Скачать fb2
В поисках священного. Паломничество по святым землям

В поисках священного. Паломничество по святым землям

Аннотация

    Дух и ум человека всегда стремятся познать природу бытия, понять природу своего существования. Именно это внутреннее устремление и побудило автора отправиться в паломничество по святым местам Франции, Италии, Греции, Индии, Египта и Израиля – путешествие, сочетающее в себе личное странствие с культурным, путешествие, которое все мы совершаем в течение жизни.
    Воспоминания, о которых вы прочитаете на страницах этой книги, представляют собой отчет о шестимесячном паломничестве по различным очагам духовной силы, святым местам, которые, как верят люди, расширяют границы души.
    «История, рассказанная в этой книге, представляет собой один завершенный эпизод моей жизни, а возможно, и прелюдию к новому, еще более великому испытанию. Как только человек перестает играть в проницательного мудреца или наивного простака, он уже не может ни следовать за кем-то, ни вести за собой. Остается только делиться. И этой историей я хочу поделиться. Я посвящаю ее всем странствующим и всем странствиям, переплетающимся с нашими. Я делюсь этой историей во имя нового сообщества, возникающего сегодня на Земле. Так же, как и сама история, оно бросает вызов всем устоям этого мира и не принадлежит ни месту, ни времени, ни отдельно взятому человеку. Через ворота дхармы лежат многие пути. О самом пути нам ничего не известно. Идите и, ошибка за ошибкой, прокладывайте свою дорогу. В глубине долины возвышается еще одна гора».


Рик Джароу В поисках священного. Паломничество по святым землям

    Посвящается моим любимым родителям
    © 1986 by Rick Jarow
    © Перевод на русский язык, издание на русском языке. ОАО «Издательская группа „Весь“», 2012

    Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Выражение признания

Введение
Врата Дхармы

    Последние несколько лет мне довелось работать с выдающимся кубинским целителем Орестом Вальдесом – человеком, чьи методы (да и сам он) корнями своими глубоко уходят в сердце природы. После долгих лет изучения различных восточных и западных школ медитации я поверил, что знаю об этом все, и как же я был удивлен, когда Орест показал мне, что можно работать с энергией не только Неба, но и Земли – эти методы широко распространены в традиции шаманов и коренных американцев, столь близких Оресту. Продолжая открывать неизведанное, я обнаружил прочные, устойчивые связи и преемственность между священными учениями всех времен и народов.
    Время от времени в середине дня, когда стихает поток людей, жаждущих увидеть Ореста, мы делаем перерыв, завариваем чайник темного испанского кофе, садимся и отдыхаем, рассказывая друг другу истории. Орест часто рассказывает о своей традиции, о детстве и о том, как это знание перешло к нему от отца. В такие моменты я поражаюсь тому, как глубоко он ухватил суть идеи дхармы – идеи, а кто-то может назвать ее энергией, которая была и остается той руководящей силой, что подвигла меня на паломничество к вратам дхармы – вратам священных учений.
    Орест осознал, что он целитель, когда в восемь лет (или в двенадцать, как гласит один из вариантов его истории) он упал в реку и чуть не утонул. Пока жители деревушки откачивали его, он увидел Каталину – своего духа-проводника, и та сообщила ему, что Орест выживет, так как у него в этой жизни есть важная миссия. «У каждого человека на Земле есть своя река, ведущая к Богу», – часто говорит Орест, медленно потягивая из чашки крепкий напиток. – Ты должен найти свою реку. Если попытаешься переплыть другую – утонешь.
    Индийское слово дхарма – так же как и китайское дао – в сущности, непереводимо. Под ним часто понимают «религию», «священный долг», «добродетель», «космический порядок» и тому подобные вещи. В этимологическом плане слово происходит от санскритского корня дхр, означающего «держать» – то есть нечто, держащее вместе все сущее. Один праведный индийский богослов однажды объяснил мне, что это – внутренняя природа вещей. Дхарма воды – влажность. Дхарма меда – сладость. Но определить – значит разрушить; любые категории и подсчеты принадлежат прошлому, а прошлое есть фикция.
    С другой стороны, внутренняя природа течет сквозь все категории. Эта река резонирует, она течет, подобно истории, и вы никогда не войдете в ее воды дважды, но навсегда запомните ее, и будете вновь и вновь рассказывать о ее потоке. Воспоминания, о которых вы прочитаете на страницах этой книги, представляют собой отобранные сведения о шестимесячном паломничестве по различным очагам духовной силы, святым местам, которые, как верят люди, расширяют границы души. Должно быть, сквозь все эти места течет одна и та же река, разделяясь на множество рукавов и течений. Искатели Грааля, Марко Поло, идущий на Восток, паломники из Лурда и Компостелы – у каждого из них есть своя удивительная история.
    Но что именно помнят люди, о чем рассказывают? И зачем вообще вновь и вновь пересказывать эту древнюю историю, когда подлинные паломники современности – это те, кто выходит в открытый космос и раскрывает тайны микроэлектроники? Может, это просто ностальгия по чему-то давно забытому, нежелание старого романтика принимать плоды современной цивилизации? Или это поиск некой всеобъемлющей истины? А может, это просто бегство, дурацкая попытка ухватиться за древнюю надежду перед лицом рассыпающегося на части мира?
    Любое из этих предположений имеет право на жизнь. Но есть и другая правда, и состоит она в том, что человеческий ум нуждается в тесной связи со всем окружающим его космосом. Именно это внутреннее устремление и побудило меня отправиться в паломничество по святым местам – путешествие, сочетающее в себе личное странствие с культурным, которое все мы совершаем в течение жизни.

    Мое паломничество началось так же, как оно начинается у любого американца. Моими спутниками в самом начале были отнюдь не классические фолианты, и даже не внутреннее ощущение миссии. Я вырос на «Трех марионетках» и Супи Сейлзе, на бейсболе, баскетболе и рок-н-ролле. Все вокруг намекало, что мне стоит научиться играть по правилам, чтобы играть хорошо. И я играл, и с баскетбольным мячом в руках я проложил себе дорогу в Гарвард, что было весьма значительным достижением для парня из бруклинской Новой Утрехтской школы. Я достиг немалых успехов, и даже не задумывался о нереальности всего происходящего, не замечал растущей во мне тревоги.
    Я продолжал играть в эту игру, но все больше и больше стал задаваться вопросами: «Кто я? Откуда я? В чем смысл всего?» Люди снисходительно улыбались и говорили, что это пройдет. Некоторые называли мое всевозрастающее смятение мещанским пережитком – уговаривали перестать копаться в себе и совершить, наконец, революцию сознания.
    В целом, в Гарвард я пошел именно за революцией. К тому моменту я уже довольно подустал от всего этого. Лекционные залы, корпуса, «священные» академические традиции – все это не имело никакого отношения к тому, что происходило на улицах Кембриджа. Здесь был совсем иной мир – мир, населенный пестрым разнообразием видов, одетых в разношерстные костюмы, придерживающихся различных идеологий, а воздух казался просто наэлектризованным ожиданиями.
    Я хорошо помню день, когда отказался от мира и стал, наконец, собой. Я сидел в аудитории вместе с тремя сотнями других студентов и слушал лекцию нобелевского лауреата по биохимии, который объяснял нам, что мир возник в результате Большого взрыва и последующего смешения углерода, кислорода, водорода и азота. Я решил не упускать шанса и продемонстрировал всю свою глупость, на глазах у всей аудитории подняв руку и спросив оратора, что же послужило причиной Большого взрыва. В ответ ученый насмешливо заметил, что неумно выдавать подобное шутовство за глубокомыслие.
    Сегодня я понимаю, что в словах профессора была львиная доля правды. В конце концов, даже Будда во всем своем великодушии советовал ученикам не задавать подобных вопросов, поскольку они ничему не научают. Но в тот момент меня осенило, что никто, в действительности, ничего не знает.
    Я пустился в непрерывный поиск. Я читал одну за другой книги по психологии и религиоведению. Ходил по улицам и разговаривал с незнакомцами, и они утверждали, что гарвардская школа теологии кишит атеистами, а большинство чернокожих выпускников уехали в Африку, но вскоре снова вернулись в Америку, будучи весьма разочарованными. Моя комната превратилась в ночлежку для людей с улицы. Я стал активным участником собраний на гарвардской площади, встречался с радикалами, сливался с процессиями людей в черных одеждах и с крестами на шеях, с кришнаитами, с Черными Пантерами, с борцами за освобождение животных и другими людьми. Впервые я открыл глаза и увидел, как одиноки студенты, и осознал, что так называемое образование держится на зазубривании и страхе. Богатый и бедняк – все они блуждали в пустоте, не осознавая своей сущности, самого центра, этого общего сердца, биение которого мы перестали слышать. Я продолжал читать все больше и больше «литературы». По крайней мере, на страницах этих книг никто не претендовал на некое знание, оставляя это право за учеными. Однажды профессор мировой литературы, уважаемый мной человек, в порыве откровения сказал мне: «Ступай, я ничего не знаю, и не собираюсь играть перед тобой отца-наставника». В тот день я ушел.
    Я бросил колледж. Ушел из дома. Оставил друзей, которых уже тошнило оттого, что я полощу им мозги, и отправился в мир. Кто-то говорил: «Надеюсь, ты найдешь то, что ищешь». Другие говорили: «Через шесть месяцев ты остынешь». Я приехал в Нью-Йорк и стал таксистом. В это время город был невероятно открытым, настоящими воротами мира, и ты никогда не знал, кто окажется у тебя на заднем сиденье. Я дал обет отказаться от обусловленности восприятия и раскрылся для любого опыта. Да, через шесть месяцев я перегорел.
    Мне удалось скопить некоторую сумму денег, и как бы вымотан и разбит я ни был, что-то внутри открылось, и я понял, что обратного пути нет. Тогда пришло решение посмотреть на свою страну, отправиться автостопом от побережья до побережья. И произошло нечто действительно странное. Кто бы ни подбирал меня на дороге – будь то чернокожий священник-баптист из Южной Каролины, молодой американский буддист, постящийся уже сороковой день и останавливающийся на каждой заправке, чтобы сделать глоток воды, или перевоплощенный житель Атлантиды из института Эдгара Кейси – все они начинали говорить со мной о Боге.
    Это было для меня чем-то новым. Они говорили о Боге не как о теории или упорядоченной религиозной системе, а как об очень личном опыте. В гордом одиночестве я обосновался в парке в горах Грейт-Смоки, в Вирджинии, и впервые за всю свою жизнь начал молиться. В своих молитвах я не просил о чем-то особенном – просто сидел на земле и молился. Я осознал, что жизнь моя катится в пропасть, и упущено нечто крайне важное, самая сущность вещей.
    Что-то затронуло меня, потрясло до самой глубины души, и я осознал, что жизнь моя может оказаться в руках силы, которая сметет все, что я когда-то считал своим. Нужно только довериться. Это понимание не было философским по своей сути, оно просто стало происходить со мной, все больше и больше вторгалось в мою жизнь денно и нощно, хотел я этого или нет, вторгалось так же, как и те посланники Господа, что подбирали меня на дороге.
    В один из моментов такой жизни я, сидя в фургоне, несущим меня на запад, стал лихорадочно записывать все, что со мной происходило накануне. Когда наши пути с сердобольным водителем машины разошлись и каждый пошел своей дорогой, я с ужасом обнаружил, что все записи, все мои величественные размышления о любви и жизни остались в грузовике, который унес их с собой в неизвестном направлении. Навсегда. Внутри послышался панический, полный отчаяния крик: «Все потеряно!» Но я быстро успокоился и сказал себе: «Ладно. Я доверяю: если это случилось, значит, я должен это принять». Стоило мне подумать об этом, как я споткнулся о некий предмет, валявшийся на обочине, примыкавшей к кукурузному полю. Вокруг не было ни души. Я наклонился и увидел перед собой томик изречений Лао-цзы – книга «Дао пути», о том, как выбросить из головы все лишнее, как стать цельным.
    Вернувшись в Нью-Йорк, я снова устроился работать таксистом. Но осталось ощущение необходимости отбросить все свое прошлое, избавиться от цепкой хватки общества, семьи, друзей. Мне удалось скопить достаточно денег, чтобы пересечь океан, и я стал паломником, искателем пути. Я путешествовал по заморским странам, читал книги в библиотеках старых европейских городов, встречал людей, оставался с ними, работал на рынках и в сельских общинах. Были знакомства с различными духовными учителями, занятия йогой и медитацией, я сидел в одном кругу с признанными гуру, и в какой-то момент стал убежденным учеником, приняв роль религиозного человека. В Европе я впервые открыл для себя соборы и монашеские ордена – временами они становились моим пристанищем. Встреченные там люди казались мне друзьями, которых я давно потерял, но вновь обрел. Встреча с другой культурой помогла мне иначе взглянуть на историю – не книжную хронологию, но историю, в которой отдельная человеческая душа может вырваться из замкнутого круга повседневности и совершить удивительное путешествие сквозь пространство и время.
    Особенно на меня повлияли духовные учения Востока. Как и большинство американцев, я не тяготел к каким-либо физическим упражнениям. Мне не хватало выдержки даже для того, чтобы долго сидеть, скрестив ноги, я был сутул, питался как попало – булочки, тосты и прочая ерунда. Я осознал, что присутствие в моей жизни телевизора и набитого деликатесами холодильника превратило меня в раба своих чувственных желаний. Да можно ли осознать «истину», возможно ли «пойти внутрь себя», если не получается даже на десять минут успокоиться и сосредоточиться? Образ «духовной жизни», представленный через восточные идеалы медитации и благоразумного поведения, казался мне более правильным путем. В этом была цель, абстрактный пункт назначения.
    Меня также привлекла идея духовного Учителя с его силой и способностями – это не имеет ничего общего с харизматическим лидером. Большинство таких учителей утверждает, что их учения и сила происходят из некой духовной реки – особый поток устремляется к ним, неся с собой священное знание. Этот источник становится краеугольным камнем культур, нитью, которая связывает собой все области общественной и личной жизни. Еда, сон, работа, межличностные отношения – все это перестает быть случайным и хаотичным. Напротив, эти вещи становятся частью традиции, частью чьей-то садханы[1] или духовного учения.
    И я решил последовать этому пути. Так продолжалось несколько лет – в какой-то момент я оказался в Индии, начал заниматься медитацией, изучал священные тексты, жил в ашрамах[2] своих учителей. Я всем сердцем полюбил эти земли. Облачившись в одежды нищего бродяги, я и отправился в путешествие по тиртхам – священным местам паломников. Где бы я ни оказывался, я встречал только доброту и поддержку со стороны людей. Садху – кочующие аскеты, святые йогины – принимали меня как равного, давали пищу и кров. Конечно, некоторые из них оказались чрезмерно любопытными, но все же под маской их отрешенных лиц скрывалась заразительная доброта, исходящая из глубины сердец. Незнакомец, не знающий местного диалекта, я мог спокойно зайти в любую деревушку. Достаточно было встретиться взглядом с любым местным жителем, чтобы ощутить себя дома, ощутить себя частью этого окружения. Мне давали ночлег и заботу люди, чье гостеприимство не знало никаких границ. Я очень легко стал частью Индии, возможно, слишком легко. Все это напоминало мне пребывание в летнем лагере (за исключением периодических вспышек дизентерии и малярии во время этих странствий). И я с долей легкой грусти осознавал тот факт, что мне не удастся провести остаток своей жизни на берегах Ганги[3]. Меня продолжала преследовать моя собственная культура, она требовала пересмотра, повторного принятия.
    Сегодня я все еще с удивлением думаю о том, почему эта простая, но духовно насыщенная жизнь оказалась для меня недостаточной. Почему я оставил все это и отправился на поиски своей собственной реки? Возможно, я был безнадежно испорчен. Может, мне не хватало веры, настоящей веры. А может, я уловил проблеск этой удивительной невинности прошлого, и боязнь замутить ее своим осознанием того, что мастер – это создание ученика, еще один продукт вечно цепляющегося ума. В конце концов, каждый из нас остается наедине с собой.
    Через семь лет я снова оказался в Нью-Йорке за рулем такси. Я жил в лофте[4] с девятью другими людьми, каждый из которых был своего рода духовным странником и аскетом. Пространство лофта делилось на части при помощи занавесок, у нас была общая кухня и одна на всех стиральная машина. Поскольку все занимались индивидуальными практиками, мы вместе посещали занятия по медитации: их проводила Хильда Чарльтон – она провела восемнадцать лет, скитаясь по Индии. Хильда делилась энергией и энтузиазмом не только с нами, но, казалось, со всеми приверженцами неоиндуизма, живущими в Нью-Йорке, и делала это очень хорошо, с юмором и любовью. Мы существовали в рамках общества, но не были его частью. Большинство из нас занимались черной работой и зарабатывали ровно столько, чтобы хватало на корку хлеба. Я был счастлив. Я соблюдал садхану, медитировал, работал и даже вернулся в школу.
    У американской садханы выявился ряд необычных особенностей, которых не хватало в Индии, – например, можно было ходить в кино и есть мороженое. И это было нормально. Мы изобретали свои собственные духовные практики, пели под гитару вместо органов и тамбуринов, носили джинсы вместо ряс и набедренных повязок, а на алтарь клали фигурки Христа, Кришны и Будды.
    Я устроился на работу учителем без образования и занимался детьми с неврологическими и эмоциональными расстройствами. В школе мне даже разрешили вести занятия по йоге. И все же день ото дня атмосфера становилась все более и более депрессивной. Никто не обращал внимания на внутреннюю красоту этих детей, никто даже не задумывался об их потенциале. Вместо этого мы часами учили их читать и писать. Если кто-то дерзил, мы должны были вести их к декану, иногда с применением силы (что случалось нередко). В классе доминировала атмосфера «ну и кто же здесь главный?» Ученики ходили на занятия почти из-под палки – просто потому, что этого от них требовали. Жизнь в школе была полностью оторвана от жизни вне ее. Изо дня в день их силой усаживали за парты, и это только усиливало общее недовольство. После школы они выходили на улицы и вымещали там на всем, что ни попадя, то, что у них накопилось. Они ждали только одного: повзрослеть и навсегда осесть в извилистых улицах.
    Я снова вернулся работать в такси, но Нью-Йорк к тому времени сильно изменился. Все машины были оснащены прозрачными пуленепробиваемыми барьерами, защищавшими водителя. Таксистов предупреждали о том, как опасно подвозить «черных» и заезжать в «неблагоприятные кварталы». Но мне было наплевать. Я разъезжал по городу с опущенными стеклами, напевал свои мантры, подбирал всех без разбора, и однажды недалеко от Центрального парка стал жертвой вооруженного ограбления.
    Почти все духовные учения сходятся в одном: человек должен выйти за пределы своего физического тела и ума. Но мой ум был крайне любопытен и, что еще хуже, критически настроен. К тому времени я успел проглотить целиком немало учений и учителей. Уже в Индии я понял, что все гораздо глубже и сложнее, чем мне представлялось. Я снова начал читать специальную литературу и приступил к изучению санскрита, желая лично докопаться до самых корней священных традиций.
    Мне нужно было чем-то кормиться, и я продавал на улице орехи, где меня и арестовали за то, что я занимался этим в несанкционированном месте. Улицы бурлили и полнились толчеей, духом варьете с его сексуальными флюидами, газетами, звуком рожков и многим другим. Каждый стремился заработать свой доллар, и бродяге-попрошайке было нелегко обосноваться здесь.
    Одним из главных мотивов традиционных духовных учений является отказ от женщин, отрицание сексуальности и пребывание на приличном расстоянии от второй чакры[5]. Но у меня все же возникла связь с одной танцовщицей: эта женщина понимала земные силы так, как мне никогда не удавалось. Тогда я выяснил, что страдания из-за отношений могут привести к духовному росту. Я осознал, что руководствуюсь умственной установкой, которая больше не действует.
    Я научился медитировать по нескольку часов и получать «послания извне». Да, я сидел в позе лотоса, и в какой-то момент – вместо того чтобы разрушить энергетический каркас и вернуться в действительность – начинал говорить, но не от своего лица: эти слова приходили из неизвестного мне пространства. Слова звучали через меня. Энергия сквозила через мое тело, которое переполнялось электрическими вибрациями. Я познакомился с новым миром – целой вселенной «высших существ», святых, мастеров и подобных им людей, и мною овладело чувство тотального, непрекращающегося блаженства. Маленькие чудеса, вроде свободного парковочного места в центре Нью-Йорка, стали происходить все чаще, и целыми днями я словно плыл, подхваченный течением. Меня все же очень интересовали эти чудеса, послания и учения, которые их обосновывали. И при этом меня не покидало чувство, что мне недостает цельности, не хватает связи с землей и людьми, ее населяющими.
    Ореховый бизнес оказался не очень-то прибыльным, и вообще меня мало привлекала сама идея стоять днями напролет на улице посреди зимы. Поэтому, несмотря на историю с ограблением, я снова сел за руль и стал работать по ночам. Было интересно наблюдать, как к трем часам утра город засыпал и его улицы становились похожи на призрачный кошмар, наводнялись людьми, которых, казалось, отбирали в преисподней. Разъезжая по городу, я размышлял о своей открытости универсуму на фоне нищеты и угнетающей экономической реальности жизни. Может, все это мне кажется? Это посвящение, этот полет сердца – может, это мираж? Неужели на самом деле каждый должен сделать выбор между Богом и миром? И возможно ли жить, разделяя целостное видение мира?
    Я чувствовал, что духовность, какой бы она ни была, должна конструктивно взаимодействовать с миром, с жизнью, движением, с перемалывающей все машиной времени. Все эти группы и наставники стали казаться плаксивыми суррогатами мамочки и папочки, костылями, которые люди держат, чтобы только не упасть лицом в действительность со всеми ее проблемами, одна из которых – культурная дезинтеграция. Мне снова захотелось вернуться в мир, оказаться в его авангарде, но на этот раз не ценой своей души. Я слушал учения общества, слушал учения университета, слушал учения Востока, оккультистов и авангардистов, но все еще не обрел центра, у меня так и не появилось чувство корней, мне не хватало живой метафоры, которая помогла бы мне сохранять равновесие в подвижном мире. Да, все мы – сами по себе, но есть также и река, чье течение несет в себе традиции, чей поток необходим каждому так же, как кровь в жилах.
    И я снова отправился в путешествие, но на этот раз оно стало прелюдией к возвращению в мир. Я вознамерился выяснить свое происхождение и найти новый способ жить, обрести живой взгляд на мир. Во мне окрепла решимость найти всех, кто когда-либо встречался и помогал на моем пути, и осознать, что же на самом деле является частью меня, а что – нет.
    К этому меня подтолкнули и тяжелые чувства. Я хоть и отгонял от себя дурные пророчества прорицателей с больным самомнением, все же боялся, что у меня может не оказаться второго шанса посетить святые места. Хорошо помню, как целую неделю я провел в зендо[6], расположенном в Нью-Йорке, пытаясь отогнать от себя вибрации ненависти, которыми средства массовой информации, словно клубами дыма, окружили фигуру аятоллы Хомейни. Куда ни посмотри, повсюду расползалась раковая опухоль информации, оружия, апокалипсических предсказаний, и я всерьез начал задумываться о том, сколько времени осталось на космических часах.
    Как любой нормальный американец, я был напрочь лишен чувства прошлого и не следовал традиции, которую мог бы назвать своей. Гора Рашмор не казалась мне достаточно величественной, чтобы начать поклоняться ей. Также я не мог ухватиться и за будущее, особенно в свете «пророчеств» шестичасовых новостей, и было ясно, что глупо пытаться примерять одежды еще одной мифологии – это было бы притворством, слепым увлечением. Ни одна река не может течь, если у нее нет источника. Я должен был найти эти источники, понять, что они действительно несут в себе для меня, ощутить всей своей сущностью дух священного, оставшийся в этих местах, и причаститься светом, который все еще горит во многих храмах и святынях этого мира.

    У меня не было никакого плана, я не думал, с чего именно начинать. И решил тянуться к тем местам, которые резонируют с моим сердцем. Мной владело желание посетить многих, очень многих святых людей и мест. Но если бы мне удалось посетить даже несколько из этих мест, возможно, я бы обрел свое наследие. Тогда я бы мог разделить его между людьми своего сообщества вместе с пониманием священной географии «священных мест», вместе с умением ценить землю, на которой все мы стоим здесь и сейчас.
    Паломничество, совершаемое с правильным ментальным отношением, – нечто большее, чем просто сбор экзотических фактов. Это средство очищения, утверждение внутреннего процесса во внешнем мире. Путешествие, попытка достичь места назначения, осознанное сохранение открытости ума и сердца проявлениям священного – все это открывает существу совершенно иной взгляд, дарит озарение и цель.
    Я не ставил себе целью вновь обрести нечто потерянное и сделать его частью каждодневной реальности. Напротив, я хотел идти с широко раскрытыми глазами и пробудиться в стенах храмов прошлого. Хотел перестать цепляться за бесполезные формы, оставаясь восприимчивым по отношению к величию душ, которые нам помогают. Я хотел сделать мудрый и покорный шаг навстречу своей судьбе.

