев, уехавших туда. Евроазиатский еврейский конгресс, состоявшийся в Москве в марте 2002 г., объединил организации и общины из 23 стран. Речь шла о поддержке тех, кто уехал в Израиль, и об интеграции еврейских общин в новых местах проживания. Согласно выводам Конгресса, 900 тыс. русскоговорящих евреев живут в Израиле, 430 тыс. – в Соединенных Штатах, 120 тыс. – в Германии и 60 тыс. – в Канаде… Большинство олигархов имеют двойное гражданство, российское и израильское. Это Владимир Гусинский, бывший президент Российского еврейского конгресса, Роман Абрамович, Виктор Вексельберг, имеющий очень большую долю в нефтяном бизнесе, Андрей Козырев. Несмотря на широкую благотворительную деятельность и пребывание вне какой-либо религии – позицию, демонстрируемую Александром Машкевичем и другими, – это не избавляет их от упреков в антисемитизме, в то время как Кремль поддерживает группу людей, имеющих заметное влияние в бизнесе[49]. Подозреваемый в антисемитизме некоторыми наиболее заметными олигархами, такими как Березовский, Гусинский и особенно Ходорковский, чей образ жертвы, подогреваемый западными СМИ, не встречает никакого отклика в России, – Владимир Путин доверил важнейшие функции (премьер-министра, а затем директора Службы внешней разведки) еврею Михаилу Фрадкову. Кроме того, Владимир Путин находится в превосходных отношениях с главным раввином России Берлом Лазаром, учившимся в Нью-Йорке и получившим российское гражданство лишь в 2000 г.; с ним во время Межрегионального мирового экономического форума (Москва, 2004) автор этой книги имел увлекательную личную беседу относительно истории антисемитизма в России. Берл Лазар одинаково защищает любые деловые еврейские круги, вносящие вклад в экономическую жизнеспособность страны. Россия, в равной степени защищающая мусульманские сообщества, может – будучи постоянным членом Совбеза ООН – внести заметный вклад в урегулирование арабо-израильского конфликта.
    Евреи – не единственная составляющая самобытности, естественным образом ориентирующая Россию на Запад. Точно таким же фактором является и католицизм, по определению связанный с Римом.
    В союзе с Византией Киевская Русь приняла христианство и после разделения церквей в 1054 г., по определению, осталась в лоне Православной церкви[50]. Впоследствии длительные противоречия между Русью и Польшей носили религиозный характер: это были противоречия между двумя религиями, принятыми обеими державами много веков назад и имеющими там одинаково большое значение. Католицизм закрепится на западных границах Российской империи: конечно же, в Польше, а также в Литве, у украинских униатов – русинов, следующих греческим обрядам, но признающих главенство Рима и католические постулаты[51]. Преследуемый в течение всего советского периода католицизм сыграл ведущую роль в освобождении Польши от коммунистического ига в эпоху, когда паломничества папы-поляка Иоанна Павла II воспринимались как шаги духовного и политического характера. Связи между Русской и Украинской православной церковью, католиками-униатами и римским Святым Престолом приняли, особенно на «закате» СССР, геополитический характер, поскольку на фоне споров относительно экуменизма хорошо прослеживалась борьба за власть и влияние, определяющие позиции и реакцию различных партий. Выборы в 2005 г. папы Бенедикта XVI, бывшего кардинала Йозефа Ратцингера, были с удовлетворением встречены Московским патриархатом, находившимся в весьма прохладных отношениях с его предшественником. Иоанн Павел II, папа-поляк и славянин, рассматривал Россию как землю, где польские католические священники должны осуществлять свою миссионерскую деятельность, что привело к самой ожидаемой реакции со стороны россиян. Как отмечает Мишель Лярош[52], «расхождения между экуменическими высказываниями последнего папы и практикой агрессивного прозелитизма, осуществляемой на территориях, традиционно находившихся под эгидой Московской патриархии, стали сильнейшим образом беспокоить иерархов Русской православной церкви. Подобная практика выражалась не только в создании в России (без какого-либо согласования) диоцезов, но и в отправке в православную провинцию католических миссионеров». Эта позиция в значительной степени объясняется желанием Кароля Войтылы, бывшего плотью от плоти своей родной страны, мобилизовать ее против коммунистической власти, которую олицетворял Советский Союз, в 1945 г. похоронивший свободу Польши и остававшийся давним врагом. «Польский» папа имел глубокое убеждение, что новое возрождение его страны – он считал его результатом вмешательства Провидения – самым естественным образом поможет обратить в католичество православных русских «схизматиков». Последствия были ожидаемыми: митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл, председатель отдела внешних сношений Московской патриархии и второе лицо в Русской церкви, стал гораздо чаще высказываться в прессе, осуждая прозелитизм, осуществляемый Ватиканом в отношении всех славянских народов, в особенности в России и на Украине.
    Еще не пришло время анализировать отношения нового папы – аргентинца Франциска I – с Православной русской церковью, однако можно предположить, что он станет придерживаться линии, выстроенной Бенедиктом XVI, папой немецкого происхождения, призвавшего к примирению. Возможно, к нынешнему папе будут относиться иначе, чем к Иоанну Павлу II, который так ни разу и не был принят на территории России. Рим и Москва имеют одинаковые интересы в противостоянии агрессивному прозелитизму американских евангелических сект, занявших в Южной Америке то место, которое там традиционно принадлежало католической церкви, а теперь пытающихся проникнуть на территорию России, где их действия стали быстро восприниматься как проявление soft power[53] американцев. С другой стороны, Бенедикт XVI знал, что может сыграть на противостоянии Московской и Константинопольской патриархий[54]. Новый папа выступил против вхождения Турции в Евросоюз и тем самым оказался вовлеченным в конфликт с константинопольским патриархом, отстаивавшим эту перспективу потому, что ожидал, что членство Турции – руководимой сегодня, как известно, исламистами из ПСР – даст возможность создать на территории, исконно принадлежавшей Ватикану, многонациональную православную церковь, подчиняющуюся Константинополю. Централизация, осуществляемая патриархом Варфоломеем по примеру пап, беспокоит Бенедикта XVI, опасающегося, что восточная патриархия предъявит свои претензии на территории, традиционно принадлежавшие Риму. Появление в Европе Константинопольской православной церкви действительно могло бы стать следствием поддержки устремлений Турции. Патриарх воспринимается Римом как посол мусульманской Турции, в то время как христианская Европа сталкивается с огромной проблемой в виде прироста мусульманского населения – последствия массовой иммиграции, продолжающейся последние сорок лет. В ответ на планы патриарха Варфоломея Бенедикт XVI – и это вполне естественно – попытался сблизиться с патриархом всея Руси Алексием II, длительное время выступавшим против попыток своего константинопольского собрата сосредоточить в Западной Европе центральную структуру управления православной церковью.
    Таким образом, можно выделить две противоположные точки зрения, которые выходят далеко за рамки различных вероисповеданий. Первая, распространенная в Европе и поддерживаемая Бенедиктом XVI и Алексием II, базируется на включенной в конституцию Евросоюза фразе о «христианских корнях» Европы. Вторая, принадлежащая патриарху Варфоломею, заключается в поддержке вступления Турции в Европейский союз и отстаивает равную значимость христианства и ислама для единого европейского культурного наследия. Русская православная и католическая церкви имеют общие интересы, учитывая европейские амбиции константинопольского патриарха и его проект по созданию «турецко-европейской» церкви на территории, исторически принадлежавшей католикам. На этой территории Первый и Третий Рим, кажется, имеют шанс быть услышанными. За последние годы между церквями достигнуто согласие, даже беатификация Иоанна Павла II не смогла скрыть серьезных изменений в позиции Ватикана, настроенного на сближение с Русской православной церковью. Этот процесс был официально закреплен в декабре 2007 г. встречей митрополита Смоленского Кирилла, ныне ставшего патриархом Московским и всея Руси под именем Кирилла I, и Бенедикта XVI. Восстановление дипломатических отношений между Россией и Ватиканом в 2009 г. произошло лишь с приходом нового патриарха (Кирилла) и визитом президента Медведева, принятого в феврале 2011 г. папой в Риме. Исключительный по своей важности визит патриарха Кирилла в Польшу 16 августа 2012 г. стал продолжением наметившейся линии и подчеркнул связь между двумя «легкими» христианства.

6. Петровский эксперимент: европеизация и «Великий век» России (1700–1914)

Европеизация ускоренным темпом: от Петра Великого до Екатерины II

    XVIII век – эпоха, которую можно назвать просвещенным деспотизмом. Это славный период российской истории, отмеченный укреплением абсолютизма, консолидацией власти в руках аристократии и настойчивым стремлением к экспансии на запад и юг. Этот век ознаменован правлением двух сильных личностей, чьи усилия самым радикальным образом изменили страну, – Петра Великого, царствовавшего с 1682 по 1725 г.[55], и Екатерины II (1762–1796)[56]. Два эти правителя действительно внесли своими решительными действиями огромный вклад в трансформацию царской Руси и ее поворот в сторону Европы. Прирост населения, успешное освоение новых сельскохозяйственных земель – особенно богатых территорий на юге, что способствовало развитию крепостного права, – становление металлургической промышленности, появление первых банков и рост товарообмена создают условия для мощного подъема страны. Развитие купеческого сословия, несмотря на то что его численность была ограниченна, в равной степени свидетельствует об изменениях, происходивших в России. Политической власти пришлось осуществить реформы, способные сделать страну прогрессивной, современной державой; открывая ее для Запада, Петр Великий предугадывал необходимость подобных реформ. Когда в 1682 г. умер юный царь Федор, власть унаследовали его сыновья Иван и Петр, рожденные от разных матерей; регентом при них стала Софья, их сестра, правившая до 1689 г. Вплоть до 1695 г. Петр не интересовался государственными делами и все свое время посвящал учебе, его наставниками были иностранцы, в основном голландцы и немцы. Ввязавшись в войну против крымских татар в 1695 г. – в то время ему исполнилось двадцать три года, – он приказал построить под Воронежем первый русский флот и в следующем году (в это время умирает его сводный брат Иван V) отвоевывает у турок Азов. В 1697–1698 гг. он принимает участие в «Великом Посольстве», состоявшем из двухсот пятидесяти человек, посетившем Голландию и Англию, две главные морские державы той эпохи. Петр изучает технологии, применявшиеся на голландских корабельных верфях, и вскоре получает возможность воспользоваться этим опытом. Летом 1698 г. он находится в Вене, когда узнает о мятеже стрелецких полков. Вернувшись в Москву, он безжалостно подавляет его и восстанавливает свою власть, но обнаруживает, насколько разорительными оказались для государства последствия Азовской кампании.
