Скачать fb2
Адвокат дьяволов

Адвокат дьяволов

Аннотация

    Сергей Беляк — культовый персонаж российской действительности, известный московский адвокат; многолетний защитник лидера ЛДПР Владимира Жириновского; адвокат Эдуарда Лимонова, блестяще защищавший писателя от обвинений в терроризме и в создании незаконных вооруженных формирований; друг лучших отечественных рок-музыкантов. Его веселая и увлекательная книга — энциклопедия русской жизни, коллективный портрет новой России сначала позабавит, а потом заставит о многом задуматься.


Сергей Валентинович Беляк Адвокат дьяволов

    Веселая, увлекательная книга талантливого, разбитного, общительного и приветливого русского человека, получающего удовольствие от друзей и врагов, встреченных в жизни.
Э. Лимонов

Предисловие

    Хулиган, поэт, меломан, адвокат и, как мальчик, влюблен в своих плохих друзей — «дьяволов»
    Я предполагал, что это небольшая книга будет у Беляка, а оказалось, получилась огромная книжища.
    Целая энциклопедия русской жизни.
    Прочитав ее от предисловия до эпилога, я даже устал.
    К тому же первая треть книги, где я активно присутствую действующим лицом, опрокинула меня в мое тюремное и послетюремное прошлое, и мне сделалось нервно до невозможности.
    Сменяющиеся ощущения, знаете, атаковали меня, и я пережил все это вновь.
    И трагическое последнее свидание в тюрьме Лефортово с моей покойной женой, Наташей Медведевой…
    И встречу с матерью после выхода из тюрьмы (спасибо Сергею, что ее тогда привез) в Белгороде.
    И вроде бы веселые, но и страшные дни в Лефортово во время следствия, целых пятнадцать месяцев следствия.
    Хорош получился у Беляка Жириновский.
    Широкой публике он известен в образе большей частью разъяренного политического артиста, а Беляк представил его вполне мягким, а то и по-отечески заботливым буржуазным дядькой. Вполне верным другом своих друзей.
    И Андрей Климентьев в книге хорош и самобытен, и поган Борис Немцов.
    И вообще убедителен многоголосый хор милицейских генералов, следователей, прокуроров, криминальных авторитетов, испуганных бизнесменов, женщин разнообразного поведения.
    В результате получился такой коллективный портрет русского народа.
    Мощного, жестокого и наивного, легкомысленного и подозрительного, усердно путешествующего то в тюрьму, то с сумой. Нашего с вами народа, другого нет.
    Сам Беляк выясняется нам из книги, проступает сквозь ее страницы, как водяной знак на пятитысячной банкноте.
    Хулиган, поэт, меломан, адвокат, а более всего, как мальчик, влюбленный в своих плохих друзей, «дьяволов», и гордящийся ими.
    Веселая, увлекательная книга талантливого, разбитного, общительного и приветливого русского человека, получающего удовольствие от друзей и врагов, встреченных в жизни.
    В этом смысле он действительно сибарит, или bonvivant, как говорят французы.
    Веселая книга, говорю я, а веселых книг мало.

    Эдуард Лимонов

От автора

    Никакой книжки я писать не собирался.
    Зиму 2012/13 года я проводил в Испании, на обезлюдевшем побережье Средиземного моря, и от безделья, в самом начале февраля, написал короткий рассказ об Эдуарде Лимонове. А точнее, о том, как судьба странным образом свела меня с ним в 90-х годах уже прошлого, ХХ века.
    Я написал этот рассказ в пляжном кафе и тут же разместил его на своей страничке в Фейсбуке, сопроводив подзаголовком: «К юбилею Лимонова». Зная, что не вернусь в Россию до весны, а следовательно, не попаду 22 февраля на 70-летие Эдуарда, я решил таким вот образом поздравить его с предстоящим днем рождения.
    На следующий день я написал еще один рассказ о наших с ним приключениях (преимущественно веселых, которые между тем происходили в то время, когда он сидел в Лефортовской тюрьме). А еще через день — третий. Эти рассказы также появились в Фейсбуке.
    И тут ко мне обратился основатель популярного в России интернет-портала «АПН Северо-Запад» Андрей Дмитриев, который предложил, если я продолжу и дальше писать подобные рассказы, пересылать их ему для публикации на портале АПН, где гораздо большая читательская ауди тория.
    И я продолжил.
    Да и как не продолжить, если и сам Лимонов (обычно равнодушно относящийся к литературному творчеству своих современников и с неохотой читающий их творения) вдруг проявил живой интерес к моим литературным опытам?!
    «Приветствую тебя, Сергей! — написал он мне в те дни. — С удовольствием читаю твои мемуары саратовского дела. Интересно. И Аксенов читает, и все парни. Все говорят: «Вот Беляк бы книгу написал!» (Вчера собирались.) Пиши, нам интересно».
    Мемуары? Нет, мемуары я писать не хотел. Во-первых, считал, что для этого еще не наступило время, а во-вторых, тот же Лимонов всю жизнь описывал фактически то, что с ним происходило, но мемуары ли это?… Вот и я, продолжив писать свои записки, думал, что все-таки пишу не мемуары ушедшего на покой и выжившего из ума адвоката, но что-то другое. Тем более что на покой я не уходил, из ума, как полагаю, еще не выжил, а зиму в Испании проводил по давней сибаритской привычке уезжать из холодной, гриппозной московской зимы куда-нибудь на юг — к Индийскому океану или Средиземному морю.
    Постепенно круг действующих лиц моих записок все более и более расширялся, как и расширялась география событий, которые я описывал.
    В итоге получился калейдоскоп, похожий на тот, каким играют дети. Вы, наверное, видели такую трубочку с цветными стеклами внутри, при вращении которой стекляшки складываются в причудливые узоры? Здесь же в сюрреалистические узоры складывались лица, имена, слова и фигуры множества самых разных людей! И все это происходило на постоянно меняющемся цветовом фоне нашей страны: пурпурно-красном, белом, красно-коричневом, желтом, черном, голубом. Причем узоры складывались сами собой! Я вытаскивал из памяти события одно за другим без всякого плана: они цеплялись друг за друга, и мне оставалось только успевать донести их без потерь до клавиатуры смартфона или ноутбука.
    Сейчас пишу эти строки в одном из московских ночных клубов в паузе выступления Алексея Козлова и Вячеслава Горского, которые исполняют джазовые импровизации на темы песен Джона Леннона. И имя этого человека тоже не раз упоминалось в моих записках.
    Вот такая круговерть!
    Ну, ладно, снова начинает звучать музыка, а значит, мне пора закругляться. Книжка написана, и тут уже пояснения ни к чему. А меня ждет хорошая музыка, хорошие люди и хорошая сигара с бокалом виски.
    Хорошо, когда хорошо!

    Сергей Беляк

Озарения Лимонова, или Божий промысел

    Когда летом 2002 года Следственное управление ФСБ России завершило расследование уголовного дела в отношении Эдуарда Савенко (Лимонова) и пяти его однопартийцев, обвиненных сразу по четырем статьям УК, а Генеральная прокуратура РФ решила направить это дело для рассмотрения из Москвы в Саратовский областной суд, мы (защита и обвиняемые) инстинктивно выступили против.
    Нам казалось, что лучше было бы, если бы данное дело рассматривал все же Московский городской суд.
    Мы полагали (и не без основания), что Генеральная прокуратура делает это специально. Во-первых, чтобы отправить громкое дело подальше от Москвы и столичной прессы (а в тот период в России, когда Владимир Путин правил всего второй год, а премьер-министром еще был Михаил Касьянов, существовала реальная свобода печати и множество независимых СМИ, включая и телевидение). А во-вторых, чтобы лишить обвиняемых помощи их московских защитников, которые вряд ли бы (по разумению прокуроров и чекистов) решились уехать из Москвы в далекий провинциальный Саратов для участия в непрерывном процессе, обещавшем быть очень долгим.
    Почему в Саратов? Потому, что именно там, в начале 2001 года, группа нацболов купила у… чекистов (выступавших под видом членов местного отделения баркашовского «Русского национального единства») шесть ржавых автоматов Калашникова и около сотни патронов к ним.
    Фактически, эта «контрольная закупка» была обычной чекистской провокацией, которая в материалах уголовного дела гордо именовалась «спецоперацией». (Одновременно чекисты подбирались с подобными предложениями к нацболам и через их брянскую организацию, но там провокаторов раскусили и разумно послали куда подальше, а вот в Саратове провокация удалась.)
    Учитывая все эти обстоятельства, Генеральная прокуратура и решила, что лучше всего будет направить дело для рассмотрения в Саратов.
    А мы попытались такое решение оспорить в Верховном суде РФ, упирая на то, что покупка оружия не является особо опасным преступлением, а все особо опасные преступления, которые инкриминируются нашим подзащитным (включая и терроризм), были, по мнению самого следствия, совершены обвиняемыми еще ранее, и совершены именно в Москве (где Лимонов писал свои статьи «с призывами к свержению государственного строя», где он постоянно встречался с членами Национал-большевистской партии и якобы «готовил террористические акции и создавал незаконные вооруженные формирования»).
    Тем не менее Верховный суд встал в этом споре на сторону обвинения, и дело было направлено в Саратов, а вскоре туда же спецрейсом авиакомпании «Россия», под усиленной охраной спецназовцев ФСБ, были этапированы и шесть лефортовских узников: длинноволосый, бородатый 59-летний Лимонов и пятеро его молодых подельников, среди которых была и одна маленькая хрупкая девушка — Нина Силина.
    Но еще до этого (как только стало известно нам намерение Генеральной прокуратуры и всплыло слово «Саратов») Эдуард, на свидании со мной в Лефортово, твердо заявил: «Это судьба!» И попросил не оставлять его, а непременно поехать вместе с ним в Саратов, чтобы там организовать защиту и его, и его товарищей.
    «При чем тут судьба?» — возразил я, еще надеясь на Верховный суд. «Нет, это уже предрешено. Судьба…» — стоял на своем Лимонов.
    И он рассказал о том, что в далеком не то 1968, не то 1969 году написал стихотворение, о котором вспомнил только теперь. Стихотворение так и называлось — «Саратов», хотя сам он никогда в этом городе не бывал. И в этом стихотворении пророчески говорилось о том, что его будут судить в том городе. Именно в Саратове будет суд над ним!..
    Нет, никакой обреченности ни в его голосе, ни на его лице в тот момент не было. Была лишь злая ухмылка и азартный блеск в глазах.
Прошедший снег над городом Саратов
Был бел и чуден, мокр и матов.
И покрывал он деревянные дома,
Вот в это время я сошел с ума…

Вот в это время с книгой испещренной
В снегах затерянный, самим собой польщенный,
Я зябко вянул. В книгу мысли дул.
Саратов город же взлетел-вспорхнул!

[…]

и белый снег не укрощен,
протест мельчайший запрещен.
И только вечером из чашки
пить будут водку замарашки
и сменят все рабочий свой костюм,
но не сменить им свой нехитрый ум.
И никогда их бедное устройство
не воспитает в них иное свойство
против сей жизни мрачной бунтовать,
чтобы никто не мог распределять
их труд и время их «свободное»,
их мало сбросит бремя то народное.
И я один на город весь Саратов
— так думал он — а снег все падал матов.

[…]

Я образ тот был вытерпеть не в силах,
Когда метель меня совсем знобила
и задувала в белое лицо.
Нет, не уйти туда — везде кольцо!
Умру я здесь, в Саратове, в итоге,
не помышляет здесь никто о Боге,
Ведь Бог велит пустить куда хочу,
Лишь как умру — тогда и полечу.

Меня народ сжимает — не уйдешь!
Народ! Народ! — я более хорош,
чем ты. И я на юге жить достоин!
Но держат все — старик, дурак и воин.

Все слабые за сильного держались
и никогда их пальцы не разжались…
и сильный был в Саратове замучен,
а после смерти тщательно изучен.

    В то время, когда Лимонов, вспоминая, читал мне эти строки своего стихотворения, сидя на привинченном к полу стуле в следственном кабинете Лефортовской тюрьмы (где решетки на окне лукаво скрыты за цветной мозаикой стекол), ни он, ни я, конечно, не знали и не могли знать того, что будет с нами через год или два, где и как пройдет в действительности судебный процесс и чем он завершится.
    Но в стихах говорилось о смерти. И это звучало ужасно. К тому же опять же этот Саратов!.. Мрачное пророчество, не предвещавшее ничего хорошего.
    — У меня случаются озарения. Такое было не раз, — проговорил Эдуард. — А ты бывал в Саратове?
    — Бывал, — ответил я подавленно. — Я там учился в институте. Случайно оказался. После армии…
    — Ну, вот видишь, судьба! — снова ухмыльнулся Лимонов. — Значит, ты там уже все знаешь.

    Меня это обстоятельство мало утешило. И уж совсем не хотелось снова оказаться в Саратове (о котором у меня еще со студенческой, голодной, советской поры сохранялись не самые лучшие воспоминания) ровно через двадцать лет!
    Я действительно попал в Саратов случайно: не решался после службы в армии поступать в МГУ на юридический факультет, где был большой конкурс и еще всякие льготные квоты для представителей национальных советских республик, но хотел непременно учиться на дневном отделении. А в советские времена в Москве такой факультет был только один — в МГУ! И тогда я, по настоянию матери, которая нашла каких-то знакомых в Саратове, готовых меня приютить, и где был юридический институт с дневной формой обучения, поехал туда с четырьмя палками дефицитной копченой колбасы.
    И вот складывалась ситуация, что теперь мне предстояло туда вернуться уже достаточно известным московским адвокатом да еще в качестве защитника Эдуарда Лимонова!
    «Наверное, и в самом деле — судьба!» — подумал я. Но Лимонову тогда ничего не сказал, попробовав с помощью Верховного суда все-таки с судьбой побороться.
    А когда мне это не удалось и я уже сел в поезд Москва— Саратов, чтобы съездить на разведку в Саратовский облсуд, чтобы познакомиться с судьями и определить порядок и сроки нашей предстоящей работы, то подумал вот о чем.
    Если верить в пророческие озарения Лимонова, в мистику или в Божий промысел, то выходит следующее. Лимонов, мерзавец этакий, напророчил сам себе в стихах суд в Саратове. (Написанное пером не вырубишь топором!) На скрижалях его судьбы это все, следовательно, было записано. А раз так, то в суде у него должен быть и защитник. И значит, уже тогда, в 1968 году, когда я десятилетним пацаном беззаботно гонял с друзьями мяч в подмосковном дворе или украдкой слушал вечерами, как ребята постарше поют под гитару незамысловатые блатные песни о любви к дочери прокурора, на скрижалях и моей судьбы было начертано быть адвокатом у Лимонова в Саратове?!
    К счастью, не все в жизни получилось так, как описал это Лимонов в своем стихотворении «Саратов».
    Но тут на судьбу Эдуарда повлияло много факторов.
    Я думаю, что в лужковской Москве в тот год или в Саратове двумя-тремя годами позже Лимонов получил бы те самые 14 лет лагерей, запрошенные прокурором. И суд бы его вряд ли оправдал по трем самым тяжким обвинениям.
    Но это произошло! Время, люди и сам город вмешались в ход судьбы и изменили ее предначертания.
    Сотни свидетелей приезжали в Саратов со всех концов России и даже из-за рубежа, чтобы выступить в защиту Эдуарда; сотни журналистов по всему миру освещали этот процесс; губернатор Саратова Дмитрий Аяцков публично заявил (тогда такое было в России еще возможно!), что он не допустит, чтобы Саратов стал «символом тюрьмы и смерти писателя» Лимонова, «которому кто-то пытается залить в горло свинец»; суд под председательством судьи Владимира Матросова оправдал Лимонова и всех подсудимых по обвинению в терроризме, создании незаконных вооруженных формирований и в призывах к свержению государственного строя в России, а также вынес два частных определения за плохую работу и нарушение законов в ходе следствия в адрес генерального прокурора РФ и директора ФСБ!
    Надеюсь, свою лепту во все это внес и я. Согласно предначертаниям судьбы.
    Это если, конечно, верить в мистику, в лимоновские озарения или в Божий промысел.