    Соборы Франции до сих пор несут на себе отпечаток атмосферы христианства, его славы, которая сочится сквозь темные нефы – этот остаток средневекового сознания, примирившегося, наконец, со своей душой. Возникновение фермерских и лесных общин знаменует собой рождение на Земле новой культуры – культуры, почитающей многообразие живой природы. Классические постройки говорят о совершенно ином наследии, о реке, соединяющей берега вечности. В памяти возникают образы забытых стран, и можно вновь ощутить гармонию древности. В Индии святые пилигримы до сих пор ходят по ее землям, проповедуют магические танцы – своеобразное ощущение чуда перед лицом вымирания.
    Путь паломника лежал в Иерусалим – город в Святой земле, разрушенный войной. Здесь путешествие должно заканчиваться. Тропы паломников, странствующие рыцари, идущие на поиски прощения грехов, жаждущие увидеть чудо – все это происходит здесь. Воплощение обрело новые формы, но историю рано заканчивать до тех пор, пока река продолжает свой бег.
    История, рассказанная в этой книге, представляет собой один завершенный эпизод моей жизни, а возможно, и прелюдию к новому, еще более великому испытанию. Как только человек перестает играть в проницательного мудреца или наивного простака, он уже не может ни следовать за кем-то, ни вести за собой. Остается только делиться. И этой историей я хочу поделиться. Я посвящаю ее всем странствующим и всем странствиям, переплетающимся с нашими. Я делюсь этой историей во имя нового сообщества, возникающего сегодня на Земле. Так же, как и сама история, оно бросает вызов всем устоям этого мира и не принадлежит ни месту, ни времени, ни отдельно взятому человеку. Через ворота дхармы лежат многие пути. О самом пути нам ничего не известно. Идите, и, ошибка за ошибкой, прокладывайте свою дорогу. В глубине долины возвышается еще одна гора.

Глава 1
Франция

    Путешествие началось. Я вернулся в атмосферу европейского средневековья, к истокам христианства, к каменным развалинам рыцарских замков; я оказался и среди стремительных современных городов, и в неторопливой тишине деревушек на холмах, склоны которых обхаживали безмятежные белые коровы, жующие скошенную траву.
    В самом начале я обратился к Братству, у которого за всю историю существования было множество имен. Я не знал, кто они на самом деле. Кто-то говорил, что они – Мастера Великой Белой ложи, люди, положившие жизнь на поиски истины и достигшие ее, возвышенные существа, пожелавшие сохранить связь с Землей и воздвигнуть новые идеалы перед лицом человеческого рода. Другие же считали, что они – архетип коллективного бессознательного, рожденный в глубинах эзотерического воображения данной культуры. Кем бы они ни являлись, их ощутимое присутствие служит путеводной нитью для каждой ищущей души.
    Другой вопрос, что же это за «путь». Кажется, умиротворенные коровы, пасущиеся на этих лугах, знают о нем больше, чем сами искатели. И все же, если настроиться на волны этой энергии, можно получить подлинное озарение и выйти за пределы привычных места и времени, и осознать общность и единство со всеми, кто пытался найти этот путь прежде.
    В колыбели спокойного и сонастроенного с единством мира сознания семена мысли распускаются, высвобождая колоссальную энергию, которая проявляет себя самыми удивительными способами. Практика сонастроенности помогла мне обрести глубокую веру в реальность и могущество этих универсальных сил. Я поверил, что существует «Путь», и если следовать ему, можно оказаться в нужное время в нужном месте.
    Я следовал этому пути и ощущал себя не просто путешественником или искателем, но также и частью движения этого Единого Разума, жизни, которая стремится понять саму себя. Я пристально смотрел на все, что меня окружало, и заметил, что во всем присутствует мудрость. Впрочем, это происходило не часто, потому как я все еще смотрел по сторонам, словно ребенок, который учится ходить, но уже несет в себе свет.

Страна лилипутов

    Я повстречал Бернарда в Париже, и уже через несколько часов мы вместе неслись по автостраде так, словно никогда и не расставались. Много лет назад мы вместе путешествовали по Франции, продавали плакаты, книги, украшения, в общем, занимались всем чем могли, чтобы только прокормить свою ферму. Теперь ашрам перенесли с фермы на территорию старого замка, что вызвало гнев со стороны традиционалистов-французов, особенно после того, как в газетах появилась фотография гуру, которого везут в роллс-ройсе. Тем не менее ферма никуда не делась. Она стала пристанищем для «хипарей», как их называли, – тех, кто и был, и не являлся частью коммуны ашрама. Они немного лицемерно выражали свое почтение потомственным гуру, и все делали по-своему. Когда они окончательно откололись от ашрама и приобрели ферму, я получил от них приглашение приехать и жить с ними. Бернард говорил: «Ты не с нами, и это нелогично – ce nest pas logique».
    Прежде чем я успел что-либо ответить, мы пробили два колеса. Все повторялось. Домкрат оказался неисправен. Пока мы возились с машиной, я думал о том, какой стала ферма, и сможем ли мы с Бернардом общаться как и прежде, учитывая, что я уже давно не думал, что нужно питаться исключительно бурым рисом и медитировать по четыре часа в день, чтобы достичь просветления.
    Когда мы снова сдвинулись с места и понеслись по трассе, я попытался опустить стекло, но ничего не вышло. Я надавил сильнее, и оно окончательно заклинило. Бернард слегка наклонился со словами: «Надо иначе, друг мой». Он отодвинул стекло немного в сторону, слегка наклонил под определенным углом, и оно безо всяких усилий сползло вниз само. Он был спокоен. В любом случае, там должен находиться и Роланд. Роланд, мой близкий друг, никогда по-настоящему не становился частью какого-либо коллектива, поскольку всегда был себе на уме. Но его принимали, так как он одним из первых вступил в ашрам и еще убедил немало людей в том, что имеет особый дар и умеет общаться с «запредельным». Я помню, как слушал его истории о том, как у него открылся «третий глаз», как он научился видеть паутину и прочую чертовщину, окружающую ауру людей, как его посещали боги и богини, и многие другие небылицы. Мне было интересно, каким он стал теперь.
    Мы переехали через деревянный мост, свернули на узкую грязную дорогу и уперлись в ворота. На дереве висел деревянный знак «Les Grottes». Мы ехали медленно, так как дорога терялась во мраке. Я увидел Роланда издалека, и он тоже заметил меня, закричав глубоким голосом: «Баба!» Мы обнялись и долго смеялись.
    С годами дела на ферме были сильно запущены. Бернард приступил к ее восстановлению зимой, в одиночку перестроил внутреннее пространство каменного дома, выстелил полы из смеси коровьего навоза и глины и проводил время за чтением священных текстов. Он пережил непростые времена и теперь жил сам по себе, застолбив свой участок. Вскоре прибыли и другие. Они выравнивали и рыхлили землю, сажали кочанную и цветную капусту, помидоры и даже купили лошадь. Теперь у коммуны появился свой дом, в котором воцарилась атмосфера свободы. Люди появлялись, исчезали и через несколько месяцев возвращались снова. Но во всем этом чувствовалась очень живая нота. Может, это было личным решением Бернарда или же самой земли, но как бы то ни было, я чувствовал одно: все, что происходило здесь, становилось вечным.
    Люди ночами сидели вместе, музицировали и раскачивались в такт звукам. Меня никому особо не представляли. Я просто был частью этой коммуны, и это принимали как само собой разумеющееся. Когда собравшиеся начали расходиться, Бернард с женой удалились в свою хижину, оставив меня наедине с Роландом: он сидел рядом со мной и рассказывал о последних годах своей жизни.
    Теперь он жил один в небольшой хижине в лесу. Он играл на волынке и выращивал лечебные травы для приготовления специальных чаев и отваров. Несмотря на то, что кроме нас никого не осталось, Роланд продолжал говорить шепотом, особенно когда речь зашла о его любимом предмете – о «лилипутах», населявших эти леса.
    – Я с детства знал о существовании ангельской иерархии, – объяснял мне Роланд. – А так как почти всю свою жизнь я провел в сельской местности, природа всегда была и остается для меня живым существом, почти человеком, с которым я могу поделиться самым сокровенным, с кем могу разговаривать, у кого могу учиться.
    Теперь я понял, что Роланд не очень вырос за время жизни в лесу. Более того, он подворовывал предметы старины на местном блошином рынке, чтобы как-то кормиться. Но этот человек был полон прекрасных историй, и я с удовольствием слушал его рассказ об ангелах. Однажды он поведал мне историю о том, как демон-женщина приняла облик совы и всю ночь щебетала ему на ухо, когда он приезжал в Долину Волхвов на юге Франции.
    Он продолжал рассказывать мне о всевозможных духах природы, а я ощутил сильную перемену в его поведении. Роланд хоть и не утратил таинственности, но стал гораздо светлее, и весьма спокойно повествовал мне об отдельных функциях каждого духа, населявшего знакомую ему природу. Некоторые из них создали изначальные узоры растений. Другие принимали участие во всевозможных космических проявлениях – например, помогали растениям расцветать весной. Существовали даже духи, отвечающие за сезонное изменение цвета листьев.
    Поскольку даже его занятия по выращиванию целебных растений были встроены в этот миропорядок, Роланд считал, что важно принимать добром каждый ангельский дух – или дэву, которая отвечает за определенное растение.
    – Прежде чем сорвать какое-либо растение, – акцентировал Роланд, – я прихожу накануне и предупреждаю об этом дэву, объясняю не только то, зачем мне это нужно, но и то, как именно я это сделаю. Тогда растения, которые я срываю, освящаются целебной энергией, и результаты – истинно удивительные! – не заставляют долго ждать. Коренья, стебли, листья и цветы каждого растения обладают особой аурой: они излучают целебные свойства, которыми их наделил один из дэв, или духов природы. Различные части растения воздействуют на различные части сознания. Когда мы глотаем их, мы усиливаем в себе какое-то одно особое качество. Поэтому я сажаю как можно больше растений, чтобы получить максимум энергии из божественных сфер.
    Мы шли через поле, раздвигая руками высокую траву, а затем вышли на узкую тропу, ведущую в лес. Полная луна освещала нашу дорогу, вдоль которой росли дикие цветы и поднимались купы растений, казавшихся мне сорной травой. Роланд рассказывал о чудодейственной силе этих растений, если использовать их в настоях и бальзамах. Он указал на группу темных цветов и сказал:
    – Они могут усыпить тебя, – он сделал паузу и продолжил серьезным тоном: – Ты не должен быть небрежным или халатным. Иначе может случиться непоправимое. Дэвы скроют себя и свой мир от твоего взора навсегда. В царстве растений, как и в царстве животных, нет ничего неодушевленного, и каждое растение, каждый цветок обладает особой силой. Как только тебя впускают в это царство, ты должен быть предельно осторожным. Ты осознаешь, что в любой момент земля может разверзнуться и поглотить тебя целиком? Кто знает? Поэтому ты должен осознавать, что в одном и том же лесу могут быть добрые и злые сущности.
    Мы свернули на узкую, но хорошо освещенную тропу, и Роланд дал мне еще несколько указаний.
    – В лесу не делай ничего случайного. Даже если ты просто собираешься «сходить» под дерево, стоит прежде спросить его разрешения. – Он продолжал показывать мне растения, дико растущие вдоль тропинки. – Достаточно просто подумать о лилипутах, и ты уже вступаешь с ними в контакт, так что будь осторожен, когда облекаешь свои мысли в определенную форму. Они любят хорошие вибрации, все открытое и свободное.
    Наконец мы добрались до его хижины – она находилась примерно в двухстах футах от тропы. Хижина была окружена клумбами с цветами и травами. На внешней стене висели волынки, а сама стена выглядела бледной и слегка размытой сильными дождями. Роланд снял одну из волынок и начал играть, медленно вращаясь на правом каблуке. Затем он остановился, повернулся ко мне, и сказал:
    – Не знаю почему, но лилипутов привлекают ирландские и шотландские народные мелодии. Они часто приходят послушать, как я играю на волынке.
    После он начал подробный рассказ о том, как отгонять злобных духов. Одним из способов было обычное прочтение молитвы или мантры. Другие средства казались более изысканными: Роланд вешал на дверь куски неких меловых отложений, а под кровать клал специальные сборы из цветов и трав. Он также показал мне, как с определенными интервалами звонить в колокольчик, чтобы достичь состояния особого восприятия и вступить в контакт с лилипутами.
    Мы вошли в хижину. Роланд зажег две масляные лампы. В маленькой комнатке царил выверенный порядок, каждая вещь лежала на своем месте. На стенах висело множество полок, заставленных бутылками с этикетками – очевидно, это были его травяные микстуры. В углу стояли мишень, лук и стрелы. Роланд сказал, что в целом его опыт общения с лилипутами всегда был положительным, поскольку они никогда не тратили сил понапрасну, а расходовали их по назначению. Но ему все же пришлось соблюсти меры предосторожности, потому как лилипуты не доверяют людям и не теряют шанса проверить, какие у тебя намерения и на что ты способен. Он предложил мне провести ночь в лесу вместе с ним, а потом извиняющимся голосом сообщил, что уже полночь, и ему нужно повидать некоторых друзей.
    Мы провели ночь, слушая треск костра. Искры взлетали вверх и исчезали в темноте ночного неба. Роланд рассказал, что снова посетил Долину Волхвов, и в этот раз его сопровождал перуанский лекарь – он заставил его выпить несколько кварт оливкового масла с лимонным соком, а затем поститься несколько дней; после этого у него начались видения.
    Когда ночь была уже на исходе, мы стали вспоминать прошлую жизнь.
    – Когда Свами[7] впервые появился в ашраме, – объяснял Роланд, – он быстро понял, что у западных учеников слишком сильная внутренняя мотивация и они вряд ли могли понять медитацию правильно. И он дал им то, чего они хотели: достижения и успех. Они могли накопить достаточно денег, чтобы жить в замке. Но это не путь чародея.
    Глаза Роланда танцевали при виде огня. Казалось, его голова расширяется до размеров луны.
    – Ну, сейчас самое время для чая. Один раз можно и отступиться от правил, – он бросил связку разных трав в котел и повесил его над костром. – Смешивать травы для меня – все равно что заниматься любовью…
    Он принес из хижины несколько сосудов, добавил содержимое каждого сосуда – аккуратно, в определенных пропорциях – в закипающую смесь:
    – Запомни, никогда не срывай растения без спроса…
    Мне сложно сказать, что именно со мной произошло после этого чаепития, но я стал ощущать внутренний свет, внутри все вращалось. Мое внимание целиком стали захватывать сначала огонь костра, потом мягкий шум ветра, струящегося через лес, а затем голос Роланда, продолжавшего свой рассказ о загадках природы. Я не помню почти ничего, кроме того, что он разрабатывал иерархию, которую мне только предстояло обнаружить в каждом лесу. В любом лесу всегда есть царь и царица деревьев, и прежде чем спокойно и безмятежно расположиться в лесу, следует найти их и снискать их расположение.
    – Нужно уважать их царство, – провозгласил он, – особенно в моменты смены караула… – Казалось, что в сумерки и предрассветные часы «на службу» заступают совершенно разные духи.
    – Ты тоже можешь стать чародеем, – сказал Роланд. – Кто угодно может найти общий язык с силами природы. Необходимо только доверие, но именно его часто не хватает.
    Я чувствовал, что вот-вот провалюсь в сон, полный теплоты огня и микстуры из лесных трав. Я устроился поудобнее на своем спальном мешке, развернутом на покрытой листвой земле, и вдыхал запахи земли и костра. Что-то из мира Роланда, нового мира, обращалось ко мне. Сосуды с собранными в них травами, волынки и стрелы, ведра для сбора дождевой воды. Все это было знаками новой, совершенно иной жизни – я ощущал ее в звуках леса, в желтых и красных цветах шарфа, повязанного вокруг шеи Роланда, и что самое главное, в чувстве обретенной дружбы с лесом и существами, его населяющими. Я заметил, что и Роланд обрел особые волшебные черты. Проворная походка, блеск в глазах и способность к необычайной перемене настроения – с серьезного на шутовское.
    Мы встали вместе с восходом солнца. Мягкая зелень леса искрилась россыпью блестящих капелек росы. Я окинул взглядом деревья – их листва была подсвечена первыми лучами и, что меня совершенно поразило, внутри каждого листочка находились крошечные феи. Я ошеломленно глазел, как они спокойно и безмятежно лежали, покачиваясь, в зеленых лиственных гамаках, и одна из них подняла свою крошечную головку и приветливо кивнула мне. Луну все еще можно было наблюдать в просыпающемся небе, она дарила наступающему дню новый глоток энергии, где-то между созвездиями Рака и Льва. Я обошел хижину и принял душ, окатив себя из ведра дождевой водой, собранной в него при помощи хитроумной системы водосточных труб, установленных вдоль крыши.
    Мы сидели, наблюдая восход солнца. Роланд взял черный металлический чайник, промыл его, раздул угли, и принялся варить новое снадобье. Я рассказал Роланду, что мне снилось, как у меня растет борода. «Это хорошо, Баба, – сказал он, – прошлой ночью я видел тебя с длинной рыжей, практически огненной бородой. – Он засмеялся и достал свои свирели. – Кстати, ты не видел никого из моих маленьких друзей сегодня? – И снова рассмеялся. Зазвучали свирели, и мелодия понеслась сквозь лес, огибая стволы деревьев, вплетаясь в красивый узор вместе с пением птиц. В котле закипела вода, и запах костра распространился повсюду.
    Мы пребываем в состоянии медитации. Солнце выкатилось и повисло над полями и лесом. Мы дышим вместе с дыханием жизни, вместе с чистой энергией всего живого – землей, огнем и небом. Цветок медленно раскрывается. Через два шага плоды путешествия окончательно созреют. Все тайное становится явным. Перемены часто несут в себе страдания, но свет рано или поздно пробьет себе дорогу…
    Пришло время уезжать. Я попрощался со своим другом, и он, напоследок сплясав ирландскую джигу, проводил меня до окраины леса. Я знал, что мы снова встретимся. Но сейчас передо мной снова лежала дорога, и я уверенно шел по ней. Я поднял большой палец и вскоре оказался на пассажирском сидении автомобиля, который вез меня дальше на юг.

Земля

    Однажды на рок-фестивале в городе Тур молодой англичанин в очках с желтой оправой и котелке поведал мне обо всех тонкостях путешествия автостопом. «Поза автостопщика – это особая асана[8]. Пока ты находишься в ней и ждешь, ты должен абсолютно четко осознавать свое физическое и психическое существо, – он балансировал, стоя на левой ноге, а палец правой руки искусно выставил вверх. – Каждая проезжающая машина – это отдельная субстанция, обладающая определенной формой, – он снимал шляпу и изящно размахивал ею. – Ты оказываешься внутри поля вибраций определенного автомобиля, но потом картинка меняется, и ты снова стоишь на дороге». Он совершил тонкое движение рукой, резанув воздух.
    С тех пор я довольно часто принимал эту позу. Меня на самом деле не очень беспокоило, останавливаются ли машины или нет. Часто затянувшееся ожидание увенчивалось поездкой с человеком, обладавшим исключительной душой. Кроме того, стоя на дороге, можно было глубже ощутить внутреннюю музыку местности, ее пульс.
    Покинув ферму этим утром, я поймал машину, за рулем которой сидел почтенный джентльмен, без устали рассуждавший о победе социалистов на недавних выборах и о том, что США собираются подорвать экономику Франции методом увеличения курса доллара. Но больше меня поразило его произношение имен американских президентов – он говорил: «Кар-тёр», «Ре-ган», и в голосе его звучали нотки презрения.
    Мы проехали мимо ряда гигантских серых строений, торчавших из пустынной земли, словно исполинских размеров валуны. Они напоминали перевернутые воронки, стоящие на расстоянии друг от друга, окруженные колючей проволокой. Водитель объяснил мне, что это ядерные реакторы – их построили недавно в рамках государственной энергетической программы. Один вид этих безжизненных башен вызвал дрожь во всем теле, я больше не хотел думать об этом. Я просто смотрел, как они постепенно исчезали из вида, оставляя на песке длинные неподвижные тени. В небе не было ни облака.
    Я искупался в океане близ Жан-Ле-Пена, прогулялся по городу и прошел еще пару миль на юг по дороге, обдуваемой морским ветром. Затем добрался до квартала старых домов, на заднем дворе которых были разбиты огороды и стоял парник. Открыв дверь, Орисса замерла от удивления. С момента последней встречи прошло пять лет, и сейчас я заявился без приглашения, никого не предупредив. Лицо ее было ясным и свежим, а темно-каштановые волосы, достигавшие плеч, придавали ее образу приятную хозяйскую ноту. Округлый живот Ориссы слегка выступал из-под красной рубашки, а ее эльфоподобный сын Маллаки с важным видом разгуливал по дому. Джон приехал рано утром. Его рельефное лицо выражало чуткую восприимчивость. Он все еще щурился от солнца, а черные волосы были зачесаны на бок. Не теряя времени на объяснения, он снял со стены гитару и исполнил несколько песен о земле и небе.
    Следующим утром мы отправились в горы. Джон и Орисса считали традиционную йогу немного ограничивающей, и вместе они постепенно шли к созданию своего собственного танца, движения и музыки, руководствуясь исключительно вдохновением. Мы прокладывали свой путь в горы, подогреваемые солнцем, чьи лучи приветливо мерцали среди деревьев. Гора-земля казалась воплощением вечной женственности, Богиней Мира, дарящей свою энергию всему сущему – почве и камням, диким цветам и лесным лозам, спокойным прудам и шумным водопадам.
    Мы остановились около естественного бассейна, образованного камнями, вбиравшими в себя падающую воду. Сосны, устремленные вверх, росли, казалось, прямо из скал и впитали в себя спокойствие их каменной неподвижности. Вода бежала по камням, и ее звук смешивался с тишиной воздуха.
    Мы разделись и прыгнули в воду. Орисса стояла, широко раскинув руки, и капли воды сверкали на ее теле. Она тихо напевала игривую мелодию, устанавливая добрые отношения с жителями той местности. Дух, облеченный в форму, становится формой самого духа, если не мешает расти зерну жизни. В своем единстве мы ощущали биение истинной жизни на священном теле Матери-Земли.
    Вечером Джон рассказывал, что заключил с землей пакт, в соответствии с которым он обязался работать вместе с ней и учиться у нее. Он собирался вести натуральное хозяйство без использования плуга и удобрений – этот способ, говорил он, использовали на Дальнем Востоке. Еще он рассказывал об органическом и биодинамическом хозяйстве в Ардеше, о чем я знал очень немного. Вечера мы проводили, слушая его рассуждения о различных земных коммунах, иногда он проигрывал запись Ланца дель Васто – тот рассказывал о своем личном опыте жизни в коммуне на южном склоне Альп в местечке Л′Арш: его основали, руководствуясь идеалами ненасилия и самодостаточности. Члены коммуны сами шили себе одежду, вели хозяйство, собирали питьевую воду из свежих горных источников. Дель Васто провел много времени вместе с Ганди, когда ездил по Индии, а вернувшись, положил начало этому делу.
    Один из своих визитов к его горе я запомнил навсегда. Мы провели там всего лишь один уикенд, но впечатление было такое, словно я посетил другую планету. Люди одевались в собственноручно сшитые одежды небесно-голубого цвета – они представали подлинными мастерами в любом ремесле; каждый вечер они собирались вокруг одного из старейшин. В этой местности располагалось несколько коммун. Каждая обладала своим уникальным ощущением мира, вела особый образ жизни. И все же они были тесно взаимосвязаны, подпитываемые энергией пионера духовности дель Васто, ведомые одним из старейшин, который играл роль координатора, посредника и духовного проводника. Самое сильное впечатление от пребывания в Л′Арше я получил утром перед отъездом. Наш микроавтобус никак не заводился, и меньше чем за две минуты десяток людей бросили свою работу в полях и пришли, чтобы помочь нам тронуться с места. Этим все сказано.
    Вечером, окруженный звуками земных существ, напоминавшими непрерывную аффирмацию, я думал о своих личных идеалах. Я хотел раскрыть целебные силы земли, пробудить свои притупленные чувства, вновь обрести осознание этих забытых существ. Дэвы полей и лесов, ангелы – все они прятались от человека, пребывающего в страхе. Кроме того, я страстно желал стать тем, кем мне было суждено стать, и сделать землю такой, какой она должна быть. Мы сели на крыльцо, образовав исцеляющий круг, негромко напевали, и вибрации гармонии расходились по сторонам, теряясь в прохладном и свежем воздухе.