    В первую очередь полководец и завоеватель, Петр был вынужден соизмерять свои военные предприятия с состоянием казны, и именно это заставило его осуществить грандиозную программу социально-экономических реформ: только они могли помочь России обрести мощь и заставить европейские государства считаться с ней – именно к этому Петр и стремился. В 1699 г. он создает регулярную армию, комплектование которой с 1705 г. стало осуществляться на основе рекрутского набора. Он создает артиллерийскую и морскую школу, где готовили офицеров. В 1707 г. основаны медицинская и инженерная школы. Чтобы оснастить армию, Петр нуждается в мощной металлургической индустрии – мануфактурах, создаваемых на Урале; в 1725 г. Россия становится третьим по величине производителем стали в мире. Одновременно с началом индустриализации Урала в больших городах – Москве, Ярославле и Нижнем Новгороде – развиваются ремесла, а в Нижнем к тому же наблюдается расцвет текстильного производства. Бурный рост ярмарок, а также строительство дорог и каналов, связывающих большие реки, определяет развитие внутренней торговли; вместе с этим активное функционирование архангельского порта и новых морских ворот на Балтике открывает путь во внешний мир. Налоговое бремя увеличивается: это необходимо, чтобы реализовывать крупные проекты; подворную подать заменяет подушная. Параллельно с этим в 1708–1710 гг. происходит реорганизация центральной власти – страна делится на восемь губерний: Архангельскую, Петербургскую, Московскую, Смоленскую, Киевскую, Азовскую, Казанскую и Сибирскую, во главе которых стоят назначаемые губернаторы, в чьих руках сосредоточивается гражданская и военная власть. Каждая из губерний делится на уезды, управляемые главами, избираемыми из числа местной знати, но получающими жалование от центральной власти. Тогда же Петр создает многочисленные школы для мальчиков от десяти до пятнадцати лет. В 1721 г. церковная реформа передает церковь и ее имущество под контроль государства; патриарх заменен Святейшим Синодом, в который входят десять представителей духовенства; управляет Синодом светский генерал-прокурор, назначаемый императором. «Табель о рангах», принятая в 1722 г., укрепляет и конкретизирует роль знати, состоящей на государственной службе, и устанавливает иерархию гражданских, военных и духовных званий, разделенных на четырнадцать классов; теперь становится возможным благодаря личным заслугам подниматься по служебной лестнице. 1 ноября предшествующего года Петр принимает титул «Петр Великий, отец Отечества, Император Всероссийский». Титул «царь» использовался московскими великими князьями, желавшими подчеркнуть преемственность византийской верховной власти, рухнувшей в 1453 г. вместе с падением Константинополя под натиском турок. Согласно византийской модели, этот титул означал, что носящий его правитель соединяет в себе черты гражданской и религиозной власти. Замена его на «император» означало, что правитель отныне наделен лишь полнотой светской власти, а церкви теперь отводится роль обыкновенного министерства или административного органа в составе нового государства, единственным владыкой которого теперь является монарх[57].
    Столкнувшись со шведской угрозой, Петр в 1703 г. решает основать Санкт-Петербург, объявленный в 1712 г. новой столицей империи. Вызов был невероятным, потому что для этого потребовалось реализовать большое число необходимых проектов, победить шведов, еще недавно, в 1700 г., разбивших русские войска при Нарве, и решиться на тяжелый политический выбор, начав строительство города по западной модели, порвав при этом с многовековыми традициями, олицетворяемыми Москвой. Заключенный в 1721 г. Ништадтский мир со Швецией, закрепивший победу России в Северной войне, позволил императору распахнуть широкое окно на берегах Балтики, выход к которым столетием ранее перекрыл России шведский король Густав II Адольф. Напротив, амбиции и стремления, толкавшие Петра к взятию Азова, пришлось умерить, заключив в 1713 г. Адрианопольский мирный договор; к планам выйти на берега Черного моря Петру пришлось вернуться позднее. В то же самое время продолжалось проникновение России на необъятные просторы Сибири, контакты с Персией открывали интересные возможности для российской торговли.
    К тому моменту, когда в 1725 г. Петр умирает, Россия – уже великая балтийская держава, играющая важную роль на европейской сцене. Реформаторская работа, осуществленная императором, не будет сведена на нет его преемниками – напротив, она продолжится в 1762 г. с приходом к власти Екатерины II. Перед этим Россия неоднократно вмешивается в европейские дела, в войну за польское и австрийское наследство, а также в Семилетнюю войну, оборачивающуюся реальной угрозой для Пруссии, спасенной воцарением Петра III, обожателя Фридриха Великого, с которым он сразу же заключает мир. Когда этот государь, чье царствование было недолгим и почти незаметным, летом 1762 г. оказывается свергнутым в результате государственного переворота, организованного его супругой Екатериной Ангальт-Цербстской (она становится императрицей Екатериной II и правит до 1796 г.) и ее фаворитами, начинается тридцатилетний период, в течение которого государыня завершит административную реформу, инициированную Петром Великим, и укрепит влияние России в Европе[58]. Целеустремленная и амбициозная, она ввязывается в борьбу с Османской Турцией и утверждает российскую мощь на северных берегах Черного моря, основав в 1784 г. в Крыму военный порт Севастополь, а в 1795-м – Одессу. Выиграв войны с османами, Россия отныне становится могущественной европейской державой, и три раздела Польши – в 1772, 1793 и 1795 гг. – лишь подтверждают этот факт, особенно в сравнении с Пруссией и Австрией. Немка по происхождению, изъяснявшаяся на французском языке, Екатерина великолепно знала Россию, куда она прибыла в 1744 г., чтобы выйти замуж за наследника престола, будущего Петра III[59]. Оказавшись у власти, она быстро понимает недостатки управления и необходимость продолжения реформ, которые должны быть проведены, если она намеревается превратить свою империю в истинно европейскую державу. Екатерина использует опыт и советы приглашенных ею специалистов-иностранцев. Указ от июля 1762 г. дает им возможность свободно селиться на территории империи, равно как и дарует им свободу вероисповедания, освобождение от военной службы и обложения налогами в течение пяти лет. Этим она способствует переселению в Россию иностранных – преимущественно немецких – крестьян, которые создадут в некоторых районах Поволжья аграрные общины, отличавшиеся высокой эффективностью. В конце ее правления четвертая часть всех зарегистрированных в Санкт-Петербурге мануфактур (таковых было сто шестьдесят три) принадлежит иностранцам – немцам, англичанам, французам, итальянцам и шведам. Подобное открытие границ происходит и в культурной сфере: в Россию приезжают немецкий математик Эйлер, английский архитектор Камерон, итальянцы Растрелли и Кваренги (создатель Царскосельского дворца), возглавлявшие работы по строительству Эрмитажа, французские художники Фальконе и Элизабет Виже-Лебрен; при дворе царицы некоторое время будет находиться философ Дени Дидро, а Вольтер вступит в переписку с той, которая, любя книги, приобретет библиотеки обоих великих мыслителей своего времени[60]. Поворот в сторону Запада должен заявить об участии России, длительное время воспринимавшейся в Европе как полуазиатское государство, в просветительском движении. Вольтер видел в императрице «Северную Семирамиду», однако англичане, оценив весь потенциал соперника, забеспокоились и направили свои амбиции против «великого санкт-петербургского турка».
    Для реализации реформ, которые должны были сделать Россию европейским государством, императрица в 1766 г. обнародует свою «Инструкцию Уложенной комиссии» (Наказ), где она подтверждает необходимость и законность абсолютизма: «Власть государя – абсолютна, ибо никакая иная власть, кроме той, каковой обладает этот человек, не может осуществляться столь благотворно, как того требует управление столь обширными землями». В 1764 г. церковные земли подвергаются секуляризации, это позволяет пополнить опустевшую императорскую казну. В том же году ликвидируется украинская автономия, и привилегии, которыми обладают запорожские казаки, отменяются. Аристократия видит, что ее власть и финансовые средства растут с чередой императорских указов, направленных на поддержку землевладельцев и укрепление крепостного права. Большая реформа 1775 г. сокращает размеры прежних административных единиц – губерний становится больше, это позволяет генерал-губернаторам более эффективно ими управлять[61]. Местные автономии исчезают, и успех по их преобразованию связан с поддержкой этих начинаний со стороны дворянства, чьи дарованные ранее свободы от налогов и государственной службы вновь подтверждаются официально. В то же самое время Православная церковь, пользующаяся огромным духовным влиянием и почетом, теряет свои экономические и налоговые привилегии. Эти реформы привели к мятежам и восстаниям, из которых наиболее известно восстание под руководством Пугачева, начавшееся в 1773 г. и полностью подавленное лишь два года спустя. Победоносно выйдя из этого кризиса, вовлекшего в волнения огромные массы крестьян, царица продолжила программу преобразований. «Инструкция к обучению и воспитанию великих князей» – то есть сына Екатерины Павла и ее внуков Александра и Константина, – составленная ею в 1784 г., подчеркивает приверженность императрицы духу Просвещения, однако она совсем иначе реагирует на события, началом которых стала французская революция 1789 г. После смерти Людовика XVI императрица пишет, что «само имя Франция должно быть уничтожено. Равенство – это монстр», решившись на окончательный разрыв отношений между двумя странами. Все научные и гуманистические достижения эпохи Просвещения, ставшей для Европы символом XVIII в., отныне вызывают у нее сомнения. В 1789–1790 гг. императрица приказывает закрыть масонские ложи и отправляет в сибирскую ссылку писателя Радищева, носителя нового, «бунтарского» мышления, а затем в 1793 г. требует от находящихся на территории России французов принести следующую присягу: «Я ненавижу Революцию и остаюсь верным религии и королю Людовику XVII». Всеми силами стремясь к западному модернизму, чтобы обрести мощь, Россия теперь дистанцируется от идей и представлений, которые могут поставить под угрозу незыблемость престола. Менее чем через сто лет после начала Петром Великим больших реформ его фраза «Европа необходима нам на несколько десятилетий, однако затем нам должно отдалиться от нее» обретает в тот момент весь свой истинный смысл.