Книги из тюрьмы

    Находясь в заключении с 2001 по 2003 год, Лимонов написал и опубликовал шесть книг так называемого «тюремного цикла». Практически в каждой из них он прямо (подробно) или косвенно (кратко, мимолетом) рассказывал о тюремной жизни и тех людях, с кем ему довелось там познакомиться. Седьмую книгу, «Торжество метафизики», из этого цикла о пребывании в лагере ИТК-13 (красной, образцово-показательной зоне общего режима под городом Энгельсом Саратовской области, которая в прошлом году неожиданно «прославилась» на всю страну жестоким обращением с заключенными) Лимонов написал и издал, уже выйдя на свободу.
    В следственном изоляторе ФСБ России Лефортово (именуемом Лимоновым Лефортовским замком) он написал пять из них («Священные монстры», «Книга воды», «В плену у мертвецов», «Другая Россия» и «Контрольный выстрел»).
    Книга «По тюрьмам» была написана Лимоновым уже в Саратове — в знаменитом третьем корпусе («третьяке», где содержатся наиболее опасные преступники) печально знаменитой Саратовской тюрьмы (Саратовского централа), где сидел и умер видный советский ученый-генетик Н. Вавилов.
    Впрочем, и в Лефортово, и в Саратовской тюрьме за последние двести лет пересидело и погибло очень много известных людей…
    К счастью, Лимонов остался жив и даже увековечил в книгах эти места своего пребывания.
    В Лефортово в 2001 году он получил разрешение от начальника тюрьмы заниматься литературной работой в соседней пустой камере, где бы ему никто не мешал. Зрение у Лимонова неважное, поэтому начальник (таких начальников уж нет! да и СИЗО «Лефортово» теперь не является изолятором ФСБ, а принадлежит Минюсту) распорядился поставить ему туда настольную лампу. Такую, с зеленым плафоном, какими пользовались, наверное, еще следователи НКВД. И Лимонов времени не терял, писал. Тем более что на этапе предварительного следствия он отказался давать показания, и потому допросами и очными ставками его никто в Лефортово не донимал.
    И как результат — пять книг, несколько статей для различных газет и журналов, включая открытые обращения к общественности и к Путину, опубликованные в печати.
    Часто встречавшийся со мной в тот период в Лефортово адвокат Г. П. Падва, который приезжал туда для свиданий с кем-то из своих подзащитных, однажды, после очередной опубликованной статьи Лимонова или выхода в свет его новой «тюремной» книги, воскликнул:
    — Сергей, зачем же вы так рискуете?! Ведь если вас здесь поймают с текстами Лимонова, то проблемы будут очень серьезные.
    Умный, умудренный опытом мэтр понимал, что сами по себе статьи и рукописи книг Эдуарда в редакции и издательства из тюрьмы попасть не могут. Тут почта работает только в одном направлении — в тюрьму. Да и то все письма и посылки тщательно проверяются. Тем более в Лефортово! И вряд ли следователи, понимал Падва, разрешили обвиняемому в терроризме Лимонову спокойно пересылать на волю свои творения.
    — А что делать? — развел руками я. — Он пишет, просит опубликовать. Да и деньги ему нужны. В партии-то денег нет. Потому вся надежда на книги. А скажешь следователю — отберут «для проверки», и в итоге рукопись окажется где-нибудь в архиве ФСБ. Лет через пятьдесят какие-нибудь исследователи, может быть, и получат отрывки. А книгу нужно, чтобы читали сейчас. Вот и приходится рисковать. А кто же еще ему поможет?…
    Генрих Павлович знал Лимонова и сочувствовал ему. Он внимательно меня выслушал, покивал понимающе и, вздохнув, тихо произнес:
    — И все же будьте осторожнее. Удивляюсь я вам!..
    Все эти годы Лимонов не рассказывал, как ему удавалось передавать на волю из тюрем рукописи своих книг и статей. Его спрашивали, а он отделывался общими фразами.
    Я знаю, Эдуард не хотел своим признанием подвести в первую очередь меня. Но теперь, полагаю, это лишнее. Дела, как говорится, давно минувших дней. Да и тех, кто работал тогда в Лефортовском замке охранниками и отвечал за порядок, уже там нет, а ФСИН Минюста не несет ответственности за то, что творилось в Лефортово при ФСБ.
    И все-таки я не буду делиться подробностями того, каким образом мне удавалось обвести вокруг пальца чекистов в Лефортово и вертухаев в Саратовском централе и выносить из тюрем рукописи Лимонова. Я лучше поделюсь этим опытом с коллегами, а вдруг он им когда-нибудь да пригодится. (Времена-то вон какие!)
    Скажу лишь, что как-то раз меня действительно в Лефортово чуть было не застукали. Но выручила записка адвоката одного из обвиняемых по этому же делу, которую я принес показать Лимонову. После того как Эдуард ее прочел, я неосторожно ее порвал (а рвать было не нужно, так как за ходом свиданий всех подследственных с адвокатами в Лефортово наблюдают охранники с помощью скрытых видеокамер) и обрывки открыто сунул себе в карман.
    После окончания свидания меня тут же взяли в оцепление бдительные чекисты, препроводили в отдельное помещение и предложили «добровольно выдать запрещенные к проносу и выносу из здания следственного изолятора предметы и вещи». «В противном случае, — заявили они мне, — вы будете подвергнуты обыску».
    Подумав пару секунд, я добровольно выдал им обрывки той самой пустяковой записки. Чекисты были просто счастливы! И от идеи обыска отказались.
    А в портфеле у меня в тот момент находились рукописи сразу двух книг Лимонова и несколько его статей, предназначенных для «Лимонки» и других газет…
    Впоследствии, когда Эдуард уже вышел на свободу, он подарил мне те самые рукописи шести его книг, которые я столь рискованно и неосмотрительно для себя (тут коллега Падва, безусловно, прав) выносил из тюрем и помогал оперативно издавать.
    Сейчас они за границей (нынче за границей куда лучше и спокойнее не только россиянам, но и рукописям). Недавно я их просматривал. И наткнулся на исправление, сделанное моей рукой в рукописи «Священных монстров»: «Джон Леннон: жук» было написано Лимоновым, но потом уже мною слово «жук» зачеркнуто и рядом сделана надпись «жучило» и поставлена моя роспись. В таком виде рукопись и попала в издательство, и именно так в итоге и было опубликовано в книге: «Джон Леннон: жучило».
    И мне вспомнилось, как осенью 2001 года, сидя с Лимоновым в комнате для свиданий в Лефортовской тюрьме (когда уже рукопись «Священных монстров» была у меня дома), мы заговорили с ним о рок-музыке и любимых мною «Битлз» и Ленноне (о чем Эдуард знал). Я, как всегда, начал спорить с Лимоновым, защищая Джона Леннона как музыканта и артиста. Но вынужден был согласиться с тем, что Леннон всю жизнь жил в достатке, никогда не принадлежал к рабочему классу, а следовательно, называть его «героем рабочего класса» (по одной из его песен) было не совсем правильно.
    — Когда ему выгодно, он всегда прикидывался «пролетарием» или хипарем, а сам жил как типичный изнеженный буржуа, покупая шикарные особняки и апартаменты, — не скрывал своего раздражения Лимонов. — Вот поэтому я и написал про него «жук»!
    — Но читатели поймут это как производное от The Beatles — «жуки-ударники», или как там… — возразил я. — А то, что ты имеешь в виду, — это по-русски называется «жучило»…
    — Да, — подумав, сказал Эдуард. — Исправь там, в рукописи, сам. Пусть будет «жучило».
    Сейчас, вспомнив этот эпизод, я хочу тем самым лишь подчеркнуть, что Лимонов — не упертый самовлюбленный нарцисс, каким его пытаются некоторые представить, а человек умный, знающий себе цену, непростой по характеру, но интересный и легкий в общении, трезвомыслящий и очень рациональный.

11.09.2001

    11 сентября 2001 года Лимонова должны были освободить из-под стражи под подписку о невыезде. Так решили в прокуратуре, проверив дело, и об этом нам стало известно от самих следователей.
    Руководитель следственной группы майор Олег Шишкин не скрывал своего недовольства по этому поводу, но вынужден был исполнить постановление прокуратуры.
    Впрочем, у него были начальники, которым тоже не нравился «либерализм прокуроров» (зачем мы, дескать, тогда вообще проводили в горах Алтая спецоперацию по задержанию Лимонова да еще растрезвонили об этом, с помощью телевидения, на весь мир?!). И еще у них было время, чтобы попытаться это прокурорское постановление отменить. Чем Шишкин активно и занялся в первые же сентябрьские дни 2001 года.
    Майор ФСБ Олег Шишкин был достаточно молодым человеком, немного похожим на Путина периода работы того в мэрии Санкт-Петербурга помощником у Анатолия Собчака, — такой же невысокий, бледный, худенький, подчеркнуто вежливый с начальством и посторонними, говорящий всегда тихим голоском и такой же плешивый.
    То, что некоторые из членов следственной группы относились к нему с пренебрежением, а то и с явным презрением (уж и не знаю за что!), мы поняли очень скоро. Но ФСБ — организация военная, и тут субординация на первом месте. Поэтому все, что могли позволить себе недовольные Шишкиным подчиненные, — это криво ухмыльнуться ему вслед, получив какое-то приказание, или горько вздохнуть, выслушав его «глубокомысленные» рассуждения, наполненные недоговоренностями и намеками на какие-то только ему известные тайны.
    Впрочем, как сам Шишкин, так и большинство членов следственной группы, собранной под его начало со всей страны, были явно плохо образованны, мало знали и, как я понял, практически совсем не читали не только книг своего подследственного, которым они занимались, но и вообще любой художественной, исторической или политической литературы.
    Без этого, как мне представлялось, грамотно разобраться в «деле Лимонова» (где фигурировало множество его литературно-публицистических работ) было просто невозможно. О каком тогда профессиональном и объективном расследовании этого дела могла вестись речь?…
    Впоследствии, когда мы уже стали чаще общаться со следователями, знакомясь с материалами дела, Лимонов часами рассказывал молодым чекистам, прикомандированным в группу из далекой провинции, о своей жизни, о встречах в США и в Европе с различными известными людьми, и я видел по удивленным лицам этих офицеров, по задаваемым ими наивным (а то и попросту глупым) вопросам, что перед нами обыкновенные, необразованные и не очень умные обыватели, которым такие «сверхчеловеки», как Лимонов, просто не по зубам.
    Вот основная причина, почему дело «террориста Лимонова», «призывавшего к свержению государственного строя в России», развалилось в суде, как карточный домик!
    Кадры решают все. Но после распада СССР, ликвидации КГБ и массового увольнения его сотрудников, а также хаоса, который с 90-х годов охватил все сферы нашей жизни, включая и систему образования, достойных кадров в ФСБ не осталось.
    А еще коррупция среди чекистов. Коррупция, о которой КГБ вообще не знал!
    Какой уж тут теперь из ФСБ «крюк, удерживающий страну над пропастью»?! Это не крюк, а скорее удавка, готовая окончательно придушить нашу несчастную страну!
    И вот майор Шишкин пошел в сентябре 2001 года к своему начальству. Пошел потому, что вызвали. А вызвали потому, что его начальству задали вопрос наверху:
    — Так мы что — в дураках?
    — Никак нет! — ответил майор Шишкин. — У меня есть кое-какие мыслишки. И мы обязательно докажем вину Лимонова по всем пунктам обвинения! Ведь он не просто дал согласие своим нацболам на покупку оружия, он планировал создать из них незаконное вооруженное формирование…
    — Ну, ты это уж загнул, брат! — не поверило начальство. — Это с шестью-то старыми автоматами?…
    — Никак нет, ваше… ссство! — хотел было отдать честь майор, но вспомнил, что он без головного убора, а в России к пустой голове руку не прикладывают. Поэтому Шишкин только пригладил рукой редкую челку на своей плешивой голове и продолжил докладывать: — Они еще хотели охотничье ружье купить. И Лимонов писал всякие статьи против власти, призывал свергнуть наш государственный строй! И вообще он — террорист! У меня есть свидетели. Я докажу!
    Примерно такой разговор и состоялся между Шишкиным и его высоким начальством, после чего все они отправились в Генеральную прокуратуру, и там повторилось то же самое.
    (Откуда я это знаю? Рассказали потом свои люди из прокурорских — мир, как известно, тесен.)
    Уж я сейчас и не помню, кто из прокуроров санкционировал освобождение Лимонова 11.09.2001 года под подписку о невыезде, но помню, что отменил эту санкцию заместитель генерального прокурора РФ Василий Колмогоров.
    Видимо, убежденность и доводы майора Шишкина произвели на этого «стража закона» сильное впечатление. (Хотя некоторые считают, что все это просто пример телефонного права, то есть обычная коррупция. В любом случае В. Колмогоров вскоре завершил свою карьеру в привычном для руководителей Генеральной прокуратуры РФ стиле — с громким и грязным скандалом.)
    А ведь если бы майор Шишкин повел себя в той ситуации более разумно и честно подтвердил своему руководству, что следствие проверяет все факты, но пока не находит доказательств причастности Лимонова и его однопартийцев к более серьезным преступлениям, чем покупка оружия в Саратове, то все могло пойти совершенно не так, как пошло. Лимонова и других обвиняемых судил бы не областной, а какой-нибудь районный саратовский суд за незаконное приобретение ими оружия; дал бы им по тем же трем-четырем годам колонии, но спокойно, без лишнего шума (дело-то самое обычное!), а кому-то, может быть, дал и условно. Не было бы резонансного долгого процесса, не было бы оправдательного приговора в части трех наиболее опасных преступлений, не было бы и частных определений суда в адрес генпрокурора и директора ФСБ. Шишкин все равно получил бы свое очередное звание и, возможно, продолжал бы служить до сих пор.
    А так он хоть и получил звание подполковника досрочно (как только «дело Лимонова» было оформлено и передано в суд), но ни к чему хорошему это не привело: после провального процесса, где, кстати, Шишкин тоже был, по нашему требованию, допрошен, он из ФСБ бесславно ушел, или его, что называется, «ушли», превратив в козла отпущения.
    А тогда, в сентябре 2001 года, мы ни о чем этом, разумеется, еще знать не могли. И теплым утром 11 сентября у ворот Лефортовского изолятора, где вокруг на солнце алели листья могучих тополей, собралась большая толпа журналистов с телекамерами и фотоаппаратами, чтобы запечатлеть выход Лимонова на свободу.
    Мы прождали некоторое время, после чего я прошел внутрь тюрьмы, где встретился с Эдуардом на привычном месте — в кабинете для свиданий. Оказывается, он еще накануне вечером получил постановление прокурора о… продлении ему срока содержания под стражей на несколько месяцев.
    Посидели, поговорили. Лимонов, как всегда, был бодр. Рассказал, сколько отжиманий от пола он делает теперь за день, поговорили о его сокамернике-чеченце, о том, что происходит в его партии и что пишут в «Лимонке».
    Но у нас с ним уже был назначен прямой эфир на радио «Эхо Москвы», куда я спустя некоторое время и отправился в одиночестве.
    Началась передача, я стал отвечать на вопросы ведущей, а в это время, тут же в студии, на экране телевизора стали показывать взрывы башен-близнецов в Нью-Йорке…
    После этого я понял, что теперь надеяться на досрочное освобождение Эдуарда бессмысленно.
    И вообще, если честно, после 11 сентября я готов был предположить самое худшее и о перспективах нашего дела, и о дальнейшей судьбе Лимонова.
    Тем более что в тот период мы еще не были знакомы с материалами этого дела и совершенно не знали, что находится внутри нескольких десятков толстых папок, находящихся в кабинете у Шишкина.
    А сам Шишкин воспрянул духом. После теракта в Нью-Йорке он похвалился мне, что, наверное, полетит туда в составе группы российских следователей для оказания помощи американцам в раскрытии этого преступления.
    «Да уж, вы поможете!» — с иронией подумал я, но промолчал.
    Спустя какое-то время (может быть, через месяц или больше) я поинтересовался у Шишкина, когда он улетает в Штаты и кто будет вести наше дело вместо него.
    — Американцы от нашей помощи отказались, — злобно пробурчал он в ответ. — Ну, пусть попробуют, поищут. — На его узком бледном лице мелькнуло подобие улыбки. — Ничего они не найдут…
    Я человек не верящий ни в какие всемирные заговоры, ни в наличие мирового правительства, ни в версию участия ЦРУ в терактах 11.09.01. Не хочется мне верить и в версию участия ФСБ во взрывах жилых домов в Москве в 1999 году. Но после слов майора ФСБ Шишкина и его злобной ухмылки я вдруг засомневался и готов был поверить даже в то, что к терактам в Нью-Йорке приложили руку наши славные чекисты.

Рукописи не крадут

    В конце 2001 года Следственное управление ФСБ России, занимавшееся делом Лимонова с апреля, после сенсационного задержания Эдуарда и нескольких его товарищей на глухой таежной заимке в заснеженных Алтайских горах, приступило к выполнению требований статьи 217 УПК РФ, то есть к ознакомлению подсудимых и их защитников с материалами этого дела.
    Так как дело получилось у них многотомное, то, чтобы тщательно изучить все собранные чекистами «доказательства вины» обвиняемых (показания многочисленных свидетелей, акты всевозможных экспертиз и прочее), требовалось значительное время.
    Наши подзащитные знакомились с делом практически ежедневно.
    Здание СУ ФСБ располагается на территории Лефортовской тюрьмы, и подследственных доставляют в кабинеты к следователям-чекистам по системе тюремных коридоров и закрытых переходов, что существенно облегчает работу следователей. Им не приходится ежедневно ездить в Лефортово, как это делают следователи СКР (тогда — прокуратуры) и МВД, а затем в порядке живой очереди (наравне с адвокатами) занимать кабинеты с мозаичными витражами на окнах.
    Но мы, адвокаты, в силу занятости по другим делам и иным причинам, приезжали в СУ ФСБ знакомиться с материалами дела Лимонова не так часто — два-три раза в неделю, а то и реже.
    У меня помимо дела Лимонова было много и иных дел, к тому же в январе следующего, 2002 года я планировал традиционно отправиться на месяц в отпуск в Таиланд. Поэтому и попросил одного своего коллегу, адвоката Юрия Иванова, помочь мне принять участие в защите Лимонова и заменять меня, по мере необходимости, на стадии ознакомления с материалами дела.
    А знакомиться, повторяю, было с чем! Ведь только сейчас, на этой стадии, мы могли узнать, что накопали опера-чекисты против наших подзащитных за многие месяцы следствия, а также кто и что говорил из свидетелей. Кто из них струсил, смалодушничал и под угрозами оперов оговорил своих товарищей, кто держался на допросах стойко, а кто оказался откровенным провокатором.
    Все люди — разные, а дело чекисты состряпали серьезное — «терроризм»!.. И их опера (мы потом убедились в этом в ходе судебного процесса) умеют и красиво врать, и убедительно запугивать, и избивать людей не хуже своих коллег из МВД! Некоторые из них даже не боялись вывозить ночами свидетелей на кладбище, как это было в Барнауле, ставить там на колени на краю выкопанных могил и стрелять… над головой жертв. Позже эти и другие факты грубого нарушения следствием законов послужили основанием для вынесения судом частного определения в адрес руководства ФСБ и Генеральной прокуратуры.
    Согласитесь, такие испытания выдержит далеко не каждый опытный, взрослый человек, что уж говорить о совсем юных ребятах!
    Поэтому я не буду называть имен тех обвиняемых и свидетелей, кто проявил тогда слабость. Да их, в принципе, было и не много. Но с удовольствием назову убежденного, можно сказать, прирожденного провокатора и стукача Артема Акопяна, на которого делали основную ставку как чекисты-оперативники, так и руководитель следственной группы СУ ФСБ Олег Шишкин. И, забегая вперед, скажу: просчитались! Суд не поверил ни единому слову самодовольного, уверенного в себе и в своих покровителях сексота и полностью отверг его показания!
    Впрочем, сейчас речь не о них, а о выполнении защитниками и обвиняемыми требований статьи 217 УПК РФ и об адвокате Иванове, пришедшем мне в этом деле на помощь.
    В одно из наших с ним посещений Следственного управления и случилось то, о чем я хочу рассказать.
    В тот день, перед тем как зайти в СУ, я оставил свой старенький, видавший виды «мерседес» в автосервисе, расположенном недалеко от тюрьмы. Мастера-ремонтники должны были сменить в машине масло и что-то еще там проверить, а я пообещал им забрать машину ближе к вечеру, после работы.
    Весь день мы (я, Лимонов и Иванов) не торопясь знакомились с материалами дела.
    Как всегда, я принес Эдуарду несколько бутербродов с колбасой и сыром, бутылку минеральной воды и плитку шоколада «Аленка».
    Пока Иванов вел с Шишкиным вялую беседу ни о чем, а Эдуард жевал бутерброды, я забрал у него пару толстых тетрадей с рукописью только что им завершенной «Книги воды» и большой рукописный текст открытого письма Путину.
    Закончив работу, мы вышли с Ивановым на улицу, где уже смеркалось, и он предложил подвезти меня на своей недавно купленной машине (тоже мерсе) до автосервиса. Впрочем, вот так грубо мерсом назвать его машину было сложно: она была женского рода или даже неопределенного рода, выкрашенная в какой-то педерастический нежно-фиолетовый цвет. И невысокий, полноватый Иванов с круглым лицом в очках выглядел за рулем этой своей новой машины как типичный «чайник».
    — Да ты оставь портфель, — сказал мне Иванов, когда я уже вышел из машины и хотел было с ним распрощаться. — А то вдруг твоя еще не готова. Посидим здесь, поговорим.
    — Хорошо. — Я положил портфель к нему на переднее сиденье, захлопнул дверь и ушел. А когда выехал на своей машине через пять-семь минут на улицу, фиолетового «мерседеса» Иванова на месте не оказалось.
    «Что за дела? — подумал я, сразу почувствовав что-то неладное. — Куда его черт понес?» Потом решил, что он мог поехать в аптеку.
    Но Иванов отсутствовал недолго. Минут через пять, скрипя тормозами, фиолетовый «мерседес» подлетел ко мне. Я открыл дверь, намереваясь забрать свой портфель, но портфеля на сиденье в машине Иванова не было, а сам Иванов сидел красный как рак и не мог произнести ни слова.
    — Где мой портфель? — не выдержал я, заглянув уже и на заднее сиденье. И только тут Иванов заговорил, выскочил из машины, и до меня дошло, что мой портфель у «чайника» Иванова… украли.
    Да, как только я скрылся за дверью «Мерседес-центра», к машине Иванова слева подъехала грязная «девятка» «жигулей», водитель которой стал что-то спрашивать у нашего «чайника». И пока тот слушал вопрос да отвечал на него, кто-то потихоньку приоткрыл переднюю дверь фиолетового «мерседеса» и…
    Короче, Иванов сообразил, что произошло, только тогда, когда «жигули» внезапно рванули от него на бешеной скорости.
    В общем, классическая разводка воров-борсеточников.
    — И куда ты сейчас ездил? — спросил я.
    — За ними в погоню, — ответил толстенький Иванов, у которого давление явно начало зашкаливать.
    Мне стало жаль его, хотя в первые секунды я готов был его прибить за проявленное ротозейство.
    — Ты знаешь, что у меня было в портфеле? — снова спросил я.
    — Копии материалов дела, — попытался отгадать он.
    — Да. Но еще там у меня была ру-ко-пись книги Ли-мо-но-ва! Ты понимаешь, что это такое?! А еще мой паспорт с адресом прописки и ключи от квартиры… Поезжай немедленно в ближайшее отделение милиции, пиши там заявление, что у тебя из машины похитили портфель адвоката Беляка с личными документами, материалами уголовного дела и прочим, а я поеду скорее домой.
    — А где тут милиция? — растерянно спросил совершенно раздавленный произошедшим пятидесятилетний адвокат.
    — Ищи! — только и мог сказать ему я.
    Конечно, дома у меня никаких воров не было. Лазать по домам — это не их профиль.
    Поздно вечером Иванов мне позвонил и доложил, что заявление в милицию он подал и завтра они ждут меня для составления протокола опроса.
    Это был четверг. Тяжелый четверг. Но предстояло еще как-то объясняться с Лимоновым. А это было еще тяжелее.
    На следующий день, в пятницу, я поехал в милицию. Дело по заявлению Иванова поручили вести очень красивой сотруднице по фамилии, как сейчас помню, Ленская. «Это уже хороший знак», — подумал я, отвечая на вопросы дознавательницы и откровенно любуясь ее дивной красотой.
    Ленская сразу призналась, что преступников вряд ли они найдут, что портфель с бумагами те, скорее всего, выбросят куда-нибудь на помойку, и паспорт тоже вряд ли вернут.
    — Ворам были нужны деньги, а такие вещи их не интересуют. Хотя паспорт потом могут и подкинуть.
    Выяснилось также, что для того, чтобы возбудить уголовное дело, требуется указать ценность похищенного. И она не должна быть менее пятисот долларов.
    — Вы точно хотите, чтобы мы возбуждали дело? — мило улыбаясь, спросила меня супермодель в милицейской форме. — Вы же понимаете, что это будет очередной «глухарь»?
    — Понимаю, — сказал я. — Но дело возбуждать надо! Иначе меня не поймут…
    — А что с суммой?
    — Сумму наберем, — заверил я. — Там у меня была ручка золотая. Она одна больше пятисот долларов стоит. Плюс сам портфель — итальянский. Но главное, среди вещей была рукопись книги писателя Эдуарда Лимонова. И эта рукопись бесценна! Именно так прошу в протоколе и отметить.
    Так оно и было все ею отмечено.
    В тот же день я пришел к Лимонову в Лефортово и рассказал, что случилось.
    — Как же ты мог довериться Иванову?! — стал тут же возмущаться расстроенный пропажей своих рукописей Лимонов. — Зачем ты вообще садился в его машину?! Зачем оставил ему портфель?! Вот она — беспечность! А вдруг это опера за тобой следили? И как я теперь восстановлю рукопись? Если бы это были стихи, я бы вспомнил, но это же проза! Целая книга! Письмо Путину ладно — я могу восстановить, — у меня пометки, тезисы. Но книга!..
    Как мог я пытался его успокоить. Даже показал копию своего протокола опроса, где было черным по белому напечатано: «Рукопись книги Эдуарда Лимонова «Книга воды» — бесценна».
    Но впору было кому-то успокаивать и меня. В общем, перед выходными я принес Лимонову плохую весть…
    А в субботу, встречаясь по другим своим делам с людьми… скажем так — известными в криминальных кругах, я поделился с ними своими неприятностями, рассказал, где и как это произошло, что находилось в портфеле.
    — Это грузины, — уверенно сказали мне мои знакомые. Но найти их трудно — в Москве они действуют мелкими группами. И еще могут быть залетные.
    В общем, никто мне ничего не мог даже обещать.
    К Лимонову я не пошел ни в понедельник, ни во вторник, ни в среду. Подумал, пусть он остынет, успокоится. И в ту же среду, после обеда, вдруг раздался телефонный звонок, и молодой мужской голос предложил мне подъехать к кинотеатру «Гавана».
    — У нас есть к вам дело.
    — Сейчас буду, — ответил радостно я, догадываясь, какое именно дело может быть у этого человека ко мне. — Я живу тут недалеко.
    — Мы знаем, — многозначительно произнес голос в трубке. — Как приедете, включите в машине аварийку, я к вам подойду.
    Через полчаса молодой русоволосый парень в черной кожаной куртке вручил мне мой портфель со всем содержимым. Паспорт, материалы уголовного дела, письмо Лимонова Путину и рукопись его книги были на месте! Не хватало только золотой ручки. Но я даже не успел спросить о ней, как незнакомец сам пояснил с легкой улыбкой:
    — Они успели ручку скинуть.
    «Ну и бог с ней!» — подумал я.
    — Я что-то вам должен?
    Парень пожал мне руку:
    — Ничего.
    На следующий день, в четверг, с утра пораньше я поехал сообщить хорошую новость Лимонову. Одна неделя, и столько событий!
    — Ну, слава богу! — облегченно выдохнул Лимонов. — А я уже написал новый вариант письма Путину. Тогда передай этот, второй вариант, — он получше…
    Железный человек!
    Вскоре в одной из газет было опубликовано, а затем перепечатано и другими «Открытое письмо Эдуарда Лимонова президенту России В. В. Путину».
    А изданная чуть позднее «Книга воды» получила премию Андрея Белого.
    Так что рукописи не крадут!