Нотр-Дам де ла Гард

    Через несколько дней я добрался автостопом до Экс-ан-Прованса и столкнулся там с Джо-Джо, своим старым другом, прямо на Кур Мирабо. Он курил, прислонившись к колонне на улице так, словно ожидал меня. Мы не виделись много лет, но он почти не удивился нашей встрече и сразу сопроводил меня к дому Патрика, куда я, собственно, и направлялся. В последний раз я видел его на берегах Ганги, тогда он зависал с Шивой Бабой, который покуривал травку и вырезал из тыквы музыкальные инструменты. Там он жил под именем Прабхавананададжи, или что-то подобное.
    Когда мы прибыли, его не оказалось дома. Я решил не терять времени, и все утро стирал свою одежду, впитавшую пыль дорог, а потом сушил ее под лучами прованского солнца. Воздух был сухим и свежим, в нем смешивались ароматы трав и голоса птиц; слышался шелест ветра, обрывки радиопередач из салона проносящихся мимо авто, лязг вилок и ножей по керамическим тарелкам. Я подумал, как это необычно – слушать ясно, без участия ума, ничего не фильтруя: это подлинное чудо, способное пробудить энергию тишины.
    Патрик и его женщина, приехавшая с островов, приготовили восхитительный индийский ужин. Патрик стал настоящим дзенским мастером в деле приготовления чапати, индийских лепешек. Он все делал одной рукой, замешивал тесто в медной сковороде, подбрасывал, а затем выравнивал лепешки аккуратными движениями. Он ловко и безошибочно, одним изящным движением лепил их и сворачивал одна за другой. Затем слегка поджаривал на огне, пока они не становились мягкими, толстыми и при этом воздушными. Он складывал лепешки друг на друга и заворачивал в полотенце, чтобы не дать им остыть. И это было одной из самых прекрасных вещей в Индии – там ты мог освоить множество полезных практических навыков, например готовить сырую пищу, чистить котлы при помощи кокосовой кожуры, использовать воду вместо туалетной бумаги…
    Мы не виделись довольно долго, и поэтому весь вечер провели в ностальгических воспоминаниях типа: «А помнишь, когда…», в особенности, когда вошел Сахас. В детстве, когда ему исполнилось всего восемь лет, родители бросили его в отеле. Но он был дитя Господа, и ему везло в жизни. Он продавал журналы, продавал аудиозаписи. Он мог продать все что угодно. Последнее его занятие было тесно связано с путешествиями – он разъезжал по стране в четырнадцатилетнем «Пежо», продавая шелкографию из Гонконга со стопроцентной наценкой. Он оказался настолько хорош в этом деле, что за неделю умудрялся заработать столько, что ему хватало на жизнь полтора месяца. Разумеется, доходы эти он не декларировал. Вскоре он вернулся в Экс, где Патрик выделил ему комнату и поручил ухаживать за храмом. Из окна его комнаты открывался хороший вид на сад, и каждое утро он срывал самые свежие цветы и украшал ими статую Шивалингама, стоявшую в центре храма. У Сахаса были все необходимые атрибуты для проведения служб – свечи, колокольчики, картинки, тарелки с нарезанными фруктами и тому подобные вещи, а также новый телевизор, стоявший в углу комнаты. Все это досталось ему благодаря выдающемуся рыночному таланту. «В наших краях, мадам, восемь плюс восемь равняется десяти, – зазывал он проходящих мимо покупателей. – Ведь я не умею считать».
    Сахас некоторое время провел в нашем ашраме, потом путешествовал вместе со мной и Бернардом, по ходу обучая нас искусству продавать и торговаться. В то время он переживал свой, так сказать, нигилистский этап в жизни – он отворачивался от религии и взор его был обращен в сторону рынка. Какое-то буддистское братство пригласило нас на ночлег в Тулон-сюр-Арру. В этом месте царила очень тихая, возвышенная атмосфера – буквально перед нашим появлением туда приехал лама, чтобы провести недельный курс медитации. Индуизм хоть и совпадает с буддизмом в чисто теоретической добродетели сострадания по отношению ко всем формам жизни, все же в индийской культуре, основанной на кастовой иерархии, проводится четкое различие между отдельными видами живых существ с целью соблюдения «брахманической чистоты». И на следующее утро во время тихого завтрака Сахас внезапно запрыгнул на стол и стал публично отчитывать ламу за то, что тот позволил кошке есть со своей тарелки. «Подобное поведение недостойно человеческого существа», – кричал Сахас тоном святого индуиста. На лице ламы не дрогнул ни один мускул, но все, кто собрался в то утро за столом, подняли такой шум, что завтрак превратился в сущий переполох.
    Теперь у Сахаса, остепенившегося с тех пор, в одном углу комнаты располагался алтарь, а в другом – телевизор, и он переключался с одного на другое. Однажды вечером он заглянул ко мне и с хитрой улыбкой на лице сообщил, что у него для меня что-то есть. Он достал из кармана самодельный амулет из серебра, на котором были выгравированы имена Бога на санскрите, и повесил его мне на шею. Я не осмелился спросить, где он его взял. Тогда я в ответ протянул ему сверток вибхути[9], священного пепла, благословленного Сатьей Саи Бабой, индийским святым. Я рассказал ему о целебных силах этого праха, приобретенных им в результате освящения. Не долго думая, Сахас отсыпал немного пепла и стал втирать его в правую ногу – он сказал, что накануне здорово ушиб ее и теперь боль не давала ему покоя. На следующее утро Сахас радостно пел, держа в руках корень цикория, добытый им на завтрак. Он показал мне ногу. «Все прошло! Cest puissant, ton truc», – сказал он.
    Показав мне Экс и его достопримечательности, Сахас повез меня в Марсель. Наш путь лежал через Долину Волхвов – это загадочное место, в котором искатели и оккультисты всех мастей проводили долгие бессонные ночи, пытаясь исследовать все его чудесные тайны. Роланд упорно настаивал на том, что «если провести здесь хотя бы одну полную ночь, что-то обязательно случится». Прежде чем отправиться на заработки на крупный арабский рынок, Сахас высадил меня недалеко от порта и спросил, куда я собираюсь дальше. Я указал на вершину горы, с которой на город смотрела статуя Девы Марии. «C′est bien, – довольно кивнул он, – bien»[10].

    Я добрался до подножия холма. Мне хорошо запомнилось это место – место, где я молился, и величественная золотая фигура Девы Марии возвышалась над городом, стоя на вершине Нотр-Дам де ла Гард, собора Богородицы, устремив свой взор в море. Наверх вела узенькая тропа, хорошо обдуваемая морскими ветрами, пересеченная лестничными пролетами. С каждым шагом я чувствовал ее приближение, и вот фигура Богородицы оказалась прямо передо мной.
    Невозможно найти подходящие слова, чтобы описать бытие Марии, понять, кто она есть или кем может быть. Да, в каком-то смысле она – Великая Мать, поразительный поток абсолютной грации, и свет ее ауры озаряет собой весь холм, на вершину которого паломники стремятся попасть с самого утра. Золотая фигура Марии, держащей в руках младенца Христа, возвышается над многолюдным городом. Младенец раскинул руки, словно устремившись к небу. Взор Марии наполнен проникновенной безмятежностью. Своей безмерной молитвой она способна вернуть на путь каждого; она оберегает корабли, что покидают гавань, уходя в далекие моря. На краю холма, на бетонной изгороди возвышается огромных размеров распятие. С его вершины можно заглянуть в самое сердце Средиземного моря, коснуться берегов Африки. Здесь можно ощутить легкую перемену, тонкое благоухание, которое носится на руках ветра над поверхностью воды. Здесь – начало, Присутствие высшего, пробужденное в памяти.
    В соборе находилось множество моделей кораблей, которые служили своеобразным подтверждением Материнской опеки. В этот момент все мои мысли устремились к Марии, Богородице, архетипу всех матерей. Все мы – ее дети, и мы можем ощутить чистоту ее материнской любви, простоту ее сердца. К ней обращен голос ребенка – ребенка, у которого нет никаких сомнений в том, что она ответит ему. Ее золотая фигура возвышается над городом с его дрейфующими портами. Ее сострадание не имеет границ, оно простирается повсюду, касаясь своей рукой морских пляжей, наркопритонов и рыночных площадей. Она – во всем этом.
    Я вошел в тишину грандиозного собора, прошел к алтарю и встал на колени. У меня не оказалось с собой четок, и молитву я читал, отсчитывая бисер на своих индийских бусах. В соборе были и другие люди, но как только взор мой упал на изображение Марии возле алтаря, все остальное перестало для меня существовать. Мной овладело смешанное чувство преклонения и безопасности. В присутствии Марии появилось дитя души. Оказавшись в лучах ее славы, я понял, что моя жизнь находится в руках высшей силы. Я не был воспитан в религиозных традициях и, в общем-то, не очень хорошо представлял, кто такая Мария и что она собой представляет, но ребенок внутри меня знал это и воззвал к ней:
Радуйся, Мария, благодати полная!
Господь с Тобою;
благословенна Ты между женами,
и благословен плод чрева Твоего, Иисус.
Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных,
ныне и в час смерти нашей. Аминь.

    Я знал, что я – ее дитя, и меня оберегает ее любовь независимо от того, кто я и что делаю в обычном мире. Я знал, что ее любовь невозможно ни купить, ни выпросить никакой религиозностью. Я, как ее вечное чадо, уже был наделен ее любовью, и неважно, как далеко я путешествовал и сколько мне еще предстояло пройти. Ребенок внутри меня знал это, и когда он появился, корка моей прежней личности отвалилась сама собой.
    После того как я обошел собор, погруженный в полумрак, в дальнем углу меня привлекла полка со стоявшими на ней журналами. Я перелистывал страницы и вдруг ощутил чье-то присутствие. Подняв глаза, я увидел перед собой священника в черной рясе. Он молча позвал меня за собой, и вместе мы прошли в небольшую комнатку, располагавшуюся слева от главной часовни. Его голову покрывали седые волосы, передвигался он с трудом. Лицо его было сухим, но во влажных глазах ощущалась некая печаль. Он спросил, что привело меня в эти места, и пока я говорил, он с трудом, дрожащими руками, открыл один из ящиков своего стола. Старый священник протянул мне черные четки с серебряным крестом посередине и сказал: «Это тебе. Помолись за меня в своем паломничестве». Я взял четки и поблагодарил его, стараясь не смотреть на его руки.
    Я спускался с холма, с благоговением держа в руках четки. Я хотел взять их себе как знак того, что Мария – со мной, но перед глазами все еще стоял образ этих старческих рук. Наши руки встретились на миг. Мы не могли остаться вместе, но между нами возник образ креста. Я начал напевать песню о Богородице, которую слышал однажды:
Я искал Ее в тихом саду,
И стояла Она на вершине холма.
Она снега белее была.
Она – ангел золотой,
Образ страждущей души…

    Улицы были пустынны. День клонился к закату. Все казалось заброшенным – изнемогающие от зноя порты, испачканные мазутом пляжи. Но я знал, что она будет ждать всегда. Эти руки и вены… Я пытался пошевелить пальцами, но тыльная сторона моих ладоней ныла от боли. Я еще раз посмотрел на море, обитель Нептуна. Прилив окатывал морской водой берега, и словно морской волной, этот миг наполнил меня глубоким чувством, и душа доверилась ему.

Снова в Париже

    Париж – это точка, в которой сходится всевозможный опыт. Это центр мандалы, в котором ощущается то самое примирение, способное открыть человека для Света. Я шел вдоль бульвара Сен-Жермен, и моими компаньонами были воспоминания о прошлом: я вновь повстречал бородатого путешественника со впавшими глазами, и он уверенно сообщил мне, что идет никуда, расположенное нигде. Я вновь ощутил поглощающую грусть, вызванную попытками поспевать за друзьями, которые покупали сласти на улице Риволи: подобные чувства возникают, когда начинаешь понимать, что чему-то суждено навсегда исчезнуть из твоей жизни.
    Над улицами повис едкий табачный туман, а в кафе пахло только что выкуренной сигаретой, чей запах уже успел смешаться со свежим утренним воздухом, который тонкой струйкой тянулся от моста Сен-Мишель. Свет повсюду погашен, а под фонарными столбами спали многочисленные книжные лавки. Было истинным мужеством пройти сквозь все это, не имея направления; увидеть все это, и не возжелать.
    На подходах к мосту меня пронзило еще одно воспоминание: передо мной стоял образ «Дурака» из колоды Таро, который рассеянно смотрел на калейдоскоп возможностей, очарованный образами известного ему мира. И затем внезапно перед ним открылось пространство, величие вознеслось над бездной ужаса, над бледными и мрачными водами его снов. Не в силах давать имена, а значит и разрушать, Дурак стал жадно пить из этой чаши, пока воды ее не стали горькими.
    В течение трех недель я приходил в одно и то же кафе близ библиотеки Сен-Женевьев и встречался за столиком с одной женщиной. Мы исчерпали все возможные занятия, мы больше не могли играть в личности, не могли играть в литературу, не могли играть в занятия любовью, нас просто тошнило друг от друга. Она сказала, что французские мужчины не любят всех этих прелюдий, а я рассказал ей об ашрамах. В конце концов она с отвращением заявила: «Ты только и делаешь, что мелешь об этих ашрамах. Может, лучше пойдешь и вступишь в один из них?» Я так и сделал, сказав напоследок, что не собираюсь тратить ни минуты своей инкарнации на сидение за этим столом.
    Было ясно, что я лишний на этом празднике жизни, в этом городе, который кто-то назвал городом грехов. И все же, именно за грехами я приехал сюда изначально, меня манил запретный плод, задымленные клубы и кафе, женщины, прекрасные лица, библиотеки и утонченные разговоры «о культуре и искусстве». Я попал в этот стремительный водоворот, но даже в нем я ощущал необходимость поиска, все того же поиска. Я заглядывал в глаза людей. Стоя на мосту и вспоминая свою прошлую жизнь, я смотрел сквозь время, смотрел сквозь поиск. Поиск, самая главная причина беспокойства, должен был существовать хотя бы для того, чтобы завершиться. Мост пересекал Сену на фоне безличного уличного столпотворения; на этом мосту поиск может завершиться полным его принятием.
    Нотр-Дам стоял в тишине, окруженный туманом. Солнце кровавого цвета отчаянно пыталось прорезать небо своими лучами, острыми, как меч святого Михаила. Мост выглядел волшебными вратами, способными перенести человека во времени – казалось, что это мост между прошлым и будущим, висящий над потоком подсвеченной реки.
    Резные металлические двери собора были закрыты, а белый готический камень имел невероятную глубину, сливавшуюся с ощутимой мощью фундамента. Невидимые нити света тянулись вверх от шпилей собора, словно продолжение пульсирующей ауры молитвы. Собор дышал всем своим громоздким каменным телом, и дыхание это согревало меня, избавляя от суетных мыслей о внешнем мире, пробуждая во мне чувства, тонкие, словно цветы. Казалось, что величие и глубина собора обернулись внутрь и выкристаллизовались в самом его основании. Мандала опыта вела в центр, и центр обратился сам в себя – обновился, пробудился вновь.
    Я вышел на солнечную сторону улицы и прошел несколько кварталов в сторону Культурного центра Жоржа Помпиду – современного произведения искусства, похожего на внутренности автомобильного двигателя. На улице стояла толпа людей, завороженно смотревших на стеклянные стены и перекрещивающиеся эскалаторы. Многие все еще спали, лежа на земле. Кто-то сидел, передавая по кругу бутылку вина. Атмосфера была такой же, как на летнем фестивале в Авиньоне: мимы с белыми лицами, жонглеры, шпагоглотатели, рок-группы, факиры, танцующие босиком на осколках стекла, ораторы, стоящие на импровизированных трибунах, и многие другие диковинные люди наполняли собой это место. Люди собирались вокруг какого-то действа, которых здесь было достаточно, а потом внезапно рассеивались. Дальше виднелись кафе, стенды с заварным кремом и многочисленные сувенирные лавки.
    Большая толпа собралась вокруг группы музыкантов, игравших громкую, очень синкопированную музыку на двух конгах[11]. Вокруг музыкантов плясали люди с раскрашенными лицами, одетые в черные одежды. Народу собиралось все больше и больше, а музыка становилась все громче, и все пришедшие – включая уличных жуликов, халявщиков и любопытных зевак – двигались в такт барабанным ритмам. Воздух был насыщен вибрациями. Падшие ангелы играли в аду. Звуки барабанов доводили их до лихорадки. Громкие звуки, яркие цвета, закадровый смех, лестницы децибелов тянулись сквозь пустоту.
    Затем я отправился в тихое местечко на другом берегу реки, устроился в маленьком уютном кафе и посмотрел на небо. По нему плыли тучные облака. Сонмы тел двигались по улицам. Если мысленно не заморозить их, не заставить замереть на месте, остается только движение. Моя клятва держаться подальше от кафе оказалась очередным самообманом, притворством, сужающим горизонты. Свобода обладает своим движением. В дао нет никаких вопросов, оно не ищет ни людей, ни ангелов. Двери могли открыться в любой момент, в любом месте. Спешка была лишь еще одним расстройством ума.

Монмартр

    Путь от основания на вершину холма к собору оказался долгим. Монмартр, древний «Холм Марса», место множества сражений, был крещен кровью мучеников. Сегодня же подножие холма окружено вереницей магазинов и лавок. Африканские иммигранты продавали резные деревянные статуэтки, разложив их на одеялах. Отсюда хорошо просматривались толпы берберов, метро и фуникулер (канатная дорога), а наверху над всем этим полотном возвышались белесые купола базилики Сакре-Кёр.
    Я вошел внутрь собора и сел – в этот момент месса уже подходила к концу. Возле алтаря, словно статуи, стояли два священника с чашами в руках и передавали облатки из теста в качестве причастия людям, стоявшим длинной шеренгой перед ними, напевая: «Le Corps du Christ»[12]. Сказочный звук органа неспешно стелился сквозь застывший воздух. Церковь целиком растворилась в этой успокоительной тишине, стала эфиром – некогда цельная, теперь она стала частью иной субстанции. Фигура Спасителя купалась в лучах ослепительного света. Ошеломленный, я даже вздрогнул. Затем поднялся и перекрестился – это было так естественно, словно я делал это тысячи раз прежде. Звуки музыки поднимались, словно пар, под купол собора, через кальварии[13], через монстрацию[14], застывшую во всей своей лучезарности над круговоротом времени. Я завороженно смотрел на все это, слушал резонирующие звуки музыки, завораживающие, подобно волнам. Эхом отдавался голос духа, он просил сердце открыться для тайного места, в котором истинное существо понимает свою истинную необходимость. В этот момент я как никогда глубоко ощутил потребность в Боге. Я признал свою подчиненность моему пути, который никогда не удастся понять. Во власти этого чувства я больше не принадлежал себе, вместе с ним ко мне пришла сила, необходимая, чтобы следовать этому новому способу познания до самого конца.

    Я остался в Париже еще на несколько дней, бродил по его косым улицам, прошел по старым маршрутам – посетил Клуни, Сен-Сюльпис и прочие места. Эти дни были последними в Лютеции[15], городе света. Прошлое тяжело нависало над городом, словно спертый воздух – от рек и фортов до остроконечных шпилей соборов, устремленных вверх. Холмы с останками древних бойниц и амбразур, романтические сады дворянских предместий, борьба общин, триумф заводов и тяжелой промышленности, цинизм, атмосфера раздражения и недовольства, свойственная современности, отчаяние, проигранные войны и утраченная власть – всем этим дышали улицы Парижа.
    Приближалась осень, а следом уже надвигалась полным ходом зима, запряженная в упряжку смерти. Что будет со старой культурой? Что станет с усилиями Европы, направленными на объединение политики и христианства? Не сдует ли все это вместе с пожелтевшей листвой? Или некоторые памятники древности станут краеугольными камнями и лягут в основание новой культуры? Не превратят ли мирный атом и ядерные реакторы все окружающее в мутагенный кошмар? Уцелеют ли города, не превратятся в руины?..

    Вдоль правого берега Сены, укрытая в тени деревьев, параллельно шоссе простиралась дорожка. Под одним из мостов в бетонной стене я обнаружил ход, ведущий в городское подземелье. Я вошел и пробирался вглубь почти на ощупь, думая о возможности взглянуть на знаменитую парижскую канализацию. Я проник сквозь ржавую решетку и прошел по тусклому коридору примерно тридцать футов, пока свет не померк за моей спиной.
    На пересечении коридоров располагалась просторная комната, и на ее землистом полу лежали несколько матрасов. Повсюду были разбросаны клочки одежды, а на гвоздиках, вбитых в плотные стены, висели чьи-то вещи. В стенах этой пещеры давно висел застоявшийся запах мусора и алкоголя. В дальнем углу комнаты на самодельных кроватях лежали двое мужчин и женщина. Они выглядели больными и старыми. Они встретили меня усталыми, тяжелыми взглядами. Разбуженная и раздраженная моим появлением, женщина с густыми волосами закричала: «Что тебе нужно? Убирайся!» Я попытался убедить ее, что не имею дурных намерений и остановился только для того, чтобы поговорить, но она уже сняла со стены палку и угрожающе помахивала ей. Она начала кричать: «Allez-vous en!» («Пошел к черту!»).
    «Ладно, ладно. Я ухожу», – сказал я. Но с трудом мог оторвать глаза от этого подземного мира. Должно быть, в этих подземельях жили сотни таких же людей, поддерживая свою жизнь продуктами, найденными на помойках на задних двориках многочисленных кафе. Все их имущество разместилось в этих пещерах. Тряпки, пустые бутылки, осколки прошлого. Я повернул обратно и постепенно вылез на солнечный свет.
    Проходя мимо Лувра, я заметил женщину с котомками – она что-то спрашивала на ломаном французском у безразличного полицейского. Женщина отчаянно жестикулировала, пытаясь объяснить, что заблудилась и не имеет ни малейшего представления о том, куда ей идти. Я прошел мимо, все еще оглушенный увиденным в подземелье. Я понимал, что упускаю возможность, сознательно прикрываю одну из дверей в жизнь, но внутренние переживания полностью овладели мной. Должен я или нет? В любом случае, было уже поздно. Занятые человеческие существа суетливо выбегали из офисных зданий, а потом вновь стремились внутрь. Я наблюдал и поражался тому, сколько бы упустил, окажись я в таком же плену разных срочных занятий; потерял бы ключи от дверей мира во имя некой цели, оказался бы заложником приятного статуса специалиста… Я ходил по улицам города, и мне было интересно, осенит ли их когда-нибудь освобождение? Освобождение от грызущей зависти? Я ходил по этим улицам до самого заката. Как оставаться бдительным, как не упустить момент, когда он появляется? Взойдя по каменным ступеням, я перешел через мост и покинул остров Ситэ. Солнце заходило за Нотр-Дам. Оно пряталось за опоры собора, оставляя длинную тень на зеленых лавках, выстроившихся вдоль мостовой. В конце концов оно закатилось за арки и показало только половину себя, освещая часть реки.
    Я бы хотел задержаться в этой спящей мандале, на темных задворках, пропитанных запахом блошиных рынков, в старых книжных магазинчиках. Но воспоминания прошли так же, как и огни в бегущей воде. Неторопливое течение вечера, ошеломление в подземелье, встречи в кафе, люди и места, обрывки жизни – все это соединялось в единое целое, а после растворялось. На следующий день я собирался поехать поближе к чистому фламандскому воздуху, в города святых в поисках их вдохновения. Я попрощался с Парижем, городом женщин с цветами, городом, в котором красота становится ужасной, поскольку не находит форм своего воплощения.

Собор в Амьене

    Территории северных городов от Бретани до западных уголков Франции опутаны широкой сетью железнодорожных путей. Я приобрел трехнедельный абонемент на проезд и мог в течение этого времени заходить в вагон любого поезда и ехать, куда мне вздумается, без дополнительных капиталовложений. Я заезжал в какой-нибудь город, посещал его святыни, а потом прыгал в вагон поезда, идущего дальше. Иногда я заговаривал с попутчиками, но чаще всего оставался сосредоточенным на своем внутреннем мире, оберегая и взращивая в себе чувство святости, которым все еще дышала эта земля. Дышала, несмотря на то, что на поверхности ее все еще слышалось эхо войны, а воздух пропитался стонами погибших солдат – особенно вблизи северных церквей и соборов вдоль границы с Бельгией.
    Мое внимание привлекла симметрия, лежащая в основе планировки старых поселений. В центре всегда располагался собор, часто соседствовавший с кладбищем. Воздух все еще был пропитан звуками войны. Возможно, здесь еще остались те, кто продолжал борьбу, но уже на астральном уровне – не желая признавать факт своей смерти, они продолжали разыгрывать драму сражений.
    Я шел через поселения, заглядывал в храмы и все больше начинал осознавать, что по этим тропам еще ходят призраки былых войн. Расколы, вторжения, инквизиция – все это до сих пор присутствовало здесь. Я отчетливо чувствовал кипение воздуха на безмятежном, на первый взгляд, фоне северных областей Франции и Бретани.
    И я искал святых, чей свет лучился сквозь эту не рассеявшуюся тьму, и надеялся, что свет этот проведет меня через дебри сегодняшних войн, терроризма и политики насилия – через все эти реалии мира, в котором я живу. В действительности, в этом плане жизнь практически не изменилась.
    Посетив Дюнкерк и Кале, я повернул в сторону Амьена, в котором располагается один из самых грандиозных европейских соборов. Пытаясь побороть в себе беспокойство по поводу того, что казалось мне неизбежным, я начал молиться. Тобой неизбежно овладевает ощущение своей простоты и скромности, когда стоишь на этой святой земле, посреди величественного сооружения. Эта святыня была не просто символом «внутреннего убежища». Само ее присутствие резонировало с честолюбивым сердцем и выходило за пределы всякого цинизма, каким бы изощренным он ни был. Ум должен открыться, должен освободить дух от предчувствия беды. И разум открывается – это случается в проблеске смирения, напоминающем приготовления к добровольной смерти.
    Нефы, тонувшие в глубине тишины, стоящие на границе другого мира, внушали благоговейный трепет. Этот свет, истина, и сам этот собор – они находились словно внутри тебя, и в то же время все эти символы и иконы, алтари и шпили – творение рук человеческих. Люди вручную тесали камень, из праха земли восстановили на ней же это грандиозное чудо. Солнечный свет просачивался сквозь витражи и мягко стелился вдоль труб органа, веером устилая нефы. В месте, где свет встречается с мраком, сам человек становится образом, но не во времени, а в самом моменте принятия, в моменте обращения к собственному сердцу.