От Александра I к Николаю I. От России-«освободительницы» до «жандарма Европы»

    В 1796 г. Екатерина II умирает. Россия в этот момент представляет собой империю площадью 19 млн кв. км, на которой проживает 36 млн жителей; за время правления императрицы территория государства увеличилась на 700 тыс. кв. км, а население – на 6,5 млн человек. Сибирь не стала более освоенной по сравнению с XVII в., и расширение границ в основном шло в сторону Европы. Экономика в правление великой царицы развивалась удовлетворительными темпами, несмотря на то что методы ведения сельского хозяйства остаются архаичными, дороги плохими, а речные пути в зимний период не функционируют. Экспорт промышленных товаров, таких как льняные ткани, пеньковые канаты или кожи, за последнюю треть XVIII в. увеличивается вдвое, аналогичный прогресс наблюдается и в производстве чугуна. Прилагаются усилия в области образования, особенно в отношении среднего образования, однако число студентов в Московском университете, созданном в 1755 г., по-прежнему остается очень незначительным. Тем не менее в бывшей столице открываются два десятка книжных магазинов, где некоторые газеты продаются тиражами в несколько тысяч экземпляров; до начала французской революции императрица приемлет относительную свободу слова. Историки изучают прошлое России и пишут о своей стране как о державе, открытой достижениям прогресса, – это отвечает идеологии Просвещения. Географы, отправленные в экспедиции, длившиеся иногда по несколько лет, открывают и изучают необъятные сибирские просторы. В моду входит рационализм, который не всегда противоречит религии. Ожидания, связанные с просвещенным абсолютизмом, подталкивают наиболее либерально настроенных представителей правящего класса к критике – подобной той, которую формулирует Радищев в «Путешествии из Петербурга в Москву», опубликованном в 1790 г.; за эту книгу он был сослан в Сибирь. Напротив, Карамзин – автор «Бедной Лизы», снискавшей огромный успех истории любви дворянина и крестьянки и представившей народ образованному сословию в новом свете, – не соблазнился идеями французской революции, которую он явно осуждает в своих «Письмах русского путешественника».
    Павел I, правивший с 1796 по 1801 г., отменит распоряжения ненавистной матери и позволит Радищеву вернуться, однако это не означает, что он готов пойти на малейшую уступку либеральным идеям. В 1800 г. он запрещает ввоз в страну иностранных книг, равно как и публиковать материалы Вольного экономического общества, которое, однако, не представляло никакой угрозы для самодержавия. Несмотря на то что он присоединяется к коалиции против республиканской Франции, как того хотела его мать перед своей смертью, в 1799 г. Павел заключает с французами мир, разочарованный позицией Австрии и Англии. В 1800 г. он даже сближается с Францией, находящейся под властью Бонапарта. В то же самое время, ограничив аристократию в гарантированных ранее правах, он настраивает против себя часть дворянства и 11 марта 1801 г. погибает в результате заговора, возглавляемого графом Паленом с молчаливого согласия цесаревича Александра.
    Став императором, Александр заявляет, что желает вернуться к принципам, которые вдохновляли политику Екатерины II, его бабки, и примирить тех, кто хочет видеть Россию современной страной, и консерваторов, безоговорочно осуждающих французскую революцию[62]. В какой-то мере он выражал мнение представителей элиты, так или иначе уже отказавшихся от идей эпохи Просвещения и обративших свое внимание к британской модели, далекой от отвлеченных идеалов, которыми так дорожили революционеры в 1789 г. Воспитанный швейцарцем Лагарпом, обожавшим Мабли и Руссо, Александр I отверг мысли об абсолютной монархии, может быть, по причине угрызений совести, которые он испытывал из-за смерти отца. Осудив бесчинства французской революции, он не чурался некоторых ее идеалов и, считая, что Россия не сможет обойтись без экономических реформ, собрал вокруг себя советников, в число которых входил и Радищев, названный Екатериной II «бунтовщиком похуже Пугачева». Однако от намерений до реальных действий было далеко; в конце концов Александр отказывается от любых форм конституционной монархии, как и от отмены крепостного права. Во внешней политике Россия по-прежнему участвует в европейских конфликтах, однако, потерпев поражение под Аустерлицем, Прейсиш-Эйлау и Фридландом, разочаровавшись в союзниках, император «делает хорошую мину при плохой игре» и принимает решение присоединиться к наполеоновской Европе. Он поступает так, несмотря на многочисленные упреки в свой адрес, вызванные тем, что, примкнув к континентальной блокаде Англии, основного торгового партнера Российской империи, он нарушил с ней все прежние соглашения. Союз с Францией мог быть лишь видимостью, и в июне 1812 г. Великая армия пересекает Неман. Несмотря на отступление русских войск и победы французов при Смоленске и Бородино, за которые пришлось дорого заплатить, вторжение порождает мощное национальное движение, вдохновленное пожаром, обрушившимся на Москву. В воззвании от 25 декабря 1812 г. царь заявляет о начале «Великой Отечественной войны» и «ужасном наказании, которое ожидает всех, кто рискнет вступить с воинственными намерениями в лоно могучей России». Окончательно победив Наполеона, Александр I собирается преобразовать Европу в соответствии со своими собственными стремлениями. После вступления в Париж в 1814 г., по завершении «французской кампании», царь олицетворяет державу, чей международный статус радикально изменился. Из государства, распложенного на восточной окраине Европы, Россия превращается в игрока, определяющего современную европейскую историю: об этом свидетельствует обожание, с которым относятся к победителю сторонники Реставрации. Потому вполне естественно, что в сентябре 1815 г. он предлагает европейским государям заключить пакт о братской и взаимной помощи во имя Пресвятой Троицы. Отвергая идеалы, внушенные ему Лагарпом, он старается создать на основе различных направлений христианства идеологический фундамент, способный обеспечить политическую стабильность на континенте. Сегодня мы знаем, каковы были истинные границы Священного союза и интересы, которые преследовал император; в конце концов обеспокоенность российского общества титулом «космополита», придуманным для себя царем, стала раздражать его. Получив образование на французском языке, которым он владел лучше, чем русским, государь окружает себя иностранцами, такими как грек Каподистрия, корсиканец Поццо ди Борго или немец Нессельроде; ходили даже слухи, что он хочет перенести столицу в Варшаву. Вскоре после Венского конгресса, когда у него сложилось впечатление, будто он наделен почти безграничной властью, Александр без враждебности отнесся к установлению конституционных режимов в некоторых странах. Во Франции после Реставрации он поддерживает сторонника умеренных взглядов герцога Ришелье в его спорах с ультраправыми из Бесподобной палаты и назначает его губернатором Одессы. Когда же в других странах либеральная и националистическая агитация тоже набирает обороты, он быстро отвергает любую возможность компромисса. В наибольшей степени это проявляется во время конгресса в Экс-ля-Шапель, где он требует восстановления порядка в немецких университетах, а затем на конгрессе в Троппау, когда император обещает Австрии помощь в подавлении неаполитанской революции, разразившейся в 1820 г. Тем не менее Александр сохраняет за Царством Польским, будучи его правителем (что отражено в монаршем титуле), относительную автономию, предусмотренную решениями Венского конгресса. Установившийся в Варшаве конституционный режим будет сохраняться даже при Николае I до восстания 1830 г. Царь долго размышлял по поводу проекта конституции для России, но так и не отважился реализовать его.
    Публикация «Истории государства Российского» Карамзина добавляет вес русской старине, которую космополиты эпохи Просвещения прежде отвергали, считая ее эпохой мрачного варварства. Успех книги обеспечивает движение, направленное против западной модели в контексте возвращения к русским православным корням, следствием которого становится обличение католического и протестантского прозелитизма. Изменение точек зрения свидетельствует о постепенном расхождении между европейскими взглядами государя, надеявшегося на Священный союз, и общественным мнением, основанном на признании особенностей православной России. Оно ясно обозначилось в тот момент, когда Александр, пытавшийся увлечь своими идеями правителей других государств, услышал от них упреки в нерешительности в вопросах раздела Османской империи и борьбы с греческим восстанием. Когда царь в ноябре 1825 г. умирает в Таганроге, общественное мнение постепенно меняется, и теперь его носители считают, что любые проявления космополитизма поддерживаются Англией. Это мнение можно считать далеким предвестником нынешних упреков Владимира Путина в адрес англосаксонских НПО, готовых ревностно учить принципам морали, и обращенных к этим структурам требований «абсолютной прозрачности», не всегда столь очевидной, если вести речь о причинах политической поддержки этих организаций за пределами России и, более того, об источниках их финансирования. В этом контексте нельзя не вспомнить о том, как вынуждено было прекратить свою деятельность Библейское общество, а его лидер, князь Голицын, министр народного образования, в 1824 г. впал в немилость. Два года спустя очередной указ запрещает деятельность масонских лож.
    Внезапная кончина Александра I и крах восстания декабристов способствуют приходу к власти Николая I, чья враждебность к либерализму простирается намного дальше, чем у его предшественника. В отличие от своего старшего брата он не был воспитан в духе Просвещения, и, по его словам, обеспечить порядок в обществе должна военная дисциплина. Руководствуясь этими соображениями, он придерживался непоколебимого убеждения, что самодержавие является единственной подходящей для России формой правления. Поэтому в недрах своей тайной канцелярии он создал «Третье управление», наделенное полномочиями секретной полиции, и жандармский корпус, охраняющий незыблемость государственной власти; в его задачи входило наблюдать за обществом и контролировать часто неэффективных, коррумпированных чиновников. В 1835 г. отменена автономия университетов, а из программ учебных курсов вычеркнуты такие предметы, как философия и политическая экономия, – их сочли опасными, заменив техническими и финансовыми дисциплинами. Официальная идеология, построенная на трех понятиях: самодержавие, православие и народность (то есть национальный дух, или гений), – узаконена режимом. Но этот официальный дискурс не встречает ни малейшего отклика среди интеллигенции, находящейся под жестким контролем: в 1849 г. очередное распоряжение ограничило число студентов по всей империи тысячью восемьюстами человек, годом ранее был учрежден секретный цензурный комитет, следивший за любыми публикациями. Выявленные полицией различные группы и кружки быстро оказывались обезвреженными. Так случилось в 1847 г. с тайным обществом Кирилла и Мефодия, члены которого выступали за отмену крепостного права, и с группой социалистов, которыми руководил Петрашевский, – его члены (в том числе Достоевский) были помилованы у подножия эшафота, смертную казнь им заменили ссылкой в Сибирь.