Как весело встретить Новый год в Лефортово?

    Если ты там сидишь, то никак. Самая строгая, самая чистая, самая малонаселенная тюрьма России — главная ее тюрьма.
    Следователи и прокуроры мрачно шутят: «Право сидеть в Лефортово надо заслужить на свободе!»
    Лефортовский замок — действительно одна из самых старых и знаменитых тюрем России. И Лимонов прав: это именно военная тюрьма — по режиму и самому ее духу. Все по уставу. Никаких вольностей. Никаких нарушений раз и навсегда установленного чекистами порядка. В общем, ничего того, что свойственно почти всем российским тюрьмам с их вечной грязью и вонью, переполненными камерами и завшивленными матрасами, активной ночной жизнью и тюремной почтой.
    Даже теперь, когда следственный изолятор Лефортово перешел от ФСБ в ведение Минюста России и большинство прежних сотрудников уволились, «фирменную марку» там стараются держать.
    С одной стороны, чистота, малонаселенность и пусть и строгий, но все-таки порядок в камерах — это, конечно, хорошо, но, с другой стороны, я не встречал ни одного зэка, который бы не хотел перебраться из Лефортово куда угодно — хоть в Бутырку, хоть в Матросскую Тишину, где и грязно, и большая скученность народа, но зато больше воздуха, то есть свободы. В Лефортово же можно просидеть целый год, но не увидишь и не встретишься ни с одним заключенным, кроме своих сокамерников. Да и тех, как правило, один-два…
    Поэтому в Лефортовском замке нормально (по тюремным меркам) встретить Новый год практически невозможно.
    Зная это, я захотел все же хоть как-то скрасить пребывание Эдуарда в этих стенах, воспользовавшись тем, что с конца 2001 года его почти каждый день водили в кабинеты Следственного управления ФСБ для ознакомления там с материалами уголовного дела.
    Последний рабочий день, когда обвиняемых повели в СУ, выпал в тот год на 30 декабря. Хотя я уже и не помню: может быть, это майор Шишкин решил сделать 31-е выходным и для обвиняемых, и, в первую очередь, для себя самого и следователей, которые вынуждены были все время, пока обвиняемые читали тома дела, находиться в кабинетах вместе с ними.
    «Ну, 30-е так 30-е», — подумал я, укладывая, как обычно, в портфель бутерброды для Лимонова и себя. Ради праздника к копченой колбасе и сыру был добавлен слабосоленый лосось, к шоколаду — печенье, а к воде — кока-кола.
    Я знал, что Эдуард колу не любит, предпочитая ей простую воду, но ради Нового года, подумалось мне, ему придется потерпеть. Ведь в пол-литровой пластиковой бутылке из-под кока-колы была только половина этого напитка, а другую половину составлял шотландский виски.
    Да, я признаю, что делать этого не следовало, что это не только непростительная глупость и мальчишество, но и грубое нарушение порядка, правил и всего прочего, за что я мог серьезно пострадать. И я, само собой разумеется, не хочу, чтобы кто-то повторял мои «подвиги». В общем, я раскаиваюсь, но что сделано, то сделано. Уж больно хотелось мне тогда хотя бы немного доставить радости Лимонову в предпраздничные дни его первого Нового года в заключении.
    Когда я приехал в Лефортово, Эдуард уже более часа сидел в кабинете одного из следователей за отдельным столом и знакомился с делом. Он подробно читал каждый документ, после чего наиболее важные моменты из него переписывал в большую тетрадь.
    К декабрю Эдуард уже прилично оброс и теперь в своей спортивной куртке, из-под которой выглядывала тельняшка, походил на типичного питерского художника-митька.
    Я разделся и сел за соседний, слева от него, стол. Третий стол в кабинете, прямо напротив нас — у окна, занимал следователь.
    Полистав один из томов дела, я предложил Лимонову перекусить. Следователь, как обычно, не возражал. Выложив на свой стол еду и поставив бутылки с водой и с колой, я предложил следователю присоединиться, но тот деликатно отказался, и мы с Лимоновым начали есть. При этом Эдуард продолжал просматривать документы.
    Я предложил ему выпить колы, но он отказался.
    Тогда я взял лист бумаги и размашисто написал на нем:
    «Эдуард! Попроси у меня глотнуть колы. Я разрешу. С наступающим Новым годом!»
    И положил лист на стол перед Лимоновым.
    Прочитав написанное, Эдуард вопросительно взглянул на меня, я кивнул ему, и тогда он произнес:
    — Сергей! Ты не дашь мне глотнуть колы? Что-то и впрямь захотелось.
    — Бери, конечно, — как можно более равнодушным тоном сказал я и тут же свернул пластмассовую крышку с холодной бутылки.
    Лимонов взял бутылку, сделал глоток и улыбнулся.
    Двести пятьдесят граммов виски для человека, который восемь месяцев не пил ни капли спиртного, наверное, чересчур много. Но я понял это слишком поздно, когда Лимонов чуть ли не залпом опустошил всю бутылку, после чего уже более энергично пошли в ход бутерброды и все остальное.
    Через несколько минут алкоголь развязал Лимонову язык, и его, что называется, понесло. Он начал что-то весело вспоминать, стал рассказывать о Париже. К нашему оживленному разговору подключился следователь, и к изучению материалов дела мы уже не вернулись.
    В кабинете стоял устойчивый запах спиртного, Лимонов продолжал что-то говорить, а я гадал: успеет или не успеет он хоть немного протрезветь до того, как за ним придет конвой?
    Пусть говорит, решил я. Чем больше будет разговаривать, тем скорее придет в себя, так как разговор концентрирует его внимание и не дает расслабиться. Иначе — пипец.
    Я смотрел на следователя, но тот вроде бы ничего не замечал. Или делал вид, что ничего не замечает. Я допускаю это, потому что среди членов следственной группы было несколько вполне приличных людей.
    Выйдя в туалет, я тщательно промыл там бутылку из-под кока-колы, но запах виски в ней все равно оставался. По крайней мере, мне так казалось.
    В итоге я просидел с Лимоновым максимально возможное время.
    — На ужин вам опаздывать нельзя, — сказал следователь, вызывая конвой.
    Когда конвоир пришел за Лимоновым, тот был уже в полном порядке.
    — С наступающим! — поздравили мы с Эдуардом друг друга перед тем, как его увели. — С Новым годом!

Трагикомедия

    — В этом году скучать вам не придется, — съязвил майор Шишкин, когда мы с Лимоновым вновь встретились у него в кабинете после новогодних праздников.
    Да, 2002 год обещал быть интересным: завершалось предварительное расследование, а там не за горами был и сам суд.
    Ощущение того, что на нас надвигается снежная лавина, не покидало меня ни на минуту, когда я начинал думать о предстоящем судебном процессе.
    Но когда ждешь чего-то неминуемого и ужасного, как больной ждет смерти, то, как ни странно (а может быть, наоборот — естественно!), хочется жить, хочется новых ощущений, радости и даже веселья. Безрассудство приходит к человеку чаще всего именно в такие моменты жизни.
    В конце января, как я уже упоминал, я собрался поехать отдохнуть в свой любимый Таиланд, куда езжу почти ежегодно вот уже лет двадцать. Но в тот год я решил оторваться по полной: из Таиланда планировал слетать на несколько дней в Гонконг, потом — в Сингапур и снова вернуться в Таиланд. Вся поездка должна была занять чуть больше месяца. Лимонова я предупредил об отпуске заранее (он знал о моем помешательстве на Таиланде и других странах Юго-Восточной Азии), а в Следственном управлении ФСБ России меня должен был подменить адвокат Иванов.
    Но впереди еще были две недели скучной работы в СУ и жизни в холодной, заснеженной Москве.
    Бородатого, длинноволосого Лимонова приводили в СУ в черном овчинном тулупе, том самом, в котором он был год назад на Алтае. В кабинете следователя Лимонов снимал тулуп не сразу, а иногда вообще оставался сидеть в нем.
    Он вынимал из потертого полиэтиленового пакета большую толстую тетрадь в клеточку, пару шариковых авторучек, брал у следователя очередной том дела и, сев за стол, часами аккуратно, педантично выписывал из него в свою тетрадь все самое важное.
    В том, как серьезно и ответственно подходил он к выполнению этой работы, и был весь Лимонов! Именно так он и работал всю свою жизнь, именно так он и относился всегда к тому, чем ему приходилось в этой жизни заниматься.
    Если кто-то хочет понять Лимонова, хочет разобраться в причинах того, как и почему харьковскому рабочему пареньку из семьи военного Эдуарду Савенко удалось стать одним из самых известных в мире современных русских писателей и политиков Эдуардом Лимоновым, просто представьте себе ту картину, которую я только что описал.
    И не забывайте, что это тюрьма! Что человеку уже предъявлено обвинение в совершении таких преступлений, за которые полагается наказание вплоть до пожизненного заключения!..
    А работа, которой занимался Лимонов в тот момент, была откровенно нудной, тяжелой, но важной и необходимой для дальнейшей успешной защиты в суде, чего, к сожалению, не понимают не только многие обвиняемые (особенно наши олигархи и полуолигархи, привыкшие, чтобы кто-то за них все делал и желательно — под ключ!), но и некоторые защитники. Адвокаты ведь тоже бывают разные: хорошие, плохие и — прокуроры. Последние вообще не верят в закон, а верят лишь в связи, деньги и в телефонное право.
    Но если говорить о Лимонове именно в тот, самый драматический, период его жизни, то можно сказать, что он был образцовым подзащитным.
    Эдуард доверился мне, своему защитнику, моему опыту и знаниям, и делал все, что от него требовалось, всегда абсолютно точно и своевременно. Не надо давать никаких показаний? Значит, никаких показаний не будет! Необходимо заявить ходатайство? Заявлю!
    Он не метался в сомнениях из стороны в сторону и никогда не был равнодушен к тому, чем занимался я, разрабатывая общую позицию для всей защиты. Он был в курсе всех моих идей и планов по делу.
    При этом Лимонов и на следствии, и в суде всегда оставался невероятно хладнокровен, внешне очень спокоен и постоянно излучал оптимизм, вселяя его в души своих товарищей по несчастью. И даже порой успокаивал и поддерживал меня. А у меня, как у человека хорошо понимавшего, что реально грозило Лимонову, причин для переживаний было, повторяю, предостаточно…
    Но наша жизнь — это все-таки не драма. Человеческая жизнь более похожа на трагикомедию.
    Я уже писал, что среди следователей, занимавшихся делом Лимонова, были люди, которые относились с явной антипатией к своему руководителю — майору Шишкину и, наоборот, возможно просто из чувства внутреннего протеста, с симпатией, хотя и тщательно скрываемой, к Лимонову.
    Среди таких людей был и один офицер, прикомандированный в следственную группу из дальнего региона.
    И вот как-то раз, в период многочисленных новогодних праздников, у него, что называется, не задался день.
    Шишкина, как я понял, в управлении не было, и следователь с утра, не опасаясь прихода начальства, позволил себе поправить здоровье и поднять настроение бутылочкой «Очаковского» пивка. Правда, та бутылочка, как потом выяснилось, была двухлитровой пластиковой бутылью. И стояла она у его ног, под столом, куда он периодически наклонялся и откуда каждый раз раздавалось характерное бульканье.
    После двух-трех стаканов следователь воспрянул духом и принялся, шумно отдуваясь, листать газеты. После еще пары стаканов он взялся за телефон и начал кому-то названивать.
    Мы с Лимоновым сидели каждый за своим столом и делали вид, что ничего не замечаем.
    Оживавший на наших глазах чекист снова и снова прикладывался к своей спасительной бутыли, а потом вдруг предложил выпить и мне.
    Я не большой любитель пива, тем более такой дешевой бурды, но из деликатности не отказался. Офицер достал, наконец, бутыль из-под стола и разлил пиво в два стакана. Мы пригубили.
    Эдуард старался на нас не смотреть, всем своим видом показывая, что полностью погружен в работу.
    Я встретился взглядом со следователем и кивнул в сторону Лимонова. Следователь молча прошел к двери, запер ее на ключ, вернулся назад и, не произнеся ни слова, налил пива в третий стакан…
    А вскоре подошло время обеда. Я разложил на столе всю еду, что принес с собой, и мы славно перекусили втроем.
    Дальше, за разговорами, байками и шутками, время до конца рабочего дня пролетело совсем незаметно. Но это было только начало.
    Через несколько дней, когда нас с Лимоновым снова опекал тот же следователь (а опекуны и кабинеты у нас периодически менялись) и я вновь пришел без адвоката Иванова, все повторилось, как в предыдущий раз. Только теперь мы пили пиво все вместе с самого начала.
    Когда же до моего ухода в отпуск оставался день или два, а мы опять соображали на троих, я рискнул попросить нашего опекуна позаботиться в мое отсутствие о Лимонове:
    — Ну, хлеба, там, ему купить, колбаски немного или молока… Я даже готов денег оставить, если что, или потом отдам.
    — Не волнуйтесь, голодать не будет, — заверил меня следователь…
    Вернувшись из отпуска, бронзовый, как статуя Будды, я сразу же поехал в Лефортово.
    И когда вошел в кабинет следователя, где уже находился Лимонов вместе с нашим добрым опекуном, они оба встретили меня радостными возгласами. При этом запах там стоял такой, словно я попал не в Следственное управление ФСБ России, а на винокурню!
    — Ну, как вы тут? — спросил я, обращаясь сразу к ним обоим.
    — Во! — показал Лимонов поднятый вверх большой палец правой руки. А следователь бросился помогать мне снимать пальто.
    Тут же в кабинете сидел и адвокат Иванов. Он протирал тряпочкой запотевшие стекла очков и растерянно улыбался.