    Я невероятно сильно хотел остаться наедине с этими рельефными стенами, с устремленными в небесную синь шпилями, заставляющими воспарить все мое существо – ведь разве можно было жить по-настоящему полной жизнью без этого видения, посреди быта, выстроенного из салфеток, чайных ложечек и кофейной гущи?
    Я сел в кафе неподалеку от собора. Посетители сновали туда-сюда. Все существа находились во власти центробежных сил природы, словно круги на воде от брошенного камня. И все же этот центр жизни существовал, но требовалась неимоверная смелость, чтобы воздвигнуть соборы и саму жизнь превратить в двери, ведущие во внутренние миры, наполненные красотой и светом.

Святые

    Но от старых привычек не так-то просто отказаться. Алтари Девы Марии и сегодня непрерывным пунктиром расположены вдоль сельских дорог, усыпанные цветами с просьбами простить прегрешения. Образы святого Антония, святого Франциска и многих других все еще встречаются в изобилии в альковах на стенах домов, на нашейных медальонах и связках ключей. Они появляются в салонах автомобилей и на витринах магазинов. А почему нет? В конце концов, они приносят удачу. И во всем этом явно угадывался таинственный механизм, который позволяет нашим молитвам срабатывать – точно так же, когда мы просили святого Игнатия помочь запустить мотор нашего фургона. Аккумулятор тогда практически разрядился, но двигатель завелся, несмотря на то, что на улице был ноль градусов. Да, сегодня все еще можно услышать о «маленьких чудесах» и новых появлениях Девы Марии, вызывающих кратковременный, но бурный переполох в местных газетах и притягивающих сонмы исследователей паранормальных явлений.
    Однако существует и другой тип человека: для него святые никогда не покидали землю, он всегда оставался открыт для их любви, и жизнь его отмечена их присутствием, окружена их славой. Такие люди говорили: если у тебя чистые помыслы о высших существах, то они приходят в твою жизнь. Тем не менее глубина этой связи вовсе не зависела от чистоты помыслов или степени личного влияния. Скорее, это был вопрос милости, услуги со стороны «старого приятеля». Говорят, что у каждой души на этой земле есть свой ангел-хранитель, который следит за ее развитием, и сближение со святым или мастером духа на территории, на первый взгляд, иной культуры способно разбудить канал, который давным-давно существует между двумя душами.
    У. Б. Йейтс писал, что со времен Возрождения писания европейских святых, какими бы близкими нам по духу ни были их метафоры и образ мыслей, утратили свою привлекательность. Как далеко ушла высокомерная культура, взращенная на интеллектуальной литературе, от воображения широких масс? Да и сами массы – неужели сегодня они тесно связаны кожаными ремешками видеопримадонн? Мне хотелось отстраниться от всего этого. Я искал встречи с настоящими святыми, но не через ортодоксальные каноны, не через призму интеллектуального постижения чудесного. Напротив, мне хотелось хотя бы мельком взглянуть на эту абсолютную чистоту, которая проявляла себя через тех, кто все еще верил в нее.

Святой Колет

    Недавно скошенные поля Северной Фландрии выглядели сейчас так же, как и пятьсот лет назад во времена святого Колета. Кубические скирды сена лежали на равном расстоянии друг от друга. Туман постепенно рассеивался, а воздух наполнялся пением птиц. Поля пропитались запахами навоза и свежего сена, и солнце, только начинающее свой новый дневной цикл, медленно пробуждало этот тонкий аромат, приглашая его соединиться с еще прохладным, свежим утренним воздухом. Деревня была чистой и незатейливой с виду, по ее окрестностям эхом разносился негромкий звон колоколов и лай собак. Люди напоминали миниатюрные изображения с картин великих художников. Эти места сохранили былое очарование.
    «Святой Колет, я сижу в твоей часовне – часовне, которая однажды запечатлела твое появление в этом мире. Ты вырос в этой тихой обители, но вскоре тебя подхватили вихри схизмы[16]. Посреди деревни все еще стоит великая церковь Святого Петра, некогда мощный оплот религии. Во времена твоей жизни ее епископы и прелаты подчинялись Папе Авиньонскому.
    Будучи молодым, ты вступал во множество религиозных орденов, но ни один из них не смог утолить твою жажду истины. Ты искал великую причину, способную объединить расколовшийся мир христианства. Вскоре ты ушел от мира и на многие годы уединился в маленькой келье, расположенной в стенах Нотр-Дам де Корби, ни о чем не беспокоясь и ни в чем не нуждаясь. Здесь ты молился, искупал вину за прегрешения, искал руководящей помощи Святого Духа. Именно здесь в видении явился тебе святой Франциск Ассизский и возложил на тебя миссию – возродить священный порядок в Ордене Святой Клары.
    Ты трудился с таким усердием, что даже церковные власти решили протянуть тебе руку помощи, и ты путешествовал по этим землям, основывая новые ордена и реформируя старые. Слава о тебе распространилась по всей земле. Многие слышали о твоих духовных дарованиях, об экстатических видениях; многие искали встречи с тобой, чтобы исцелиться и получить духовные наставления. Среди этих людей был пылкий доминиканский священник по имени Винсент Феррер, вдохновивший тысячи сердец, но сам терзавшийся муками по поводу схизмы. В твоем обществе он нашел успокоение, а после оставил свой крест и отдался в твои руки, из уст твоих узнав о том, что дни его на этой земле сочтены. Говорят, что в день твоей смерти раскол был преодолен… И вот, я сижу здесь, святой Колет, ощущая ауру твоей святости. Я молюсь и жду часа, когда все души объединятся во Христе, когда все мы достигнем внутреннего единства, которого смог достичь ты».
    В этой маленькой церкви, стоящей посреди небольшого городка Корби, можно явственно ощутить приглашение к смерти. И все же она казалась такой далекой, такой чистой, хоть и чувствовалось ее легкое прикосновение. Но намерение ее было властным и незыблемым, словно молчание соборного камня.

    Жанна д′Арк

Жанна д′Арк

    Современное заостренное распятие возвышается сегодня на том самом месте, где была предана огню Жанна д′Арк. Одну из сторон площади занимает здание церкви, выполненное в ультрасовременном стиле – длинные стены с уклоном, просевшие полы, сделанные из дерева лучи. Вокруг этого памятника раскинулся крытый рынок. На этом едва замощенном участке земли все выглядит очень чистым и новым. Продавцы торгуют виноградом, орехами, оливками и другими плодами лета.
    Святая Жанна в детстве слышала голоса святых Михаила, Маргариты и Катерины. Она доверилась этим голосам и следовала за ними. А когда начали происходить чудеса, и другие последовали за ней. Некоторые утверждают, что голоса смолкли, когда миссия ее пришла к завершению. Бургундцы и англичане, тем не менее, думают иначе. Согласно апостольскому учению, она была еретичкой, поскольку прямые указания Господа возможно получить только через Церковь. Пока пламя поглощало ее тело, Жанна крепко сжимала в руках распятие и смотрела в небо…
    Рыночная площадь очаровывает удивительной многомерностью ее восприятия, и здесь нетрудно забыть об опасностях пути. В прошлые времена любого, кто слышал голоса, могли посчитать ведьмой, чернокнижником и еретиком. Сегодня таких людей считают психически больными или, в лучшем случае, людьми с раздутым эго.
    Мне вспомнился друг, который с самого детства был убежден в том, что он – один из двенадцати апостолов. С годами его уверенность в этом только крепла, получая подтверждения в виде знаков и видений. Однажды у него появился новый друг, который тоже считал себя одним из апостолов, причем тем же самым. Что же случилось? Пришлось ли слабейшему сменить свою роль? Разрушилась ли система верований?
    Даже если чья-то внутренняя мифология находит подтверждение во внешнем мире, что происходит с внутренней жизнью? Может ли душа укрыться от сомнений? Говорят, что в самый последний момент Жанна дрогнула. Может, ее собственный голос обманывал ее? Может, законы Церкви действительно были проявлением доброго намерения соблюдать границы здравомыслия в рамках общества? Кто знает, может, все эти статуи, воздвигнутые святым, – всего лишь продолжение языческого идолопоклонства. Или они – памятник жалящей совести мира, который всегда со страхом взирал на тех, кто бескомпромиссно следует своему пути? Наверно, в каждом из этих предположений есть доля правды. Скорее даже, это способ раскрыть новую сторону души, которой суждено жить во славе, к сожалению, отвергнутой этим миром. Сегодняшний консенсус по поводу здравомыслия стоит на пороге термоядерной войны. Острие распятия устремлено в неизвестность.

Лизьё

    Сквозь серое небо, зависшее над Лизьё широким льняным полотном, струился несильный дождь. Этот город – убежище святой Терезы, цветка Господня. В воздухе веяло некой серьезностью. На вершине пологого холма виднелся ряд церквей, памятников и музеев. В самом же городе было множество мест, которые прежде благословила своим присутствием Тереза, а теперь туда стремятся паломники. В магазинах и лавках полно всевозможных картинок, амулетов, статуэток и фотоальбомов. Каждые двадцать минут на вокзал прибывает поезд, из которого выходит очередная партия туристов и паломников.
    Стараясь не слушать гула фанфар, я вошел в часовню и попытался открыть святой Терезе свое сердце. Я поделился с ней тем, как трудно разобраться в своем внутреннем мире, как не просто придерживаться намеченного пути. Ты молился, но ничего не происходило, и ты пытался найти иной способ, чтобы убедить себя. Это и называется верой. Возможно, что церкви, алтари и статуи были просто еще одним способом бегства – кинотеатром старого времени. Я утонул во мраке и тишине.
    На выходе из часовни меня подозвал к себе молодой священник, стоящий у дверей. Узнав, что я приехал из Соединенных Штатов, он пригласил меня на короткий разговор. В его присутствии я испытал чувство глубокого очищения. Мы говорили о разных опытах «пути», об отчаянии, которое временами захватывает человека. «Мы не можем самостоятельно взобраться на скалу, – сказал он мягко. – Но Христос может исцелить нас через молитву и отречение». Все это я уже слышал и раньше, но в его устах эти слова звучали по-новому. Никто не пытался навязать мне никакой любви, никакой религии. Он просто был там, рядом со мной.
    Он рассказывал мне о молитве, о том, как святая Тереза называла молитву «elan du coeur», что буквально означает прорыв за пределы себя самого, отбрасывание себя к Богу. «Настоящая молитва, – сказал он, – это когда мы вступаем в откровенные отношения с Иисусом, полностью доверяясь ему. Я свято верю, что так можно разрешить любую жизненную проблему, что все возможно от Его имени». Мы попрощались, и он пожелал мне удачи. А я отправился в дальнейшее путешествие по святым местам.
    Святая Тереза обладала этой абсолютной уверенностью. «Время на небесах я полностью посвящу благим делам на земле, – говорила она. – После моей смерти я пролью на землю дождь из роз». И ее присутствие ощущалось там, как мягкий, медленный поток. Я часто думаю о том, говорят ли святые и поныне? Не отдельным провидцам, а множеству людей, на плечах которых лежит бремя этого мира, для тех, кто приходит в церкви и зажигает свечи в поисках благословения. Смотрят ли они с небес на землю, когда их просят о чем-то, или приходят во сне и указывают верный жизненный путь? Возможно, кто-то видит дальше. Я чувствовал, что в этот день святая Тереза обронила на меня один из своих цветков – его аромат я ощутил в словах молодого священника… Как же трудно принять дар от кого-то другого.

    Солнце заходило за облака. Я сел в поезд обратно до Руана и смотрел, как веер солнечных лучей стелился над сельской местностью. Я заметил, что одежда моя выпачкана. Я снял все, кроме синего купального костюма, зашел в прачечную и бросил вещи в стиральную машину. Автомат со стиральными порошками оказался неисправен, и я на ломаном французском попросил немного порошка у женщины, стоявшей рядом. «Ну конечно же, берите сколько вам нужно», – сказала она на превосходном английском.
    Ее звали Нэнси – так же, как и город на севере Франции, – а родом она была из Иллинойса. Последние несколько лет она жила во Франции, работая над докторской диссертацией по истории средневековья.
    – Когда разберешься со своей одеждой, можешь подняться ко мне на чашечку чая, если хочешь.
    Ее небольшая студия своим аскетизмом напоминала монастырскую келью. Нэнси поставила пластинку из обширной коллекции лютневой музыки, и пока звуки ее наполняли собой комнату, я смотрел в окно на шпиль собора. Мы пили чай, сидя за столом, у которого была прозрачная стеклянная столешница. Она задумчиво произнесла:
    – Знаешь, если бы ты оказался европейцем, я бы тебя не пригласила. Я бы даже не улыбнулась тебе на улице.
    – Это нормально, – ответил я. – Я стараюсь ничего не ожидать в принципе.
    – Что ж, мне приятно повстречать здесь американца, – сказала она.
    Ей было интересно, что происходило в Америке, и я ответил:
    – Ничего.
    Она сказала, что много думала об этом, и уже после первого года, проведенного здесь, у нее отпало всякое желание возвращаться в Америку с ее фаст-фудами. Я спросил, знает ли она, что Макдональдс теперь есть даже на Елисейских Полях.
    Внезапно лицо ее стало чрезвычайно серьезным, она наклонилась ко мне и спросила, сколько мне лет. Я думал об этом, гладя на шпиль, пока играла старинная лютня.
    – По крайней мере, лет пятьсот, – ответил я.
    Она не восприняла мои слова всерьез и продолжала выпытывать мой возраст.
    – Мне сейчас тридцать, – начала она причитать. – Ты знаешь, каково это? Ты этого не понимаешь, пока это не случается с тобой. Но мне все равно, честно. Если я сейчас умру, мне не о чем будет сожалеть.
    Все успокоилось. Я внимательно посмотрел на нее, и в ее глазах, волосах – во всем этом я увидел одновременно и юную деву, и старуху. Наше дыхание стало синхронным, подчиняясь звукам лютни. Не было нужды говорить что-то или делать. И я ощущал тесную связь с Нэнси, словно нам суждено было оказаться в этом месте сейчас. Я не думал, что мне нужно строить из себя Генри Миллера или Билли Грэма. Мне вообще не требовалось надевать чьих-либо масок или что-либо объяснять. Мне было достаточно того, что я пил чай, и мне было примерно пятьсот лет.
    Мы обменялись адресами и распрощались. Выйдя за дверь, я услышал слово «завершение». Впереди ждала целая ночь на поезде, спешащем на запад. Я мог остаться наедине с собой и смотреть, как за окном проносится мир. Я добрался до станции и сел на поезд, идущий до Ванна.

Крест Ванна

    В соборе Ванна находились мощи Винсента Феррера. Я собирался зайти в собор, чтобы отдать дань почтения, но внезапно обнаружил, что иду в совершенно противоположном направлении, явно выбираясь за пределы города.
    Иисус висит на кресте, обращенном ко всему городу, ко всем его жителям – торговцам, портовым докерам, лавкам, растянувшимся вдоль зеленого канала. Голос во мне произнес: «Смерть Иисуса – это и твоя смерть». Ощущение присутствия усилилось. Дальше идти было некуда. Крест был точкой, в которой сходились все беспомощные попытки оттянуть неизбежный момент.
    Русло канала устремлялось в открытое море, но короткая тропа вела через высокую траву и колючие кусты на плато в чистом поле. Кому-то суждено было умереть. Великая ложь жизни оказалась невыносимой, желание умереть захлопнуло последнюю дверь. Плоская равнина, на которую я взошел, была не видна со стороны канала. Но теперь, издалека, я увидел огромных размеров распятие. Оно было выточено из цельного камня высотой около пятнадцати футов, с кругом посередине. По сторонам симметрично расположились апостолы, лев, бык, орел и человек.
    Во всем этом ощущалось тотальное Присутствие, и меня переполнило понимание того, что смерть возможна только через Его погибель. Я медленно приблизился к кресту и прочитал надпись, высеченную на камне:
    Тот, кто погиб на кресте,
    Обрел жизнь вечную во Христе.
    Я испытал изумительное освобождение, словно камень свалился с плеч. Я пал на колени перед распятием, ошеломленный простой мыслью: человек вовсе не хозяин своей жизни. Я почувствовал вибрации, исходящие из вышних сфер:
    От начала времен самым главным вызовом, брошенным человеку, была триумфальная смерть на кресте. Изнутри становится очевидно, что все в конечном итоге ведет человека на крест. Он нависает тенью над этим миром и манит человечество на протяжении всей его истории. В дебрях собственных теней ты забудешь себя и попытаешься получить наслаждения этого мира, который есть всего лишь тень истины, захочешь силой взять то, что принадлежит тебе по рождению. Истинно, все это приведет тебя к неистощимому источнику любви.
    Я сел возле этой святыни, преисполненный душевного покоя, и молился о том, чтобы всегда помнить о кресте, с которым человек несет свою жизнь.

Лурд

    Ночной поезд стремился вдоль побережья в сторону Испании и на рассвете достиг испанского порта близ города Андай. Небо исполнилось духом Мира, а океанический воздух дышал живой энергией. Море было холодным и неприветливым. Ветер трепал колючие кусты куманики, в изобилии торчащие из прибрежных скал вдоль гавани. Я ощутил новые вибрации, которые ощущались во всем – в скалистом береге, земле, воздухе. Вдаль тянулись вереницы белых оштукатуренных домов и монастырей, а портовый рынок уже начинал новый день, щедро украсив свои прилавки апельсинами и оливками. Все утро я провел, вдыхая запахи рыночных рядов и морского бриза, погрузившись в размышления о старом бродяге Уитмене.
    В какой-то момент я ощутил, как вместе с плеском соленой воды приблизилась его душа, и я – зная, что он услышит меня, – во весь голос спросил:
    – Кто эти странники? Смотри, как они проходят мимо. Белокурые норманны, черноглазые испанские женщины, как соборы – одновременно мрачные, как ночь, и сияющие, как солнце. Их стихийность исцеляет! Ты когда-нибудь ощущал в них свою свободу?.. Ты даровал себе тишину и покой, и я верю, что ты, подобно мне, скитался голодным и полным пустоты, ты всматривался в лица прохожих, ты искал… Пастухи Каталонии – я видел их издалека. Их стада паслись на вершине холмов – таких высоких, что в точке соприкосновения с небом замирала мысль. И ты знал о целебной силе воздуха и морской воды и земли… Ты был вскормлен свежестью ее плодов, пил соки, текущие рекой? Я уверен, что ты был всем этим. Желал ты чего-то или добивался, был в покое или в страдании – ты всегда пел музыку своей жизни!
    Солнце неспешно уходило за скалы. Путники плескались в соленой воде, побросав свои рюкзаки на влажном песке. Весь день я провел, сидя на камнях около воды, пока ветер не усилился и завыванием своим не напомнил мне о том, что меня ждет поезд и продолжение дороги.

    Издалека город выглядел Меккой для коммерсантов. Плотными рядами выстраивались вдоль улиц бесчисленные кафе и отели вперемешку с сувенирными лавками, в которых продавались преимущественно пластиковые бутылки в виде Девы Марии для святой воды. Прилавки были усыпаны всеми мыслимыми и немыслимыми безделушками, эксплуатирующими религиозную символику: резные фигурки Девы Марии, не менее тридцати разновидностей четок, статуэтки Христа, Мадонны, книги, среди которых выделялись томики Библии в посеребренных футлярах, подвески и многое другое. Я уже порядком утомился, и оттого зрелище это выглядело особенно омерзительным. «Так, сейчас я быстро спущусь в грот, наберу святой воды из источника и смою с себя пыль этого грязного места», – думал я.
    Я быстро спустился с холма по извилистым улочкам, минуя изгородь из гостиничных фасадов, и оказался на главной дороге, ведущей в гроты. Солнце уже почти скрылось за неподвижным телом высоких гор.
    Проходя через железные ворота, я увидел множество людей, толпящихся впереди. Все окружающее пространство было забито людьми. Выглядело это даже немного неправдоподобно. Повсюду горели огни. Подойдя ближе, я заметил, что почти у каждого пришедшего в руке теплился светильник. Все же во мне еще оставалась некоторая неприязнь ко всему этому зрелищу, и с этим чувством я пробирался сквозь плотные ряды людей, державших светильники, которые продавались в местных лавчонках.
    Проталкиваясь сквозь толпу, я заметил, что люди эти все-таки настроены доброжелательно и вокруг царит атмосфера праздничного ожидания. Собравшиеся не походили на толпу откуда-нибудь с Бродвея. Это была процессия. Я привстал, чтобы попытаться увидеть грот, в котором святой Бернадетте явилась Дева Мария, но на протяжении целой мили не было видно ничего, кроме массы людей, несущих светильники. У меня участился пульс, сердце забилось быстрее. Ничего подобного я не видел даже в Индии. Казалось, что в эту ночь сюда пришли люди всего мира, чтобы произнести молитву святой Марии. Мной овладело смирение, но не перед лицом Бога, не перед мистическим озарением, а перед всем человечеством, которое выражало преданность чему-то непостижимому – чуду, которое, по преданию, совершилось многие годы назад, но все еще владело сердцами мира.
    Даже сейчас некоторые паломники отбрасывали свои костыли, только причастившись святой воды. Эта людская масса казалась олицетворением человечества, идущего к великому чуду, а мне в тот момент хотелось всего лишь пройтись по его головам, чтобы набрать немного воды в качестве сувенира и вернуться на поезд. Все, чего я хотел, уже окружало меня. Я молча поблагодарил Деву Марию за то, что происходило сейчас со мной.
    Процессия медленно двигалась вокруг грота, вечер сменялся ночью, и повсюду разносилось тихое пение «Аве Мария» и «Колокола Ангелов». Каждый припев исполнялся на новом языке, я слышал песни на французском, немецком, шведском, итальянском и других языках. В какой-то момент люди стали собираться в центре и призывались представители от каждой нации. Все наполнилось невыразимой радостью от того, что все собрались в этом месте, чтобы показать свою веру и любовь. К святой Марии обращались как к «Владычице мира», а в молитвах люди просили ее о мире на всей Земле. Калеки и инвалиды пришли сюда, чтобы помолиться и получить благословение. Воздух наполнился молитвенными речами, и тогда изваяния святых и ангелов стали казаться ожившими, словно были стражами рода человеческого и всех верующих.
    Это собрание не транслировалось по телевидению, но весть о нем, да и само послание, все же разнеслись по всему миру. Боль и страдания, превозмогая которые люди отправились сюда, всенощное бдение, песни и молитвы, горящие светильники – все это было подхвачено ангелами, и они разнесли это всем нуждающимся. Энергия, излитая из тысяч собравшихся душ, останется на Земле, чтобы направлять детей ее.
    Люди пели на множестве языков, и каждое слово исходило из глубины сердца. Я продолжал благодарить святую Марию за эту ночь, за то, что раскрылось мое сердце, и я увидел, каким слепым и высокомерным был до этой минуты. Я достиг грота, набрал в ладони святой воды и обрызгал себя. Я набрал еще воды и стал молиться. Впервые в жизни я ощутил веру, ощутил, что у этого мира и людей, его населяющих, еще есть возможность, есть шанс.
    Я расправил спальный мешок на берегу реки напротив грота. Над звонко бегущей водой мягким туманом все еще стелились людские голоса. Где-то пронесся поезд, и звук его движения отразился в русле реки. Воздух дарил прохладу, над землей повис легкий туман, но мне было все равно. Я спал, расположившись рядом со святыней, в которой Мария однажды явилась маленькому ребенку, и затем являлась вновь и вновь многим другим людям.
Возгласы поднимаются в ночное небо,
Слышен легкий звон покоя и чистоты,
И в процессии ощутима радость всего мира.
Людская масса движется в едином порыве,
Каждый человек жаждет момента,
Когда все объединятся в вечности.