    Именно в царствование Николая I появляется философское течение, которое его оппоненты назвали славянофильством и которое будет твердо придерживаться взглядов о том, какое место займут русские в течение последующих десятилетий; отголоски этих представлений, несмотря на долгий советский период, сохраняются до сих пор. Победа, одержанная над Наполеоном, и вхождение династии Романовых в круг могущественных европейских игроков дают русским естественную возможность представить будущее своей страны как исключительную по своей значимости миссию. В 1832 г. молодой Иван Киреевский (1806–1856), недавний выпускник Берлинского университета, высказывает мысль о том, что Россия, сохранившая драгоценное духовное наследие – православие, должна преодолеть последствия эпохи Просвещения. Диалог, начатый им в 1839 г. со своим другом Алексеем Хомяковым (1804–1860), конкретизирует новое представление о будущем России, вскоре развитое братьями Константином и Иваном Аксаковыми и Юрием Самариным (1819–1860); они очень быстро увлекут новым видением судьбы России часть интеллигенции. Происходя из образованных дворян, идеологи славянофильства, наследники немецкой философии Гердера и Шеллинга, не отвергают успехи Европы, достигнутые в материальной сфере, однако утверждают, что Россия способна «одухотворить» ее. Индивидуализму, в котором им видится парадигма современного западного мира, они предпочитают чувство единства, столь естественное для русских, и отстаивают позиции, которые век спустя Луи Дюмон определит как «холистическую интерпретацию» общества. В равной степени славянофилы также учитывают тот факт, что государство – такое, каким его хотели сделать Петр Великий или Екатерина II, – это одна из ложных ценностей западной культуры, и превозносят исконные славянские общины, широко идеализируя их, как крестьянское поселение или средневековые княжества, так и целиком всю Русскую землю. Согласно Константину Аксакову, «Государство не способно вложить душу в народ: в лучшем случае оно может заставить его совершать какие-либо механические действия». В противовес искушению подражать европейцам и бесхитростно переходить от одного этапа «прогресса» к другому славянофилы провозглашают возвращение к истокам, призывают отменить крепостное право и, главное, восстановить систему общин, чтобы «мир», как и в древнейшие времена (или те, что по меньшей мере воспринимаются как древнейшие), регулировал крестьянскую жизнь.
    Космополитической культуре, распространившейся в XVIII столетии и обвинявшей традиционное русское наследие в том, что оно пребывает во «мраке невежества», славянофилы противопоставляют призыв вновь открыть вселенную народной души и принять во внимание самобытность, которую невозможно истолковать с позиций рационализма или материализма, торжествующих на Западе, погрязшем в материальных ценностях. Кириевский формулирует это следующим образом: «Суд Истории заканчивается на латинянах и протестантах. История зовет Россию занять свое место в авангарде европейской цивилизации». В спор со славянофилами, именуемыми «пустыми мечтателями», ностальгирующими по воображаемому прошлому, вступают те, кто называет себя западниками; они – как, например, Соловьев в своей «Истории России с древнейших времен», опубликованной в 1851 г., – считают, что Россия в своем развитии проходила этапы, аналогичные тем, которые проходили другие европейские государства, а реформы, начатые в XVIII в., позволят стране догнать их в своем развитии. Исполненный пессимизма по поводу своей родной страны, Чаадаев в «Философических письмах» утверждает: «…мы не внесли в массу человеческих идей ни единой мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума»; за это Николай I потребовал для него медицинского освидетельствования. В то же самое время Константин Кавелин (1818–1885), профессор Санкт-Петербургского университета, ставший в эпоху Александра II одним из идеологов отмены крепостного права, выступает против рассуждений о политической ответственности. Спор между славянофилами и западниками надолго остался в русской истории.
    Если Александра I в 1814 г. назвали освободителем Европы, то Николай I оказался ее «жандармом», несмотря на то что он никогда не разделял те надежды, которыми руководствовался его брат, создавая Священный союз. Он был встревожен июльской парижской революцией 1830 г., однако в конце концов решил, что Луи-Филипп – это лучше, чем Республика, и твердость англичан в решении бельгийского вопроса укрепила его в этом мнении. Все меняется, когда в ноябре 1830 г. начинается польское восстание, которое заставляет русские войска уйти из Варшавы; в сентябре 1831 г. они вернут город обратно. Польская конституция упраздняется, а сама Польша превращается в простую автономию внутри государства, которую объявляют неотъемлемой частью империи. В 1849 г. 150-тысячная русская армия подавляет венгерское восстание, обращенное против монархии Габсбургов, после этого европейцы приписывают России роль карающей руки контрреволюции, подозревая ее – особенно эти подозрения были сильны у англичан – в желании приблизиться к турецким проливам и Балканам, все более угрожая «больному» Осману. Когда турки, кажется, были готовы сдаться, проиграв в 1853 г. сражение в Черном море, вторжение французско-британских войск в Крым, несмотря на сопротивление севастопольского гарнизона, длившееся почти год, развеивает иллюзию непобедимости русской армии, за сорок лет до этого разгромившей Наполеона. Смерть Николая I в феврале 1855 г. и поражение от французско-английского альянса, заставившие Россию пойти на неизбежные уступки, вновь, по завершении периода правления, длившегося тридцать лет, поставили вопрос о необходимости реформ, отныне воспринимаемых как неизбежность.
    Астольф Луи, маркиз де Кюстин (1790–1857), будучи сторонним наблюдателем, без сомнения, внес наибольший вклад в формирование в 1840-х гг. представлений о России как об определенном примере для двух европейских поколений, разделяющих либеральные идеи, носителей парламентских взглядов и национальных надежд. Его мнение по поводу России выражено знаменитой фразой: «Я спрашиваю себя, что должен был сделать Богу человек, чтобы шестьдесят миллионов его собратьев были приговорены жить в России». Сын Филиппа де Кюстина и Дельфины де Сабран, этот аристократ ненавидел революцию, отправившую на эшафот его отца и деда; Шатобриан – в то время любовник его матери – будучи его воспитателем, находился рядом с ним все его детские годы, проведенные в уединении фервакского замка в Нормандии. Затем Кюстин уезжает в Европу, чтобы притягивать к себе несчастья. Его молодая жена умирает при родах, а через год он теряет сына, которого она родила. В эпоху Реставрации он уличается в гомосексуальной связи, спровоцировавшей скандал, из-за которого ему пришлось отправиться в изгнание. Его литературные опыты оказываются неудачными, а публикация «Испании Фердинанда VII» происходит с большим опозданием, в 1838 г.: в это время страна, о которой он пишет, сменила государя и погрузилась в гражданскую войну. Наконец, его «Письма о России», опубликованные в 1843 г. под заголовком «Россия в 1839 году», принесут ему славу. «Письма» имели невероятный успех и в промежуток с 1843 по 1855 г. переиздавались без сокращений по крайней мере девятнадцать раз: двенадцать раз на французском языке (из них шесть раз нелегально опубликованы в Бельгии), трижды – на немецком, трижды – на английском и один раз – на датском. В свидетельствах о России, оставленных нам Кюстином, наиболее невероятным кажется то, что он показал общество, людей, власть очень непохожими на тех, которых ожидали увидеть. Происходя из аристократии, сохранившей связи с эмиграцией, этот ультраправый ниспровергатель французской революции и ненавистник представительных форм правления бросит исполненный критики взгляд на ту страну, с которой в Европе того времени все связывали ностальгию по прежним монархиям. Споря с тем, что «дисциплина военного лагеря заменена на городской порядок и осадное положение стало естественным состоянием общества», он в конце концов утверждает, что, «побывав в России, чтобы найти там аргументы против представительной формы правления», он превратился в «сторонника конституции». Как пишет Пьер Нора в предисловии к «Письмам о России»[63], «от приверженности самодержавию естественным образом – в либеральные аристократы». Сумма формулировок оборачивается – правда, без вызова – осуждением деспотизма, отличавшего манеру Николая I править своим народом. Безусловно, Кюстин касается и того, что может ожидать огромную империю в будущем: «У этой страны, с которой прежде не считались, возможно, более блестящее будущее, чем у английских общин, населяющих американскую землю». Подобное суждение несколькими годами раньше высказал Токвиль в «Американской демократии», пророчествуя, что «оба великих народа, русские и американцы, разделили судьбу своей половины мира каждый». Тем не менее текст Кюстина не отличает абсолютное неприятие той России, которую Бальзак советовал посетить и где его слава обеспечила ему хороший прием. Он осуждает «угнетение под видом любви к порядку, который обходится слишком дорого, чтобы я мог относиться к нему с восхищением». В равной мере он нападает на «льстивое дворянство», «из всего делающее секреты» и «настолько фанатично преданное, что оно часто путает ужасающие добродетели своих хозяев с благотворной силой их святых покровителей и оправдывает жестокости Истории требованиями веры». В этом обществе «никакое счастье невозможно потому, что там недостает свободы… то есть самой жизни». Он видит в русских общество людей, приговоренное ко всеобщей лжи, ибо «говорить правду означало бы разрушить государство», и манипулированию историей, «поскольку хозяину угодно исправлять факты». Точно так же он отмечает враждебность системы по отношению к иностранным наблюдателям, иначе «власть на протяжении двадцати лет не сопротивлялась бы выстраиванию отношений с Западом» в стране «автоматов», «где нет посредника между тираном и рабом». Согласно его мнению, подобная одиозная система – носитель имперского духа, «который может дать всходы только в душах угнетенных и питать лишь несчастья целой нации, алчной в силу постоянных лишений и желающей искупить свои унизительные лишения надеждой навязать свою тиранию другим». Глаза этого путешественника не находят в «этой империи глухой тишины, огромных пустых пространств, голых селений, уединенных городов, осторожных лиц с тщательно скрываемыми выражениями, того, что заставляет считать пустым и общество как таковое». Диагноз однозначен: «Разве я виноват, что решился узнать у монарха, какие новые аргументы могут быть выдвинуты против нашего деспотизма, против беспорядка во имя свободы. Я был всего лишь поражен злоупотреблениями монархии… Уехав из Франции, напуганный злоупотреблениями лживой свободы, я возвращаюсь в свою страну, считая, что представительная форма правления, если рассуждать логически, не самая нравственная. Однако на практике она мудрее и умереннее, особенно когда мы видим, как, с одной стороны, она защищает народы от жестокостей демократии, а с другой – от наиболее вопиющих злоупотреблений деспотизма… И мы спрашиваем себя, а не стоит ли нам оставить все разговоры по поводу антипатии, которую она у нас вызывает, и, забыв про жалобы, воспринимать ее как ту политическую необходимость, что в конце концов приносит нациям, готовым принять ее, больше блага, чем вреда».
    Успех книги «Россия в 1839 году» превзошел все ожидания: во Франции и за ее пределами с момента первого издания были напечатаны и проданы почти двести тысяч экземпляров; и мы вправе задаться вопросом о причинах успеха этого труда, изданного в удачный момент и принесшего своему автору всеобщее признание. Свидетельство де Кюстина появляется именно в то время, когда в Европе все сильнее дает о себе знать определенное чувство. После 1815 г. Россию воспринимают как победительницу Наполеона и лидера Священного союза, превозносимого восстановленными спустя четверть века войн в Европе монархиями. Подобное отношение характерно и для французской элиты периода бурбонской Реставрации, несмотря на то что простой народ сохранил недобрую память о казаках в Париже в 1814 г., а Ж.-Б. Май («Санкт-Петербург и Россия в 1829 г.») датой, указанной в заглавии книги, предназначавшейся для просвещенной буржуазии, обозначил год, когда в России начинается рост деспотизма. Страж порядка, николаевская империя вопреки «политике конгрессов», столь милой сердцу Шатобриана, предпринимает попытки задушить любые ростки либеральных революций. От ее европеизированной элиты ждут, что она направит страну к прогрессу, схожему с тем, которым отмечен век Просвещения в Западной Европе.