Большая Медведица

    Выступая ровно десять лет назад на праздничном вечере в Центральном доме литераторов в честь 60-летия Лимонова, организованном Александром Прохановым, лидер ЛДПР Владимир Жириновский назвал юбиляра современным Лениным, а Проханова, соответственно, Плехановым наших дней. В зрительном зале тогда не было свободных мест, а на сцене не хватало стульев для «почетных гостей».
    А в это время сам юбиляр сидел в полутьме камеры спецкорпуса для особо опасных преступников Саратовской тюрьмы в ожидании приговора суда.
    Уже закончилось многомесячное судебное следствие по его делу, были допрошены все свидетели и дали показания подсудимые, уже завершились прения сторон (где гособвинители просили суд признать Лимонова виновным по всем пунктам обвинения и назначить ему наказание в виде 14 лет лишения свободы в колонии строгого режима, а тезисы моей защитительной речи (из-за большого объема обвинения) заняли целый 500-страничный том, и длилась эта речь ровно три дня).
    А еще юбиляр уже успел овдоветь: 3 февраля 2003 года (как раз в день начала выступлений стороны защиты в прениях) пришло сообщение о внезапной смерти накануне его жены — певицы и писательницы Натальи Медведевой.
    Наташа знала, какое наказание запросили для ее мужа в последний день января прокуроры, но умерла, так и не узнав, сколько же в итоге дал ему суд…
    Поздней осенью 2001 года, когда Лимонов еще находился в Лефортово, он попросил меня организовать ему свидание с Натальей. Так как она официально числилась его женой, следствие, после некоторого раздумья, такое свидание им разрешило.
    А Лимонову нужно было встретиться с Медведевой, чтобы обсудить ряд вопросов, от которых могла зависеть его дальнейшая судьба. В частности, вопрос оформления Наташей письменного согласия на регистрацию (прописку) Лимонова по месту жительства ее матери в Санкт-Петербурге, там же, где была зарегистрирована и она сама после возвращения из Парижа.
    Не имея собственного жилья и даже временной регистрации в Москве, Лимонов значился в документах следствия как человек без определенного места жительства. В такой ситуации невозможно было и надеяться на изменение ему в дальнейшем меры пресечения на подписку о невыезде или на получение условно-досрочного освобождения после суда. Не говоря уж о том, что само слово «бомж» характеризует у нас человека не с положительной стороны. Тем более — в суде, которого, после событий 11 сентября, «террористу» Лимонову избежать уже никак не удалось бы, при всем его и моем желании.
    В назначенный день и час я заехал за Наташей, жившей вместе с музыкантом из группы «Коррозия металла» Сергеем Высокосовым (известным как Боров) в старом, жутко обшарпанном доме рядом с Казанским вокзалом. Она и вышла вместе с Боровом из подъезда этого дома вся в черном, высокая, худая и напряженная. Вместе они и поехали со мной в Лефортово.
    Я думаю, поездка Борова в Лефортово не являлась его инициативой. Он за все время, что мы были в пути, а потом провели с ним вдвоем, пока Медведева встречалась с Лимоновым, ни разу не сказал ничего плохого об Эдуарде, и вообще старался о нем не говорить. Но в целом у меня сложилось впечатление, что Боров, который в тот момент, по его словам, «твердо завязал» с наркотиками и алкоголем, откровенно сочувствует Лимонову. По крайней мере, сочувствует ему как узнику, как человеку, который испытывает определенные трудности и страдает, пусть даже эти его страдания совершенно иного плана, нежели знакомые Борову мучения наркомана.
    Наверное, не менее двух часов мы проторчали с Боровом на холоде около входа в изолятор, ожидая Медведеву, и значительную часть этого времени Сергей говорил на различные философские и прочие отвлеченные темы, рассказывал о себе, о музыке, но ни слова о Наташе.
    А она и по дороге в Лефортово, и назад, на Комсомольскую площадь, возбужденно говорила только о Лимонове: ругала его, смеялась своим неподражаемым смехом, вспоминала какие-то моменты их совместной жизни, смеялась и снова ругала…
    «Эдик сошел с ума!..»
    «Он доигрался!..»
    «Эдик сошел с ума!..»
    Да, своим арестом, как я понял, Лимонов явно превзошел в ее глазах самого себя. Для нее это было нечто! Мне кажется, что, получи Лимонов Нобелевскую премию по литературе, это бы не так поразило Наташу, как его арест, заточение в Лефортово, ФСБ, обвинение в терроризме… И уж конечно, это было круче любых рок-групп, телевизионных эфиров, «Рождественских встреч» с Пугачевой, а также куда серьезнее и драматичнее всяких там лирических стишков, скандальных романов и раздирающих душу песен.
    По крайней мере, именно об этом я думал, пока гнал свой мерс по вечерней сырой Москве и слушал возбужденный монолог Натальи, сидящей справа от меня.
    Затем она много раз мне звонила, мы беседовали, и она была уже более сдержанна и спокойна. Однажды мы пересеклись с Медведевой случайно на концерте группы «ДК», и Наталья сказала, что ей понравился мой альбом «Эротические галлюцинации». Она даже хотела привлечь моих питерских музыкантов и саундпродюсера Петра Струкова к работе над своим новым альбомом. А спустя некоторое время Наталья передала заявление, в котором говорилось о ее готовности (и согласии матери) прописать в их питерскую квартиру «своего мужа — Савенко Эдуарда Вениаминовича».
    Но потом, после моего отъезда на целых семь месяцев в Саратов (вслед за этапированным туда Лимоновым), наша связь с Медведевой прервалась.
    И только после выхода в свет книги Лимонова «В плену у мертвецов» Наталья неожиданно мне позвонила, обрушив очередную порцию брани в адрес Эдуарда.
    В той книге Лимонов подробно рассказал о своем свидании с Медведевой в Лефортовской тюрьме, описав эту сцену и саму Наталью очень реалистично и жестко.
    «… Я увидел ее голову на той же высоте, где она и находилась шесть лет тому назад, но голова была другая, ссохлась, словно чучело, сделанное из той этой головы. Время полумумифицировало голову моей некогда любимой женщины. Она не находилась в той степени мумификации, как знакомая мне с возраста 24 лет (я только приехал тогда в Москву) мумия в Египетском зале Музея имени Пушкина, но была на полпути к этому состоянию. Вообще-то, если бы я был добрый человек, мне следовало бы всплеснуть руками, ничего ей не сказать, разумеется, но, возвратившись в камеру, написать что-нибудь вроде баллады Франсуа Вийона «Дамы былых времен». Это если по-нормальному. Но так как я государственный преступник, судя по статьям, отъявленно жестокосердная личность, припомнив сколько эта женщина попортила мне крови, я со злорадством подумал: «Так тебе и надо! Твоя некогда прекрасная физиономия фотомодели похожа на суховатую палку. Твои глаза — один меньше другого — они как два пупка. Тебя, Наталья Георгиевна, время изуродовало за твои пороки…»
    Это было не единственное место в книге, отчего Наталья так завелась.
    Да, на сей раз в ее словах и в ее голосе слышались только обида и злость. И если честно, Наташа была совершенно пьяна.
    Она обвиняла Лимонова во всех смертных грехах и разве что не проклинала его. Она обещала, что «Боров с ним разберется» (каким образом Боров мог разобраться с человеком, сидящим за решеткой, Медведева не уточнила; но не думаю, что она хотела, чтобы Боров и сам оказался в «третьяке» Саратовского централа ради мести за оскорбленную честь своей любовницы). Она ругала и меня за то, что я взялся защищать Лимонова и «ношусь с ним, как будто он мне сват или брат».
    — Он там что — вообще обнаглел?… Нах… мне его книжки!.. Пусть себя описывает… — басила она в трубку, растягивая слова. — Передай ему все, что я о нем думаю!..
    Это продолжалось долго. Очень долго. А вести подобные разговоры с пьяной женщиной да еще на ночь глядя — занятие, согласитесь, малоприятное.
    И только пообещав Наташе, что я обязательно передам Лимонову все ею сказанное слово в слово, мне кое-как удалось ее успокоить.
    Я, конечно, рассказал Лимонову об этом своем разговоре с Медведевой, но слово в слово его не передавал — у Лимонова в тот момент и без того было много переживаний.
    Может, сейчас эти записки хоть в какой-то степени смягчат мою вину перед Наташей?…
    А всего через четыре с половиной месяца после ее смерти и четыре месяца после торжественного празднования 60-летия Лимонова он вышел на свободу.
    Ходатайство о его условно-досрочном освобождении подписали сразу несколько депутатов Государственной думы, включая и Жириновского.
    То было жаркое лето 2003 года, когда такое «вольнодумство» в России еще допускалось, хотя она уже и была путинской.
    Но пройдет год-два, и все изменится: чекисты расправят плечи и задерут головы; депутаты начнут бояться кремлевской тени; прокуроры — собственной (для этого и был создан Следственный комитет России); последние независимые телеканалы прекратят свое существование; суды, обласканные властью и не боящиеся гласности (которой попросту не станет), прекратят выносить оправдательные приговоры по политическим делам (да и по другим, на всякий случай, тоже); «права человека» станут пустыми словами (и почти такими же ругательными, как «демократ» и «либерал»); свобода слова уйдет в «подполье» Интернета; а уж про «Коррозию металла» или Борова в «приличном обществе» и говорить будет неудобно — «анахронизм».
    Может быть, Наталья Медведева все это предчувствовала?…
    Режиссер Лиля Вьюгина несколько лет назад сняла для телевидения документальный фильм о Наталье Медведевой. Но из-за Лимонова, которого невозможно было обойти в фильме стороной, его не решился показать ни один российский телеканал. Фильм назывался очень красиво и точно: «Большая Медведица».
    Думаю, Лиля простит меня, если я так и озаглавлю этот свой рассказ, — лучшего названия для него не придумать.

Освобождение

    13 июня 2003 года я получил письмо от Лимонова из колонии, датированное им 30 мая.
    На маленьком тетрадном листке, поверх рукописного текста, стоял синий штамп, подтверждающий, что данное письмо было подвергнуто цензурной проверке оперативной службой лагеря.
    «Сарат. обл. г. Энгельс. Учр. УШ382/13» — значилось на оттиске синего штампа.
    А в письме, помимо нескольких личных просьб, Лимонов сообщал мне следующее:
    «…28-го здесь в колонии меня посетили представитель (советник) президента по помилованию Приставкин, и с ним Ландо и другие лица. Приставкин звучал очень уважающе, сказал, что «мне стыдно, я при галстуке, а вы в робе». Жали руки и сказали, что сделают все для досрочного освобождения… 29 мая я был вызван на административную комиссию по УДО. Мне сказали, что решение переносится на следующую комиссию… Здоровье, самочувствие и настроение: все в порядке. Много воздуха. Лицо и руки загорели… Обнимаю…»
    Мне было понятно, что все эти подробности последних майских дней, при всей их важности, Лимонов, уже превратившийся в опытного зэка, написал в большей степени для лагерного начальства, чем для меня.
    Позже, в 2005 году, в своей книге «Торжество метафизики» он подробно опишет и посещение колонии «патрицием» Приставкиным, и все перипетии, связанные с его условно-досрочным освобождением, и свои взаимоотношения с «хозяином» зоны и его подчиненными.
    Могу лишь пояснить относительно упомянутого Лимоновым Ландо.
    Я хорошо и давно знал этого человека. В тот момент, о котором идет речь, Александр Ландо занимал должность уполномоченного по правам человека при администрации Саратовской области. Экстравагантный губернатор области Дмитрий Аяцков любил людей тоже экстравагантных. Ведь до этого Ландо был простым преподавателем административного права в Саратовском юридическом институте, но прославился в 90-х годах призывами легализовать проституцию и начать этот процесс с родного города.
    (Вообще, вероятно, желание быть первыми в вопросах секса свойственно саратовцам. После Октябрьской революции 1917 года, как известно, именно в Саратове местный Совет рабочих и крестьянских депутатов первым принял решение об обобществлении женщин. Тысячи горожан бросились тогда бежать из Саратова на юг к белым, увозя с собой своих жен и дочерей. И вот после очередного развала страны в 1991 году именно из Саратова прозвучал первый призыв к легализации проституции!)
    Слухи о возможном открытии в Саратове первых публичных домов всколыхнули общественность всей страны: Ландо ругали и поддерживали, обливали грязью и осыпали лепестками роз, предавали анафеме и возносили до небес! А Аяцков взял да и назначил его главным по правам человека в области.
    А вообще-то Ландо был неплохим мужиком. И помощница у него была — высший класс: очаровательная огненно-рыжая Жанна!..
    Но вернемся к письму Лимонова. Оно шло ко мне две недели — слишком долго. И я понял, что необходимо снова срочно отправляться в Энгельс.
    После этого был еще один суд, который проходил прямо в колонии и где непосредственно решался вопрос об условно-досрочном освобождении Лимонова, о чем он также рассказал в своей книжке, и у меня нет желания это повторять, хотя, безусловно, некоторые вещи я видел и воспринимал несколько иначе, чем Эдуард.
    А в пятницу вечером, 27 июня, мы вместе с писателем и журналистом (а тогда еще и телеведущим) Дмитрием Быковым выехали скорым поездом Москва-Саратов встречать Лимонова. Судебное решение о его условно-досрочном освобождении должно было вступить в силу на следующий день.
    Но, приехав в Саратов, мы узнали, что по субботам, согласно инструкции ГУИН (тогда Главное управление исполнения наказаний), осужденных не освобождают. А значит, Лимонова могли выпустить из лагеря теперь только в понедельник.
    Саратов летом — курорт, чем мы и не преминули с Быковым воспользоваться.
    Собираясь в эту поездку и зная, какая нестерпимая жара стоит летом в Саратове, я не захотел облачаться в костюм. Я надел кроссовки, тертые джинсы (правда, джинсы от-кутюр) и морковного цвета рубашку с короткими рукавами фирмы Guess. В таком виде я и прибыл в Саратов, к удивлению встречавших нас на вокзале местных адвокатов и журналистов. Видимо, общее впечатление от моего несерьезного, прямо скажем, раздолбайского вида в такой ответственный момент еще усиливали и татуировки, упрямо вылезавшие наружу из-под рукавов рубашки.
    Дима Быков тоже был одет под стать мне — в шорты, футболку и, традиционную для него, «репортерскую» жилетку.
    В понедельник, 30 июня 2003 года, около 11 часов Лимонов вышел через проходную учреждения УШ382/13 на свободу под аплодисменты и приветственные выкрики встречавших его людей.
    Перед этим я поднялся на второй этаж административного корпуса лагеря к его начальнику, который встретил меня как старого приятеля и пообещал, что они не будут затягивать процедуру освобождения Лимонова. В свою очередь он попросил, чтобы я объяснил людям, толпившимся с раннего утра у лагерных ворот с телекамерами, фотоаппаратами и бутылками шампанского, что устраивать здесь митинг или пикник не следует.
    И все-таки бутылки с шумом были откупорены и шампанское под радостные возгласы выпито прямо под окнами хозяина зоны.
    Лимонов, с коричневым от загара лицом, коротко стриженный и гладко выбритый, в черном пиджаке и черной рубашке, ответив на несколько вопросов журналистов, поблагодарил за поздравления и поддержку всех присутствующих.
    Минут через пятнадцать мы сели с ним и с Анатолием Тишиным (тогда руководителем московской организации НБП и вторым человеком в партии) в машину, которой управлял местный адвокат Андрей Мишин, и поехали на Волгу купаться.
    Да, еще сидя в Саратовской тюрьме после приговора, Эдуард сказал мне, что мечтает сразу же после освобождения смыть с себя в Волге всю грязь и тяжесть тюремной жизни. И вот, эта мечта сбылась!..
    Несколько машин с журналистами попытались было следовать за нами, но нам удалось от них оторваться.
    На берегу Волги, куда привез нас Мишин, мы с Лимоновым разделись и пошли купаться. Тут же, на берегу Волги, мы с ним распили на двоих бутылку Hennessy, которую заранее приготовил предусмотрительный Андрей.
    И разумеется, мы опьянели. Но светило солнце, у наших ног плескалась прохладная волжская вода, мы сидели на теплом песке, смотрели на видневшийся за рекой Саратов, и нам было хо-ро-шо!..
    Приехав в Саратов, мы, прежде чем пойти в издательский дом на запланированную там пресс-конференцию, погуляли еще немного по центру города, где, как оказалось, нас никто не ожидал увидеть, хорошенько проветрились, постояли у памятника Николаю Чернышевскому, зашли в здание консерватории — в туалет (другого места, более подходящего для этого, мы почему-то не нашли) и уже на пресс-конференции встретились с Быковым и остальными нашими друзьями.
    После пресс-конференции, в окружении журналистов, мы вновь отправились гулять по городу. Бритого и коротко стриженного Лимонова никто из прохожих не узнавал, и мы могли спокойно пройтись по саратовским улочкам и тенистым аллеям воспетого Константином Фединым парка «Липки», а обедать всю эту ватагу я пригласил в ресторан «Мистерия-буфф» на Кировском проспекте.
    Оформленный в футуристическом стиле, этот ресторан, расположенный в подвальном помещении одного из старых саратовских домов, был на тот период, пожалуй, лучшим в городе. Здесь, среди плакатов «Окон РОСТА», подшивок журнала «Огонек» за 30-е годы прошлого века и книг Ленина, Сталина, Маяковского, Хлебникова и Асеева, я очень часто ужинал, коротая вечера во время многомесячного судебного процесса. Здесь же мы сиживали по выходным с моими саратовскими друзьями. Здесь же однажды я встретил, в компании московских чекистов, сексота Акопяна, которому мое внезапное появление в ресторане явно испортило аппетит.
    Но до сих пор я сожалею, что за год до этого, когда в Саратов для участия в процессе приезжал Александр Андреевич Проханов, мы поленились с ним пройти лишний квартал по раскаленному на солнце Кировскому проспекту и в итоге остановились обедать не в «Мистерии-буфф», а в одном пафосном, но на самом деле обыкновенном провинциальном кабаке.
    Однако я помню восторженный возглас Проханова, когда мы вышли с узких, кривых улочек на широкий пешеходный проспект, а по нему косяками фланировали красивые девушки в коротких шортиках и цветных топиках. Увидев вдруг все это великолепие, Проханов воскликнул: «Так это же рай!»
    Потом мы долго сидели с ним в том самом кабаке, я рассказывал о ходе процесса над Лимоновым и о своих взаимоотношениях с Жириновским, он расспрашивал меня об известных криминальных авторитетах, генералах милиции и губернаторах, с кем мне приходилось в те годы параллельно работать.
    — Какая профессия! Какая невероятно интересная работа!.. — снова не удержался от восклицания Александр Андреевич. — Ведь ты как демиург, управляющий потоками. И создающий из всего этого нечто свое…
    И в этом весь Проханов: эмоциональный, впечатлительный, весьма и весьма глубокий, но и очень ироничный, легкий человек.
    А мы с Лимоновым, друзьями и журналистами, после обеда в «Мистерии-буфф», снова всей гурьбой пошли по городу. Лимонов, которому уже было ни до чего, терпеливо знакомился с местными достопримечательностями.
    Мне хотелось провести Эдуарда к зданию областного суда (бывшего обкома КПСС), чтобы он увидел его теперь не изнутри, а снаружи. Но нас поджимало время (через час мы должны были сесть в поезд, отправлявшийся в Москву), поэтому дошли мы лишь до здания местного управления ФСБ, с провокации сотрудников которого, собственно, и началось «дело Лимонова». Уже закончился рабочий день, и выходящие из здания чекисты оторопело останавливались, увидев среди шумной людской толпы, на противоположной стороне дороги, «террориста» Лимонова! Вот они-то его узнали сразу!..
    На Павелецком вокзале Москвы 1 июля 2003 года Лимонова встречала огромнейшая толпа народа, среди которой были не только нацболы, съехавшиеся со всей страны, но и известные депутаты, литераторы, артисты, художники, журналисты.
    Едва поезд успел остановиться, как на платформе — у дверей вагона, в котором находился Лимонов, уже стояли в ожидании его депутаты Виктор Алкснис, Василий Шандыбин, литературный критик и публицист Владимир Бондаренко и многие другие, кого я просто не успел рассмотреть в мгновенно образовавшейся здесь толчее.
    Тысячеголосая толпа тут же начала скандировать: «Наше имя — Эдуард Лимонов! Наше имя — Эдуард Лимонов!..»
    И эти слова приветствия разносились эхом над всем вокзалом, оглушая и потрясая своей мрачной торжественностью и несокрушимой решительностью всех, кто там тогда находился: нас самих, пассажиров поезда, пассажиров других поездов и электричек, встречающих и провожающих их людей, грузчиков, таксистов, милиционеров — абсолютно всех!
    А ведь кроме этого приветствия над вокзалом еще громоподобно звучало: «Нам нужна другая Россия!» И конечно: «Россия без Путина!»
    Ну как тут не остановиться, разинув рот, приехавшему в столицу обывателю? Как тут не замереть в испуге милиционеру?
    До сих пор я отчетливо все это вижу, помню, те возбужденные, радостные лица и тот, невероятный по своей мощи и энергетике, слаженный хор людских голосов, приветствующих Эдуарда Лимонова и одновременно посылающих проклятия действующему в стране режиму.
    Признаюсь честно: ничего подобного, ничего близкого по накалу страстей, мощи, сплоченности и решительности мне не доводилось ни слышать, ни видеть ни до ни после этого.