Чудесная гробница

    Глубоко за полночь я покинул салон автомобиля, подвезшего меня на несколько миль от Перпиньяна. Я шел вдоль дороги, выбросив руку с оттопыренным большим пальцем в классическом стиле автостопщика, и понятия не имел, где мне провести ночь. Мимо пронеслась машина, замяв воздушной волной высокую траву на обочине. В свете ее фар я заметил дорожный знак, гласящий: «До кемпинга – 3 километра». Я поспешил в его сторону, пробираясь сквозь ночную тьму. В воздухе разливались звуки сверчков и прочих ночных созданий. Вскоре я дошел до места разбивки лагеря, перепрыгнул через невысокую стену и нашел уютное место, в котором и разложил спальный мешок.
    Мне снился монастырь с высокими каменными сводами. Внешне он представлял собой большой квадрат, походивший на внутренний двор. Больше я ничего не помнил. Утром, приняв душ, я вскоре снова оказался на дороге – солнце только показывало свое лицо новому дню. Перед самым отъездом из Америки я разговаривал о предстоящем паломничестве с Хильдой Чарльтон. Она слегка шаловливо помахала перед моим носом статьей из «Национального опросника», который кто-то недавно прислал ей. В статье говорилось о маленькой французской деревушке Арль-Сюр-Тек, в которой и по сей день существуют исцеляющие источники, бьющие на месте захоронений Абдона и Сенена – двух святых великомучеников раннехристианского периода. Когда водитель, подобравший меня, упомянул реку Тек, я спросил его, знает ли он что-либо о городке. На закате я уже был на месте.
    Арль-Сюр-Тек расположен среди живописных изгибов Каталонских гор, отделяющих Францию от Испании. По склонам этих гор бегут минеральные реки с исцеляющими водами; здесь, вдоль берега реки, построено и действует множество термальных водных станций. Городок этот, однако, так мал, что его можно найти далеко не на каждой карте. Я вошел в город и спросил седовласого старика с палкой, сидящего на скамейке, знает ли он что-нибудь о могилах и целебных ключах. В ответ он посмотрел на меня так, словно сказал: «Шел бы ты отсюда, сынок!», и сообщил, что этих мест больше не существует – их давным-давно закрыли. Но что-то подсказывало мне не прислушиваться к подобным ответам. Я дошел до городского центра и спрашивал всех подряд, пока горстка детей не привела меня во внутренний двор большой церкви, которая выглядела так, словно долгое время служила монастырем. Я вошел и внимательно осмотрелся. Этот монастырь я видел в своем недавнем сне.
    Через пару минут дверь отворилась и в ее проеме появилась дородная белокурая женщина, одетая в старомодное сельское платье. Увидев ее, я подумал: «Мамочки!» Она не говорила ни по-французски, ни по-испански – лишь на местном каталонском диалекте. Нам все-таки удалось найти общий язык, и вскоре я оказался за обеденным столом, и она щедро поила меня чаем с печеньем. Казалось, все, чего хотела эта женщина – так это кормить меня, кормить на убой. Она гладила меня по голове, словно ребенка, и давала понять, что мне нужно еще подождать. Через некоторое время появилась ее дочь. Она говорила и по-французски, и по-испански. Мы долго с ней общались, и она предложила мне остаться.
    Несомненно, над этим местом витал дух чудес, совершаемых во славе святого источника. Мне показали кипу бумаг, в которых отражены свидетельства невероятных исцелений, и вывели на балкон, указав в темноте ночи на то место, где виднелась гробница. Святые Абдон и Сенен были убиты римлянами в I веке за то, что отказались поклоняться римским языческим богам. Оба они происходили из знатного рода. Получив знамение от Святого Духа, они попытались собрать останки замученных римлянами христиан и предать их земле по всем канонам, за что и были схвачены. Императору пришлось непросто: львы не слушались своих хозяев, и в конце концов Абдона и Сенена пришлось забить гладиаторам. Каким-то невероятным образом их останки оказались в этих местах.
    Весь следующий день я провел за столом или же на балконе под чутким присмотром миссис Фернандес, которая выносила и ставила передо мной одно блюдо за другим. Картошка фри, тыквенная каша, молоко… Казалось, она просто не знает пределов. Прошлой ночью она заштопала дыры на моих джинсах – их не так-то трудно было заметить, поскольку штаны мои почти полностью изорвались на самом видном месте, и она настояла на том, чтобы я снял их и отдал ей в починку. Когда она не готовила, она сидела на балконе и с улыбкой штопала мои штаны. Я смотрел на эту женщину, как на мать, и это было нормально, поскольку я знал, что могу уйти в любой момент. Мне, в общем, нравилось, что кто-то готовил мне еду.
    Выяснилось, что после появления статьи в «Опроснике» этих людей завалили письмами и звонками из Америки с расспросами о святой воде. Проблема оказалась в том, что никто в этом доме не говорил по-английски. И тогда я принялся отвечать на письма и даже телефонные звонки… из самого Нью-Хейвена. Одному Богу известно, как эти люди нашли местный телефон.
    Мистер Фернандес работал сторожем в церкви. Он был весьма хрупкого сложения, раздражителен, двигался медленно и слегка прихрамывал. Днем он провел меня через монастырь, и мы оказались внутри храма, уставленного высокими каменными изваяниями святых, алтарями и чугунными канделябрами, плотно залитыми воском. У алтарей стояли несколько деревянных скамей, покрытых ровным слоем пыли. Казалось, что сами французы еще не успели найти Арль-Сюр-Тек, но американцы уже прознали о нем. Снаружи этого небольшого храма, напоминавшего мавзолей, располагался маленький внутренний дворик, окруженный железными воротами. За воротами, обнесенная стеной, располагалась гробница. Мистер Фернандес попытался объяснить мне особенности ритуала, то, когда можно собирать воду, но мне не удалось найти с ним такого же взаимопонимания, как с его женой, и я с трудом понимал, о чем идет речь. Он сам подошел к воротам, взял бутылку с водой из источника и протянул ее мне.
    Когда я собирался покидать эту милую обитель, миссис Фернандес всучила мне мешок, полный фруктов, свежего хлеба и душистого сыра. Мне стало немного легче понимать ее. Она сказала что-то вроде того, что каждый вечер она ложилась спать с мыслью о том, что в течение дня сделала недостаточно благих дел во имя Господа. Внезапно она расплакалась и попросила вспомнить, помолиться за нее.
    Этой ночью я покинул территорию Франции на поезде. Первая часть пути была пройдена, но надо мной все еще нависал сон средневековья, его тень. Сердце жаждало обрести свое древнее сознание, чистое, лишенное каких-либо примесей.

Глава 2
Италия и Греция

Генуя и Флоренция

    Поезд прибыл в Геную в час тридцать утра. Все было закрыто. Я просто вышел из поезда и пошел в неизвестном направлении. И тут же увидел, что кто-то машет мне рукой с лестницы. Человек говорил по-итальянски, но из его жестов стало понятно, что он предлагает мне остановиться у него. Я пошел за ним по лестницам и темным кривым улочкам, думая, чего же он хочет получить взамен, и надеясь, что разговор зайдет только о деньгах.
    Через полчаса я оказался в маленьком, но уютном отеле. Можно было бы сказать, что я руководствовался интуицией… или у меня не оказалось другого выбора – если между этим вообще была какая-то разница, – но в итоге сделка оказалась честной. Он сдал мне комнату по очень умеренной цене. Мы пытались разговаривать друг с другом, однако ничего не получалось. Да и кому было до этого дело? Мы оба чувствовали себя в своей тарелке. Если бы обстановка изменилась, я бы ушел оттуда. Путешественник должен уметь рисковать.
    Перед тем как задернуть занавески, я выглянул в окно. Тихие и спокойные улицы таяли в ночи. Все погрузилось в тишину. Мысленно я прошел еще раз весь путь от утра до настоящего момента, чтобы разгладить все кармические складки. Кто знал, чем был на самом деле этот мир? По-крайней мере, одно было ясно. Без этой открытости, без готовности рисковать и идти на прямой контакт все оставалось бы знанием, полученным из вторых рук.
    Утром через окно начали пробиваться звуки просыпающихся улиц. По мощеным дорогам выгуливали собак и те постоянно лаяли. Звонко стучали вилки за обеденными столами, с дороги доносился гул автомобильных моторов, а над городом поднимался нестройный хор мужских и женских голосов. Звук накладывался на тишину как страх грешника перед Всевышним, как боязнь мелкой обыденности оказаться один на один перед лицом грандиозного… И это таинство разворачивалось здесь каждое утро.
    Я сел посреди своей комнатки и раздвинул шторы. Рядом – никого, и именно в такие моменты лучше всего заглядывать внутрь себя. В медитации Святой Дух, словно рассветный луч, представал загадочным источником самого света. Крещение могло совершаться каждый день, так же как и восход солнца, – и новый день двигался бы сквозь поток событий к своему неведомому горизонту. В пространстве чистого уединения происходит обновление, возрождение в Целом, которое ничего не знает. Сильные мира сего со всеми их деньгами и машинами были всего лишь отблесками этого Целого. Мне стало жаль их так же, как потерянных и одиноких людей.

Флоренция

    Я четыре часа смотрел, как завороженный, на работу Микеланджело – Христос, которого снимают с креста. В грандиозной мощи этого произведения можно ощутить глубокое страдание, с которым оно было создано. Музей на музее, галерея за галереей, слой за слоем, век за веком. Эти памятники, созданные из земли, камня, цвета и языка – смогут ли они когда-нибудь восстать из собственного праха и указать на свое великое прошлое?
    Историю культуры можно было наблюдать в виде процессии, растянувшейся вдоль городских фасадов: Христос и Мадонна, классические колонны, фигуры людей, все это было больше самой жизни, выглядело бесконечной перспективой. В современных галереях здесь широко представлен видимый мир, осененный образом идеала. Мир этот развернут, словно роскошный персидский ковер, падающий в безумном полете на первый план, уравновешивая общую картину.
    Должен признаться, что мне было невероятно комфортно в тех комнатах с мраморными колоннами, с их изваяниями героев, стоящих вдоль стен. Я всегда надеялся, что во время своего паломничества однажды смогу выглянуть в окно и увидеть реющий флаг золотого века, поднятый для всех народов… но так надеются только умирающие. Те, кто отбрасывает краеугольные камни культур и рас, идеологий и богов, вынуждены уходить в открытое море в надежде найти новое, уникальное и всеобъемлющее или же вовсе потеряться. Сердцу знакома вера, сильнее которой ничего нет. Оно было полно не только решимости, но и страха, смущения и великодушия, наполнено великим общечеловеческим страданием, а также и состраданием, нужным для того, чтобы сдержать волны горечи этого мира и свободно идти в пустоте.

    Патриарх на кафедральном соборе во Флоренции

    Я шел по улицам, и они казались мне такими же музеями, их внешней стороной. На тротуарах было много торговцев, небольших пекарен, попрошаек, художников, сувенирных лавок и туристов. Мост, соединяющий две части Флоренции, еле держался на сваях, пытаясь устоять под напором толпы. Какое качество способно было бы противодействовать этой толпе, наводняющей улицы и века? Безусловно, нельзя просто отвернуться от этих людей. Должно быть что-то еще, другое отношение, намерение провозгласить их уникальность, а также намерение отвернуться от небытия.
    Внимание плясало на теле этого многообразия, подсвечивая нескончаемый поток сменяющих друг друга объектов. Возможно ли вырваться из всего этого? Существовало ли некое целомудрие, которое бы сочеталось с Абсолютным существом, с истиной уединения, и которое не открылось бы десяткам тысяч соблазнов?

Лопиано

    За пределами Флоренции, в горах недалеко от Лопиано расположен Международный Дом движения Фоколаре, основанного Чиарой Любич. До места меня подвезла группа аргентинцев, которая шла туда же, куда и я. За двадцать с лишним лет эта деревушка выросла до размеров небольшого города, в котором жило более восьмисот человек, преданных христианским принципам любви и единства. Дух единства ощущался повсюду. Он витал в воздухе. Я спросил местных, можно ли остаться у них на несколько дней. Мне дали не только комнату, но и неподдельное радушие. Никакой мнительности, никаких подозрений. Никто не спрашивал меня, во что я верю, каких доктрин придерживаюсь.
    В этой обители только несколько человек говорили по-английски, и после обеда двое из них решили показать мне окрестности. Ближний угол здания столовой граничил с многочисленными постройками, в которых кипела всевозможная работа, а на извилистых склонах позади нее располагались сельскохозяйственные угодья. Эмерсон не пожелал присоединяться к ферме Брука, да и Торо предпочел остаться в уединении в Вальдене. Даже в тюрьме он оставался один, угодив туда за гражданское неповиновение. Повинуясь, однако, законам природы, одинокий странник все-таки погиб. Пожалуй, осталось только переданное им вдохновение, которым теперь питалось сообщество.
    Я успел пожить во многих коммунах и знал, чем все они страдают. В них очень просто либо потеряться, либо уйти в себя. Ты мог думать, что тебе удалось вышвырнуть из своей жизни указующего на требования установленного порядка полицейского, но в итоге за твоей дверью оказывалось трое новых, и они были уже конвойными. Возможно ли вообще отдельным людям собраться и жить вместе для чего-то еще, кроме необходимости выживания или взаимной гарантии от эксплуатации, называемой правосудием? Способны ли творческие амбиции провозгласить нечто большее? Повсюду на планете возникали центры провидческой энергии. Будут ли они процветать или их погасят, или они сами задушат себя, как это раньше происходило со многими?
    Движение Фоколаре поднялось из пыли и пепла Второй мировой войны. Италия была разорена. Ее бомбоубежища выглядели не так внушительно, как в других странах, и надвигающаяся смерть была реальной для каждого в этих краях. Пока на Италию падали бомбы, Чиара со своими друзьями начала работу, укрывшись в подземелье.
    Она объяснила, что раньше у нее и ее друзей, какими бы набожными они ни были, имелись планы на жизнь – у каждого свои: один хотел стать художником, другой – преподавателем, третий – поступить на философский факультет. Однако в разрушительные военные годы все они оказались отброшены от желанного мира и сидели взаперти в бомбоубежище. Все планы рассыпались на мелкие осколки на фоне гнетущего ощущения, что завтрашний день навсегда потерян для них и настоящее осталось единственной доступной им реальностью.
    Женщина сидела в темном углу бомбоубежища, прижимая к себе пятерых детей. Чиара вместе с друзьями взяли каждый по ребенку под опеку, чтобы хоть как-то освободить мать от этой ноши. Вскоре они начали раздавать в убежище еду и оказывали многие другие услуги первой необходимости. И здесь им раскрылась самая суть. Тогда все остальное отпало, перестало быть частью их жизни, осталась только любовь. И с этого момента девушки решили жить, воплощая в реальность слова Нового Завета: «Возлюби ближнего своего, как самого себя». И хотя лишь несколько человек решили посвятить свою жизнь этому завету, результат оказался колоссальным. В итоге возникло целое международное движение, сообщество душ, живущих в согласии и любви, занимающихся благотворительностью.
    Дословно «фоколаре» означает «собравшиеся вокруг очага». Участники движения живут либо в общинах, называемых «очагами», либо в своих семьях, но все они неизменно стараются доказать на деле всеобъединяющую любовь Господа в каждый миг времени. Голос этой общины, поселившейся в горах, звучит гораздо сильнее и убедительнее, чем проповеди священников. Здесь любовь перестала быть просто словом.
    Этим вечером люди, собравшиеся за столом, жаждали поговорить со мной, поскольку я был новым гостем. И мы разговаривали – до глубокой ночи. Как и во многих других общинах и ашрамах, здесь собралось много убежденных, крепких верой людей, просто любопытных посетителей, чьих-то родственников и обычных халявщиков, «хипарей», отношения которых с общиной были весьма поверхностными. И последние, как правило, оказывались самыми интересными представителями общины. Один молодой человек, говоривший по-английски, рассказал мне, что приезжает сюда время от времени, чтобы «разобраться в себе». «Здесь хорошо кормят, и тебя не заставляют много работать», – сказал он. Он предостерег меня и сказал, что не стоит никому доверять – в некоторых частях страны полно опытных воров, искусных настолько, что могут незаметно разрезать спальный мешок и вытащить все деньги, пока ты спишь.
    Следующие несколько дней я провел в деревообрабатывающей мастерской, в которой жители общины делали фигурки на продажу в сувенирных магазинах. После того как мне показали, что к чему, я встал за шлифовальный станок. А вскоре научился вырезать из деревянных болванок фигурки животных. В мастерской ключом била жизнь, там воцарился дух взаимопомощи. Для меня было непостижимо то, что после нескольких часов непрерывной работы за станком я чувствовал себя свежее, чем после работы в офисе. Каждый считал своим долгом поделиться со мной опытом, и вскоре я освоил весь производственный процесс. Не было никаких временных границ, никаких производственных конфликтов, никто не стоял над душой, и в целом работа не казалась обременительной. Законченный продукт всегда служил выражением подлинного искусства, внимание и забота уделялись каждой детали. Безусловно, работа требовала некоторых жертв. Мы не делали что-то только тогда и потому, что хотели что-то делать. Но не являлось мотивом также и желание наживы.
    Вечера я коротал в компании француза по имени Антуан и малазийца по имени Филипп. Они ввели меня в курс дела относительно нескольких проектов, над которыми работала община. В одной из мастерских собирали электросчетчики и продавали в городе. В другой мастерской собирали дома на колесах по контракту с одной частной фирмой. В дальней части деревни располагались студии, в которых проектировали и шили одежду. Здесь также работали художники и скульпторы, чьи работы выставлялись в местных галереях. Филипп провел меня через ряды полотен, гравюр на дереве, оттисков и открыток ручной работы и подвел к весьма абстрактной скульптурной композиции, представлявшей собой большой гладкий камень, в который был врезан камень поменьше. Он объяснил мне, что эта фигура символизирует собой единство, показывая, как встречные волеизъявления находят компромисс.
    С заходом солнца, когда воздух становился прохладнее, мы шли прогуляться меж виноградных лоз. Община вызывала мой неподдельный интерес, и я просто заваливал вопросами своих компаньонов. Их это вовсе не раздражало, и они с удовольствием рассказывали о внутреннем устройстве местной жизни. Их ответы разрушили все мои прежние представления о несовместимости духовного и практического. В Лопиано все было организовано на высшем уровне, но при этом индивидуальность оставалась защищенной.
    Большинство людей из молодежи жили здесь по два года в качестве студентов. Они располагались в небольших «очагах» и делили не только кров и пищу, но и медитацию. Семьи, живущие здесь постоянно, имели свои дома и больше занимались управлением в этих местах. Существовали различные комитеты, у которых была своя зона ответственности – начиная с финансов и управления проектами и заканчивая строительством и отношениями внутри общины. Каждый день в полдень все собирались на мессу, коллективно вспоминая данный завет дружбы и любви.
    Я жил в одном из фургонов на окраине холма и никогда даже не думал о том, чтобы запирать на ночь дверь. Однажды ночью я проснулся, ощутив чье-то присутствие. Затем чья-то рука мягко коснулась моей талии. Я уже довольно долго путешествовал, и временами мне становилось действительно одиноко. Может быть, это мой шанс? Может, какая-то женщина решила прокрасться в мою постель, хотя я и не видел, чтобы кто-то строил мне глазки за обеденным столом. Но в таких ситуациях не стоит терять бдительности. Несколько лет назад я ночевал в шалаше на территории храма в Сурья Кунда, небольшой деревушки в Северной Индии. Среди ночи в темноте появилась женская фигура, и руки ее опустились на мое тело. Я инстинктивно потянулся к ней, чтобы приблизить к себе, и внезапно увидел перед собой самого омерзительного из всех мужчин, которых я встречал в жизни. Это был трансвестит из местного танцевального театра. Я закричал в испуге. Он вскочил и выбежал из шалаша, но две ночи подряд возвращался снова, не желая мириться с моим отказом.
    Но здесь в моем еще непробужденном сознании возник образ крадущегося вора. К счастью, я никогда не спал слишком крепко. Рука плавно скользила вдоль моей талии, пытаясь отстегнуть пояс, в котором я, как и большинство путешественников, носил документы, деньги и прочие важные мелочи. Большую часть времени, впрочем, пояс покоился в рюкзаке. И все же мудрее было бы не провоцировать чью-то испорченную карму. Я вскочил и закричал на французском: «Voleur, voleur!», что значит: «Вор, вор!», и темная фигура с удивительной скоростью выпрыгнула из моей обители. В соседних фургонах загорелся свет. Еще через пару минут около моего фургона собралась толпа, расспрашивая, что же случилось. Я сказал им, что это пустяк и уговорил отправиться спать. На этот раз я запер дверь на замок.
    Жители общины были в шоке, когда я рассказал им о случившемся, но мой англоговорящий знакомый сказал: «Я же предупреждал тебя!» – добавив, что фургоны стоят на самой границе деревушки, и любой может прийти сюда ночью.
    Несмотря на все это, я не утратил радости и оптимизма в отношении этого холма. Я вспомнил о своих начинаниях на далекой французской ферме. Однажды утром туда приехали два грузовика, набитых жандармами, и нас дружно отправили за решетку. Позже они сказали, что это было всего лишь расследование, а нам это даже понравилось. В те времена жизнь в ашраме казалась отпуском без конца. Но как только новизна подобного быта поистерлась, индивидуализм начал заявлять о себе во всеуслышание, создавая напряжение в общине. Рано или поздно любое сообщество сталкивается с подобной проблемой. Те, кто был достаточно гибок, чтобы выживать в подобных условиях, все же рисковал полностью ассимилироваться и утратить свои идеалы. Другие же – как, например, катары в XIII веке – сжигали себя, распевая в пламени огня свои гимны.
    Оригиналы из этой общины были все же воплощением сплоченности, люди демонстрировали неподдельную заботу друг о друге. Но что произойдет, когда кто-то начнет слышать другую музыку?..
    В последний вечер перед отбытием я прогуливался с Филиппом по винограднику. На лозах было много сочных, дышащих жизнью ягод. Вокруг нас летали всевозможные насекомые и с ночных полей доносился их дружный гомон. Виноград имел глубокий синий окрас с матовым отливом, придаваемым ему дорожной пылью, ягоды были такими спелыми и тяжелыми, что норовили упасть на землю до того, как за ними придет виноградарь. Лозы тянулись, казалось, до самого горизонта – голубое на зеленом, и это изобилие не имело видимых границ.
    Филипп рассказывал о своем личном опыте Единства с бытием. В его голосе я услышал ноты смирения. Он вырос в Малайзии, но семья дала ему западное образование.
    – Я стараюсь прислушиваться к каждому человеку, – говорил он, – словно передо мной сам Господь. Но так было не всегда. Когда я был молод, то многое себе позволял, пытался найти себя в американском образе жизни. На последнем курсе колледжа, изучая европейскую классику, я познакомился с греческим словом ekstasis. Мой преподаватель перевел его как «выход за пределы себя», и с тех пор я запомнил его. Именно это я и пытаюсь сделать здесь. Чтобы найти Бога, не нужно становиться отшельником. Я подчиняюсь ему в лице каждого, кого встречаю на своем пути. Меня это вдохновило с самого начала, и здесь я в полной мере могу следовать этому принципу, говоря Богу «да» в любой ситуации.
    Возможно, кто-то может цинично воспринимать такую позицию, но только до тех пор, пока сам не увидит, как человек говорит жизни «да», и говорит не один, но с другими, такими же, как он. Я несколько удивился, но в каком-то смысле было предсказуемым то, что рано утром Филипп и Антуан уже были на ногах и ждали, пока я проснусь, чтобы подвезти меня в город до ближайшей станции.