    Надо было дождаться отмены крепостного права, произошедшей в 1861 г. благодаря царю-реформатору Александру II, и публикации позднее, в 1881 г., книги Анатоля Леруа-Болье «Империя царей и русские», дабы имидж Российской империи медленно начал меняться. Это способствовало неожиданному заключению в 1891–1893 гг. альянса, позволившего Французской республике, родившейся из поражения в войне 1870–1871 гг., выйти из полной изоляции, в которой она с тех пор пребывала. В ту же самую эпоху писатель и дипломат Эжен Мельхиор де Вогюэ публикует в 1886 г. очерк «Русский роман», способствовавший новому росту интереса к русской культуре, благоприятствовавшего появлению в обществе новых представлений о России. Запрещенный в царской России труд де Кюстина будет переиздан в 1930 г., в советское время, поскольку тогдашние управленцы найдут там вызов, брошенный царскому режиму. Будучи убежденным в том, что единственная альтернатива российскому деспотизму заключается только в революционном перевороте, де Кюстин пророчествовал: «Или цивилизованный мир вновь через пятьдесят лет окажется под игом варваров, или Россия переживет революцию – более ужасную, чем та, последствия которой все еще ощущает Запад». Парадоксально, но его труд, благополучно забытый в первой половине XIX в., обретает новое дыхание в годы холодной войны. Джордж Кеннан – один из авторов этого термина – будет даже утверждать в своей работе «Маркиз де Кюстин и его «Россия в 1839 году»[64], что «если это и не очень хорошая книга о России в 1839 г., то в любом случае это превосходная книга о сталинской России, без сомнения, лучшая из всех, и отчасти книга о времени правления Брежнева и Косыгина». Подобную оценку книге маркиза дает и Анри Масси в предисловии к очередному изданию 1946 г. Русские, критически отозвавшиеся о книге, особенно славянофилы, среди которых был и Достоевский, без какого-либо труда указали на недостатки свидетельств, представленных де Кюстином. Он приписывает Православной церкви «помощь полиции с целью обмануть народ», приводит свидетельства очевидцев, а Мишель Кадо[65] даже подозревает де Кюстина в том, что его использует тайное либеральное общество, старающееся приписать иностранцу собственные представления о России. Прежде бывший путешественником по миру, нежели пристрастным исследователем, наш автор часто бывает при дворе в Санкт-Петербурге, посещает Москву, добирается до Ярославля, Нижнего Новгорода и Владимира, однако повсюду на своем пути встречается только с аристократами. Он не знает о существовании большинства губерний, ему ничего не известно о движении славянофилов, и он совершенно не общается с представителями простого народа, чью культуру он замечательным образом отрицает, слишком поспешно посчитав народ обыкновенной массой рабов. Действительно, в описании маркизом николаевской России есть карикатурные черты, однако оно надолго определит то, какой будут представлять царскую империю французы и Европа; не стоит забывать о «новой актуализации» этого представления в годы холодной войны. Невероятно, однако это так: находясь в оппозиции к современной России, Запад в своем коллективном бессознательном часто воспроизводит размышления маркиза де Кюстина.

От реформ к повороту в сторону Европы (1855–1914)

    Приход к власти Александра II связан с неудачами в Крымской войне; новый государь при всем своем внутреннем консерватизме в 1856 г. был вынужден объявить о необходимости глубоких реформ, не менее важных, чем в свое время осуществленных Петром Великим. Не дожидаясь окончания войны, обернувшейся для России поражением из-за действий англо-французской коалиции, царь отменяет различные указы, отданные его отцом: запрещение путешествовать за границу или принцип numerus clausus[66], распространявшийся на прием студентов в университеты. Основным вопросом, решения которого ждали от государя, становится отмена крепостного права, которое правящая элита и интеллигенты-славянофилы и западники считают все большим анахронизмом. Высказывания в пользу отмены подобного рабства широко обсуждаются и соответствуют чаяниям крестьянских масс, это наиболее насущный вопрос для правящего режима, обеспокоенного увеличением числа волнений и бунтов, способных вылиться в восстание, которое сравнимо с пугачевским, произошедшим в предшествующем столетии. Тургеневские «Записки охотника», опубликованные в 1852 г., содержали моральную поддержку реформы, уже ставшей неизбежной. Впрочем, экономическая эффективность системы в тот момент, когда страна оказалась на пороге рыночной экономики, требовала серьезного обсуждения. Спор о способах проведения этой реформы, однако, доказывает, что отмена крепостного права непременно должна была сопровождаться земельной реформой.
    По инициативе Николая Милютина и славянофила Юрия Самарина государство организует необходимые переговоры между помещиками и крестьянскими общинами и выделяет деньги на приобретение земли у первых с тем, чтобы немедленно передать ее миру для последующего распределения и возмещения затрат власти в течение сорока девяти лет. Выбор в то время, безусловно, оказался вынужденным, но его последствия были от этого не менее тяжелыми, поскольку роль посредника в отношениях с государством отводилась общине, миру. Вопрос о праве крестьян по своему усмотрению распоряжаться землей поднял Столыпин только полвека спустя, в 1906 г. Реформа знаменует собой важную веху в истории российского общества, однако она не решает всех проблем, поскольку распределенной между крестьянами земли оказалось недостаточно из-за высокого темпа роста сельского населения. Кроме того, противоречия, сравнимые с теми, какие вызывал прежний статус крепостного, продолжают влиять на крестьян, особенно в плане свободы перемещения, тогда как основные заинтересованные стороны полагают, что доходы от выкупа земель должны лишь обеспечить преемственность прежних обычаев. Тем не менее Манифест от 19 февраля 1861 г. открывает новую эру серьезных реформ, которым суждено охватить различные сферы жизни. В 1864 г. для поощрения инициативы и ответственности на местном уровне создаются земства. Территориальные собрания, призванные управлять каждой из тридцати четырех провинций европейской части России, должны избираться на три года путем непрямого голосования среди представителей трех сословий: помещиков, горожан и крестьян. В его обязанности входит содержание дорог, создание школ и больниц и управление ими. Также – на своем, местном уровне – оно располагает широкими полномочиями и может принимать участие в делах либерального дворянства, призванного стать частью законной оппозиции. В 1870 г. аналогичная реформа происходит в области местного управления, однако предполагается, что новые веяния должны вдохновить жителей империи распространить подобное желание перемен на всю систему имперской власти. В 1864 г. проводится радикальная судебная реформа, призванная покончить с произволом и неэффективностью, прежде царившими в судах. Суды отделяются от административной власти. Эта реформа приводит к созданию коллегий адвокатов, чья активность дает импульс возникновению одной из первых в России свободных профессий. Военная реформа, имеющая важнейшее значение после поражения в Крыму, инициирована в 1874 г. Дмитрием Милютиным. Она основывается на всеобщей воинской обязанности по принципу необходимой достаточности и по жребию, определяя срок службы в шесть лет; прежде солдат должен был служить двадцать пять лет и выбирался помещиком или крестьянской общиной. С 1875 по 1887 г. проводится налоговая реформа, и прежняя подушная подать заменяется земельным налогом, налогом, взимаемым с коммерческих и промышленных предприятий, а также – что особенно важно – косвенными налогами, взимаемыми с производства некоторых видов продукции. Создание администрации народного достояния происходит параллельно с ежегодной публикацией государственного бюджета и с учреждением в 1866 г. Государственного банка, позволяющего власти использовать инструменты, подходящие для управления активно меняющейся экономикой. В течение двадцати лет до момента смерти Александра II, убитого как раз тогда, когда он собирался провести конституционную реформу, Россия стояла на пути трансформаций, способных приблизить ее к Западной Европе, несмотря на то что главенство самодержавия как государственного строя не ставилось под сомнение[67].
    Российская власть, пережившая поражение и унижение в 1856 г., не могла долгое время оставаться в отдалении от Европы. Согласно Парижскому мирному договору, она лишилась господства на Черном море, однако не понесла никаких территориальных потерь. Монархия Габсбургов, спасенная в 1849 г. благодаря вмешательству Николая I, живо критиковала действия Санкт-Петербурга в 1863–1864 гг. Во время очередного польского восстания Россия осталась одна, за исключением благожелательной позиции Бисмарка, получившего от этого определенные дивиденды в годы Австро-прусской войны 1866 г. и Франко-прусской войны 1870–1871 гг. Во время европейских событий 1870–1871 гг. Россия вернулась на Черное море – к великому неудовольствию Англии, заключившей в 1872–1873 гг. союз с Германской империей и империей Габсбургов, которая в 1867 г. стала Австро-Венгрией (это позволило новому государству выйти из изоляции и присоединиться к семейству европейских держав). Однако этот союз был скомпрометирован противоречиями, столкнувшими на Балканах Санкт-Петербург и Вену. Россия вновь испытала унижение, когда в 1877 г., одержав победу над османской Турцией, она, оказавшись у ворот Константинополя, согласно Сан-Стефанскому мирному договору была вынуждена уступить союзу Англии (выступившей в роли «защитника больного») и Австро-Венгрии, имевшей на Балканах собственные интересы и желавшей выйти к Салоникам через речную систему Морава-Вардар. После Берлинского конгресса 1878 г., где Бисмарк выступил в роли «почетного курьера», стремящегося просто сохранить мир, Россия получает Бессарабию, Батум, Карс и Ардаган на границе Кавказа и османской Турции, однако она должна отказаться от основных достижений, закрепленных договором в Сан-Стефано, особенно от создания Великой Болгарии, которая теперь занимает всего треть площади, определенной для нее в 1877 г. Бесславное окончание нового рывка в сторону турецких проливов было отчасти компенсировано успехами на Кавказе, где после тридцатилетней войны Россия одержала победу над предводителем мюридов Шамилем, и в Средней Азии, где армии генерала Кауфмана и Скобелева захватили Бухару, Хиву и Туркмению. На Дальнем Востоке Айгунский (1858) и Пекинский (1860) мирные договоры закрепили границу империи на берегах Амура и Уссури.
    Царствование Александра III[68] не следует ошибочно считать периодом исключительно реакционной политики: начатые при его предшественнике реформы продолжаются. С 1881 по 1887 г. министр финансов Николай Бунге, как отмечалось выше, реформирует налоговую и финансовую системы, создает Крестьянский поземельный банк, устанавливает права наследования и предпринимает попытку ограничить рабочий день подростков двенадцати-четырнадцати лет восемью часами. Эти первые шаги были умеренными, однако последователи Бунге – Иван Вышнеградский (в 1887–1892 гг.) и особенно Сергей Витте (в 1892–1903 гг.) – внесли куда более весомый вклад в развитие экономики, поощряя развитие железных дорог и металлургической промышленности.