Харьковская одиссея

    Примерно месяц спустя после освобождения Лимонов решил поехать в Харьков, чтобы навестить своих родителей.
    Эдуард говорил со мной о необходимости сделать это несколько раз, чуть ли не с первого дня, как только вышел за ворота колонии. Но были сомнения: пустят ли его на Украину? Ходили слухи, что после последней поездки Лимонова в эту страну и выступлений там с речами о принадлежности к России «города русской славы», каковым является Севастополь, демократические власти Украины якобы объявили его персоной нон грата. А если это так, то ехать туда один Эдуард разумно опасался.
    «Вот если бы с тобой…»
    Я согласился. Но отправляться в Харьков поездом мне не хотелось, и поэтому я предложил поехать на моей машине: «Возьмем пару твоих ребят и рванем с утра пораньше. Да и в случае чего на машине возвращаться будет легче — развернулся и все. А на поезде с билетами может возникнуть проблема…»
    Так и договорились сделать.
    Но дела, навалившиеся на Лимонова после освобождения из заключения, все никак не давали ему возможности оставить Москву. Ему нужно было получить паспорт, где-то зарегистрироваться, встать на учет в отделении милиции по месту своей регистрации. И так далее. Все это требовало не только времени, но и немалой беготни.
    А вот новый французский паспорт Лимонову выдали во французском посольстве в Москве без всяких бюрократических проволочек.
    Кстати, на прием к послу мы с Эдуардом поехали вдвоем, так как до этого, пока он сидел, я уже дважды встречался и с послом, и с консулом, которых очень беспокоила судьба гражданина Франции месье Лимонова. Теперь же оказалось, что в посольстве новый консул. И этот дипломат тоже захотел с нами познакомиться, поздравить Лимонова с освобождением, а мне задать ряд вопросов, связанных с прошедшим в Саратове судебным процессом и освещением его в прессе.
    Затем консул любезно устроил нам небольшую экскурсию по зданию посольства, показав галерею портретов всех французских послов в России, начиная, кажется, еще с наполеоновских времен…
    Когда мы покидали посольство, охранник у ворот (совсем не тех, через которые мы туда заходили) — простецкого вида дядька в униформе — вдруг негромко, с почтительной улыбкой на лице произнес: «Adieu, monsieur Limonov!»
    Такое искреннее внимание и уважение, проявленные французами к его персоне, искренне порадовали и даже развеселили Лимонова.
    Но с соотечественниками дело обстояло несколько сложнее.
    Вниманием со стороны простых россиян Лимонов теперь, после суда и триумфального возвращения в Москву, обделен не был, но на уважение со стороны официальных лиц ему рассчитывать пока не приходилось.
    И тем не менее, несмотря на массу важных дел в Москве и различных сложностей, ехать в Харьков все же было необходимо.
    Престарелые родители Лимонова, обрадованные освобождением сына и заждавшиеся его, плохо себя чувствовали. Особенно отец, который уже практически не вставал с постели. И надо было торопиться, чтобы застать его в живых.
    — Ну что — едем? — в очередной раз спросил меня Лимонов.
    — Едем, — подтвердил я.
    — Проскочим? Ты как думаешь?
    — Попробуем. В любом случае попытаться надо.
    — Да, хотя бы попытаемся…
    Участковый милиционер — высоченный капитан, кабинет которого находился в районе метро «Алексеевская», без лишних вопросов разрешил Лимонову покинуть Москву, чтобы повидать родителей. Да и впоследствии он никогда не препятствовал ему уезжать из города — в Питер или куда-то еще, когда это было необходимо.
    В ближайшую субботу, в 5 часов утра, я подъехал на своем недавно купленном «лексусе» на Космодамианскую набережную Москвы-реки, к огромному светлому сталинскому дому, где в квартире, предоставленной политологом Станиславом Белковским, жил в тот период Лимонов.
    Эдуард, а вместе с ним Анатолий Тишин и Дмитрий Нечаев уже ожидали меня наверху, в квартире, в полной готовности.
    Ребята погрузили в машину сумки со своими вещами и книжками Лимонова для харьковских нацболов, и мы вчетвером поехали по летней, еще только просыпающейся, безлюдной и оттого вдвойне прекрасной Москве в направлении Симферопольского шоссе.
    Лимонов расположился, как обычно, когда ездил со мной, на переднем сиденье, ребята — сзади, я полностью открыл окно со своей стороны, и прохлада июльского утра вместе с этим огромным городом, сверкающим на солнце и разбегающимся в разные стороны от бесшумно и плавно несущейся вперед тяжелой машины, наполнили нас ощущением свободы, здоровья и ожидания приключений. А что еще нужно человеку? Хорошие, счастливые минуты были, скажу я вам!..
    И вообще в те годы мы все были моложе; то, что произойдет с Россией в скором будущем, нам, опьяненным свободой и успехом, было неведомо; и фраза «Мясо, водка, женщины, война!» была тогда чуть ли не любимым нашим тостом, наравне с шедшим всегда первым по очереди «За нас здесь!», затем «Мы — русские! Ура!», а у лимоновцев еще и «За революцию!».
    Под словом «нашим» я имею в виду не только нацболов, но и свое собственное окружение — художников, литераторов, журналистов, музыкантов и даже близких мне по духу адвокатов, каковых было и есть немало.
    И вы знаете, к этим брутальным тостам всегда с удовольствием присоединялись и наши женщины, и… адвокаты-евреи! А слова «война» и «революция» для большинства из нас означали именно «приключения»!..
    Успев выехать за город до появления в Москве первых потоков машин и автомобильных заторов, мы помчались на юг.
    Окончательно проснувшиеся от свежего ветерка ребята заговорили между собой, а когда начинали разговаривать мы с Лимоновым, они уважительно умолкали, стараясь нам не мешать и прислушиваясь к тому, что рассказывал их вождь.
    А он, естественно, больше рассказывал о том, что пережил за последние два с половиной года, о тех людях, с кем познакомился в тюрьмах и в лагере, говорил с ребятами об их совместных партийных делах и ближайших планах.
    Я включил радио. Болтая, мы периодически прислушивались к тому, что передавало «Эхо Москвы». Потом, когда отъехали подальше от города и сигнал «Эха» до нас уже не доходил, в ход пошел CD-чейнджер.
    Мы слушали поздние альбомы The Beatles, о которых я не раз говорил с Лимоновым, когда он еще сидел в Лефортово, и Эдуард начал вдруг переводить тексты их песен.
    — Да, — сделал он чуть погодя вывод из прослушанного, — Леннон посерьезней и интересней будет, чем Маккартни.
    Я, конечно, был рад такому повороту в восприятии Эдуардом творчества Леннона, но не подал и вида, а ребята, не знавшие о наших давнишних спорах, ничего, конечно, из последних слов Лимонова не поняли, кроме сказанного.
    Потом мы слушали музыку других исполнителей, не снижая «планку», установленную Битлами: от Alan Parson’s Project до The Police, от Led Zeppelin до Sparks и Yes. Дорога до Харькова длинная — через четыре области: Тульскую, Орловскую, Курскую и Белгородскую, да еще через половину Московской! К сожалению, в моем музыкальном кейсе в машине не оказалось в тот момент ни Ramones, ни Sex Pistols, ни других, любимых Лимоновым, панков или представителей новой волны. Но в целом нам и музыки, и разговоров вполне хватало, чтобы не замечать, проезжая по российской глубинке, ее безликих городков и грязных рабочих поселков, убогих деревянных домов с покосившимися заборами вдоль дороги и черными сараями в глубине их дворов.
    Когда Лимонов прочитал нам одно из своих новых стихотворений, я позволил себе прочесть свое, но более старое:
Прощайте, безобразные поля,
Нагие, обезумевшие вербы,
И проводов натянутые нервы,
И деревень ослепшие глаза.
Я ухожу. Прощайте навсегда.
Прощайте, безобразные пейзажи.
Я не любил вас, ненавидел даже,
А то, что плачу, это — ерунда.

    Я читал, глядя прямо перед собой, в тот момент, когда мы на бешеной скорости пролетали мимо вот таких же точно безобразных полей, деревень и всего прочего, что может вызвать только тоску и уныние. Когда закончил читать, Лимонов с нескрываемым удивлением посмотрел на меня, даже развернувшись ко мне корпусом.
    — Это — мое, — пояснил я и снова включил музыку.
    Часам к десяти мы захотели перекусить и остановились было в поселке с весьма характерным для этих мест названием Чернь. Но придорожные заведения общепита там были слишком подозрительны. И мы поехали дальше, мечтая найти какой-нибудь трактир с нормальной домашней кухней.
    Уже ближе к полудню, в деревне под названием Курицы мы, разумеется, нашли то, что искали. Вывеска на одной из изб прямо говорила, что здесь «Вкусная еда».
    — Если деревня Курицы, значит, по крайней мере, яичница там будет, — предположил я. — А еще я хочу густой деревенской сметаны. Целый стакан.
    — Коров тут что-то не видать, — произнес Лимонов, вылезая из машины.
    — Только пусть посмеют нас не накормить! — угрожающе прорычали ребята, разминая затекшие руки и плечи.
    Но тем не менее в этом трактире, хотя в прейскуранте он значился по-советски, привычно, столовой, оказалась действительно очень вкусная домашняя еда. И там, как по заказу, была и яичница, и настоящая деревенская сметана, и какие-то румяные пирожки, блины и все остальное, что в ресторанных гидах обычно называется «аутентичной русской кухней».
    Весьма скромная (даже бедная) обстановка внутри помещения не портила общего впечатления от заведения, так как, во-первых, и комната (обычная небольшая комната самой обыкновенной деревенской избы), и две пожилые поварихи (они же и подавальщицы, так как в столовых официанток не бывает) выглядели очень аккуратными, а во-вторых, мы были голодные и злые, как стая волков.
    Лимонов решил выпить немножко водки. Под такую закуску — не грех! Я не мог составить ему компанию, так как находился за рулем, а ребятам не полагалось, что называется, по службе, ведь они выполняли функции охраны Лимонова. Поэтому ему пришлось пить одному.
    Впрочем, насколько я помню, Толя Тишин вообще тогда к спиртному не прикасался. А Лимонову и в самом деле необходимо было расслабиться, потому что впереди его ждал волнительный день, и ни наши беспечные разговоры в дороге, ни музыка не могли все равно отвлечь его от тревожных мыслей.
    После обеда в Курицах мы понеслись навстречу приключениям с удвоенной силой.
    Ближе к теплым южнорусским краям, где-то начиная с Курской области мимо нас то и дело стали мелькать какие-то небольшие речки, пруды и прочие водоемы, на зеленых и песчаных берегах которых белели обнаженные тела загорающих людей. По обочинам дороги помимо старух, продающих местные фрукты и овощи (а когда мы с Лимоновым ехали по этой же трассе в апреле 2008 года, те же самые старухи продавали бананы — тоже, видимо, местные), нам все чаще стали попадаться бредущие гуськом в обоих направлениях дети с родителями и компании юных девиц в модных купальниках, с пляжными принадлежностями в руках.
    — Дачники, — определил опытным взглядом Тишин. — Может, искупаемся?
    Я не возражал. Но Лимонов не хотел терять время, и ребята, только что плотно поевшие, быстро заснули под равномерное покачивание машины.
    К контрольно-пропускному пункту на российско-украинской границе мы приехали около трех часов дня. Российский погранпост мы прошли без осложнений: у нас проверили паспорта и быстро пропустили. Но на украинском посту начались приключения, которых мы и ждали.
    Во-первых, нужно было оформить въездные документы на машину и купить у украинцев страховку на себя и всех, кто был со мной. Машина была новой, поэтому ее страховать, слава богу, не пришлось. Меня вынудили даже купить у них в магазинчике, расположенном тут же, рядом, наклейку на стекло с буквами RUS, как будто это было и так не ясно по номеру моей машины.
    — Бизнес по-хохляцки, — прокомментировал стоявший следом за мной в очереди мужик, которого не переставая дергал за руку мальчишка лет шести.
    Во-вторых, потребовалось заполнить кучу формуляров и каких-то анкет на каждого из нас четверых. В-третьих, это сами очереди, которые были здесь везде, а к погранпункту — просто огромные!
    Наконец мы преодолели все эти препятствия и вышли «на финишную прямую».
    — Последний дюйм, — объявил я, одновременно вспомнив и название любимого с детства фильма Эдуарда.
    «Трещит земля, как пустой орех…» — пелось в том фильме.
    И точно — земля, наша единая всегда земля трещала, по милости политиков, настроивших на ней пограничные полосы и посты.
    Чтобы лучше понять то, что натворили в 1990–1991 годах наши политиканы, чтобы почувствовать боль двух братских народов, никогда не живших порознь друг от друга, а тут вдруг отделившихся и разделивших единую свою родину — Русскую землю на части, нужно приехать вот на такой пограничный пункт и постоять в очереди среди простых людей — украинцев и русских, послушать, о чем они говорят и какими словами ругают своих правителей.
    Скажу только: у меня лично не было никакого ощущения, что мы пересекаем якобы условную границу, как нас о том заверяли и Кравчук с Кучмой и с Ельциным, и Ющенко с Путиным. Я видел перед собой настоящую и очень серьезно обустроенную и охраняемую украинской стороной пограничную линию, которая бугрилась и краснела, как незаживающий рубец, на измученном теле нашего единого испокон веков государства.
    Подогнав машину к будке пограничников с жовто-блакитным флагом, я сунул им в окошко наши паспорта и заполненные формуляры, в то время как Лимонов, пересевший заранее на заднее сиденье под защиту тонированных стекол, и два наших спутника находились в машине.
    В будке послышались шум и какое-то движение.
    — С вами едет Савенко Эдуард Вениаминович? — спросили меня на чистом русском языке откуда-то изнутри после довольно продолжительной паузы.
    — Да, а в чем дело?
    — Это который Лимонов?
    — Да, Лимонов.
    — Но его же арестовали в России за терроризм?
    — Оправдали и отпустили. А в чем, собственно, дело?
    На мой вопрос никто не ответил, но через мгновение из будки выскочили два офицера-пограничника, чтобы убедиться, что в моей машине находится именно Савенко-Лимонов. Они распахнули задние двери и увидели великого и ужасного Лимонова, без привычных уже бороды и усов, который спокойно сидел в кепочке и даже не удостоил их своим взглядом.
    К этим двум пограничникам вскоре подошел и третий, видимо их начальник. Он тоже посмотрел на Лимонова, после чего все трое куда-то быстро ушли.
    — А как же мы? — крикнул я им вдогонку, но они даже не обернулись.
    Минут через пять-семь пограничники появились снова, и старший приказал мне отогнать машину в сторону, чтобы не мешать тем машинам, которые были в очереди за нами. А Лимонову предложил пройти вместе с ним в пограничную будку.
    Когда я, поставив машину туда, куда мне указали, зашел к пограничникам, то увидел Лимонова сидящим у них за столом над чистым листом бумаги и с авторучкой в руке. Он был явно подавлен, плечи опущены, и внимательно слушал то, что ему говорил старший пограничник. А тот говорил, что Служба безопасности Украины запретила Лимонову въезд на территорию страны. Что Лимонов нарушил этот запрет. Что теперь они вынуждены будут решать вопрос о его задержании до трех суток с последующей экстрадицией в Россию.
    Позднее Эдуард признается мне, что в тот момент он снова почувствовал холод наручников.
    — Стоп! — сказал я и постарался улыбнуться. — Господа офицеры, давайте спокойно разберемся. Мы в первый раз слышим о запрете Эдуарду Вениаминовичу посещать Украину. Это первое. Второе — он едет сейчас сюда, чтобы навестить своих старых, больных родителей, всего на день-два, не больше…
    — Я уже им это сказал, — вставил Эдуард. К тому же, как я понял, он уже успел представить им и меня как своего адвоката.
    Постепенно лед начал таять. Пограничники поняли, что мы и в самом деле не были в курсе тех решений, которые приняла их СБ несколько лет назад. А следовательно, нельзя трактовать то, что Лимонов оказался сейчас в этом помещении, как «результат успешной операции украинских пограничников по задержанию нарушителя государственной границы».
    Офицеры стали расспрашивать Лимонова, где проживают его родители, как долго он их не видел и все такое прочее. Они же потом и рассказали нам, что запрет на въезд Лимонову на территорию Украины установлен давно и на много лет вперед. Соответствующую отметку об этом они, чуть позднее, сделали в его паспорте.
    — Сергей Валентинович! — обратился ко мне старший из них. — Тогда помогите пока Эдуарду Вениаминовичу составить объяснение, а мы сейчас постараемся решить вопрос, чтобы немедленно возвратить его на территорию России.
    — А я-то сам могу поехать в Харьков? — спросил я больше для поддержания разговора, чем из практического интереса.
    — Разумеется, можете. Хотите — на машине, а хотите — на рейсовом автобусе. Тут до центра города рукой подать.
    Мы быстро составили с Эдуардом объяснение о том, с какой целью он хотел приехать на Украину. Потом решили, что я в любом случае его здесь не оставлю, а в Харьков на автобусе поедет Толя Тишин, который и расскажет родителям Лимонова, что произошло на границе.
    Так мы и поступили: Анатолий взял одну из сумок с вещами и пошел на автобусную остановку. Вернуться в Москву теперь он должен был поездом. А мы втроем, через непродолжительное время, в сопровождении старшего офицера, поехали назад — к российскому погранпосту. Там украинский пограничник передал своему российскому коллеге паспорт Лимонова, тот тут же вернул его владельцу, и мы тронулись прочь от этой долбаной условной границы.
    Первые десять-пятнадцать минут мы ехали молча. На душе у каждого из нас было так мерзко, что говорить совсем не хотелось.
    Потом, ближе к Белгороду, я предложил Лимонову не возвращаться сейчас в Москву, а остановиться на день в этом городе.
    — Снимем гостиницу, и я завтра съезжу в Харьков и привезу тебе оттуда хотя бы мать, если отец действительно неподъемный. Повидаетесь с ней, поговорите. Часа четыре вам вполне хватит. А потом я ее отвезу назад. Хоть получится, что мы не напрасно съездили…
    Лимонов на такой вариант согласился.
    В центральной гостинице города мы сняли два номера (один для себя, другой для ребят, ведь теперь Тишин сможет вернуться в Москву вместе с нами), и на следующий день, с утра пораньше, я вместе с Нечаевым (который уже бывал ранее в Харькове и знал, где жили родители Лимонова) помчались снова к границе.
    На этот раз мы преодолели ее быстрее. Украинские пограничники меня узнали и пропустили без задержки, а вот таможенники приказали поставить машину на стоянку досмотра и устроили настоящий шмон.
    До Харькова мы все-таки добрались. И нашли нужные нам улицу и дом достаточно легко и быстро.
    Сам город напомнил мне польский Вроцлав: дома такой же довоенной и послевоенной постройки — имперский, сталинский архитектурный стиль; широкие улицы, большие площади, много трамвайных линий и зелени.
    Но там, где жили родители Лимонова, были сплошные хрущевские пятиэтажки, и этот район напоминал скорее московские спальные кварталы где-нибудь в районе Профсоюзной или Маршала Жукова до периода их современной, лужковской, застройки.
    Квартира Вениамина и Раисы Савенко располагалась на последнем, пятом, этаже серой панельной коробки с запахом канализации и давно не крашенными стенами в подъезде.
    В двухкомнатной квартире с крохотной кухней и раздельным санузлом, когда мы приехали, находились, помимо хозяев, Тишин и еще кто-то из местных нацболов.
    Дверь нам открыла сама Раиса Федоровна — седая, маленькая, но еще очень подвижная старушка. Она была уже предупреждена Толиком о нашем приезде. Раиса Федоровна сразу, у порога, обняла и расцеловала меня и тут же проводила в спальню, где на высокой кровати, головой к двери и ногами к окну, лежал в белой нательной рубахе (какие еще в советские времена выдавали солдатам, и я сам когда-то такую носил) Вениамин Иванович.
    — Веничка, смотри, вот и Сережа приехал! — радостно сообщила Раиса Федоровна своему мужу. — А мы тебя ждем с самого утра…
    Нет, конечно же они ждали (ждали много лет) своего любимого сына, а я был в данной ситуации, после вчерашних событий, лишь утешительным призом.
    — Наконец-то мы тебя увидели, а то все в газетах читаем да по телевизору… — продолжала говорить Раиса Федоровна. На ней было надето синее легкое летнее платье с белыми крупными цветами, наверное самое лучшее в ее гардеробе.
    Она усадила меня на стул, стоявший рядом с кроватью. И я теперь смог рассмотреть Вениамина Ивановича. Это был чрезвычайно худой, с практически лысым черепом старик, у которого только в области висков оставались еще редкие пучки седых волос. Он взял своими тонкими руками мою ладонь и принялся гладить ее, словно слепой. Я неотрывно следил за его руками с длинными пальцами, которые, казалось, были такими же прозрачными, как и он сам, — с кожей цвета слоновой кости.
    — Тебе было трудно, — сказал он тихим голосом. — Я знаю, я это знаю…
    Я молчал.
    — Нормально доехали? — спросил он чуть погодя.
    — Нормально… Эдуард очень переживает, что так получилось. Он хотел вас увидеть. Может, все-таки отвезти вас?
    — Да куда ему! — ответила за мужа Раиса Федоровна. — Он уже еле встает. Я его на себе в туалет таскаю.
    — Нет, я не смогу, — согласился с ней Вениамин Иванович. — Вы поезжайте с Раей, а она мне потом расскажет…
    Мы побыли все вместе еще некоторое время. Вениамин Иванович спросил меня о самочувствии сына и о том, как он сейчас выглядит:
    — Снова с усами и с бородой?
    — Нет, еще без усов… Похож на вас.
    Вениамин Иванович впервые за все время улыбнулся. Ему было приятно.
    В моих словах не было ни лести, ни лжи: Лимонов и впрямь лицом похож на своего отца, но всем остальным, в том числе и характером, он явно в мать.
    Осматривая комнату, где кроме старого, как и все здесь, платяного шкафа больше ничего и не было, да и не могло поместиться, я заметил лежащую на шкафу гитару.
    Раиса Федоровна перехватила мой взгляд и пояснила, кивнув на мужа:
    — Это он раньше играл. И пел.
    — Что? — откликнулся Вениамин Иванович.
    — Ничего. Это я Сереже про твою гитару рассказываю… А вот Эдик не играл. Но петь тоже любит.
    — Да, — подтвердил Вениамин Иванович.
    Я сразу вспомнил кадры энтэвэшного репортажа из колонии, где Лимонов поет в лагерном хоре песню Геннадия Гладкова из мультфильма «Бременские музыканты»:
Ничего на свете лучше не-ету,
Чем бродить друзьям по белу све-ету.
Нам дворцов заманчивые своды
Не заменят никогда свобо-оды…