Ассизи

    Поезд прибыл на станцию вечером. Я вышел на перрон и отправился в сторону поселения, по пути купив в лавке бакалейщика свежего итальянского хлеба и немного сыра. Устроившись на скамейке в парке, я наблюдал, как группы паломников возвращаются домой. Сестры милосердия разместили меня в дортуаре на территории монастырского хосписа. Близилась ночь, и город затворял свои двери, закрывал ставни и гасил свет. Я вышел на основную магистраль, поймал машину и доехал до города, который был Меккой для паломников. Здесь, сидя у храмовой стены, я смотрел на подсвеченный огнями город, на яркий узор, противостоящий темному небу и горам. Я вытащил из сумки четки, которые мне подарил священник в Марселе.
    Когда все вокруг окончательно стихло, я осмотрелся и ощутил себя посреди святого города, града Господня, в совершенно другой эпохе. Линия стены плавно уходила вверх и сливалась со шпилем над возвышающейся башней. Святой Франциск, повинуясь неземному зову, оставил все свои титулы, отказался от отцовского богатства и в чистой радости решил жить исключительно в согласии со Словом. Это было проявлением высшего мужества. И в полумраке собора Святого Дамиана, преклонив колени перед распятием, он задавал самый сложный из вопросов: «Отче, кем стану я?» Между бусинами четок повисала тишина, и в этой тишине был слышен звон напряженного желания услышать ответ, который нельзя было придумать самому.
    В темноте я смутно различил фигуру молодого человека, появившегося около стены. Когда я посмотрел на него, он молча подошел и сел рядом. Его звали Ремо. Он родился в Риме и теперь жил в Ассизи. Он спросил, откуда я пришел и верю ли я в Бога. На нем была распахнутая рубаха. Мы вместе шли вдоль стены и разговаривали, и в голосе его звучала какая-то отстраненность. Он сказал, что утратил веру. Он оставил семью и теперь жил один в комнате недалеко от центра города. На жизнь он зарабатывал мытьем ванн и уборкой туристических точек. Было уже поздно. Он пригласил меня к себе, но все мои вещи остались в хосписе, и мне нужно было успеть поймать машину, пока они еще встречались на дороге. Мы договорились встретиться у него на следующий день за обедом.
    Утром я отправился на мессу в часовню, которую построил Франциск Ассизский. Атмосфера здесь оказалась невероятно живой. Все было пронизано аурой чистоты и энтузиазма. Люди до сих пор поклонялись святым и собирали реликвии в качестве оберегов. Но во всем этом чувствовался пробел, ностальгия по тем временам, когда эти места действительно что-то значили для целого мира. Да, люди служили этим святым, но внутри ни у кого не возникало желания уподобиться им хоть в чем-то. Места паломничества были слишком возвышенными, слишком покинутыми, и вера в неизъяснимое испарилась с возникновением нового мира, несущегося все быстрее и быстрее, множащего объекты потребления и доступные каждому возможности. Идеал монашества погиб, остался только замаранный веками образ.
    Во время путешествия по Франции мы однажды остановились с группой монахов-цистерианцев. Им запрещалось разговаривать друг с другом, но общение с гостями не возбранялось. И они бесконечно долго говорили с нами. Однажды вечером мы испекли сластей и угостили пару монахов, заглянувших в хоспис. В течение следующих двух недель они каждый вечер приходили за добавкой. Но продолжали жить по старым порядкам. Каждый вечер, приходя в монастырь, мы находили накрытый для нас стол. А в один из вечеров двое монахов вошли в нашу комнату и стали расспрашивать нас о нашем видении теологии. В конце мы вместе помолились. Каждый день я видел одного и того же человека – он нервно ходил вдоль стены, погруженный в себя так, словно грезил о чем-то давно ушедшем. Еще там был старик с длинной бородой. В его глазах был особый блеск – глядя в них, ты убеждался, что ему удалось совершить некий внутренний прорыв. Он работал привратником и каждый вечер приветствовал нас долгим, раскатистым О-О-О-М-М-М.
    Перед отъездом мне удалось получить аудиенцию аббата этого ордена. Мы встретились в одной из каменных комнат, расположенных рядом с часовней, посреди которой стоял большой деревянный стол. Мы ходили вокруг да около, не в силах понять, кто какую роль должен играть в этой игре. И когда он сказал мне, что «все мы лишь маленькие ничто, блуждающие во тьме в поисках света», я молча опустил голову. Мы все заблудились в притворстве своих религий. Я просто поблагодарил его и попрощался. Я навсегда запомнил этот момент и этого человека. Это вызвало к жизни воспоминания о бесчисленных жизнях, прожитых в бесчисленных монастырях. Какая польза в том, чтобы пытаться совершить то же самое, но в другом обличии? Это все равно, что быть проданным в другую бейсбольную команду.
    …После обеда я пришел в церковь Святой Клары. Когда я оказался у алтаря, зазвонили колокола, сообщая о том, что двери вот-вот закроют. Я остался там в медитации. Я слышал, как затворяют двери, но мне было все равно. Я мог остаться там на всю ночь, и мне было невероятно уютно – не требовалось даже пытаться как-то выстраивать реальность. Не знаю, сколько времени я провел у алтаря. Поднявшись наконец, я направился к тяжелым металлическим дверям. Одна из створок оказалась приоткрытой. Кто оставил ее незапертой?.. Да это и не важно.
    Улицы были пусты. Я прошелся по городу, освещенному последними лучами заходящего солнца, и постучался к Ремо. Он отворил двери и повел меня наверх – миновав пару лестничных пролетов, мы оказались на чердаке, где и располагалось его жилище. Он жил в небольшой комнате с голыми стенами, в одной из которых располагалось окно – из него была хорошо видна гора. Некоторое время мы сидели в тишине, которую нарушили слова Ремо. Он был рад, что я зашел. Он спросил, люблю ли я пасту. Я не из тех, кто отказывается от еды, и сказал «да», решив не упускать возможности подкрепиться. Он сполоснул пару поблекших бокалов и наполнил их вином. Было время, когда я – если меня куда-то приглашали – страстно ждал каких-то значительных событий. Я ждал мистических встреч, на которых мы могли бы вспомнить друг друга в прошлых жизнях, ждал религиозных встреч, думая о возможности спасения или исцеления, порой думал об эротических встречах, желая страстной любви. Теперь же я понимал, что – за исключением ритуалов, восстанавливающих наши разрушенные связи, – ничего на самом деле не происходит и никогда не произойдет.
    Ремо поставил тарелки с пастой на импровизированный столик. Я сидел на краю дивана, а Ремо разместился на коробке, стоявшей на голом полу. Вдоль стены стояли стройные ряды пустых бутылок. На полке была пара синих пластиковых стаканчиков, две банки стручковых бобов и помятый пакет с пастой. Пока мы вкушали еду, над столом кружили две мухи, чье жужжание немного раздражало. Пустые глаза и тонкий нос моего друга указывали на вселенскую усталость, которая навалилась на него тяжелым валуном – и он осознанно принимал это.
    Мы разговаривали, и слова летели сквозь воздух, как частицы пыли. В этой пустой комнате все было очевидно без каких-либо вопросов. Нерешительность – лишнее качество в этом мире. Миловидные лица и быстрый ум загоняют тебя в угол все сильнее и сильнее, пока все твое существо не окутывают одежды неодолимого страха. Возможно, вы все же находите способ удержаться, устоять на ногах… Солнце подсвечивало зависшую в пространстве комнаты пыль. Я вспомнил поездки в фургоне с бродягами по барам Нового Орлеана. В те времена я читал Сартра, сидя в прачечной. В девять лет он отказался от Бога. «Моим богом стала литература», – заявил он.
    После обеда мы распрощались. Мне стало значительно легче, когда я вышел оттуда. Там не было никого, кто нуждался бы в спасении, кому требовались любовь или взаимопонимание – только облако пыли, зависшее посреди пустой комнаты. Ты мельком замечаешь пылинки, лица на перронах, на скамейках и в окнах жилых домов. И кто знает, может, вместе с этим взглядом ты украдкой забираешь что-то с собой, некое измененное чувство, знак признания. Скорее всего, ты сразу же забываешь об этом, или вовсе не замечаешь. Но потаенная часть тебя навсегда запоминает это, уносит навеки с собой.
    День клонился к концу. Я посетил почти все местные церкви, увидел монументы и собирался вечером успеть на поезд до Рима. Но оставалось ощущение некой незавершенности, и я не мог заставить себя дойти до станции. Я так и не посетил церковь Святого Домиана, в которой святому Франциску было откровение. Говорят, что Франциск Ассизский молился у распятия в полумраке церкви, спрашивая Господа о том, что ему делать в этом мире, и вдруг распятие заговорило человеческим голосом: «Перестрой Дом мой». Сначала Франциск решил, что речь идет об этой маленькой церкви, и вскоре он приступил к ее реконструкции.
    Я думал об этом месте целый день, но до него было слишком далеко идти. Теперь же мне, нагруженному вещами, предстояло добираться по дикой жаре, по грязным дорогам, проложенным через кукурузные поля и виноградники. Путь занимал не менее четырех миль в гору. По пути я подкреплялся виноградом, который рос вдоль дороги. Через пару миль дорога резко поворачивала, следуя очертаниям поля, и там я увидел цистерну с водой для ирригации. Убедившись, что никого рядом нет, я сбросил одежду и прыгнул в цистерну с прохладной водой. Немного остыв, я вылез, быстро обсох на палящем солнце и продолжил свой путь.
    Церковь выглядела очень просто. Войдя внутрь, я сел и долго смотрел на крест, перед которым когда-то в ожидании чуда сидел Франциск. Когда я выжал из этого момента все возможные эмоции, то осмотрел остальную часть церкви. Там было несколько монашек, расположившихся вдоль длинной скамьи и молившихся в тишине. Они чем-то походили на жителей Южной Америки. Их ясные сливочно-коричневые лица хранили выражение сосредоточенности, они погрузились в себя. Женщины излучали чистоту намерения. В самой церкви было довольно темно. Стены, скамьи – все погрузилось в полумрак. В этой спокойной атмосфере в их лицах особенно хорошо была видна сияющая ясность, сосредоточенность на внутреннем мире. Молящиеся на коленях у деревянной скамьи, облаченные в синие рясы с белыми воротничками, они органично вписывались в общую картину. Я посмотрел на них, а потом на распятие, и понял, что лишним здесь был как раз я – шут в храме чистоты. Впрочем, и это чувство прошло, как это обычно и случается.
    В дальней части церкви располагалась комната, в которой сестра Клара провела около сорока лет, ни разу не покидая ее. В ней сохранились старые деревянные скамьи и стол. Сотни лет назад сестры учились и работали именно здесь. Здесь не было ничего лишнего, и в этой затемненной тишине, в атмосфере умерщвления плоти, я ощутил покой, который мог принести только Святой Дух.
    Собираясь покидать церковь, я ощутил, что мне чего-то не хватает. Я потрогал шею и понял, что пропали деревянные бусы. Меня пробил озноб – и не столько из-за самих бус, сколько из-за того, что это значило. Определенно, это было недобрым знаком, серьезным предупреждением. Ум судорожно стал выдумывать всевозможные проступки, в которых я был повинен. Господь разгневался! Я не уделял достаточно времени духовным практикам. Так продолжалось некоторое время – и вдруг в голове вспышкой возникло воспоминание о цистерне с водой, в которой я искупался. Я шагал обратной дорогой, волоча свою ношу. Небо темнело. Тащась со своим скарбом сквозь виноградные лозы, я бранил себя за то, что оказался таким глупцом – вором, лживым любителем наслаждений в иллюзорном вихре, спрятанным под маской так называемого паломничества.
    Тщательно, обеими руками я исследовал землю под цистерной, в которой недавно плескался. Я обыскал все вокруг самой цистерны, поднял каждый листок там, где бросал одежду… Но ничего не нашел и ощутил ужасно гнетущее ощущение в области солнечного сплетения. Я собрал вещи и приготовился уходить, но напоследок обратился к святому Антонию и Ма Парвати Аммалу, чудотворцу с Цейлона, который всегда помогал мне найти парковочное место в Нью-Йорке. Я прошел еще несколько метров, и в голову мне залетела одна мысль. Она залетела в буквальном смысле, словно кто-то посадил ее в аэроплан, который затем запустил прямо в мою голову. «Дерево не тонет!» Ошарашенный этой мыслью, я побросал вещи на землю, забрался на цистерну и увидел свои бусы, тихо покачивающиеся на водной глади. Тело и душа мои наполнились теплом от осознания того, что за мной все-таки присматривают. Я поблагодарил святого Антония, Ма Аммалу и всех тех, кто мог быть там, наверху.
    По пути на станцию у меня оказалось достаточно времени, чтобы поразмышлять над важностью утрат. Мысли и ассоциации приходили странноватые. Понятно, что у вещей есть своя история, но они всегда остаются чем-то вроде сна, оставляя после себя пробелы и туманные воспоминания. Я заметил, что после глубокой медитации я часто терял бумажник или ключи – как символы своей земной идентичности. Обычно через какое-то время вещи находились снова, но когда ты теряешь контроль над внутренней энергией, что-то обязательно уходит из твоей жизни, как бы напоминая о том, что в действительности тебе ничто не принадлежит – ни даже твое тело, ни твоя идентичность, ни взлелеянные духовные взгляды. Но если не пытаешься заграбастать побольше в этом или любом другом мире, то открываешься для настоящего чуда. Однако может ли снова родиться энтузиазм святого Франциска в своем первозданном виде без соответствующей внутренней силы, без цельности, которая придерживается своего пути, минуя все соблазны этого мира?

Ватикан

    В пространстве его роскошных залов моя ментальная артиллерия начала капитулировать. Стены крепости моей рассудочности стали рушиться под напором увиденного. Кто отрицал, что именно человеческий ум создал эту религию? Да, человек был вдохновлен Высшим духом, но безымянный Свет искажается, проходя сквозь фильтр осязаемых мирских форм. Ум является в самых разных одеяниях, но со временем ткань всегда тускнеет и становится тяжелой.
    Здесь тысячи произведений искусства соединялись в одно целое: символы культуры, бесчисленные ее сокровища застыли в неподвижности мраморных стен и золотых колонн, устремленных высоко вверх. Но это все уже не могло вдохнуть жизнь в то, что более не существовало, и собор напоминал собой мемориал – дань памяти паломникам всего мира, попытка компенсировать давно ушедшую славу.
    Я сел на одной из улочек Ватикана и оглядел свое помятое тело, жалкий дворец, сложенный из пота, костей, крови и раздражительности. Могло ли это человеческое тело быть живым домом духа? А духовное содержимое Церкви уж слишком хорошо спрятано за косным величием до блеска отшлифованного мрамора и золота…
    Благочестивые посетители шли по галерее. Я смотрел, как они проходят мимо меня и собираются около фигуры Бернини. Каждый из них нес в душе свое зеркало, в нем отражалась их личная «история идей», и мне – туристу-паломнику – было интересно, как долго еще я смогу оставаться сторонним наблюдателем, призраком, голодным до новых событий.

    Ватикан. Площадь

    В эти дни в Ватикане шли дожди, но паломники продолжали вступать на землю этого города, полные надежды, и усиливающийся дождь не был им помехой.
    Древняя Аппиева дорога тонула в грязи. Сквозь грязь и проливной дождь я добрался до катакомб. Небо отбрасывало темные тени на стены вдоль дороги. Я вместе с группой других людей вошел в подземное кладбище – мощи первых христиан здесь хранились в стенных нишах. Земля была сырой и холодной, и дождь безразлично барабанил по могилам мучеников.
    Начался сильный ливень. Я сидел под большим навесом и наблюдал, как разверзаются небесные хляби. В образе самого дождя я увидел настоящий парад икон, мадонн и преображений – все это предстало в виде воды, текущей сквозь время. Сердце тянулось к этим образам, но они исчезали. Сначала они воспаляли воображение, а затем растворялись. Может ли надежда быть чистой? Или глаз искажает видимый образ? В конце концов, шел проливной, очищающий дождь. Он умывал город, оставляя в воздухе после себя ясную пустоту, а деревья и городской кирпич становились ярче. Дожди лили на Ватикан, но вереница людей продолжала тянуться сюда. Я решил укрыться в кафе. Оно представилось мне храмом потерянных надежд, убежищем для ищущего уединения кофейного гурмана или для туриста, чьими глазами стал объектив фотокамеры. Оба отреклись от всеобъемлющей надежды, обещающей великую награду. А это паломничество ничего не сулило, у него не было финальной точки.

Римские развалины

    Руины возвышались над землей, но большая их часть находилась в гротах ниже уровня земли. Колизей стоял, словно памятник поклонению власти, как вселенная славы, построенная на завоеванной территории, как раковая опухоль сознания.

    Римский Форум

    Черная кошка, обладавшая аурой льва, запрыгнула на могилу рядом с пещерой, в которой когда-то тянулись дни заточения святого Павла. Она замерла и посмотрела на меня хитрыми, как у ведьмы, глазами. Я именем Христа прогнал ее, и на третий раз она ушла, оставив в тишине и покое пространство вокруг Колизея.
    Я вышел на арену и прошелся по рядам стадиона – сверху хорошо были видны лабиринты и галереи. Осколки камней, не до конца прорытые тоннели, погребенная кровь и кости – одного посещения оказалось более чем достаточно. Воздух был спертым. Казалось, призраки населяют это заброшенное место. Иной раз мне словно слышались приглушенные крики давно убиенных людей. Мне этого хватило. Я вышел и увидел, что кошка вернулась. Она украдкой пробиралась через захоронения.
    Концентрические круги вращались вокруг своей оси. Сколько погубленных жизней таилось в этой земле? Полуденное солнце светило сквозь Форум, сквозь застывшие в тишине арки Колизея, сквозь кнуты и цепи средневекового бичевания, сквозь уходящую память, оставляющую после себя только тени на поверхности древних стен.

Синагога

    – Кстати, а где вы остановились в Риме?
    – В данный момент я выбираю между вокзалом и парком, – ответил я.
    – Нет, только не в Риме, – предостерег он. – На вокзале полно воров, они в два счета обчистят вас.
    – Охотно верю, – ответил я.
    – Подождите минуточку, – сказал он. – Мне нужно кое-кому позвонить.
    Я слышал, как он с кем-то говорил на итальянском. Потом повесил трубку и снова повернулся ко мне.
    – Вот адрес, там живет один человек, – он протянул мне листок желтой бумаги. – Это мой друг, он из Израиля. Я рассказал ему о вас. Можете остановиться у него.
    Он объяснил, как туда добраться, и мы попрощались. Дружба израильтянина с пакистанцем – вот это уж точно интересно! Я пришел по адресу и оказался перед трехэтажным коричневым зданием с табличкой: «Пансион на третьем этаже». Скрипучий лифт довез меня наверх. Все выглядело старым и поношенным, а значит, не потребуется много платить. Открыв стеклянную дверь, я оказался в широком пыльном коридоре. Место выглядело заброшенным, безлюдным. Я долго нажимал кнопку звонка. Наконец, появился подросток в мешковатом комбинезоне. Он сообщил, что владельца нет на месте, но у них сейчас полно свободных комнат и можно без проблем остаться на ночь.
    Был вечер пятницы, и в свете того, что пансионом управляли израильтяне, мысли мои обратились к иудаизму. Меня воспитали наполовину в этой религии, но я совершенно ее забыл, и только спустя много лет снова вернулся к ней, когда понял, что окончательно заблудился в этом мире. Ночью был шаббат, и я вспомнил, что проходил мимо синагоги, стоящей у реки. Неожиданно для меня пришло решение попасть на пятничную службу.
    В пути меня посетило странное, давно забытое чувство. Я думал о способности выносить страдания, а синагога представлялась мне храмом, в стенах которого можно услышать разве что жалобный молитвенный плач, увидеть несколько стариков с полными грусти глазами, ведущих совершенно пустую, ненастоящую службу.
    Но вместо этого я оказался у стен величественного здания, которое в данный момент перестраивали – судя по всему, в ближайшее время оно должно стать важной достопримечательностью. Меня переполнила неожиданная радость. Один за другим сюда заходили счастливые, улыбчивые люди, горячо приветствовали друг друга, пожимали руки и обнимались. Снаружи воздух был тяжелым, полным испарений, поднимавшихся над рекой, но внутри царила прохлада и свет мягко стелился повсюду, подчеркивая радость соборности.
    Началась служба. Мужчины сидели, образуя ровный квадрат вокруг алтаря, обращенные по сторонам света. Раввин, кантор и другие служители стояли на подиуме в киоте, облаченные в черные одежды. Над ними висели изображения Десяти Заповедей, написанные на иврите.
    Внезапно я вспомнил себя, сидящего рядом со своим прадедом, который был родом из Польши и имел обыкновение каждое утро посещать синагогу. Я хорошо запомнил, что во время службы – на фоне мрачно-торжественных молитв – в задних рядах всегда собирались люди и говорили что-то вроде: «Эй, Ирвин, пойдешь сегодня в гольф играть?» И сегодня, спустя много лет, спустя целую жизнь, ничего ровным счетом не изменилось. Сзади толпились те же люди, которых мало интересовало то, что происходило у алтаря. Но все выглядело довольно естественно. Ничто не нарушало картину.
    Молитвы продолжали свой неслышный гул, и внимание мое привлекли таблички с законом. Все остальное как-то выпало из моего поля зрения. Закон… что значило это откровение на вершине холма – откровение, ставшее для людей чем-то большим, чем сама жизнь? Я вошел в более глубокую медитацию и услышал ответ, исходящий из глубины сердца – предельная любовь и предельный закон были одним и тем же:
    Подлинное воплощение закона останется для тебя неясным до тех пор, пока ты не полюбишь сам закон во всем его божественном совершенстве. Закон без любви – что тело без дыхания. Правильно понятый, закон излучает свет подобно звезде Давида, Возлюбленного; он есть завет, данный во времени и в вечности самим Господом своему народу, и проявляется он тогда, когда в сердце твоем рождается всеобъемлющая любовь.
    Служба подходила к концу, и мне удалось-таки вдохнуть немного красоты и силы этой безграничной, фундаментальной традиции. Я старался пожать руки как можно большему количеству людей, пока двигался в сторону выхода вместе с прихожанами. Это и было благословением. Время шло незаметно. Я вспомнил о пансионе, о его израильском владельце, и быстро направился туда.
    Хозяин посмотрел на меня удивленно, услышав мое: «Шалом!» Я сказал, что меня отправил к нему его друг из офиса авиакомпании, и он пригласил меня сесть. Сам он сел за стол напротив меня. У него была широкая грудь и густые вьющиеся черные волосы. Лоб бороздили глубокие морщины. Из пепельницы, стоящей на столе, поднимались клубы дыма. Холл был заставлен рюкзаками, брошюрами и прочими следами туристической жизнедеятельности. На стенах висели запрещающие знаки, характерные для дешевых местечек, в которых останавливаются иностранные туристы. Он сказал, что для меня найдется свободная комната и назвал человеческую цену. Я объяснил, что действительно не могу позволить себе ночь в обычном отеле. Наконец, он сказал: «Ладно, эту ночь можешь провести бесплатно». Потом он показал мне комнату, в которой сидели его дети и смотрели какое-то старое американское шоу пятидесятых годов. Среди них был и тот парнишка в балахонистом комбинезоне. Он с головой ушел в просмотр телевизора. Я всячески пытался дать им понять, что устал с дороги, и меня таки отправили спать.
    На следующее утро я проснулся еще до рассвета, быстро принял душ, оделся, и был весьма удивлен, что владелец гостиницы уже на ногах и хозяйничает на кухне. Хозяин разложил на столе хлеб и масло, налил кофе и пригласил меня разделить с ним этот завтрак. Он поинтересовался, хорошо ли мне спалось, что я думаю о Риме, откуда я приехал и куда направляюсь. Я рассказал ему, что иду по пути паломников средневековья, и по дороге в Индию собираюсь посетить Иерусалим.
    Пепельница перед хозяином была полна окурков. У него было обветренное, словно слегка обожженное лицо. Несмотря на довольно округлый живот, он казался достаточно подтянутым, а под красными рукавами рубашки угадывались очертания крепкой мускулатуры. Через какое-то время разговор наш зашел в тупик, и над столом повисла звенящая тишина. Возникло неловкое напряжение. Сидя вполоборота ко мне, наполовину скрытый за сигаретным дымом и густым ароматом кофе, хозяин заговорил со мной голосом, чей тембр напоминал скрежет гравия по земле в полной тишине.
    – На похороны своего сына я надел черные очки. Его убили на войне, – он сделал паузу и затушил уже почти истлевшую сигарету, так что пепел осыпался на стол. – Мне было стыдно от того, что люди могли увидеть, что я не плакал. – Он опять прервался и знаком дал мне понять, чтобы я спокойно продолжал есть. – Я много видел. Я знаю, что жизнь – это борьба. Тебе это известно? Я израильтянин, но родился здесь, в Риме. Мне позволили вернуться сюда и начать работать, потому что во время войны я все потерял – сына, бизнес, абсолютно все. Теперь я, возможно, смогу прокормить свою семью, но если начнется война, я вернусь на поле боя. А сейчас я здесь. Даже не знаю, сколько уже. Наверное, лет тридцать…
    – В двенадцать лет я потерял свою семью, – помолчав, продолжал он. – Не осталось ничего. Город, в котором мы жили, практически стерли с лица земли. Я знал – если выяснится, что я еврей, меня ждет та же участь. И я сжег все документы, любые бумаги, указывающие на происхождение. На улице лежал мертвый мальчишка. Я взял его документы и побежал, что было сил. С того дня я провел в пути много дней. Не было никакой еды. В одной деревне мне удалось устроиться на местную фабрику – я работал днем и ночью семь дней в неделю только за еду. А однажды встретил на этой фабрике человека, знавшего мою семью. Он некоторое время жил в нашем городе. Я прятал от него лицо весь день. Я даже не стал ждать, когда мне заплатят. В конце смены я просто убежал. Я был в ужасе от одной только мысли, что он узнал меня и расскажет всем, как меня зовут на самом деле. Я сбежал в другой город…
    Он сделал глубокую затяжку.
    – Я курю по шестьдесят сигарет в день, и доктора говорят, что я в прекрасной форме. Это для меня детский лепет. Я сбил восемь самолетов «Миг» над Синаем. Командовал эскадрильей. Был один из последних дней войны. Когда атаковали нашу базу, мы находились на границе. Потом я видел одного из своих солдат – он лежал там бездыханный. Совсем еще мальчишка. Его лицо было растерзано пулями. Сначала я его даже не узнал. Он еще стонал, когда я приблизился. Он умолял убить его. И я выполнил его волю. Затем забрал его тело и предал земле. Я не хотел, чтобы его семья или кто-либо другой видели его лицо.
    Мы еще некоторое время сидели за столом. Он спросил, зачем я еду в Индию. Я рассказал ему о тамошних святых и о чудесах, которые они совершают, показал священный пепел, освященный Саи Бабой.
    – Я в это не верю, – сказал он. – Разве я могу? И вообще, у меня теперь жена, трое детей… – он приподнялся, уверенно опираясь о стол кулаками. – Нет ничего опаснее праздности. Мы должны бороться. Мы должны бороться за хлеб. За своих детей.
    Затем он немного успокоился, налил себе еще кофе и с тоской посмотрел в окно. За окном виднелись первые проблески нового дня, слышались звуки пробуждения. Он предложил мне еще кофе. Звуки улицы стали громче.
    Вернувшись в комнату и собирая вещи, я все еще думал о его истории. И мог бы поклясться, что слышал ее в какой-то телевизионной программе несколько месяцев назад. Я вышел в холл и снова встретил хозяина гостиницы. Он пожал мне руку и сказал, что в следующий раз, когда я окажусь в Риме, должен остановиться у него. Я протянул ему пакетик с вибхути, свою визитку. Меня удивило, как бережно он положил священный пепел в стеклянную банку, стоявшую в одном из кухонных ящиков. Выходя из дверей, я еще раз повернулся к нему. Что тут можно было сказать? Он выжил.