    Взойдя на престол в 1894 г. после смерти отца, Николай II естественным образом продолжил его политический курс, однако слабый характер и нелюбовь к общественному благу контрастируют с присущей новому императору силой воли и энергией, которую он в итоге продемонстрировал. Ситуация осложняется еще и тем, что для глубоких перемен, которых требовала империя, нужен был монарх, подобный Петру Великому. Русификация, идущая бок о бок с усилением антисемитизма, свидетельством чего стал большой кишиневский погром 1903 г., сопровождается преследованием национальных и религиозных меньшинств. Полномочия земств используются управленцами. Кроме того, несмотря на лояльность, демонстрируемую с 1809 г., когда Александр I стал великим князем Финляндии, эта страна также подвергается русификации, настроившей население против правящего режима. Сергей Витте проводит успешную экономическую политику и в 1897 г. вводит золотой стандарт, который будет способствовать развитию иностранных инвестиций. Сеть железных дорог в период 1895 по 1905 г. увеличилась в два раза, а в 1903 г., спустя двенадцать лет после начала строительства, Транссибирская магистраль достигает Дальнего Востока и берегов Тихого океана. В области внешней политики Берлинский конгресс привел к усилению недовольства среди власть имущих в России, и, несмотря на усилия Бисмарка, восстановить Союз трех императоров оказалось невозможно. Против всякого ожидания, результатом сложившейся ситуации становится франко-русский союз, поскольку в евразийской Большой игре интересы России сталкиваются с интересами Англии: турецкие проливы, Персия, Афганистан, в целом – выход к южным морям и даже дальнейшее присутствие на Дальнем Востоке, где Лондон заключает союз с Японией, дабы ограничить продвижение царской империи. Возникший в 1891–1893 гг. франко-русский союз предполагает интенсивное сближение Франции и России, нуждающейся в капитале, необходимом для развития экономики. Как и для всей Европы, для Франции полной неожиданностью оказалось поражение России в войне с Японией 1904–1905 гг., по этой причине Париж не проявляет активность во время балканского кризиса 1908 г., когда центрально-европейские державы, вопреки русскому царю, одобряют оккупацию Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией. Однако союз не распался, и Россия проявила выдержку во время марокканского кризиса. По этой причине безрезультатная попытка русско-германского сближения, предпринятая в Бьёрке в 1905 г., не имела продолжения. С другой стороны, возвращение России в Европу ознаменовалось инициативой императора провести в 1899 г. Гаагскую мирную конференцию с участием двадцати шести стран. Не достигнув согласия в вопросах внешней политики, направленной на разоружение или обязательное мирное решение любого военного конфликта, конференция тем не менее способствовала выработке некоторых правил «ведения войны» и созданию Международного Гаагского трибунала. Следующая конференция, состоявшаяся в 1907 г., не привела к заключению никаких дополнительных соглашений, однако Россия сыграла решающую роль в проекте, предвещавшем начало определенных внутренних изменений.
    Петр Столыпин, ставший в 1906 г. премьер-министром, столкнулся с усилением террористической угрозы: вскоре после назначения террористы взорвали его дачу, убив тридцать два человека и чудом не задев самого премьера. Быстрота и размах последовавших за этим репрессий восстановили равновесие, однако премьер понимает, что это ненадолго и что необходимо серьезно реформировать страну, занявшись в первую очередь решением крестьянского вопроса. Длившаяся с 1906 по 1911 г. земельная реформа направлена на слом традиционной сельской общины и развитие класса мелких землевладельцев – консерваторов, призванных составить часть общества, на которую может опираться режим. Для сопровождения реформы Крестьянский поземельный банк проводит политику благоприятного кредитования независимых землевладельцев; часть государственных земель в различных регионах продается по льготной цене, что приводит к появлению тех, кого называют кулаками. Параллельно достигаются значительные успехи в области образования: закон от 1908 г. предписывает обязательное начальное образование всех детей, рожденных на территории империи (действует до 1922 г.). Убийство инициатора описываемых реформ в сентябре 1911 г. и его замена на менее компетентных министров способствуют ослаблению политической конструкции, чьи недостатки, кажется, не мог оценить даже сам император. В области внешней политики соглашение, заключенное в 1907 г. с Англией, положило конец Большой евразийской игре и наметило контуры того, что спустя несколько лет превратится во франко-англо-русский союз, Антанту. Однако, несмотря на некоторые тревожные сигналы вроде балканских или марокканских кризисов, в начале 1914 г. никто не может предположить скорое начало мировой войны. Не отдавая себе отчета в том, к каким фатальным последствиям приведут события июля 1914 г., 30 июля Россия решается начать всеобщую мобилизацию, и это становится шагом к последующей тяжелейшей катастрофе.
    Помимо политических и социальных изменений, вызванных реформами начала 1860-х гг., Россия переживает быстрые преобразования в экономической сфере, способствующие ее вхождению в разряд великих индустриальных держав Западной Европы. В период с 1861 по 1913 г., в основном за счет промышленного роста, ее ВНП утраивается, а в начале 1890-х гг. достигает ежегодного прироста на 8 %. Производство чугуна за указанный период вырастает в десять раз, добыча угля – в сто благодаря разработке месторождений в Донецке, Туле и на Урале. Политика Витте, особенно в области финансов и развития железных дорог, побуждает иностранных предпринимателей инвестировать средства в Россию, где осваиваются новые промышленные районы: в богатую углем Украину, в каспийские нефтяные месторождения около Баку, в Одессу, Польшу (Лодзь и Варшаву), в грузинский Тифлис и особенно в обе столицы – Москву и Санкт-Петербург, где число жителей вырастает с 700 тыс. в 1869 г. до 2 млн в 1910 г. Огромные запасы природных ресурсов, внушительные объемы производства, впечатляющий демографический рост, компетентность кадров, ставшая возможной благодаря успешной технической подготовке и приглашению множества иностранных специалистов, наконец, приток внешнего капитала объясняют заметный рывок страны вперед. Россия уже способна соперничать с Германией и Англией, двумя промышленными гигантами Старого Света, и догоняет США по объему экспорта зерна. Кризис 1905 г., разумеется, несколько замедлил темпы развития, однако начиная с 1907 г. объем роста ВНП вновь составил 7 %. Подобные результаты были названы относительными теми, кто настаивал на важности притока иностранного капитала (третья часть всех тогдашних инвестиций – в промышленность, особенно в металлургическую ее отрасль, добычу угля и нефтедобычу, химическое производство). Тем не менее данная ситуация служит лишь отражением процессов зарождения экономической и финансовой «глобализации», обозначившихся в первые годы XX в., в момент, когда экспансия европейского капитализма на всех континентах открывает внушительные перспективы роста. К 1914 г. в эту мировую систему пытается вписаться и Россия.
    Развитие, подобное тому, которое наблюдается в политике и экономике, также заметно и в области культуры: Россия постепенно понимает необходимость введения всеобщего образования – непременного условия для экономического и общественного подъема. Литература – уже прославившаяся благодаря Пушкину, Лермонтову, Тургеневу, Толстому и Достоевскому – переживает золотой век, связанный с творчеством Чехова и Горького, а затем, на рубеже XIX–XX вв., наступает Серебряный век, характеризуемый свидетельствами жизнестойкости русской культуры, оставленными художниками и писателями в преддверии Первой мировой войны. Развитие образования продолжается непрерывно с 1860-х гг., несмотря на реакционные меры, принятые министром Дмитрием Толстым в царствование Александра II, и инициативы Константина Победоносцева, наставника императора Александра III, по ограничению возможностей получить школьное образование детьми из простых семей. Привилегии, полученные церковью в отношении начального образования, свидетельствуют о желании государства взять под контроль систему обучения, способную содействовать установлению политического согласия; в итоге результаты этих начинаний были сочтены опасными, однако подобные меры позволили в период с 1882 по 1894 г. увеличить число церковно-приходских школ в восемь раз. Деятельность земств также направлялась на распространение образования: с 1880 г. в европейской части России насчитывалось около 23 тыс. земских школ. Прием в классические гимназии, где учащиеся получали среднее образование и возможность поступить в университет, оставался очень избирательным, однако постоянный рост числа реальных гимназий и училищ, где особое внимание уделялось преподаванию языков, различных наук и экономики, способствовал прогрессу, и, по словам историка Николая Рязановского, «перспективы образования в России никогда не были такими блестящими, как накануне революций 1917 г.»[69].
    Великие русские писатели XIX в. были прочитаны и оценены Западом, однако помимо книг там открыли для себя картины Николая Крамского и Ильи Репина, произведения Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина, Чайковского и Стравинского; в 1909 г. в Париже состоялся триумф русских балетов Сергея Дягилева и Вацлава Нижинского, в то же самое время Шагал, Кандинский и Малевич сыграли важнейшую роль в становлении нового художественного языка. Во всех областях культуры и искусства Россия встраивается в многообразие европейских поисков, которые станут определять эстетические ценности нового века. Россия теперь не похожа на империю, описанную де Кюстином шестьюдесятью годами ранее. На закате «Великого русского века», как назвал этот период Владимир Берелович, страна заявляет о себе во всех областях как о двигателе прогресса и носителе перспективных инноваций, которые вскоре сведет на нет война и большевистский регресс. Действительно, между быстрым развитием, характерным для пятидесяти лет, предшествующих 1914 г., и идеологиями последующего периода лежит глубокая пропасть. Терроризм нигилистов и ультраправых не является для российского общества чем-то многообещающим, однако после 1914 г. новые идеи на некоторое время берут верх над остальными. Правые националисты, «черносотенцы», враждебно относящиеся к либералам и проповедующие антисемитизм, могут опереться на определенную социальную поддержку, однако предрассудки, которыми они руководствуются, толкают их на исключительно реакционные действия, а подобный «этнический» национализм не находит широкого отклика в многонациональной империи. Носители иных представлений о будущем России, либералы, чьи позиции среди населения слишком слабы, окажутся не в состоянии серьезным образом влиять на расстановку политических сил в стране, где средний класс не достигает степени развития, сопоставимой с западными государствами. Русские марксисты, крайне уверенные в перспективах, которые дает им «исторический материализм», верят в возможность изменить страну: развитие капитализма и численности рабочего класса создает условия для неизбежной революции.