    Кафка!.. Но я, разумеется, промолчал.
    (Когда в 2010–2012 годах я работал над музыкальным альбомом ЛИМОNOFF, то попросил питерского музыканта Наиля Кадырова использовать в аранжировке песни «Ножик» («Батя, ты мой батя…»), посвященной отцу Лимонова, акустическую гитару, на которой так любил играть (и, по словам Лимонова, играл замечательно) Вениамин Иванович Савенко. Исполнил ту песню в альбоме земляк Лимонова — харьковчанин Захар Май.)
    Через два часа мы приехали в Белгород, где мать наконец встретилась с сыном после долгой разлуки и немалых испытаний, выпавших на его долю. Они посидели вместе в гостиничном номере, потом — в просторном холле отеля, где не было людей, но было более прохладно, чем на улице под лучами июльского солнца.
    Четыре часа спустя я повез ее назад в Харьков.
    Когда мы благополучно преодолели границу и все сложности и переживания остались позади, я включил CD-проигрыватель, и Раиса Федоровна услышала мою только недавно записанную и еще даже не слышанную самим Эдуардом, песню «Хризантема». (Ему я ее приберег на обратную дорогу в Москву.)
    — Это стихи Эдика! — признала Раиса Федоровна произведение сына. — А поет кто?
    — А поет Сергей Валентинович, — пояснил ей Нечаев.
    — Сережа, это ты?! — не поверила она. — А ну-ка, включи еще раз… Да, точно — ты… Романс!
    Еще до наступления темноты мы вернулись в Белгород уже вместе с Тишиным.
    При последнем пересечении границы нас снова подвергли проверке украинские таможенники, которым моя машина, видимо, примелькалась. Не знаю, чего они хотели у нас найти, переворошив второй раз за день всю машину. Наверное, сало — главный стратегический продукт независимой Украины. Но ни сала, ни горилки мы с собой не везли.
    За всей этой суетой и волнениями нам некогда было о них даже и подумать…
    Лимонов с нетерпением ожидал нас в гостинице.
    Куда-то идти искать приличный ресторан после дневного сумасшествия с пересечением границы четыре раза подряд и сотнями километров пути мне не хотелось. Ужинали мы в летнем кафе-шашлычной, неподалеку от гостиницы. Выпили с Лимоновым за его родителей немного водки, которую запили пивом и заели шашлыком.
    Вокруг нас было полно людей, но безбородого Лимонова, к счастью, никто не узнавал. Со всех сторон раздавалась громкая музыка и стоял сплошной мат. Обычный воскресный вечер.
    Утром, с сознанием выполненного долга, мы отправились в Москву.
    Дорога домой всегда кажется короче и приятнее, чем из дома. Мы снова беспечно болтали, слушали музыку, вспоминали вчерашний безумный день и наслаждались южнорусскими пейзажами, так разительно отличающимися своей буйной растительностью и яркой зеленью от безобразных, более сдержанных пейзажей центральных и северных областей. Настроение у нас было хорошее, а после остановки в полюбившейся нам деревне Курицы, где мы и позавтракали, а заодно и пообедали, дорога домой показалась еще короче и приятнее.
    Чем ближе к Москве, тем нам становилось веселее. Мимо уже промелькнула знакомая Чернь, и поплыли тульские убогие деревни и поселки.
    — Кошечка, миленькая, куда же ты бежишь? — ласково сказал Лимонов, заметив далеко впереди перебегавшую нам дорогу кошку. — Куда же ты глупенькая… глупая, дура, тварь, сука, б…дь, тебя же сейчас на х… задавят!..
    Толик и Дима позади нас покатились со смеху. Проводив взглядом благополучно избежавшую смерти кошку, Лимонов тоже рассмеялся.
    В таком настроении мы и въехали в Москву.

Приступить к ликвидации!

    Ликвидировать Национал-большевистскую партию российские власти мечтали давно.
    Первой была неуклюжая попытка сделать это руками прокуратуры и Управления юстиции Московской области в 2001 году.
    НБП имела статус межрегиональной общественной организации, с юридическим адресом в городе Электросталь Московской области и, соответственно, там и была официально зарегистрирована 9 февраля 1998 года.
    Поэтому в конце 2001 года именно областное Управление юстиции при поддержке местной прокуратуры обратилось в Московский областной суд с заявлением о ликвидации МОО НБП в связи с якобы «фактическим прекращением ею своей деятельности», то есть, что называется, «на дурачка»: председатель Лимонов, дескать, сидит в тюрьме, какие-то запросы, направленные в организацию по месту регистрации, возвращаются без ответа, на телефонные звонки там никто не отвечает и т. д. и т. п.
    И естественно, они потерпели неудачу, так как для всех (в том числе и судей) было очевидным, что НБП не просто существует, но к тому же еще издает свою, широко известную, газету «Лимонка» и является одной из самых массовых и активных политических организаций в России.
    27 мая 2004 года, когда Лимонов уже вышел из заключения, Минюст России, руководимый Юрием Чайкой, отказал партии в перерегистрации ее как межрегиональной организации под новым названием, но с сохранением аббревиатуры НБП — «Национал-большевистский порядок».
    И только через год после этого, в июне 2005 года, прокуратура Московской области предприняла еще одну, более удачную, попытку разделаться с МОО НБП, ссылаясь уже на изменения в законодательстве, не допускавшие функционирования политических партий в форме «общественных организаций».
    Мы это прекрасно понимали и не особенно сопротивлялись, зная, что НБП все равно нужно было в ближайшее время регистрироваться в соответствии с новым Законом о политических партиях (а Лимонов и его соратники уже даже и вовсю этим занимались!).
    Но самое большое впечатление на том, летнем, судебном процессе 2005 года на нас с Лимоновым произвела… представитель областной прокуратуры — молодая кареглазая блонди с потрясающей фигурой, подчеркнутой белой форменной прокурорской рубашкой с синими погонами и такой же синей узкой юбкой. Этакая русская Моника Беллуччи. Два дня, пока шло разбирательство нашего дела в областном суде на «Баррикадной», мы с Эдуардом не могли оторвать глаз от ее лопающейся на груди рубашки, строгого лица и манящего, многообещающего взгляда. Ей явно не хватало хлыста и пары наручников!..
    Хотя не думаю, что мы с Лимоновым слишком перегибали в своих фантазиях относительно этой леди: поверьте, все очень отчетливо читалось в ее глазах. В конце концов, все мы — люди. А в нашей прокуратуре кого только не встретишь: от коррупционеров и откровенных дураков до конченых педерастов и тайных поклонников маркиза де Сада!
    Несколько лет тому назад, занимаясь фотосъемкой для одного журнала, я познакомился с моделью, которая призналась, что ее постоянно избивает муж, и показала огромный двухдневный синяк на своем плече. Я хотел было ее пожалеть, но она, по простоте душевной, заявила, что «это нас с мужем возбуждает», а дальше с гордостью открыла, что ее суженый работает в Генеральной прокуратуре, и даже предъявила мне его фотографию — маленькое фото для служебного удостоверения, вставленное под пластик ее кошелька.
    — Мы с ним давно в теме, — пояснила она мне многозначительно, но, так как я не понял, о какой именно теме идет речь, еще раз пояснила, что тема — это садомазохизм. И что в Москве есть несколько частных, закрытых садомазохистских клубов, куда они с мужем постоянно ходят…
    Еще я знал одну помощницу городского прокурора, которая, когда выступала в суде в качестве гособвинителя по делам об изнасилованиях, всегда жалела подсудимых и просила для них минимального наказания. Однажды она рассказала, как поехала осенью в подмосковный лес по грибы и там встретила одинокого молодого мужчину-грибника.
    — Я уж к нему и так, и этак, и сколько времени, и дайте закурить, — смеясь, говорила она, — а он от меня как от прокаженной — шмыг в кусты, и только я его и видела! А ведь я было размечталась: сорвет, думаю, сейчас с меня куртку, стянет свитер и спортивные штаны и зверски овладеет страдающей в одиночестве женщиной. Но не повезло…
    Впрочем, справедливости ради стоит признать, что таких озабоченных дамочек полно и в адвокатуре, и в полиции, но особенно в тюрьмах — среди обслуживающего персонала.
    Итак, после второй попытки областного суда поставить точку в деятельности партии Лимонова последовало подряд несколько упорных отказов Минюста России, циничных по форме и безосновательных по содержанию, зарегистрировать НБП как общероссийскую политическую партию.
    Попытки зарегистрировать НБП как всероссийскую политическую организацию предпринимались лимоновцами и ранее (первый раз, когда еще министром юстиции был известный нарцисс и демагог Павел Крашенинников, а затем при Юрии Чайке, заслужившем этот высокий пост предательством своего патрона по Генпрокуратуре — Юрия Скуратова).
    Но все они всегда заканчивались получением министерского отказа и безнадежным судом. Так, 18 августа 1999 года (на следующий день после назначения Чайки на должность министра юстиции России!) Таганский суд Москвы, казалось уже склонявшийся к удовлетворению жалобы нацболов, оставил очередное отказное решение Минюста в силе.
    Потом, в 2006 году, после серии интриг, верный путинец Юрий Чайка перелетел на повышение в Генеральную прокуратуру.
    А в 2007 году администрация президента (к этому времени уже создавшая свою собственную, прокремлевскую, молодежную организацию «Наши», — по образу и подобию НБП, но в противовес ей и другим оппозиционным молодежным организациям) дала Генеральной прокуратуре жесткий приказ окончательно покончить с Национал-большевистской партией Лимонова. И ведомство Чайки бросилось исполнять этот приказ, как овчарка бросается исполнять команду хозяина «фас», да еще и не одна, а вместе со сворой легавых — оперативников Управления «Э» (по противодействию экстремизму) МВД России.
    В нескольких городах страны, включая Санкт-Петербург, оперативники провели ряд задержаний местных нацболов, зафиксировали какие-то формальные нарушения действующего законодательства, и столичная прокуратура совместно с Управлением юстиции мэрии Москвы обратились с заявлением в Московский городской суд о запрете деятельности Национал-большевистской партии как организации экстремистской направленности.
    Почему в Московский городской суд? Потому что, подавая очередную заявку в Минюст на регистрацию партии, нацболы указали свой юридический адрес теперь уже не в области, а в Москве. Как я уже сказал, в заявке на регистрацию нацболам было отказано, но указанный ими адрес так и не зарегистрированной партии «мудрецы» из Генеральной прокуратуры посчитали достаточным основанием для обращения с заявлением именно в Мосгорсуд. А раз так, то и переложили это дело на плечи своих московских коллег, которых, в их исполнительском порыве, даже не смутил тот факт, что в Москве организации НБП никогда не существовало! Так называемая «московская» организация, которую, пока Лимонов сидел в тюрьме, возглавлял Анатолий Тишин, а затем Роман Попков, юридически была именно подмосковной — той самой МОО НБП, зарегистрированной в городе Электросталь, а 15 ноября 2005 года окончательно ликвидированной постановлением Верховного суда РФ.
    Не смутило все это и Мосгорсуд, послушный воле не только своего щедрого тогдашнего хозяина московского мэра Юрия Лужкова, но, разумеется, и всей вертикали российской власти.
    Интерес общественности и прессы к данному процессу был велик. Публика и журналисты забили судебный зал до отказа. Были там и юные, амбициозные нашисты, зарабатывающие очки для своего будущего карьерного роста.
    Лимонов приехал в суд со своей женой, актрисой Катей Волковой, и их совсем еще крошечным сыном Богданом.
    Суд проходил сумбурно и весело. Выступали, поочередно, заявители — представители Управления юстиции и прокуроры, выступали мы с Лимоновым, потом снова те и другие и снова мы. Были допрошены и несколько свидетелей. И вновь последовал обмен мнениями сторон и прокуроров. Судья, средних лет женщина, давала говорить всем участникам процесса, не прерывая никого и очень непосредственно, я бы даже сказал, живо реагируя на какие-то реплики и высказывания.
    Вообще, у меня, как и у многих присутствовавших тогда в зале людей, складывалось впечатление, что чаша весов постепенно, но неуклонно склоняется в нашу пользу и судья готова признать наши доводы более убедительными.
    Я уже не смогу теперь вспомнить подробно, о чем мы с Лимоновым тогда говорили в суде. В перерывах Эдуард постоянно пересаживался к Кате, сидевшей среди публики с ребенком на руках, и я видел, что его беспокоит еще что-то, что не было связано напрямую с процессом.
    Я не очень помню, какие аргументы приводились тогда мною в защиту нашей позиции, кроме тех очевидных, что уже кратко изложены выше.
    Помню, что, подвергая сомнению обоснованность обращения заявителей в Мосгорсуд к юридически уже давно несуществующей МОО НБП, я говорил о том, что с таким же «успехом» прокуроры могли бы потребовать в Мосгорсуде признать экстремистами граждан Москвы и области, объединенных, например, любовью к песне «Битлз» «Дурак на холме» (The Fooll On The Hill). Объединенных, но как объединение нигде в столице не зарегистрированных. Сидят, дескать, подлецы по своим квартирам и постоянно слушают одну эту песню. Или, того хуже, собираются в подворотнях и поют, да еще и на английском языке! И кого, собственно, они при этом имеют в виду?!
    Эти мои слова вызвали дружный смех в зале. А когда я, анализируя документы, представленные в суд за подписью какого-то питерского прокурорского работника по фамилии не то Похмелов, не то Запойнов, сказал, что у наших прокуроров говорящие, гоголевские, фамилии: «То Шип, то Иродов, то Плохотнюк, да и Чайка — не Орлов», — не удержалась от смеха и судья.
    Под конец заседания, длившегося весь день, у меня дико разболелась голова. Я спросил у девочек-секретарей, сидевших поблизости, что-нибудь болеутоляющее, но у них с собой ничего такого не оказалось. И вот вдруг судья прерывает выступавшую представительницу Управления юстиции, порывисто вскакивает с места и исчезает в своей развевающейся черной мантии за дверью совещательной комнаты, откуда появляется через минуту-другую с двумя таблетками анальгина и стаканом воды. И дает их мне. Среди заявителей и прокуроров эти действия судьи вызвали легкое замешательство, если не сказать «смятение в рядах».
    На следующий день один из журналистов-телевизионщиков признался мне с сожалением, что времена изменились, а то бы фрагменты вчерашнего заседания пустили бы в эфир в вечерних новостях. «Мы, — сказал он, — вечером на канале все собрались и просто угорали, просматривая запись того, что здесь днем творилось!»
    Да, судебное заседание так затянулось, что судья была вынуждена перенести завершение процесса на следующий день.
    И тут случился скандал.
    В любой цивилизованной стране такое произойти вообще не могло. А если бы и произошло, то, при наличии свободной прессы, скандал разразился бы невероятный! И последствия его были бы вполне предсказуемы и для прокуроров, и для руководства Мосгорсуда, и для политических руководителей самого высокого ранга. Но мы живем в России, шел 2007 год, и то, что произошло, не получило особой огласки даже среди либеральных журналистских кругов.
    А произошло вот что. Утром следующего дня, 19 апреля, в главном, официальном, правительственном органе печати «Российской газете» была опубликована заметка за подписью некоего Владимира Федосеенко, в которой говорилось буквально следующее: «Нет такой партии! Суд признал НБП запрещенной организацией… Вчера суд рассмотрел иск Генпрокуратуры РФ о признании межрегиональной общественной организации «Национал-большевистская партия» (НБП) экстремистской и о ее окончательной ликвидации…»
    Политические режиссеры, задумавшие и организовавшие весь этот процесс «окончательного решения национал-большевистского вопроса», не предполагали, что суд затянется на два дня. И статейка, заранее подготовленная беспринципными журналистами официозной «Российской газеты», была опубликована преждевременно, чем невольно раскрыла закулисную тайну всей этой отвратительной истории с первым в современной России XXI века запретом политической оппозиционной партии.
    Приехав в Мосгорсуд к полудню и зачитав прямо в заседании статью из «Российской газеты», мы увидели, как смущена и расстроена судья. По сравнению со вчерашним днем это был совершенно иной человек: подавленный и нервный. Было понятно, что о газетной утке в суде стало известно с самого раннего утра, и наша судья уже побывала на ковре у руководства суда, получив, видимо, нагоняй за затягивание процесса и необходимые указания, как его вести дальше.
    Через час после начала процесса судья уже удалилась для вынесения решения, а еще через час это решение огласила. Оно, как и следовало ожидать, полностью подтвердило прозорливость автора «Российской газеты».
    Пока мы ожидали в просторных коридорах здания Мосгорсуда судебного решения, ко мне подошел взволнованный Лимонов и сказал, что ему передали информацию о готовящемся здесь же, прямо после оглашения судьей решения, его задержании и аресте.
    — Что делать? — спросил он. — Может, прямо сейчас попытаться отсюда выйти и уехать?
    — Не стоит, — сказал я, и без того расстроенный случившимся с утра. — Если они решили тебя за что-то арестовать, то наверняка уже все выходы из здания оцеплены ментами или фээсбэшниками. Поэтому лучше оставаться пока здесь, — здесь полно журналистов, и арест не пройдет втайне от общественности. Давай дождемся постановления суда, а там будет видно, что делать дальше.
    В итоге все обошлось благополучно. После завершения процесса мы всей толпой, вместе с Катей и маленьким Богданом, вышли из здания суда, расселись в свои машины и уехали.
    Уже вечером и на следующий день интернет-издания и многочисленные газеты сообщили: «Несуществующая Национал-большевистская партия запрещена!»
    «Приступить к ликвидации» — так назывался советский фильм о героических буднях чекистов. В России XXI века, как и века предыдущего, снова стали править чекисты. Но теперь команда «приступить к ликвидации», раздающаяся из Кремля, касалась уже не бандитских групп, а политических партий.
    И парадокс в том, что первой из них стала партия, провозгласившая через сто лет после Ленина, по сути, те же самые большевистские лозунги, что когда-то вдохновляли на борьбу с русским самодержавием и буржуазией пламенного революционера Феликса Дзержинского — в первую очередь именно революционера, а уже во вторую — создателя ВЧК!
    Узнай он, какой стала в итоге построенная им и его соратниками страна рабочих и крестьян, какими антикоммунистами с золотыми крестиками на груди и особняками в элитных пригородных поселках сделались современные «чекисты», украшающие свои кабинеты его портретами, он бы, наверное, снова умер от разрыва сердца. Но перед этим поставил бы их всех к стенке.