Чудотворная Мария

    Улицы, казалось, расположились совершенно беспорядочно, многие из них внезапно выходили на площади с фонтанами, подпираемыми бородатыми богами. По контуру, как правило, располагались барельефы оккультных пирамид и священных храмов с весталками. Шпили светло-коричневого цвета были устремлены в небо, а их основание украшали изящные резные фигурки, обращенные по сторонам света и взирающие на город. Вода плескалась среди плотных рядов мраморных херувимов, уходила в основание фонтана, а затем извергалась наружу из ртов скульптур животных. Пантеон и руины храма Венеры отбрасывали плотную тень на горделивые колонны Сената. Каменные изваяния богинь изгибались, удерживая пряди своих волос руками, проработанными до неправдоподобного натурализма. Они наклонялись в какой-то игривой манере, и по складкам их каменной драпировки томно текла вода. В воздухе зависло тяжелое чувство ностальгии по прошлому. Разве можно не сбиться с пути в лабиринте непрерывного творения?
    Берега Тибра были усеяны парочками, отдыхающими в объятиях друг друга. В конце острова, прямо под бетонным мостом на ступенях развалился человек, и прохладная трава, растущая на берегу, укрыла его от дневной жары.
    С неба упало несколько капель. Резко стемнело. Начался ливень. Пришлось повернуть в сторону городского центра. Желая укрыться от дождя, я забежал в церковь, стоящую посреди улицы. Стоило мне переступить порог, и за моей спиной раздались раскаты грома, а дождь полил еще сильнее – за его мощной стеной практически исчезли очертания улиц и домов. Кристально чистая вода стекала с крыш и вихрем заворачивалась в водосточных желобах, смешиваясь с пылью и сажей, а потом устремлялась на обочину, образуя лужи.
    Внутри царила тишина. Многие нашли здесь укрытие от дождя, но церковь все равно казалась безлюдной. Внутри было светло – огни и свечи ярко освещали внутреннее убранство церкви, и после темных готических соборов это казалось довольно непривычно. Я прочитал надпись на стене. Церковь посвящалась Марии Чудотворнице – ее построил еврейский бизнесмен после того, как она явилась ему в видении. После этого он стал ее приверженцем и выделил деньги на строительство церкви.

    Чудотворная Мария

    Я сел на одну из скамей и долго смотрел на алтарь, над которым Пресвятая Богородица была изображена в виде Марии Чудотворницы – ее руки излучали яркий неземной свет. Я пребывал в глубокой медитации. Кем была эта женщина? Отчего люди чувствовали ее присутствие так глубоко? Каждый раз, когда в том была нужда, я обращался к ней, и всегда чувствовал ее невыразимое присутствие, дарившее благодать и умиротворение.
    Тишина накалила пространство церкви – все стало эфирным. Казалось, что я сижу внутри точной копии этой же церкви, только сделана она из света. Я сосредоточился на очертаниях иконы, и окружающий мир совершенно выпал из поля моего зрения. И тогда изображение Марии начало менять свою форму, и я ощутил, как поток мыслей нисходит на меня.
    Я видел юную Марию. Она была одета очень просто, как скромная деревенская еврейка. И вот во вспышке света ей явился ангел и возвестил о судьбе. Мария, оставаясь во всей своей простоте, приняла непостижимое – то, что из чрева ее родится Христос, Спаситель. Внутренний голос продолжал говорить:
    История Марии – это история каждой души. Мария – это только другая сторона нашей сущности, проявляющая себя в архетипе веры. Христос рождается внутри нас самих – это совершенно непостижимое, девственно чистое естество рождается в нашем сердце.
    Образ начал меняться. Мария явилась Елисавете, и я услышал слова Иоанна:
    «Помнишь ли ты, как впервые явилось тебе это чудо, и как убоялась ты идти новой дорогой? Отправившись на эти поиски, ты думала о том, встретишь ли ты понимание в других людях? И открылся пред тобою путь, и увидела ты Духа Святого».
    Образ снова изменился – Мария в ужасе смотрела в пустоту, Христос исчез из храма.
    «Вера рождается в тебе добровольно, и ты должна отдаться в ее руки, последовать за ней. Твой путь уникален так же, как и ты, его природа дышит самостоятельной жизнью».
    И снова образ изменился. Теперь Мария, облаченная в черные одежды, стояла перед крестом. Она держалась твердо. Казалось, слезы хлынут по ее щекам, но она оставалась неподвижно спокойной. Лицо ее меняло выражение, становилось все более решительным.
    Мария исполнена веры, а значит, наделена силой. Наступит время, когда вокруг будет мерзость запустения, и ты окажешься в полном одиночестве. И тогда именно вера превратится в силу, чтобы твердо и неколебимо следовать своим убеждениям.
    Затем образ Марии принял величественный вид, она была окружена лучами славы, как и подобает царице небес.
    Мария смогла пройти сквозь тьму и пустоту, держа в руках светоч веры, и в этом ее триумф. Непорочное зачатие есть целостный процесс, чудо, рождающееся внутри, появление на свет Христианского Существа.
    Я снова и снова слышал эти слова: «Я есть Непорочное Зачатие», – и в этот момент я знал, что был всем этим – внутреннее и внешнее, рождение, смерть и воскресение.
    Я не знаю, сколько времени я провел в церкви, но когда я пришел в себя, дождь уже прошел. Я вышел и отправился обратно в город, думая о том, что все путешествия сливаются в одно целое. Я думал о том, что могу идти куда захочу, с кем-то либо в одиночестве, могу взойти на престол, а могу оказаться на самой грязной из улиц – я не видел меж ними никакой разницы. Я оставался открытым – во мне рождалось дитя. Роды никогда не были легкими, и никто не знал, сколько пройдет времени, прежде чем дитя появится на свет, но я знал, что дитя это было Всевышним, и мне не оставалось ничего другого, кроме как быть с ним до самого конца.

Афины

    Легкая перемена погоды и сине-зеленые волны, плескавшиеся за бортом лодки, создавали особенную атмосферу. Мы отплывали от Бриндизи. Я ехал в порт на поезде всю ночь, мне даже пришлось спать на вокзале – и наконец я оказался на борту этого парома. Из-за недостатка сна в голове была пустота, а ум – чрезвычайно чувствительным. Паром разрезал морскую воду, я и ощутил, как вместе с воздухом меняется и характер моих мыслей. Работа сознания гармонировала с движением волн, и поддавшись очарованию переменчивого моря, я перенесся в прошлое и в безмятежные глубины души. Белый мрамор резных колонн, классические аркады – сквозь их античное великолепие проходил путь к новому измерению собственной сущности. Массивные белые облака нежно трогали холмистый рельеф суши, которая виднелась на горизонте, а у вершин холмов на каменных скамьях сидели люди в длинных хитонах, с головой погрузившиеся в мудрые мысли. Помимо интеллектуального удовольствия от созерцания этих картин я ощутил также прилив неземного спокойствия – это чувство накатывалось на меня, словно морские волны, с каждым вдохом.
    На палубе толпились путешественники всех мастей. Воздух был пропитан отсутствием всякой цели – у мироздания, казалось, не было никаких острых углов, жизнь беспрепятственно текла по течению. На рюкзаках сидела группа блондинистых северян, они умиротворенно курили табак и пили вино. У дверей одной из кают, никого не замечая, страстно обнималась молодая парочка. Большинство людей беззаботно спали, устроившись на скамеечках или прямо на деревянном полу. Палуба была изрядно загажена обертками, кожурой, шелухой и пустыми бутылками. В конце концов, меня самого сморил сон.
    На причале уже собрались торговцы и разносчики. Они раздавали листовки и проспекты с рекламой дешевых отелей и молодежных хостелов[17]. Я и еще несколько человек последовали за кудрявым черноволосым американцем по имени Даг – он бросил школу и отправился путешествовать по миру. Он подрабатывал в отелях за еду и кров. К половине третьего утра мы оказались в Афинах. Наш добровольный гид сказал, что за полтора бакса мы можем устроиться на крыше отеля «Байрон», что в пяти минутах от площади Омония, и даже сможем пользоваться душем, туалетами и шезлонгами. Даг подчеркнул, что лучшего предложения в городе просто не сыскать. Кроме того, в половину третьего утра сложно было найти что-то другое.
    Мы поднялись на крышу по скрипучим ржавым ступеням. Наверх шум города практически не доносился. Тут было полно бродяг и путешественников со всех концов света. С веревок, натянутых между двумя жердями, свисали одеяла, полотенца и одежда. Несколько французских хиппи все еще бодрствовали. Они сидели в углу и курили, напевая негромко песни под аккомпанемент видавшей виды старой гитары. Похоже, что с прибытием последнего поезда отель оказался под завязку забит. Мы с Дагом некоторое время провели в компании этих хиппи. Все остальные тут же уснули на крыше. В перерывах между песнями Даг рассказывал мне об Афинах и объяснял, куда лучше сходить в этом городе. Он уверил, что за вещи беспокоиться не стоит – на крыше всегда все спокойно. Я нашел свободное место, разложил циновку и провалился в глубокий сон.
    Посреди ночи – по неясной мне самому причине – я открыл глаза и сел. Прямо перед собой я увидел светловолосую женщину: она двигалась, как богиня, принимая самые сложные и замысловатые позы йоги, которые я когда-либо видел. Ее лицо и глаза светились, словно лунный камень. Это был не сон – она практиковала Бхадра-йогу. Я молча уставился на нее, не в силах отвести взгляд. Она продолжала двигаться, ничего не замечая вокруг, волнообразные движения ее рук, шеи и спины переходили друг в друга, сливаясь в целое – в какой-то миг казалось, что у нее были роды, но она танцевала настоящую пластическую поэзию этой ночи. Зрелище полностью поглотило меня, но сон все же скоро сманил в свое царство. Как бы я ни старался оставаться в бодрствовании, снова и снова проваливался в сон.
    Когда я проснулся, было уже светло. Большинство людей все еще лежали, свернувшись калачиком в своих спальных мешках. Я тщательно обыскал взглядом крышу в поисках белокурой дивы, но ее не было. Я был уверен, что ночное зрелище не было галлюцинацией. Мое воображение просто не способно на такое. Я осмотрелся еще и еще. Крыша усеяна окурками и рюкзаками, торчащими из-за спящих тел. Из спальных коконов, стройными рядами лежащих на полу, торчат длинноволосые головы спящих людей. И больше ничего. Утро рождалось спокойным. На крыше царил покой, словно после ночного пожара, когда на земле остаются всего несколько тлеющих в тишине углей.
    Снаружи, через дорогу от кафе, лежала пустая площадь, на которой велись земляные работы для строительства отеля «Дионис». За столом сидели трое мужчин – они пригласили меня к себе. Мы пили крепкий черный чай. В ранний час утро казалось прохладным и серым. Чувства были приглушены прозрачно-матовой пеленой, объявшей город. Его прямые улицы выглядели старыми и обшарпанными. Я не мог понять ни слова из того, о чем говорили эти люди за столом, да это было и не важно. Наверное, рабочие с этой стройки. Мне было очень уютно здесь. Вокруг начиналось движение, где-то неподалеку раздался автомобильный гудок. Проехало несколько машин, совсем рядом с нами человек завел мотоцикл, и его клокочущий рев поднял в воздух стаю голубей. Тучный лысеющий человек с двойным подбородком забрался на ящик с бананами и принялся со скрежетом открывать навес своей лавки металлическим крюком. Над столом закружились звуки нового дня, сопровождаемые запахом орехов и оливок, пением птиц и гулом моторов.
    Свой первый день в Афинах я начал в состоянии легкой отупленности, попивая чай и уставившись на строительный беспорядок напротив. Основную композицию этой картины составляли трубы и металлические балки, а дополняли ее всевозможные уродливые механизмы. Сквозь стальную сетчатую изгородь был хорошо виден котлован. Строения возвысятся на месте провала земли. Балки, цементный раствор и совершенно пустой ветер – и вот из всего этого будет соткана современная стать отеля «Дионис». Я вспомнил свою последнюю встречу со Свами Джнананандой, когда тот поведал мне описание одной стройки. Один человек сказал: «Мы строим здание». Другой добавил: «Мы строим его для одной компании». Третий подтвердил: «Здание строится». Это очень нравилось Джанананде: здание строится. Нет никакого субъекта, только движение.
    Когда я вернулся в «Бирон», Перикл варил кофе за барной стойкой. Он был человеком крупного телосложения с густыми маслянистыми черными волосами. Перикл очень гордился своим именем. Он всем здесь заведовал. Я спросил его, можно ли еще где-то, кроме как на крыше, оставить свои вещи. Он указал в угол комнаты, и я увидел там примерно тридцать рюкзаков, сваленных в небольшую горку. Он сказал: «Если кто и ворует здесь, то только туристы».
    Едва снова выйдя на улицу, я попал в плотный людской поток и оказался в центре бессмысленного суматошного движения. Афины в этот момент выглядели так же, как и любой другой крупный город на карте Земли, с преисподней в самом центре. Но только здесь каждый, кто посмотрит наверх, сможет увидеть величественную гору, Акрополь, вырастающий из паутины современных Афин и отражающий свет эгейского солнца. Сворачивая то тут, то там, я вышел-таки на улицу, ведущую к Пантеону.

Акрополь

    Вход на блошиный рынок наполовину преграждали импровизированные ворота из наваленных друг на друга фруктовых стендов, полных лиловых виноградных гроздей. В лабиринте рядов, составленных из магазинчиков и лавчонок, можно было найти все – от старинных книг и военной униформы до современных сувениров. Самой большой популярностью пользовалась знаменитая фигура обнаженного похотливого человека. Его можно было увидеть практически везде на рынке.
    Постепенно торговые ряды становились менее плотными, и дорога резко уходила в сторону, на вершину горы. Отсюда уже просматривались руины, и каждый шаг приближал к иной реальности. Воздух казался сильно разреженным, и с каждым вдохом усиливалось восприятие окружающего.
    Крошащиеся уже камни, лежащие вдоль дороги, ярко белели на солнце, обнажая свои древние тела. Объятый облаками фриз величественного Олимпа видел смерть афинского Парфенона, видел падение Цитадели, видел славу Фидия. Но колонны Парфенона все еще уверенно и благородно стояли на земле, как и образ Перикла.
    «Он построил величайший из городов, – сказал о нем Плутарх, – и вырос выше, чем все цари и тираны… но он ни на йоту не приумножил своего состояния». Здесь приятно стоять и вдыхать свежий горный воздух. Пред лицом чуда Афин Перикла меркнет любое многообразие современных городов. Что за сила пробудила к жизни город, ставший началом нового мира? Стоя здесь, начинаешь думать о том, что Перикл и его соратники посеяли семя новых возможностей, найдя блеск гармонии в самой земле.
    Для современного, обусловленного всеобщим консенсусом ума, это просто следы древней, совсем иной эпохи. Но даже по прошествии тысячелетий это семя вечных гармоний продолжает оставаться идеалом, глубоко укорененным в коллективной душе. Геометрия и упорядоченная мудрость Акрополя были отражением этого внутреннего сияния. И все сущее, будь то продукты истории или обитатели вечности, остаются тесно связанными с этим античным проектом, чей образец послужил краеугольным камнем для идеала Нового Города.
    Связь с его темной стороной, однако, не менее прочна. За ярким фасадом ясной и очаровательной философии Афин, этой греческой блудницы, скрываются ужасы рабства, и слава города в значительной степени зиждется на человеческих страданиях. Семя это было посажено в тени великого античного наследия, но урожай достался потомкам, которые упустили высокую возможность, утратив суть самого идеала.

    Акрополь с Пантеоном в качестве главного собора

    И все же возможность обретения высот духа все еще жива здесь: аура симметрии и линейное равновесие колонн символизируют гармонию, в которой человеческий ум постигает высшие законы и сливается с геометрией, не имеющей формы, с ритмами и музыкой творения.
    Сверху казалось, что город стекает с горы, образуя темное пятно, лежащее у ее подножья. С его улиц Акрополь хоть и виден, но напоминает, скорее, полузабытое, туманное сновидение. И все равно он не утратил своего величия и цельности форм, заключенных в камне и напоминающих нам о великом наследии давно ушедших веков.

    Кто-то давно рассказал мне о Деметре Ставанополисе и посоветовал найти его, если я когда-нибудь окажусь в Афинах. В телефонной книге я нашел несколько сотен людей с таким именем, и кроме того, что он работал в каком-то туристическом агентстве, мне не было известно о нем ничего. Я обзвонил все турфирмы и авиалинии, но это не привело ни к чему. Человек за конторкой справочного бюро пожал плечами. Мне говорили, что он занимался с Мастерами, и я в своем сердце просил их о помощи. Должно быть, кто-то все же помогал мне, потому что человек в бюро не взял с меня ни копейки за все эти звонки.
    Прошло несколько часов. Было почти пять, и почтовое отделение закрывалось. Я наугад набрал еще один номер из телефонной книги. Трубку взяла женщина: – Деметр… как? Ставанополис?..
    – Да-да, тот, что работает в турагентстве. Может, вы знаете его?
    – Агентство? Какое агентство? Он там уже несколько лет не работает… Я-то знаю, я его мать…
    Мы встретились на площади Омония вечером того же дня, и он показал мне город, после чего пригласил в гости к себе в дом, недалеко от горы Ликабет. Деметр занимался не только медитацией, но и математикой, которую преподавал на колледжском уровне. По пути на вершину холма он рассказал мне о том, что в этих местах проходят разные меридианы оккультной силы и сходятся они воедино как раз между афинскими холмами, что делает этот город истинно святым. Еще он поведал мне о Мастерах, которые появлялись в этом городе.
    «Мастера работают вне времени и пространства. Но им все-таки удается своими силами или при помощи чувствительных сущностей направлять потоки энергии таким образом, что они воздействуют не только на эзотерические, но и на научные, социальные и политические движения. Как только в определенном месте рождается определенная идея, Иерархия может направлять или воздействовать на определенную ситуацию. Вероятно, что великий Мастер, известный в своей инкарнации Перикла, принимал непосредственное участие в восстановлении демократии в Греции.
    В настоящий период на планете себя проявит Седьмой луч. В прошлом его знали как энергию, вовлеченную в магию и ритуалы. А сейчас в Космическом Разуме как раз рождается новое понимание этих энергий. Ритуал перестанут рассматривать как навязанную кем-то практику или порядок, он станет способом существования, средством прийти к гармонии с высшими законами эволюции. С другой стороны, магия перестанет быть необъяснимым нарушением незыблемых законов природы. Напротив, она станет выражением игры бесконечных возможностей в каждый отдельный момент существования наших изменчивых жизней.
    Осознание таких вещей, как тонкие вибрации определенных продуктов питания, цвета, камней и самоцветов, чисел и отношений временных циклов, пробудит совершенно новые явления, и они будут находиться за пределами привычной причинно-следственной связи. Ключевое слово для Седьмого луча – „манифестация“. Появятся новые средства коммуникации и передвижения, новое понимание медицины.
    Как только природа энергии будет изучена и понята, у нас появится возможность восстановить энергетический баланс на самых разных уровнях человеческого существования. Тогда даже небольшие изменения могут привести к колоссальным последствиям величайшей важности. Да, высокоосознанные существа могут прочесть заголовок газетной статьи и при помощи особых психических усилий повлиять на ситуацию, о которой только что прочитали. А кто-то, помешивая ложкой чай, сможет спроецировать мысль, которая приведет к возникновению какого-либо события за тысячи километров от его кухни».
    Семь лучей – это теософические термины, используемые для обозначения проявлений космических сил на материальном уровне. Лучи эти исходят из Вечного Логоса в качестве света семи ламп, зажженных перед Троном, и пронизывают все сущее на физическом, астральном и каузальном уровнях. При этом каждый луч характеризует собой конкретный тип разума и определяет то, как человек реагирует на ситуацию. Лучи эти существуют вечно, но один из них всегда светит ярче, а по истечении определенного времени их иерархия меняется. Сегодня человечество стоит на пороге Седьмого луча.
    Уже дома Деметр поделился со мной надеждой, что различные духовные общины в Афинах смогут, наконец, соединиться в одно целое. «Как обычно, тут налицо все проблемы эго. Каждый стремится стать лидером своей группы. Но мы должны стараться создать чистую силу, которая способна противодействовать колоссальному негативу в этом районе. Вообще, объединенные духом люди могут экспоненциально увеличивать свои силы. Это оккультный закон. Если даже небольшая группа людей соберется вместе и повысит уровень своих вибраций, во всем регионе может восстановиться стабильность и гармония. К сожалению, сегодня в этом нуждается не отдельно взятая территория, а планета целиком. И это для нас самая важная задача в настоящем».
    Затем Деметр показал мне свой рабочий кабинет. Сам он был среднего роста, черноволос и темноглаз, держался ровно, одновременно напряженно и бесстрастно. Он глубоко любил эту землю, говорил на древнегреческом, знал всех богов и мудрецов – словно все они жили в настоящем. Деметр объяснил мне, что меридиан силы, проходящий через Афины, связан с цивилизациями Египта и Атлантиды, и одни и те же Мастера возвращались сюда в различных обличиях, чтобы наблюдать за эволюцией в этом регионе. От пола до потолка располагались полные книг полки. Он взял с одной из них том Геродота и рассказал, как великий историк писал о священной родословной, протянувшейся из глубин Египта через Крит в Афины. Он также упомянул о том, что мудрый Ямвлих разложил талисманы в определенных центрах силы на Земле и, по его описаниям, некоторые даже удалось найти, остальные же только предстоит обнаружить. «Ветры перемен приближают Великих Учителей в области человеческого сознания, а значит, эти священные места снова должны ожить, – сказал он. – Новые святыни воздвигнут, а изучение космического порядка станет основным занятием человека».
    Эзотерический контекст его слов смягчался и вызывал доверие благодаря безусловно широкой образованности и ненавязчивой манере поведения. В кабинете было полно книг по математике, инженерии, много компьютерной литературы, а также тома на оккультные темы. На столе в углу комнаты стояло несколько макетов пирамид разного размера. Не было ни стенок, ни содержимого – только каркас. Он пояснил: «Уникальность пирамид в том, что они могут хранить мыслеформы. Можно весь вечер медитировать на какую-то определенную тему, затем оставить конкретную мысль на ночь, а на следующий день снова вернуться к ней. Таким образом, сила мысли не только сохраняется, но может даже увеличиться до того уровня, когда правильно подуманная мысль начинает проявлять себя на физическом плане. Есть небольшая группа интересующихся – мы собираемся здесь каждую неделю и работаем над этим и похожими проектами».
    Когда я упомянул о своих планах посетить Крит, Деметр очень воодушевился, достал карту и показал несколько мест на острове, в которых, как он думал, было сосредоточено много энергии. Он рассказал о мистическом опыте, который он и его единомышленники пережили на холмах Гераклиона, и настоял на том, что в следующий раз нам следует отправиться туда вместе.
    Вечером к нам пришли некоторые из его друзей и соратников. Они с энтузиазмом обсуждали свою работу. Я смотрел в окно на холмы Афин и думал о великой пифагорейской школе, разбитой сегодня на отдельные части – на математику и явления резонанса, на науку и музыку. Ведь раньше все это представляло собой единое целое, инструмент, на котором можно было обыграть универсальный язык формы, цвета и звука, этих кирпичиков манифестации духа во вселенной.

Крит

    …После нескольких часов бесплодного ожидания рядом остановился запыленный грузовик, за рулем которого сидел молодой человек арабской внешности. Он не говорил по-английски, но перед тем как высадить меня, развернул какой-то пакет на заднем сидении и протянул мне две коробки арахисового печенья, которое я жадно съел ночью, поскольку с попутчиками мне не повезло. Через несколько миль пешего путешествия я устал и лег спать в полях недалеко от какого-то небольшого города.
    В поле с грубо вспаханной землей было прохладно и сыро. Повсюду ползали насекомые. Ночью пришли собаки и стали обнюхивать меня, а потом подняли громкий лай, но вскоре утихли, не получив ответа.
    Утром, однако, славный средиземноморский воздух придал мне бодрости, и я с удовольствием шел еще шесть часов, срывая фиги с растущих вдоль дороги деревьев и подставляя багровую от укусов насекомых спину заживляющим лучам солнца. Около полудня молодая немецкая парочка подобрала меня и подвезла до южного порта, где я полдня ел сочные оливки, сидя на камне в ожидании парома до Ксании.
    Я спал на палубе. Всю ночь, по мере приближения к Африке, я ощущал растущий зов таинственного острова. В моих мечтах остров был населен золотыми призраками и облаками Зевса. Утром я, наконец, воочию увидел вулканические сопки Крита, эту возрожденную Атлантиду, и птичье многоголосое пение заполнило тонкую линию побережья.