Глава 2
Запад как проблема

1. Угрозы с Запада

    Когда русские княжества оказываются под гнетом монгольского ига, они, кроме того, вынуждены считаться еще и с угрозами, исходящими от Запада. В самом деле, русским приходится столкнуться со шведами и, главное, с Тевтонским орденом, в 1237 г. вобравшим в себя остатки ордена братьев меча. В 1136 г. Новгородская земля откажется подчиниться Киеву, вследствие чего обретет звание Новгородской республики, и Новгород через двадцать лет выйдет на передний край обороны. Став «независимым», город, расположенный на берегах Волхова, вынужден постоянно оглядываться на своего конкурента – Суздаль, контролирующий верховья Волги и, следовательно, всю связанную с этой рекой торговлю, однако главная угроза исходит от иноземцев. Здесь возникает фигура князя Александра Невского, победителя шведов в битве на берегах Невы в 1240 г., откуда и возникло его титулование. Князь Новгородский, а затем великий князь Киевский – Александр (1221–1263) оказывается у власти в наиболее неблагоприятный момент: помимо монгольского нашествия и притязаний Запада ему приходится считаться с угрозой со стороны финских и литовских племен. Победа, одержанная князем 15 июля 1240 г. у слияния Невы и Ижоры, останавливает наступление шведов, к тому моменту захвативших побережье Ладоги и продвигавшихся вглубь Руси, вероятно, с целью обратить местное население в католичество. Наступление тевтонцев вписывается в германскую стратегию Drang nach Osten (Натиск на Восток), и, кажется, ничто не могло помешать продвижению военного ордена, возникшего в Святой земле во время Крестовых походов. После периода нерешительной экспансии и насильственного обращения в христианство литовских племен, латышей и эстов, в 1241 г. немецкие рыцари захватывают Псков. 5 апреля 1242 г. Александр дает им бой на покрытой льдом поверхности озера Пейпус (или Чудского); это сражение увековечено в 1938 г. кинорежиссером Сергеем Эйзенштейном. Победа, оставшаяся в памяти россиян, тем не менее не устранила опасность полностью. Историк Николай Рязановский рассказывает нам о том, что между 1142 и 1446 гг. Новгороду пришлось сражаться со шведами двадцать шесть раз, с меченосцами, а затем тевтонцами – одиннадцать раз, с литовскими племенами – четырнадцать раз и пять раз с норвежцами… Несмотря на сопротивление Новгорода, тевтонцам удалось закрепиться на северо-западе Полоцкого княжества; в то же самое время на юге начиная с 1250 г. это княжество оказывается в сфере интересов великого князя Литовского Миндовга. Рост могущества Литвы связан с позицией некоторых русских западных князей, с ненавистью относившихся к власти монголов и обеспокоенных тевтонской угрозой – по этим причинам они, в том числе и князья Пинские, признали суверенитет Литвы. Великий князь Витень смог в 1307 г. захватить Полоцкое княжество. Его наследник Гедимин в свою очередь в 1318 г. овладевает Витебском, а в следующем году Брестом. Свою экспансию Литва продолжает, захватывая Туровское княжество и бассейн реки Березина; в то же время Вильно – или Вильнюс – становится столицей Великого княжества Литовского. Сын Гедимина Ольгерд, правивший с 1345 по 1377 г., продолжает политику отца и даже разбивает в 1362 г. татар, что позволяет ему дойти до берегов Черного моря в районе между устьем Буга и Днестром, а затем захватить Киев и всю Украину, за исключением Галиции, в 1349 г. ставшей частью Польши. Однако Москва остается вне досягаемости литовцев: три попытки захватить ее оканчиваются неудачей, тем не менее в 1395 г. великий князь Витовт, правивший с 1392 по 1430 г., присоединяет к Литве Смоленск и прилегающие территории. Этот литовский натиск мог бы привести к зарождению общего русско-литовского государства, поскольку русский в то время являлся официальным языком великого княжества, а знатные роды обеих держав были связаны многочисленными браками. Это государство могло бы стать наследником Киевской Руси и обладать значительной силой; в этом случае Московское княжество и княжества северо-восточной Руси рисковали остаться на периферии. Впрочем, этого не произошло, поскольку брак сына Ольгерда Ягайло с польской принцессой стал началом союза двух корон, и Ягайло даже взошел на польский престол, отказавшись от православия в пользу католичества. В 1447 г. польский трон занимает король Казимир IV, сохранивший Великое княжество Литовское и еще раз подтвердивший, что обе державы теперь составляют единое государство. Официальным его языком становится польский, религией – католичество; таким образом, новое государство оказывается открытым западному влиянию. В политическом плане аристократия, имеющая русско-литовское происхождение, соблазняется польской моделью выборной монархии, благоприятной для знати и оппозиционной по отношению к московской политической системе, вдохновленной одновременно византийским наследием и примером монгольских ханов. Так возникает антагонизм, который громко заявит о себе в начале XVII в., в Смутное время. Чтобы справиться со вторым Лжедмитрием, ставшим лагерем в Тушино и угрожавшим Москве, Василий Шуйский в феврале 1609 г. заключает союз со шведами, отказываясь от формирования антипольского союза и любых претензий на Ливонию. Лжедмитрий II был побежден, однако поддержавшие его бояре обращаются с просьбой к польскому королю Сигизмунду III посадить на русский трон его пятнадцатилетнего сына Владислава. Польский государь соглашается, объявив войну Московии и осадив Смоленск. Смерть князя Михаила Скопина-Шуйского, освободившего Москву, кажется, должна облегчить полякам наступление; в захваченных Владиславом областях к ним присоединяются новые силы. Летом 1610 г. в Москве Василий Шуйский отрекается от престола, передав полномочия группе из семи бояр, оказавшихся не в состоянии управлять страной. В тот момент, когда войска генерала Жолкевского входят в Москву, «семибоярщина» решает передать власть Владиславу. Однако Сигизмунд III отказывается от обращения своего сына в православие и больше не скрывает своих амбиций, направленных на объединение Польши и Руси; подобное «польское» решение вопроса, на которое надеются бояре, оказывается сомнительным, тем более что польский король приказывает арестовать русских послов, направленных в Смоленск вести с ним переговоры. Теперь Сигизмунд надеется силой взять Русь под свой контроль, и его войска занимают Москву и большую часть западных территорий государства. Воспользовавшись тем, что русские нарушают прежние договоренности, в войну вступают шведы, угрожая Новгороду и желая посадить на русский трон своего кандидата, принца Филиппа. Смерть Лжедмитрия II, у которого было множество сторонников, вдохновляет русский народ дать отпор захватчикам; решающую роль в национальном выборе играет Православная церковь. Патриарх Гермоген снимает с русских присягу в верности Владиславу и призывает к сопротивлению польским и шведским еретикам во имя православия. Собравшееся в Рязани ополчение усиливается отрядами князя Дмитрия Трубецкого и казаками Ивана Заруцкого. Польский гарнизон в Москве поджигает город и запирается в Кремле, однако русские разобщены и в итоге не могут помешать полякам захватить Смоленск, осаждаемый в течение двадцати месяцев; в то же самое время шведы занимают Новгород. Для продолжения борьбы в Нижнем Новгороде по инициативе выходца из народа, земского старосты Кузьмы Минина собирается новое ополчение. В сентябре 1612 г. оно осаждает все еще находящихся в Москве поляков и в ноябре захватывает Кремль. Все попытки Сигизмунда III отправить осажденным подкрепления одна за другой оканчиваются неудачей. Собрание – Земский собор – насчитывавшее от пятисот до семисот человек, в начале 1613 г. выбирает царем Михаила Романова, взошедшего на трон 21 июля 1613 г. На это событие в значительной мере повлияла внешняя угроза.
    Опасность со стороны Польши была устранена, однако в 1613 г. шведы контролируют весь северо-запад страны, от Ладожского озера на севере до озера Ильмень на юге и Финского залива на западе. Угроза новой войны с Польшей приводит к заключению в 1654 г. в Переяславе союза между Русским царством и запорожскими казаками, который в 1667 г. в результате последующего Андрусовского перемирия закрепит успех русских войск. Дальнейшие соглашения подтверждают возвращение русскими Киева и Смоленска. В течение нескольких последующих десятилетий наиболее опасным врагом окажутся шведы. Под руководством короля Густава II Адольфа шведам в первой половине XVII в. удается установить гегемонию над Балтикой, с которой будут успешно бороться великий курфюрст Бранденбурга, датский король Август II Саксонский и Польский и Россия Петра Великого; восхождение на шведский престол пятнадцатилетнего Карла XII дает возможность Швеции изменить сложившееся положение вещей. В августе 1700 г. Россия вступает в Северную войну, без малого за две недели до этого Карл XII принуждает Данию капитулировать. В ноябре 1700 г. русская армия терпит сокрушительное поражение под Нарвой, которую она в то время осаждает. После того, как в 1706 г. шведский король наносит поражение Августу II, Петр Великий оказывает один на один со шведами, и в январе 1708 г. Карл XII, намереваясь двигаться на Москву, переходит Вислу. Для русского царя складывается неблагоприятная ситуация: в то же самое время ему приходится бороться с мятежом в Астрахани, восстанием донских казаков и башкир. Как бы то ни было, шведы допускают ошибку и оккупируют Украину, вместо того чтобы двигаться на Москву. Они оказываются оторванными от арьергардов и путей снабжения. Шведское наступление заканчивается 8 июля 1709 г., когда русские одерживают над ними решительную победу под Полтавой, вдвое превосходя противника по численности войск и располагая более совершенной артиллерией.
    Двенадцать лет спустя Ништадтский мир закрепит победу, одержанную русскими в Северной войне над своим старым и грозным врагом, и изменит расстановку сил, сложившуюся в предыдущем веке, когда Густав II Адольф перекрыл Руси выход к берегам Балтики. В последующие годы России придется считаться и с другими исходящими с Запада угрозами. Прежде всего с наполеоновской «Армией двунадесяти языков», вторгшейся на русские земли 24 июня 1812 г. и дошедшей до Москвы, откуда французы, однако, были вынуждены быстро отступить по причине наступления холодов и оторванности от коммуникаций. Это была, как мы знаем, «первая отечественная война», которая обрела бессмертие благодаря «Войне и миру» Толстого. Она ясно продемонстрировала, насколько сплоченными оказались крестьяне, восставшие против захватчика; победе способствовало национальное чувство привязанности к русской земле, к православной традиции и фигуре царя, увенчанного победой против хозяина Европы, считавшегося прежде непобедимым. Когда столетие спустя Россия погрузится в череду революционных потрясений, большевики умело используют для своих целей интервенцию англичан и французов, предпринятую в поддержку белых армий на территории от Кавказа и Черного моря до Архангельска, а также японских и американских войск на территории Сибири. Немецкая агрессия, начавшаяся 22 июня 1941 г., в равной мере способствует пробуждению – несмотря на довольно глубокое неприятие советской системы, о чем свидетельствует реакция некоторых национальных меньшинств и многих русских (особенно в сельской местности) – чувства патриотизма, усиливаемого предрассудками, грубыми просчетами и преступлениями захватчиков. Русские в это время демонстрируют внимание к историческим и даже религиозным отсылкам в прошлое, и это помогает режиму мобилизовать силы и волю народа от имени Александра Невского и Кутузова. Далекий от идеологических миражей «реального социализма» или «пролетарского интернационализма» русский народ откликается на призыв Сталина и побеждает в войне ценой огромных жертв, пройдя через немыслимые испытания. Так на протяжении веков – от битвы на Чудском озере до Полтавы и Бородина, Сталинграда и Курска – внешняя угроза способствовала осмыслению самобытности, опирающейся на привязанность к родной землей и долгую память о сражениях минувших лет.