О тех, кто был рядом

    Несмотря на то что Лимонов как «организатор» незаконной покупки оружия по приговору Саратовского областного суда получил самый большой срок, на свободу, благодаря УДО, он вышел одним из первых.
    Некоторые из его подельников все еще продолжали сидеть. В том числе и Сергей Аксенов.
    Он был подсудимым номер два и получил, соответственно, второе по строгости наказание, как еще один «организатор» покупки оружия в Саратове.
    Как и Лимонова, Сергея Аксенова задержали на заимке Пирогова в семнадцати километрах от села Банное в Республике Горный Алтай 7 апреля 2001 года.
    Спецназовцы ФСБ, вооруженные до зубов, тайно пробирались к этой заимке всю ночь. Они хотели подойти к ней на самом рассвете, чтобы взять тепленькими, прямо в постелях, «террористов-лимоновцев» во главе с их «одноименным вождем», — как выразился потом один из стажеров — выпускников Академии ФСБ, помогавших следователям и с охотой вступавших с нами в разговоры.
    Но переход до заимки по колено, а то и по пояс в снегу занял у чекистов времени больше, чем они рассчитывали.
    Нацболы уже проснулись и тут заметили сквозь мутные окна, что кто-то подошел к их дому. Дмитрий Бахур выскочил по нужде на улицу в одних трусах, но увидел не хозяина заимки, а крадущихся к избе со всех сторон людей в камуфляжной форме с автоматами наперевес.
    Эта сцена походила на кадры из фильма-боевика, но так как мы все-таки имеем дело с трагикомедией, то, следуя этому жанру, полуголому, коротко стриженному Диме Бахуру, похожему по своей комплекции на подростка, увидев здоровенных детин, следовало бы расхохотаться и описаться от смеха. Однако каменные лица спецназовцев говорили, что их обладатели лишены чувства юмора, и направленные в грудь Бахура стволы автоматов свидетельствовали о том же.
    Всех обитателей заимки, включая Лимонова, выгнали в нижнем белье на улицу с поднятыми руками и в таком виде продержали несколько часов на морозе, пока безуспешно искали в доме и вокруг него мифические склады оружия и боеприпасов.
    Позднее, устав отвечать на одни те же вопросы журналистов относительно причин задержания Лимонова и его товарищей в Горном Алтае, я пошутил, что нацболы прятали в тайге ракеты класса «земля-земля». Какой-то глупый журналист все это опубликовал в Сети, а какой-то еще более глупый фээсбэшный начальник распек майора Шишкина за головотяпство и потребовал срочно проверить то, что «случайно выболтал адвокат Беляк». И они на полном серьезе все это проверяли, о чем через несколько месяцев мне по секрету рассказал один из следователей, не скрывая своего злорадства по отношению к Шишкину.
    Видеозапись той «героической» спецоперации ФСБ несколько раз показал потом в своей передаче «Человек и закон» Алексей Пиманов — один из самых «объективных, принципиальных и честных» телеведущих Первого канала. И планировал показать снова — прямо накануне приговора. Но мы, защита, выразили по данному поводу протест, и суд (о, времена!) удовлетворил его, потребовав от гособвинителя Сергея Вербина (представлявшего Генеральную прокуратуру РФ) принять меры по недопущению очередной демонстрации фильма по телевидению, дабы не оказывать давление на судей.
    Пока Аксенов находился в Лефортово, его защищала адвокат Татьяна Беззубенко, привлеченная мной, как и адвокат Иванов. Однако, когда дело направили для рассмотрения в Саратовский областной суд и всех обвиняемых этапировали туда, встал вопрос о новых защитниках.
    У большинства ребят не было средств для оплаты услуг адвокатов, поэтому суд предоставил им защитников по назначению. А я договорился с некоторыми из них, что буду приплачивать им из средств, которые были выделены Лимоновым для меня. Я всегда исходил и исхожу из того, что людям за хорошую работу нужно платить, а бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке. Лимонов был согласен со мной. Кроме того, он считал своим долгом помочь товарищам, оказавшимся в беде.
    Надо признать, мои саратовские коллеги очень хотели участвовать в том громком деле и так быстро разобрали себе подзащитных, что некоторые из адвокатов, пришедшие в облсуд, но оказавшиеся менее расторопными, остались ни с чем. Среди последних был и молодой адвокат Андрей Мишин, который мне понравился своим искренним желанием набраться практического опыта в сложном процессе. Кроме того, уже в первые дни нашего знакомства я убедился, что человек он не только обязательный, но и крайне деликатный.
    Этапировав Лимонова, Силину, Карягина и Лалетина в Саратов, их сразу поместили в центральную тюрьму, а несговорчивых Аксенова и Пентелюка (для их устрашения и большей изоляции) в СИЗО-2, расположенный в здании бывшего БУРа на территории «двойки» — колонии строгого режима № 2 города Энгельса.
    Там, в очень жестких условиях, ребята и провели первые полгода. Туда же осенью 2001 на пару недель перевели и Лимонова после того, как он дал пространное интервью телеканалу НТВ. Но позже этот изолятор закрыли, так как он «не отвечал современным требованиям, предъявляемым к подобным заведениям мировым сообществом». В результате чего все наши подзащитные оказались в итоге в Саратовском централе.
    И вот в конце июля началась подготовка к судебному процессу: новые защитники стали знакомиться с материалами дела, перечитывали их и мы с Лимоновым. И когда он попросил, чтобы я взял на себя еще и защиту Сергея Аксенова, я предложил адвокату Мишину работать в паре со мной.
    Но тут я исходил еще вот из чего. Аксенов позиционировался обвинением как учредитель газеты «Лимонка» (и он формально действительно таковым являлся некоторое время перед задержанием, хотя конечно же финансировал и издавал газету всегда сам Лимонов за счет своих собственных средств). В силу этого обвинение считало Аксенова лицом наиболее приближенным из всех обвиняемых к вождю НБП. Спорить с этими утверждениями было бессмысленно. И, продумывая линию защиты еще в Лефортово, мы решили, что используем факт учредительства Аксеновым газеты для его же пользы: покажем суду, что этот образованный и умный молодой человек — вовсе не маргинал (какими следователи представляли всех обвиняемых), а начинающий бизнесмен и меценат, симпатизирующий революционерам, — этакий современный Савва Морозов. Сергею только оставалось впоследствии стать таковым или сделаться профессиональным революционером.
    А раз так, то нам ни в коем случае нельзя было признаваться, что ни у самого Аксенова, ни у его родителей не было средств на оплату услуг адвокатов. Возьми он защитника по назначению, и наша заранее придуманная легенда о казначее партии мигом бы лопнула (да простит нам Господь это маленькое лукавство!). Десять тысяч рублей, что смогла выкроить из скудного семейного бюджета и привезти в Саратов мама Сергея, хотя я ее не просил об этом и тут же раздал деньги адвокатам других подсудимых, не хватило бы даже на одну квалифицированную юридическую консультацию, не говоря уж о проведении такого сложного и длительного судебного процесса. Поэтому пришлось, для общей пользы дела, скрыть это от суда и заявить, что Эдуарда Савенко (Лимонова) и Сергея Аксенова будем защищать мы с Андреем Мишиным — вдвоем.
    С этого момента перечитывать материалы дела мы начали все вместе. Длилось это целый месяц. И это происходило в здании областного суда, куда стали ежедневно доставлять из Энгельса и Сергея Аксенова.
    Следует отметить, что в данном процессе нам помогал еще один защитник — депутат Государственной думы Виктор Черепков. Он не только почти постоянно присутствовал на судебных заседаниях, перебравшись на время процесса в Саратов и открыв там свою общественную приемную, но и оперативно реагировал на все нарушения прав наших подзащитных либо на притеснения нацболов со стороны местных правоохранительных органов. Парни и девушки, члены НБП, съехались в Саратов со всей страны, чтобы морально поддерживать своих товарищей, покупали для них продукты и одежду, носили им (даже тем, кто пошел на сотрудничество со следствием) передачи. Параллельно периодически приезжали в Саратов и те, кто должен был выступать в суде в качестве свидетелей. И их тоже выслеживали и постоянно притесняли местные чекисты и менты.
    Можно по-разному относиться к фигуре Черепкова, к его политическим высказываниям или отдельным поступкам, но я обязан заявить со всей ответственностью, что без помощи Виктора Ивановича нам всем, и мне тоже, было бы намного сложнее работать в Саратове. Мы, согласовав с ним линию поведения, добились-таки того, что суд допустил его к участию в деле, хотя перед этим он отказал в аналогичной просьбе двум другим кандидатам, в том числе и Александру Проханову.
    Я уже отмечал, что Лимонова можно было назвать образцовым подзащитным: эрудированным, непоколебимым, умеющим принимать ответственные решения и, что называется, держать удар, инициативным, не теряющим оптимизма, без всяких сомнений и метаний из стороны в сторону.
    Практически никто не верил в справедливый и оправдательный приговор. Сколько иронии было в комментариях журналистов по поводу участия в деле Черепкова, сколько сарказма было в их словах относительно самого Лимонова, его выступлений и облика! Почти никто не верил, что помогут делу показания свидетелей, что стратегия и тактика защиты принесут свои плоды, что моя долгая речь в прениях убедит судей в невиновности Лимонова, Аксенова и других подсудимых в терроризме и прочих тяжких преступлениях.
    Да никто из журналистов или наблюдателей в принципе и не вникал в суть дела, как это обычно и бывает, а давали свои «глубокомысленные» комментарии и прогнозы из ниоткуда и попадали ими в никуда. Но как они нравились сами себе! Как любовались собою, своим умом и проницательностью!..
    «Лимонов наивно надеется, что его оправдают», «Лимонову стоит теперь надеяться только на помилование…» — писали наши «доброжелатели» после того, как завершились прения сторон и все услышали, что прокуроры затребовали от суда приговорить «террориста» Лимонова к 14 годам лишения свободы в колонии строгого режима.
    Смешно читать теперь все эти бредовые высказывания людей, которые после приговора на короткое время умолкли, но потом стали писать, что Лимонова и его товарищей, оказывается, «решила оправдать и отпустить сама власть»! И про грозные речи прокуроров, про требуемые ими для подсудимых десятки лет лагерей уже как бы и забыли — как будто ничего этого не было и вовсе!..
    Осенью 2003 года Сергей Аксенов готовился подать заявление об условно-досрочном освобождении, о чем сообщил из колонии.
    Мне нужно было встретиться с ним, чтобы согласовать дату его обращения, после чего я собирался попросить Владимира Жириновского и ряд других депутатов Государственной думы выступить в поддержку заявления Аксенова.
    Кроме того, надо было понять, как отнесется к заявлению Сергея администрация колонии № 5, которая была расположена в поселке Металлострой Колпинского района под Санкт-Петербургом.
    И вот в октябре 2003 года мы с Лимоновым поехали в Питер. Я собирался навестить Аксенова, повидаться со своими питерскими друзьями, а Лимонов должен был встретиться с однопартийцами и принять участие в ряде их мероприятий.
    Разместившись в номере гостиницы «Октябрьская», мы на машине встретивших нас друзей сразу поехали в Колпино.
    Я пошел к Аксенову, Лимонов остался ждать в машине.
    Когда я предъявил свои документы и позвонил из проходной УФСИН начальнику колонии, меня быстро пропустили внутрь территории и организовали встречу с Аксеновым.
    Наша встреча проходила не в комнате для свиданий, а в кабинете начальника оперчасти колонии, в его присутствии. Сам майор скромно стоял у окна, пока мы с Сергеем обсуждали свои дела.
    И разумеется, от внимания майора не ускользнула та информация, которую я передал Аксенову. А я рассказывал ему о Лимонове, который приехал со мной в Питер, о депутатах Алкснисе и Черепкове, передававших Аксенову приветы, говорил о Жириновском, Илюхине и Зюганове, готовых подписать ходатайства за него. Короче, майору было о чем задуматься.
    — У тебя есть какие-либо взыскания? — спросил я Сергея, заранее зная, что никаких взысканий у него нет.
    И он ответил, как и полагается:
    — Взысканий не имею, а поощрения есть.
    И рассказал, что работает сверловщиком на четырех станках одновременно — от маленького до огромного. Работой и всем остальным доволен. Сказал, что называет свою работу эротическими упражнениями.
    — Меня сейчас как раз от станка и оторвали, — сообщил он.
    В общем, Сергей, как всегда, был молодцом — не унывал. И даже, как мне показалось, не похудел. Это радовало.
    Обсудив все вопросы, мы с ним распрощались. И майор вызвался меня проводить, а заодно показать колонию.
    Мы шли по дорожкам зоны, выложенным из бетонных плит, и он показывал мне производственные корпуса, где зэки делают мебель, с гордостью рассказывал, что в колонии есть даже свой музей, в котором хранятся образцы продукции, что здесь выпускалась на протяжении многих десятилетий. А потом майор сообщил, что эта колония — самая большая по площади и численности заключенных в Европе.
    — Хотя сейчас количество зэков значительно сократилось, но все равно мы — первые! — с гордостью пояснил он. — А еще у нас снимался фильм «Комедия строгого режима». Видели? Вон там, — майор указал рукой в сторону забора и лесопосадок, — подходит железнодорожная ветка. И как раз там они на паровозе и ездили. С Лениным во главе. Его Сухоруков играл…
    Я слушал майора и сравнивал эту черную зону с показательной красной № 13 в Энгельсе, где сидел Лимонов. Да, здесь не было цветочных клумб, вычищенных и высушенных дорожек. Здесь там и сям в лужах отражалось серое питерское небо. Навстречу нам то и дело попадались зэки в черных робах, но никто из них не останавливался по стойке «смирно» и не снимал картуз при виде нас, как это было в 13-й колонии или в «двойке».
    Да, здесь, как и там, присутствовали все внешние признаки советского ГУЛАГа, но здесь этот ГУЛАГ выглядел каким-то декоративным.
    То, что мы видели в Энгельсе, то, что я видел в других красных колониях по всей стране от Кировской области до Иркутской и дальше — на север и восток, все это должно быть непременно уничтожено. Сметено с лица земли, как Бастилия. А те, кто придумал и разрешил в России эту систему красных концлагерей, должны быть, безусловно, преданы суду.
    Эти грустные мысли мешали мне сосредоточиться и внимательно слушать то, о чем еще рассказывал мой любезный гид. Он проводил меня до самого выхода из зоны и, уже прощаясь, пообещал, что администрация колонии будет ходатайствовать об условно-досрочном освобождении Аксенова.
    Лимонов и его товарищи терпеливо ожидали меня в машине. После мы поехали в редакцию какой-то местной газеты на пресс-конференцию, устроенную для питерских журналистов. Они еще не видели Лимонова после его освобождения из лагеря и сгорали от нетерпения задать ему множество вопросов.
    Под конец пресс-конференции журналисты заговорили о своем родном Санкт-Петербурге, гордо называя его теперь не только культурной столицей, но еще и президентским городом. Они стали расспрашивать Лимонова о том, изменился ли Питер, на его взгляд, за последние годы.
    А я вдруг вспомнил ту гордость, которая всего два часа назад звучала в голосе начальника оперчасти ИК-5, когда он говорил о своей, самой большой в Европе, колонии.
    Да, подумал я, президентский город может гордиться еще и этим.
    Через месяц, 20 ноября 2003 года, Сергей Аксенов обрел свободу.