    Я шел вдоль изобилующего рыбой берега Ксании в сторону шоссе. Острые утесы, торчащие из воды, напоминали пасть хищных животных. Вблизи от них и был разбит мой лагерь. У меня не было другой еды, кроме фиг и оливок, и потому я решил возобновить свой пост, оставаясь в уединении и в согласии с собой. Кость земной тверди, дыхание ветра и пульс моря слились здесь воедино. Я прочесал берег в поисках обломков ветвей и палок и вскоре набрал достаточно много дерева для хорошего костра.
    Присев у огня, я начал медитировать, но вскоре погрузился в сон. После стольких дней путешествия сны стали астрально яркими. Красные накидки и старые друзья сменялись поездами, несущимися с запада на восток.
    И солнце, и луна оказались надо мной – они словно уравновешивали растянутое восходом полотно неба. Проснулась античность. По мере уменьшения съестных припасов усиливалось ощущение астральных энергий – они словно дули сквозь тело, циркулируя вместе с дыханием. Океан успокоился, и тихий шум его вод способствовал умиротворению. Комариные укусы, зудящие по всему телу, представлялись мне символом ума – такого же назойливого и деструктивного, сбитого с толку, когда его отрывают от корней привычной работы. Удивленные, эти умы скитаются по пустыне из песка времени, что-то бормоча себе под нос. Мышление, подобно каплям причинно-следственных приливных волн, глухо бьется о берег. Но приливные воды возвращаются в море. Остается только чистое сознание, бодхичитта, неизменное, как ясное небо.
    На долю блуждающего Одиссея выпало суровое божественное испытание. Но все шаги подобны друг другу и тонут в зыбучих песках, не оставляя следа. И все же это путешествие обрело бессмертие в ритмах песен морского ветра. Свободное сердце не стремится изменить ход путешествия. Всеобъемлющий рок становится свидетелем космического представления, разыгрываемого на полотнах, сшитых из дня и ночи. Ожившие в силуэтах волн персонажи древности разбивались с плеском о прибрежные скалы Крита, уводя созерцателя в глубины внутреннего мира, к источнику подлинного богатства.
    Моими компаньонами на этом острове были стихии. На рассвете я призывал землю, воздух, огонь и воду, напевал им песни, оставаясь в их присутствии; восприятие обострялось, и я мог улавливать тончайшие ноты костра, ионизированного морского воздуха, слышал обертоны приливов и чувствовал пенные волны эмоций. Стихии говорили на похожем с «лилипутами» языке, но их присутствие было первобытным, исходящим из глубин мироздания, а не просто видениями. Я слушал их, купался в них, омывался их соленой водой; сидел на камнях, ощущая их текстуру, их силу, их подпирающую все сущность. Безмолвная уверенность скал, бесцельная игра воды и воздуха – они всегда были здесь на своем месте, охватывая весь возможный опыт.
    После нескольких дней поста я лежал под ночным небом, освещенный светом звезд и сиянием луны, доверяя свой сон и покой четырем стихиям. Спокойствие стремительно сменялось вулканическими видениями Миноса, золотые образы прорывались сквозь верховную чакру. Спать здесь совсем не хотелось. Ночью я сидел у костра и практиковал глубокие дыхательные практики. Дыхание циркулировало, начинаясь у основания головы и проваливаясь в глубину веков, на тысячи лет назад к минойским скалам и храмам.
    В этом видении очевидные своей произвольностью позы казались архетипичными. Сидение у костра скрестив ноги казалось привычкой, выработанной в течение бесконечного множества жизней. Старый, закостенелый ум отпал, толпа мыслей разбежалась по сторонам, оставив ауру девственно чистой. В этом состоянии обычный, прежний ум был похож на мегаполис со всеми его автострадами, задыхающийся угарным газом, а его небоскребы напоминали о разрушительной силе амбиций, выраженных в тяжелом, мертвом камне громадных зданий.
    В последнее утро я, присев на скалы, попрощался со своими друзьями:
    Мой дорогой остров Крит, стоящий на море, как хорошо знают тебя твои моряки, и смогу ли я узнать тебя так же? Грозди винограда висят на твоих лозах и кратеры возвышаются над твоими берегами. Твои глубокие синие воды с шапками волн так чисты, что можно увидеть дно. Венера просыпается ранним утром, и луна освещает ей путь по морской глади.
    Я должен следовать этому пути, он открылся моему сердцу в видении… я устремлюсь в вечность, сопровождаемый верными друзьями – морем, солнцем и луной, ветром, звездами и огнем. Я так часто вопрошал о том, сколько еще предстоит мне выносить разлуку с ними. Но когда погружаешься в твое утонченное существо, понимаешь, что готов ждать вечно. В конце концов, ты мой родитель, и каждый порыв ветра и прикосновение цвета возвещает о твоем присутствии так, как не под силу ни одному человеку. В твоем присутствии исчезает весь накопленный за время жизни груз существования, исчезает потребность быть кем-то, кроме себя самого. Я – твой вечный ребенок, я радуюсь каждому твоему вдоху, как великому чуду.
    Густая пена синей морской воды, чудесные видения, движение мысли и грезы, и даже я сам – все это создано тобой, и ты завещал мне сердце искателя. Теперь незавершенным будет казаться все, кроме твоей монолитной целостности. Ты суть совершенство любви, выраженной в своих творениях.

Глава 3
Индия

Снова в Бомбее

    Однажды Индия представилась мне древней страной мудрецов и провидцев, чья мудрость зиждилась на вневременной почве и передавалась из поколения в поколение через гуру и учеников. Существовал особый договор между учеником, полностью вверившим себя в руки учителя, и гуру, взявшим на себя абсолютную ответственность. Некоторые психологи – не только индийские, но и европейские – утверждают, что в этих землях никогда не было эдипова комплекса. Здесь все зависело от матери. Власть здесь не просто принимали, ей поклонялись.
    Мое личное, полное удивления знакомство с Индией началось в возрасте двенадцати лет, когда я начал читать в ванной перевод Упанишад, выполненный Максом Мюллером. Несмотря на всю привлекательность индийской йоги и всего с этим связанного, чисто по-западному я пытался бросить вызов своим учителям. Я считал, что власть связана исключительно с угнетением и порождена страхом, и трудно было поспорить с тем, что в течение многих столетий власть была инструментом порабощения и навязывания определенных верований и ритуалов. Вместе с этим в Индию совершенно беспрепятственно шли люди и целые племена, получая то, что искали.
    Но все совсем не так просто. Вместе с понятием неколебимой власти или вопреки ему возникли отношения, совершенно непонятные для того, кто больше всего лелеет свою независимость: живая передача опыта, возможная только посредством подчинения.
    Здание аэропорта перестроили в современном стиле из стекла и стали, а его работники вели себя совсем по-другому, у них появилось чувство уверенности и личного достоинства. Стоящие у ворот солдаты в светло-коричневой униформе выглядели достаточно убедительно. Когда ко мне подбежал мальчишка с до боли знакомой улыбкой дядюшки Тома на лице, один из солдат прогнал его, как назойливую муху.
    Почтовый клерк попытался ободрать меня, как липку, и когда я понял, что к чему, он даже не стал притворяться, а я вышел прочь, надеясь, что мое письмо не разорвут в клочья. Воспоминания высокой волной накатились на меня в автобусе по дороге в Бомбей, стоило мне посмотреть сквозь покрытое испариной стекло: женщины в темно-синих сари с золотыми сережками в носу плавно передвигались по пыльной дороге, ловко неся кувшины с водой на своих головах. Пейзаж за окном все время менялся – поля плавно переходили в поселения, а поселения опять перетекали в поля, обильно засеянные пшеницей, которая запекалась на жарком солнце. Глинобитные домики стояли плотными рядами, укрытые в тени деревьев, а мужчины с волами неторопливо вспахивали землю.
    На подъездах к Бомбею все чаще стали возникать рекламные щиты. Затем начали появляться ряды хибар и лачуг с крышами, сделанными из разношерстного промышленного мусора – от кусков пластика до велосипедных покрышек. Улицы изнемогали от обилия рикш, автомобилей и животных, и над всем этим тучным многообразием нависало облако заводского дыма из близлежащего промышленного района. Шум на улице был таким громким, что заглушал даже тарахтение мотора нашего автобуса, который то и дело объезжал выскакивавшие со всех сторон автомобили, избегая столкновения с ними.

    «Водители» тонги

    Однако даже посреди этого хаоса, составленного из смешения звука и движения, можно было то тут, то там увидеть углубленного в себя махатму, вместилище «мирового духа», осознавшего истину непосредственного восприятия бытия. Священные книги утверждали, что недостаточно просто посещать храмы и святые места. Царство небесное возможно увидеть только через садху – то есть святого человека. И в Индии можно повсеместно наблюдать воплощение идеи осознанной души. Насколько реально все это? Может ли человек знать абсолютно все? Несомненно, их последователи верили в это, и их аргументы подтверждались многочисленными чудесами, которые не просто описывались на страницах священных книг, но были доступны всякому, кто хотел их созерцать. Умеющий видеть да увидит. Но чудеса эти, кажется, оставались скрытыми от глаз бесконечного числа бедняков и оборванцев, терялись на улицах городов, стоящих на грани взрыва безудержного безумия.
    Я был в Бомбее несколько лет назад и не думал, что повторный визит принесет столько удивления, но здешние улицы и правда казались начиненными взрывчаткой, которая взрывалась каждый момент времени. Все это сильно напоминало автодром на Кони-Айленде – электрические машинки ежесекундно врезались, таранили друг друга под пронзительный звон колокольчиков и вспышки света. Я вышел с автобусной станции и направился к ближайшей телефонной будке, чтобы позвонить Рамешу – я надеялся остановиться у него.
    – Алло, здравствуйте. Рамеш на месте?
    – Нет.
    – То есть, его нет?
    – Он должен приехать.
    – Должен приехать… А когда примерно? – Ответа не последовало.
    – Он будет хотя бы после обеда?.. – в общем-то, я понял, что задаю не те вопросы: – Простите, а где Рамеш сейчас?
    – В Лондоне.
    В общем, ночевать мне было негде. Я вернулся на станцию, чтобы выяснить, где европеец вроде меня может зарезервировать билеты на поезд. Не будь здесь этой государственной службы, мне пришлось бы ждать две или три недели, чтобы покинуть Бомбей. Болтаясь по вокзалу, я стал свидетелем теологической беседы между клерком и начальником станции – клерк объяснял тому, почему так важно верить в Бога. Начальник станции, очевидно, раздраженный этим разговором, тем не менее, посмотрел в книгу с какими-то записями и выписал мне билет на утренний поезд до Матхуры.
    Меня в целом не очень беспокоил тот факт, что я остался без места для ночлега. Бомбей стоял передо мной. Я вышел со станции и оказался посреди улицы. Рядом устроились три женщины в лохмотьях – они сидели в чем-то, сильно напоминавшем корзину. Они вытянули руки в сторону прохожих. Бесхозная собака, пробегавшая мимо, остановилась и обнюхала лужу, которая поблескивала прямо под корзиной. Таксисты неистово гудели, заглушая друг друга. Все было оклеено плакатами, рекламирующими дождевики, радиоприемники и чудодейственные эликсиры от выпадения волос. Тротуар казался заваленным окурками и обрывками газет, в которые еще совсем недавно заворачивали еду.
    Повсюду сновали люди, плотными рядами они кружили вокруг станции. На груди одного мужчины красовался значок «Знаменитый ученый хиромант». На земле, раскинув руки, лежал человек с такими толстыми ногами, что они походили скорее на большие надувные мячи. Вдоль улиц располагались плотные ряды магазинов, причем по крайней мере десять лавок, стоящих друг за другом, торговали одними и теми же товарами. Первые прилавки заполняли метизы, потом канцтовары, за ними следовали магазины одежды и многие другие. Этот растрепанный внешний мир был совсем не похож на то, что я видел в аэропорту, где царили чиновники с аккуратными прическами, английский акцент и совиные маски официозной невозмутимости на лицах.
    Я шел по улицам мимо театров, в которых билеты были раскуплены на три недели вперед, мимо лавок с йогуртовыми коктейлями, разлитыми по открытым сосудам, над которыми обильно кружили мухи. Я тут же вспомнил, что мухи вились и над человеком с раздутыми ногами, лежащим у станции. Всюду сновали люди с джутовыми мешками за спиной. Рикши улыбались беззубыми ртами, сквозь картонный фасад действительности просвечивало гниение.
    Внезапно я увидел нечто такое, что заставило меня остановиться. Из глубины уличной суеты, словно из преисподней, в облаке пыли возникла рука, замотанная в черную ткань, и поманила меня к себе. Рука была такой иссохшей, что напоминала скорее спичку, чем человеческую конечность. Очевидно, эта рука, с раскрытой в просящем жесте ладонью, принадлежала женщине. Ее голодающий образ символизировал собой весь третий мир. Мне стало тошно и даже стыдно за то, что я принадлежал к другой, сытой культуре. Я решил, что она подзывает именно меня.
    Я купил у уличного торговца дюжину чапати, развернул их и положил рядом с лежавшей посреди улицы женщиной. Ко мне тут же подбежала стайка мальчишек с босыми, черными как уголь ногами. Они были одеты в лохмотья и жалобно тянули ко мне свои руки, крича наперебой «Сахиб, сахиб!» Я ускорил шаг, но они не отставали.
    Это было уже слишком. Быстро свернув в ближайший переулок, я побежал, но тут же натолкнулся на группу обнаженных наполовину молодых людей, неистово поднимавших тяжести. Они качали пресс и мускулатуру, стоя перед большим зеркалом. Право, Бомбей казался настоящим цирком, где в каждом закоулке можно было увидеть отдельное представление. Эти культуристы поинтересовались, не хочу ли я побороться с ними на руках, но я скользнул мимо. Кухонные плиты, которые топят навозом, чадили дымом. Из труб, расположенных вдоль стен, стекала моча, и ее запах смешивался с запахом костра. Повозки и авто проносились друг за другом, а водители хитро улыбались. Мне было интересно, сколько еще продержится этот город – столица почтовых махинаций и тысячи и одного ада.
    Но каким-то невероятным образом этот город всегда прочно стоял на земле и был настоящим чудом Индии, непостижимым аристотелевской логике. В этих изуродованных хаосом землях все же ощущалось некое мифическое измерение, в котором все оставалось навеки неизменным.
    Начинало темнеть, а я так и не нашел, где остановиться. Цены на номера в приличных отелях сильно подскочили из-за большого притока богатых арабских шейхов, а номера в дешевых отелях могли кого угодно повергнуть в дикий ужас. Я решил не думать обо всем этом и направился в небольшой ресторанчик недалеко от вокзала. Всего за шестьдесят три цента мне протянули гигантскую тарелку, наполненную приправленными карри овощами, чапати, рисом и пряными индийскими огурчиками. Над кассой висела крупная фотография Бхагавана Нитьянанды, великого авадхуты, святого, отказавшегося от материального мира и оставившего себе лишь легкую набедренную повязку. На стенах ресторана висело много фотографий с изображениями разных гуру. Есть ли где-то на земле еще места, где можно встретить столько изображений святых и гуру на стенах? Я трапезничал и думал о своих учителях.
    На следующий день мне предстоит продолжить путешествие, и кто знает, может, я снова встречу их. Конечно, у меня уже не было тех ожиданий, которые однажды подвигли меня отправиться в глубь континента в поисках даршана, то есть встречи со святыми. Но я испытывал уважение к этим людям за то, что они жили в согласии со своей верой, и это наделяло их великой силой, которой они делились с каждым, кто искал что-то в этой жизни.
    И вообще, я сильно привязался ко всему этому, и даже географический фактор, каким бы внушительным он ни был, не мог разорвать эти прочные отношения. Во время живой передачи знания возникает таинственная, неразрывная связь, которая не имеет ничего общего с привязанностью или зависимостью, она остается ощутимой всегда, где бы ты ни находился – в храме или в ванной комнате, ты всегда ощущаешь ее зов. Но, как и все в этом мире, даже эта связь может исказиться в кривом зеркале ума и его понятий. Как бы сильно я ни любил Индию со всем ее безумием и духовностью, я чувствовал, что должен вернуться сюда еще раз, чтобы восстановить утраченные фрагменты своей жизни.
    Для многих путешествие в Индию связано с поиском мастера. Но кто этот мастер, кто этот гуру? Как узнать его? И даже если ты нашел подлинного мудреца, что дальше? Что тогда произойдет? Ты полон ожиданий, словно река, чья вода смешана с землей и глиной. Реку нужно очистить, чтобы вновь взглянуть в глубину ее вод и распознать собственные проекции.
    После ужина мне стало значительно лучше, и я отправился на вокзал в поисках места для ночлега. Поезд отправлялся в шесть утра, и уже сейчас я мог представлять раскачивание деревьев и мягкую почву Вриндавана, Матхуры, родиной и вечным обиталищем Шри Кришны.
    Даже ночью на улицах было полно людей. Они же сновали туда-сюда по вокзалу. Грязный и усталый, я вошел в зал ожидания первого класса, расстелил циновку и забрался в ванную, поливая себя водой из жестяного кувшина, купленного на базаре. Закончив омовение, я сел на циновке в медитации. Нигде в мире больше нет станций, где совершенно нормальным было бы принимать душ, ходить босым, завернутым в тряпье, и медитировать, сидя на полу. Никто, кроме контролера, не обращал на это никакого внимания. Я видел, как он приближается ко мне. Я знал, что он знает, что я знаю, что он знает, что у меня не было билета в первый класс! Одетый в облегающую тело черную униформу с именем на груди, он подошел ко мне. И, конечно, потребовал предъявить билет. Сначала я смешался, не зная, как выкрутиться, а потом стал вываливать из карманов фотографии гуру Ширди Бабы и Сатья Саи Бабы, которые до этого подобрал в городе. Контролер увидел снимки, кивнул и улыбнулся. Еще раз взглянув на фотографии, он мягко махнул рукой со словами: «Все в порядке, оставайся».
    Поезд отбыл рано утром. Первоначальный шок от всей этой грязи и запустения прошел, и я начал получать удовольствие от гипертрофированной приземленности своего существования. Индия была настоящей, и ее удивительный дух поглощал тебя целиком, ввергая в изобильный поток ежедневной жизни. Здесь так много людей, племен, языков и культур. Но все это как-то работало, и система бронирования билетов не давала сбоев. Служащие даже напечатали мое имя на карточке, прикрепленной к двери купе второго класса. За окном опять понеслись плотные ряды лачуг и хибар, пшеничных полей и густонаселенных деревушек, и вскоре впереди показался священный город Вриндаван.

Вриндаван

    Путь был долгим и изматывающим, но с каждой остановкой черного вспотевшего поезда я чувствовал приближение истинного духовного сердца Индии, и мне становилось легче. На станциях царил хаос. Торговцы стремительно проносились сквозь вагон, размахивая подносами. Одни продавали самосу – обжаренные в масле пирожки с пряной овощной начинкой. За ними шли торговцы манго и бананами, а торговцы чаем несли крупные котелки с крепким сладким чаем, сваренным на молоке – довольно распространенный на севере Индии напиток. Дети продавали питьевую воду через окна. Некоторые просто попрошайничали, протягивая руки с обиженным выражением лица. Они принадлежали к местной касте попрошаек и им редко отказывали. Людская масса рекой текла по улицам, выливалась из окон и дверей и снова затекала обратно. Человеческий водоворот. Поезд тронулся, и люди цеплялись за решетки на окнах, а некоторые запрыгивали на крышу – только чтобы прокатиться.
    На следующий день, уже на закате, поезд прибыл к месту назначения. Матхура является важным историческим центром. Говорят, что здесь брахманистская иерархия поглотила местный культ, последователи которого поклонялись герою по имени Кришна. По преданиям, в этом городе проповедовал Будда, а в местном музее экспонируются искусства Чандахара, испытавшего на себе сильное влияние эллинской культуры. Несмотря на имперское наследие Великих Моголов и Британское господство, этот город все еще остается важной точкой на карте паломников всего мира. В соответствии с древними писаниями, в этих землях появился Шри Кришна – он был инкарнацией бога Вишну, пришедшей освободить Землю от бремени прежних ошибок.
    Город Вриндаван, в котором, как говорят, Будда провел свое прославленное детство, находится примерно в десяти милях от Матхуры. Согласно древнему преданию, Кришна родился в тюремной камере, в городе Матхура, и благодаря своим удивительным способностям смог отпереть двери своего узилища и усыпить стражу, и поручил Васудеве, своему отцу, под покровом ночи переправить его через реку Джамуна, чтобы избежать гонений со стороны короля Камсы. Кришну воспитывали во Вриндаване приемные родители – их звали Нанда и Яшода, они принадлежали к касте пастухов…
    После длинной вереницы автобусов и рикш, и обычных для этих мест попыток договориться с кем-то о цене, я, наконец, оказался на берегу реки Джамуны – она все еще стремительно текла посреди невыносимой дневной жары. Я завернулся в тонкое хлопковое полотенце и вошел в теплую воду, подставляя себя ее течению, чтобы смыть тяжелую карму душного поезда. Выбив пыль из своих грязных одежд о каменные ступени, я прополоскал их в зеленой воде и разложил на берегу. Обычно здесь собирается множество народа, но сейчас было спокойно. Паломники ушли. Трое мальчишек с загорелыми коричневыми телами один за другим прыгали с помоста в воду, заливаясь смехом. Они плескались в воде, поддерживаемые довольно сильным течением.

    Омовение на гхате. Радха Кунд

    Я сидел на гхате[18], на этих каменных ступенях, и ощутил перемену атмосферы. Облака, зависшие над рекой, начинали темнеть. Звонкие голоса птиц звучно раздавались неподалеку, над берегом из мелкого белого песка. Это место, наполненное неземной аурой, называют «Голокой», обителью молочно-белых, «сладко пахнущих» коров и деревьев, исполняющих желания. Но сейчас я был слишком измотан и просто не мог принять вполне все это великолепие и многообразие. Среди каменных храмов, окружавших гхат, я расстелил циновку. Одежды мои уже совсем высохли, но грязь осталась, она въелась так глубоко, что стала частью ткани. Течение реки усилилось, ее воды почернели, а местами на мутной поверхности возникали белые и коричневые пятна – следы выбросов с нефтеочистительных сооружений в Дели. Я прислонился к камню из красной глины и окинул взором противоположный край гхата, на котором были установлены многочисленные лингамы Шивы, каменные фаллосы, отбрасывавшие наблюдающего их человека совсем в другие времена, в другую культуру. Прямо за этими каменными изваяниями стоял первый из тысячи других храмов города, однако ночь наступала слишком быстро, и я, укутавшись в одеяло из одежд, погрузился в глубины царства Брадж Мандала, волшебного круга Вриндавана.
    Вриндаван просыпается до восхода. Паломники уже начали обход территории, постукивая в цимбалы, напевая песни и призывая «Джей[19] Шри Радхе!». Я, незаметно для себя, тоже стал напевать. Прошло уже столько лет, я был уверен, что в памяти моей не осталось ничего этого, но пока я шел по улице, слова сами рождались в моих устах. Такова была энергия киртан. Эти песни, восхваляющие имена Бога, совсем не похожи на то, что можно слышать под высокими сводами европейских соборов, и даже глубокая медитация имеет с этим мало общего. Сознание мое расширилось, и мне удалось коснуться пространства, в котором пребывает божественное «имя», я достиг глубины собственного сердца. Непрерывное повторение могло пробудить шева бхав, или состояние вечного служения. Это состояние духа – трансформация сердца и ума – было одновременно и долгим путем, и наградой за него, и самой сутью бхакти, то есть преданного служения возлюбленному Богу.
    Вдоль гхата выстроилась многочисленная толпа пилигримов. Возле открытых храмов сидели садху, разложив рядом свои священные книги и прочие атрибуты, необходимые для совершения пуджи, или ритуала поклонения. Ветер гнал по воде рябь, а пастельное небо наполнилось звуками санкиртаны. От этих звуков вибрировала даже земля и камень храмов, стоящих на ней. Но очарование вызывал не сам этот гул бесконечно повторяемых слов, и даже не тысячелетняя традиция служения со всеми теологическими хитросплетениями, призванными оправдать саму традицию. Нет, пленяло совсем не это. Очаровывала простота звука, проникавшего в самое сердце и открывающего перед ним тихий шепот бегущих вод Джамуны, льющихся подобно божественной любви, наполняющей эти земли. Кроме этого шепота, трансформирующего засохшее от обыденности сердце, здесь не было ничего. Эти звуки и вибрации неслышно зазывали тебя, пробуждая твое сознание, перед которым начинали открываться глубины Вриндавана.

    Деревня. Друзья

    Вриндаван был вечной сладостью – расой – бытия, счастливым состоянием благости и блаженства. Согбенные старухи, прислонившись к стенам храма, протягивали алюминиевые котелки для милостыни и напевали «Радха, Радха». Их бхава, или чувство внутреннего экстаза, уносило их прочь от мира, делая незаметными. Им было нужно совсем немного, да и то, чтобы поддержать хоть как-то свои тело и душу ради освобождения от последних остатков кармы на пороге вечного царства, Голоки, истинного Вриндавана, а не этого его трехмерного воплощения. И когда Вриндаван проникал в глубину Вираджи, реки сердца, чей бурный поток смывал последние лохмотья эго, тогда из Леты Востока восставало новое тело, перед которым открывался объект абсолютного желания: Шри Кришна, пленительный и лучезарный, одновременно часть и целое, один и множество, в чьих глазах существует весь мир.

    На следующий день я вышел на длинную грязную дорогу до Раман Рети – она вела через поля, на которых, как гласит древняя история, Кришна со своим братом Баларамой пасли коров. Будто во сне, я увидел своего старого друга Раи Бабу, проезжавшего мимо на рикше. Мы повстречались лет пять назад в одной кшетре[20], бесплатной, открытой для всех кухне, куда приходили за едой садху, монахи. Он прожил в Индии больше десяти лет. У него не было даже адреса, но мы все-таки снова встретились. Чем бы ни была карма, в этот момент я в нее поверил.
    Раи Баба был вечным садху и писал книги. Мало кому удавалось ухватить суть монашества так, как это сделал Раи Баба, учитывая то, что он был европейцем по происхождению. Свои спутанные волосы он всегда подвязывал узлом Шивы и носил одежды, говорившие о том, что этот человек отрекся от мирских благ. У него нашлось место и для меня, и несколько следующих дней я провел в его компании, слушая истории о разных родословных и сектах, о великих садху и их выдающихся учениках. Раи был настоящей кладезью информации, он знал все обо всем и обо всех. Вместе мы решили отправиться в Радха Кунд, деревню у священного озера примерно в пятнадцати милях от нас. Это место было центром культа гаудии-вайшнавизма[21], последователи которого поклонялись Радхе, олицетворявшей вечную возлюбленную Кришны.
    Мы поднялись ни свет ни заря, и всю дорогу Раи, трижды обсчитанный этим утром в чайных домиках, рассуждал о том, как эти места, которые долженствовали быть самыми возвышенными на Земле, могут оказываться также и самыми низкими. «Это в очередной раз доказывает, что Бога постичь невозможно», – заключил он.
    Мы добрались до холма Говардхан, который К