2. Советский период и разрыв с Европой (1917–1991)

    Достигшая вершины роста своего могущества Российская империя рухнет из-за начавшейся в 1914 г. войны и последующей революции 1917 г. Военные неудачи и трудности, связанные с повседневной жизнью, выпавшие на долю населения, способствуют революционному взрыву и кризису в тот самый момент, когда царь не располагает нужными средствами и не обладает реальной властью, необходимой, чтобы справиться с ситуацией. Февральская революция, ставшая причиной отречения Николая II от престола, знаменует начало периода нестабильности, однако в некотором смысле она открывает возможности для сближения с Европой и Западом, поскольку покончила с самодержавием. Париж, Лондон и даже Вашингтон априори приветствуют переход России к парламентской форме правления по западному образцу. Решение Временного правительства продолжать войну на стороне Антанты против центрально-европейских держав в равной степени обнадеживает Запад, однако тяготы войны, усиление социального протеста и действия «немногочисленной, но активной» партии большевиков сводят на нет все надежды, родившиеся в результате февральских событий. Становится очевидным, что Временное правительство, которое совершает серьезную ошибку, назначив на конец октября выборы в Учредительное собрание, не может удовлетворить всех чаяний рабочих и крестьян, ожидающих радикальных реформ. В то же время революционеры-большевики объединяются вокруг Ленина, разыгрывающего красивую партию, выдвинув требования социального равенства и «немедленного мира», что вполне отвечает устремлениям народа, уставшего от войны. В этих условиях большевистские отряды, численность которых не превышает нескольких тысяч человек, при помощи немцев, способствовавших возвращению Ленина из швейцарской эмиграции в апреле 1917 г., в октябре того же года совершают государственный переворот. Организованная Троцким Красная гвардия захватывает власть в Петрограде накануне выборов в Учредительное собрание, а проведение в столице Всероссийского съезда Советов, на который съезжаются делегаты со всей страны, оказывается залогом успеха второй революции, поскольку ни у кого не было никаких сомнений, что на выборах в Учредительное собрание победу одержит умеренное большинство. Однако собрание функционировало в течение одного дня, а затем было разогнано новыми хозяевами страны, сформировавшими на следующий день после октябрьского переворота Совет народных комиссаров – новое временное правительство, состоящее исключительно из большевиков. Появление советской власти, носителя радикальных революционных идей, не могло не обеспокоить союзников России, брошенных в конце 1917 г. благодаря заключению Брест-Литовского мирного договора и боявшихся, что революция станет заразой, стремительно распространяющейся по Европе, вступившей в четвертый год войны.
    Кое-кто еще не терял надежд, что марксистское вдохновение Октябрьской революции поможет России стать ближе к Западной Европе, где многие социалистические и социал-демократические партии возникли за десятилетия до начала Первой мировой войны. Идеологические корни этой активности лежат в общеевропейском интеллектуальном поле, формировавшемся на протяжении XIX в. Правда, в этом утверждении есть определенные противоречия, что показывает Ален Безансон в «Интеллектуальных истоках ленинизма»[70]. Конечно, свою роль в этом сыграла французская революция с ее последствиями в виде диктатуры и террора, однако не надо забывать и о собственно русском нигилизме XIX столетия и радикальном, манихейском мессианстве, на протяжении многих веков коренившемся в душах россиян, как это показывает Николай Бердяев в своем известном труде «Истоки и смысл русского коммунизма»[71]. По мнению Мари-Пьер Рей[72], «…Октябрьская революция на самом деле оказалась выкидышем, противоестественным для самой природы политической философии, которую Маркс проецировал в первую очередь на промышленно развитые страны Западной Европы; родившаяся благодаря воле ленинской партии и закаленная собственно российским социализмом, она освобождает русских от влияния Европы. Впервые в своей истории Россия не должна больше оглядываться на мифическую Западную Европу, обожаемую или ненавидимую, но в свою очередь должна стать идеологической моделью, которая теперь заставляет Европу определяться в своем отношении к России. Подобную крайне важную идеологическую “трансформацию” (“инверсию”) быстро оценили руководители большевиков, гордые представившейся возможностью реализовать невиданное революционное будущее, способное озарить всю Европу. Не только они смогли измерить величину перемен. Реакция Западной Европы на появление нового режима, воспринятого с энтузиазмом или подсознательной враждебностью, свидетельствует о том, что там тоже быстро поняли важность и глубину свершившейся революции, утверждающей радикально новые идеи, избавляющей Россию от буржуазных идеалов стареющей Европы. Отныне такие понятия, как современность, прогресс, молодость, совесть, принадлежат России, как это показывают многочисленные западноевропейские писатели, приветствующие успех большевистского эксперимента и возводящие его в разряд универсального принципа, приписывая его российской уникальности». Окончательная победа большевиков и «великий свет», идущий с Востока, воспринимаются Западом как кульминация длительной борьбы и рабочих, и социалистов, возникшей в результате промышленной революции. Стремление к социальной справедливости, равенству и полному исполнению обещаний, содержащихся в самой идее прогресса, с появлением нового мира, порожденного «магией Октября», охватывает многие западные сообщества и организации – от рабочих, ставших двигателем Истории, до критически настроенных интеллектуалов, считавших, что «родина социализма» является внятной альтернативой Западу, где преобладают буржуазные ценности. Для большевиков Европа – естественный театр для будущих «завоеваний социализма»[73]. Для Ленина и его товарищей победившая в России революция, согласно старой доброй марксистской логике, могла стать лишь прелюдией ко всеобщему революционному движению, которое должно в итоге охватить европейские страны, особенно Германию и Англию, где численность пролетариата была наиболее высока. Сравнение с капиталистическими странами и мир, заключенный с центрально-европейскими империями, были лишь временными мерами, необходимыми только для того, чтобы обеспечить выживание революции в течение незначительного времени, после чего волнения не замедлят охватить всю Европу. Последствия подписанного 3 марта 1918 г. Брест-Литовского мира трудно назвать результатом «свободного и демократичного мирного соглашения без аннексий и контрибуций», как его определили большевики в октябре предшествующего года, однако потеря 800 тыс. кв. км территорий и 60 млн населения мало значили с точки зрения главного: революционный пожар вскоре должен был охватить всю Европу.
    Новой власти, однако, приходилось иметь дело с восстаниями представителей национальных меньшинств, со всей серьезностью отнесшихся к обещаниям самоопределения, данным министрами Временного правительства в марте 1917 г., а затем народным комиссаром по делам национальностей в правительстве большевиков Сталиным. В то же самое время советская власть была вынуждена сражаться с многочисленными контрреволюционерами, из которых состояли белые армии Деникина, Колчака, Юденича и Врангеля. Их поддержали бывшие союзники России Франция и Англия, желавшие свергнуть режим, быстро заявивший о непризнании долгов царского правительства и не скрывавший своего стремления распространить революцию на весь европейский континент. Когда в 1919 г. победители в Первой мировой войне признали независимость новых балтийских государств и Польши, большевики восприняли это как проявление враждебности по отношению к Москве, куда недавно была перенесена столица. В то время как западные государства готовятся защищаться от «красной чумы», Ленин отвечает им, что «большевистская зараза охватит рабочих всех стран». В равной мере используя метафоры из области медицины, страны Антанты ясно заявляют о своем намерении создать «санитарный кордон», чтобы защитить Западную Европу от подобной опасности… О московском правительстве Клемансо говорит как о «наиболее варварской власти, которая когда-либо опустошала какую-либо часть ойкумены», и заявляет, что «большевистскую Россию необходимо опутать колючей проволокой, дабы предотвратить ее контакты с цивилизованной Европой». Эхом этого высказывания звучат слова Черчилля, произнесенные в том же 1919 г. по поводу новых хозяев России: «их целью является свержение и уничтожение всех правительств и всех государств…» Тогда же радикальный социолог Селестен Бугле представляет большевизм как «марксистскую догму, замешанную на славянском фанатизме, – самую большую удачу германского империализма…» Напротив, Ленин и его товарищи по партии говорят об «осажденной крепости», которой становится Советская Россия, подвергающаяся угрозе со стороны капиталистов и империалистов, желающих решительно покончить с ней. Вмешательство иностранцев в Гражданскую войну легко может быть интерпретировано именно в этом ключе и способствует взлету патриотизма, началу оборонительной войны и притоку в организованную Троцким Красную армию тысяч бывших военных специалистов из царской армии, одним из которых оказывается будущий маршал Тухачевский. Идет Гражданская война, которая привела к началу периода «военного коммунизма», а создание в 1919 г. Третьего Интернационала выражает общее желание как можно скорее экспортировать революцию. Троцкий даже уточняет, что эта организация – которая призвана заменить II Интернационал, оказавшийся не в состоянии помешать войне, – может быть перенесена из Москвы в Берлин или Париж вместе с развитием революционного движения. Поэтому нет ничего удивительного в том, что едва возникшая Веймарская республика столкнулась с движением «спартакистов», Венгрия пережила период недолгой диктатуры Советов, возглавляемых Белой Куном, а Италия, чье финансовое положение подорвано войной, оказалась в состоянии социальной нестабильности, усилившейся из-за беспомощности правящего режима. Однако летом 1920 г. собравшийся в Москве II Конгресс Коминтерна направил революционные ожидания в более активное русло. Прибытие в Москву делегатов-социалистов из тридцати семи стран и появление документа под названием «Двадцать одно условие вступления в новый Интернационал» обеспокоили правительства западных держав, поскольку полностью подчинявшиеся директивам Москвы революционные движения прибегали к методам забастовок и саботажа, одновременно поддерживая идеи освобождения африканских и азиатских колоний Европы. Дебаты, посвященные вопросу о вступлении в ряды нового Интернационала, во многих странах привели к разделению социалистического движения: возникшие перед войной партии социалистов, соблазненные советской моделью, стали склоняться к коммунизму, другие оставались верными реформаторск