ФСБ: автоматы на продажу

    Как уже было отмечено, единственное, в чем признал суд виновным Лимонова и его подельников, так это в покупке ими в Саратове оружия — шести автоматов Калашникова и нескольких десятков патронов к ним. Причем Эдуард Лимонов и Сергей Аксенов, по мнению суда, выступали в роли организаторов этой незаконной сделки, а все остальные подсудимые были простыми ее участниками, хотя наиболее активная роль принадлежала жителю Саратова Дмитрию Карягину.
    Как рассуждали фээсбэшники, получившие приказ из Кремля разделаться с Лимоновым?
    Они понимали, что поводом для его ареста мог стать только идеально поставленный спектакль. Ведь Лимонов был весьма осторожен.
    Да, он много чего говорил и писал, но дальше слов дело не шло. Он жестко, на грани фола, высказывался о новом лидере страны, который поначалу сумел очаровать даже либералов, но все акции протеста проходили без участия вождя НБП, да и сами эти акции носили исключительно мирный характер.
    Что-то нужно было придумать, сочинить. Но сочинители класса Вышинского или Шейнина давно у нас перевелись. Поэтому пьесу писали на Лубянке сообща и очень долго, а режиссером назначили действующего подполковника ФСБ Кузнецова.
    Пьеса называлась длинно, но обнадеживающе: «Приобретение нацболами оружия для террористических действий с целью свержения государственного строя в России». А после долгих поисков по стране нашли и исполнителя главной роли — руководителя саратовского отделения НБП Дмитрия Карягина.
    Окончив филологический факультет Саратовского университета и защитив дипломную работу по творчеству Лимонова, Карягин, как это ни странно, все больше и больше стал ненавидеть своего героя и кумира, завидуя его писательскому таланту и славе.
    Чекисты решили использовать это. Они, что называется, развели Карягина «втемную», предложив ему (под видом патриотов-националистов из местного отделения РНЕ) подзаработать на продаже оружия, а заодно поднять свой авторитет среди лимоновцев. Это был шанс для Карягина не только поближе познакомиться с самим Лимоновым, но, быть может, даже войти в его окружение. Однако желание подзаработать все-таки было первостепенным, так как в последнее время Дима Карягин постоянно нуждался в деньгах — он проживал и фактически находился на содержании у родителей своей молодой супруги.
    А продавцы предлагали ему целый арсенал оружия: от тяжелых пулеметов и разного типа взрывных устройств до гранатометов и минометов — только найди покупателей!..
    И Карягин решил, что и впрямь стоит предложить все это своим однопартийцам.
    Приехав в Москву, чтобы решить в Бункере (в штабе партии) какие-то организационные вопросы и взять свежие номера «Лимонки», он рассказал ребятам, что имеется возможность приобрести по дешевке кучу оружия. Однако денег ни у кого из нацболов на пулеметы и гранатометы не нашлось (даже у «казначея» Аксенова). С горем пополам набрали на шесть калашей.
    (В «Зарницу» нынешняя молодежь уже не играет — даже, наверное, и не знает, что это такое. А поиграть в войну хочется. Вот глаза и загорелись: «Круто! Постреляем где-нибудь в лесу!..» Но чтобы с шестью автоматами попытаться «свергнуть государственный строй в России» — это действительно круто! Но до такого они не додумались.)
    А чтобы самому что-то заработать, Карягин выдумал фигуру «посредника», которому будто бы нужно было отдать с каждого ствола по 20 долларов США. В итоге разбогател Дима Карягин на целых 120 долларов, но и их потратить не успел: задержали его вместе с Пентелюком и четырьмя автоматами в сумках на тихой саратовской улочке, недалеко от здания УФСБ. Нину Силину задержали следом, в тот же мартовский день 2001 года, в доме, где они остановились с Пентелюком по приезде в Саратов.
    После жесткого задержания Карягин рассказал операм, что о покупке автоматов он разговаривал с Аксеновым и получил от него добро. И Лимонову, при краткой их встрече, он тоже якобы намекнул на оружие. И хотя хитрый Лимонов никак на намек не отреагировал, но Карягин понял, что и тот, дескать, в курсе.
    И только в суде Карягин признался, что руководствовался чисто корыстными мотивами и никакие «революционные идеи» его не занимали.
    Но куда делись еще два автомата? — спросите вы.
    А их Карягин и Лалетин купили у чекистов чуть раньше. Купили и, в ожидании поезда до Новосибирска, на который у Лалетина уже был заранее приобретен билет, ровно 12 часов (полдня!) просидели в центре города — в подъезде одного из небольших домов. Просидели конечно же под наблюдением чекистов (мало ли что может случиться? — выпьют пивка да еще потеряют автоматы).
    Проводив поздно вечером нижегородского гостя на вокзал, аспирант Карягин побежал менять полученные доллары, а художник Лалетин повез оружие в Сибирь…
    Сумка с автоматами лежала в ящике под нижней полкой. Лалетин прилег и наконец смог расслабиться. Все шло как нельзя лучше. Колеса поезда стучали на стыках рельсов, за окнами мелькали огни ночных фонарей, а из соседнего купе доносился звон стаканов и пьяные, неразборчивые голоса.
    Под утро, где-то под Уфой, проходящий по вагону линейный наряд милиции решил проверить у Лалетина документы.
    В действиях милиционеров не было ничего особенного: опытным взглядом они периодически выхватывали кого-то из общей массы пассажиров и, проверив документы, а иногда просто перебросившись с человеком двумя-тремя словами, шли по вагонам дальше. И не было ничего странного, что менты обратили внимание именно на Лалетина. Если вы думаете, что Олег соблюдал конспирацию и был незаметен среди своих попутчиков, то вы ошибаетесь. Конспирации, которую так любил В. И. Ленин, он не обучался. И милиционеры увидели перед собой двадцатилетнего, стриженного под ноль парня в тяжелых армейских ботинках и одетого во все черное, который никак не походил на безобидного студента-ботаника или простецкого работягу, едущего навестить свою любимую бабушку. Я не удивился бы, если б узнал, что Лалетин в тот, роковой для него, момент нацепил круглый красно-белый значок НБП с черными серпом и молотом посредине, а в руках держал развернутую газету «Лимонка».
    Короче, стоило опытным ментам подойти и заговорить с Лалетиным, как им стало ясно, что здесь не все так просто. Они спросили у него, откуда и куда он едет и что везет.
    «Где ваши вещи?»
    На этот вопрос большевик Бауман ответил бы, что никаких вещей у него с собой нет, но национал-большевик Лалетин промычал что-то такое невнятное, отчего менты сразу же полезли в багажный ящик под его сиденьем.
    Обнаружив там огромную сумку, а в ней два автомата и патроны, милиционеры начали составлять протокол выемки. (Такие находки, конечно, бывают в поездах нечасто, но и не являются для транспортной милиции чем-то уж совсем необычным.) Дело подходило к концу, когда в купе вдруг ворвался высокий человек в очках, представился подполковником ФСБ Кузнецовым и потребовал от милиционеров… выйти вон.
    Как оказалось, четверо чекистов, во главе с подполковником, сопровождали Лалетина в поезде. Разместившись в соседнем купе, они должны были не выпускать его из поля своего зрения ни на одну минуту (а вдруг бы он передал сумку с оружием кому-то другому или, испугавшись чего-то, выбросил бы автоматы из окошка в туалете?).
    Но расслабились опера после тяжелого дня — устроили попойку, позабыв о служебном долге. И в итоге проспали, проворонили, просрали, провалили операцию!..
    А ведь задача у них была проследить за Лалетиным до конечного пункта его пути, чтобы установить, кому он там должен был передать оружие. И вот тогда уже можно было бы с чистой совестью брать всю цепочку сразу. И не понадобилось бы бить и мучить Лалетина на протяжении десяти дней с целью получить от него эти сведения.
    Продавцов оружия, несмотря на их многочисленные и подробные описания, естественно, так и не нашли. Да и не искали.
    И автоматы оказались какими-то странными: ржавыми, со сбитыми прицелами. В суде выяснилось, что все шесть автоматов как бы и не существуют: они не были украдены и не числились по номерам ни в одной картотеке. Видимо, их неоднократно использовали чекисты именно для таких вот «контрольных закупок». Для подставы это очень удобно, когда автоматы не ворованные, но и нигде не значатся. И «продавцов» в таком случае искать бесполезно — ниточка ведь обрывается.
    Подполковник Кузнецов признался Лимонову, что он два года следил за ним и его друзьями и полтора года из них колесил по всей стране.
    — Теперь тебе и твоей партии — конец! — со злорадством сказал Эдуарду, во время его задержания, один из подчиненных Кузнецова.
    Вот поэтому-то Лимонов, обвиненный не только в покупке оружия, но еще и в терроризме, в создании незаконных вооруженных формирований и в призывах к свержению государственного строя, с полным основанием заявил, обращаясь к суду:
    — Прошу считать меня политзаключенным!
    И привел аналогию с судом над Чернышевским, которого также судили больше ста лет назад на Саратовской земле за его литературные труды и мысли.

Вам будет противно жить без нас

    Выступая на радиостанции «Эхо Москвы» в июне 2005 года, Владимир Жириновский заявил, что Эдуард Лимонов оказался на свободе именно благодаря ему.
    «… Я, кстати, к Лимонову положительно относился, — сказал он. — У него было 60-летие в Доме литераторов. Справляли — меня пригласили, я выступил в его защиту. Сказал много добрых слов. И мой адвокат его спасал из Саратовской тюрьмы. Я писал, как депутат… Демократизм у нас в том, что он на свободе, Лимонов, — это я ему сделал свободу. Адвокат вел процесс, а я дал ходатайство. Ведь он освобожден условно, в любой момент его могут арестовать. Ему еще два года нужно было сидеть в тюрьме. То есть я его освободил…»
    Эти смелые заявления лидера ЛДПР вызвали бурную реакцию слушателей. В тот же вечер мне стали звонить коллеги, которые с усмешками интересовались, выплачивал ли мне Жириновский или его партия суточные во время девятимесячной командировки в Саратов.
    Через день объявился и Лимонов, который не скрывал своего раздражения по поводу высказываний Жириновского. Но я постарался его успокоить.
    — Послушай, Эдуард, — сказал я, — ничего плохого Вольфович о тебе не говорил. И по сути, он только слегка преувеличил значение подписанных им ходатайств. Но Жириновский действует как настоящий политик: раз его адвокат участвовал в деле и выиграл его, значит, в соответствии с законами политического жанра, можно и нужно использовать эти факты в своих интересах. Попросту говоря, Вольфович тянет одеяло на себя: смотрите, дескать, какой хороший у меня адвокат, а значит, в ЛДПР все такие. И партия Жириновского, — делает уже дальше выводы сам обыватель, — может помочь кому угодно… Ведь обыватель не знает, что я не являюсь членом ЛДПР. Одно слово — политика!.. Но и ты вправе говорить точно так же, когда я веду дела Жириновского или кого-то другого. Ты тоже можешь заявлять, что твой адвокат выиграл то или иное дело. И тем самым привлекать внимание к себе и к своей партии…
    Лимонову явно не нравилась такая «политика».
    Однако с Владимиром Вольфовичем он отношений старался не портить. Жириновский тоже относился к Лимонову неплохо, ценя в нем в первую очередь большого писателя, а позднее стал уважать и как человека, сумевшего создать и сохранить в непростых условиях многочисленную боевую партию.
    Во время случайных встреч на радио, телевидении или на каких-то официальных приемах они всегда живо общались между собой, объединенные не только общим прошлым, но и одним адвокатом в настоящем.
* * *
    Я же всегда относился к Владимиру Вольфовичу тепло, как и он ко мне, с первых же дней нашего знакомства в августе 1991 года.
    Я видел Жириновского в разные годы его жизни на протяжении более двадцати лет — в различных, порой драматических, ситуациях, в каких оказывался он сам или его партия. В августе 1992 года регистрация ЛДПСС (Либерально-демократической партии Советского Союза) была аннулирована Минюстом России якобы из-за наличия в ее списках мертвых душ. Осенью и зимой 1992/93 года в прессе, по указанию Кремля, было введено табу на упоминание имени Жириновского и его партии, и мне приходилось с помощью подачи бесчисленного количества судебных исков к различным СМИ о защите чести и достоинства Владимира Вольфовича разрывать эту информационную блокаду.
    Я видел Жириновского в минуты его политического триумфа, во время праздников, в том числе семейных, и торжественных юбилеев. И, признаюсь, у меня никогда не было повода в нем разочароваться.
    Он мог быть суровым с окружающими или сварливым, но никогда не унывал, упрямо верил в свою звезду — в свое предназначение — и имел удивительную способность всегда выходить сухим из воды.
    Мне было легко и приятно с ним общаться, может быть, потому, что я был самым независимым человеком в его окружении, а независимость дорогого стоит! И я всегда получал удовольствие от нашего общения.
    Приятно общаться со счастливым человеком. Владимир Жириновский всегда виделся мне именно счастливым — человеком, нашедшим свой путь в жизни.
    — Ты все еще ищешь себя, — как-то сказал он мне, развалившись на мягком кожаном диване в коридоре Верховного суда на Поварской. — У тебя много талантов, и ты не знаешь, на чем остановиться: занимаешься и юриспруденцией, и фотографией (кстати, фотопортрет Жириновского с бородой, сделанный мной, один из самых его любимых), и музыкой, и кино (вероятно, он имел в виду документальный фильм «Иркутское СИЗО: территория пыток», сценаристом и продюсером которого я являлся). Я тоже искал и вот нашел: мое любимое и единственное увлечение — политика.
    И надо признать, достиг он в ней невиданных успехов! Создать с нуля политическую партию, которая стала бы не только массовой, но и парламентской на протяжении двадцати лет, — такого мир давно не знал!
    Меня часто спрашивают: какой Жириновский в личном общении? И я отвечаю, что знаю его как спокойного, уравновешенного, внимательного человека, умеющего не только говорить, но и слушать, иногда уставшего, немного сентиментального, с хорошим чувством юмора и начисто лишенного высокомерия и ханжества.
    Конечно, годы напряженной, хотя и любимой, работы дают себя знать. Но несмотря на солидный возраст и высокое положение, которое Жириновский занимает сейчас на российском политическом олимпе, из него, словно черт из табакерки, нет-нет да и вылезет тот остроумный, крикливый, задиристый Жирик, которого мы все помним — герой многочисленных анекдотов и любимец молодежи. Если хотите, он — панк официальной российской политики. А то, что он еще и флагман русского национализма, — это совершенно бесспорно.
    И все же мне лично Жириновский был всегда интересен как простой человек.
    Однажды Владимир Вольфович поехал поздней осенью на Кипр, чтобы отдохнуть там от суеты, но ему не позволили этого сделать местные жители-киприоты. Они не давали ему возможности спокойно пройтись по улочкам вымершего Пафоса, зазывая в свои пустые магазины и ресторанчики. И знаете, он, несмотря на всю свою усталость, не отказывал им в общении!..
    Как-то утром, спустившись из номера в ресторан на завтрак, Жириновский неожиданно услышал русскую речь и увидел сидящих поодаль от него трех здоровенных парней в футболках и спортивных штанах. Он подошел к ним сзади и, неожиданно хлопнув рукой по плечу одного из этих русских богатырей, рявкнул:
    — Ну, что, братва, когда будем прописываться?
    Парни с угрожающим рыком повернули головы и… увидев стоящего перед ними в такой же майке и штанах Жириновского, в один голос радостно воскликнули:
    — Вольфович!..
    Потом, расставаясь, они попросили его сфотографироваться с ними на память. Фотоаппарат дали секретарю Жириновского, а он сам заставил своих новых знакомых снять с себя золотые цепи и надел их все на себя.
    — Я же для вас авторитет? — спросил он с улыбкой. — А чего у вас цепи такие разные?… Эта толстая, а эта еще толще… Наверное, неспроста, а?…
    Парни смущенно заулыбались, признавая безусловный авторитет и верховенство над собой Вольфовича.
    Возможно, я расскажу еще и другие забавные истории, которые происходили с Жириновским. Вспомнил я это к тому, чтобы продемонстрировать поразительную способность Владимира Вольфовича находить общий язык с любой аудиторией. И невозможность для него долго обходиться без такого общения.

    В июле 2008 года у меня вышел очередной музыкальный альбом «Нет слов». Презентация проходила в помещении магазина «Союз» на Страстном бульваре.
    Я, как и всегда, пригласил на презентацию и Жириновского (он часто приходил на мои музыкальные презентации или вернисажи).
    Но в тот день в семье Владимира Вольфовича было скорбное событие — поминки недавно скончавшейся его старшей сестры Веры, которая очень тепло ко мне всегда относилась, а в своем Володичке просто не чаяла души. В связи с этим Владимир Вольфович сказал, что, возможно, не сможет успеть на презентацию.
    Собрались гости — человек около двухсот, что в сравнительно небольшом зале создало ощущение столпотворения.
    Среди гостей были Лимонов со своей тогдашней подругой Еленой Курапиной — Магдаленой; председатель думского комитета по делам СНГ, а сейчас — губернатор Смоленской области Алексей Островский (начинавший когда-то как талантливый фотограф-репортер, а затем успешно занимавшийся бизнесом и работавший долгие годы помощником Жириновского); Сергей Троицкий, он же Паук, лидер группы «Коррозия металла», приехал в «Союз» со своей женой, маленькой дочкой и толпой поклонников. Здесь же находилось множество нацболов, мои коллеги-адвокаты, знакомые литераторы, художники, фотомодели, журналисты, телевизионщики…
    И вдруг появился Жириновский в окружении свиты из охранников, секретарей и помощников. Он приехал сразу после поминок, и было видно, что очень рад окунуться в атмосферу жизни после траурной атмосферы смерти, царившей в доме у его родственников.
    Молодежь встретила Жириновского гулом одобрения и бросилась фотографироваться с ним.
    Жириновский дружески поприветствовал Лимонова. Тот ждал Вольфовича, хотел обсудить с ним в неформальной обстановке один вопрос. Результатом этих переговоров было прекращение нападок на нацболов со стороны одного из элдэпээровских депутатов — Сергея Абельцева, бывшего командира роты, заместителя директора овощного совхоза, а затем доктора наук, известного своими грубыми высказываниями по любому поводу, а также дружбой с могущественным многолетним начальником ФСИН Юрием Калининым (теперь и тот и другой — бывшие).
    Ну а на презентации Владимир Вольфович так разошелся, что в итоге пересел за стол ведущих и стал разговаривать с залом.
    Как выяснилось, по дороге в «Союз», в машине, он частично прослушал мой альбом и выделил в нем наиболее понравившуюся ему песню «Позорная страна».
    — Вот, — сказал он, — это очень грустная песня. Она цепляет за живое. Я прочитал и удивился, что, оказывается, сам Сергей написал и музыку, и эти слова. Все ищут таланты, кругом попса, шансон, а настоящие таланты — вот они, рядом. И все человек делает сам!.. И еще Родину любит. Он не смеется над нашей несчастной Родиной, не злорадствует, как некоторые. Он переживает. Но такой позорной нашу страну сделали коммунисты и демократы. Когда мы, ЛДПР, придем к власти, Беляк напишет новую песню — «Счастливая страна»!.. Дайте мне еще один диск, я на следующей неделе буду встречаться с Путиным и передам диск ему. Пусть послушает. И пусть знает, какие у нас люди!.. Нет, дайте мне два диска, я второй вручу еще и Медведеву. Тем более что он любит рок-музыку. Вот пускай и слушают. И задумаются…
    Выступавший следом за ним Паук был неподражаем, и его речь, как обычно, сопровождалась гомерическим хохотом и аплодисментами.
    — От сумы и от тюрьмы, например, не зарекайтесь, — подытожил он свое выступление. — Поэтому, прослушав новый, ломовейший альбом адвоката Беляка, скорее собирайте деньги и в своей модной суме, например, несите их адвокату, чтобы он отмазал вас от тюрьмы.
    Краткий сюжет об этой презентации показал телеканал «Россия», а несколько газет и интернет-изданий сообщили, что на презентации будто бы я сам «особенно рекомендовал такие хиты из нового альбома, как «Позорная страна» и «Белая горячка».
    Однако никаких хитов я, разумеется, не рекомендовал, а песни под названием «Белая горячка» в альбоме вообще не было.
    Суть же заключалась в том, что, отвечая на вопрос журналистов, почему группа называется «Аdвокат Беляк», я рассказал, что такое название предложили сами музыканты (и это делало мне честь), хотя имена собственные в названиях групп вовсе не редкость. Но мои музыканты исходили из того, что их друг, как они говорили, не совсем обычный адвокат. А к тому же слово «беляк» весьма многозначительно, что очень важно для названия рок-группы. И оно означает не только зайца-беляка или белогвардейца. На сленге художников 60-70-х годов «беляк» обозначало еще и белую горячку. «На меня вчера беляки напали!..» — говорил какой-нибудь художник своим друзьям, и те сочувственно кивали, разливая портвейн в стаканы.
    Название «Аdвокат Беляк» звучало очень по-рок-н-ролльному. Известный музыкант Александр Лаэртский как-то заметил, что «такое название нужно было специально придумывать, а тут все родилось само собой — без всякой бутылки».
    Вот, собственно, об этом я и рассказал на презентации. Откуда журналисты взяли «хит «Белая горячка», для меня так и осталось загадкой.
    Что же касается Паука и Лаэртского, то оба они через несколько лет приняли участие в записи рок-альбома «Лимоnoff», который я продюсировал.

    С Александром Лаэртским связана еще одна интересная история единственного рок-концерта в Государственной думе.
    Этот концерт был устроен по поводу презентации книги «Б. Немцов — А. Климентьев: игра на интерес», вышедшей в Москве в самом начале 1998 года.
    Небольшой тираж книги не дал возможности с ней познакомиться массовому читателю, а сейчас, спустя 15 лет, она уже является настоящей библиографической редкостью.
    Данная книга была подготовлена и издана мною при активном участии моего приятеля Сергея Жарикова (по паспорту Жаринова) — бывшего барабанщика и идейного вдохновителя советской панк-группы «ДК», а затем журналиста и… Не хочу называть его затасканным словом «политолог», так как ценность данной профессии за последние годы слишком девальвировалась, превратившись во что-то среднее между гадалкой на кофейной гуще и шулером-наперсточником, поэтому лучше назову Жарикова культурологом, — культуролог, а ныне еще и популярный блогер.
    Жарикову, обладавшему большим умом и энциклопедическими знаниями, понравилась идея рассказать на примере дела Климентьева о нашем времени, о людях, представляющих систему, и тех, кто осмелился противостоять ей.
    А я хотел наполнить эту книгу звуками и запахом реальной российской жизни 90-х годов, голосами десятков различных людей: судей, адвокатов, прокуроров и свидетелей — рабочих и служащих Навашинского судостроительного завода «Ока», на стапелях которого Климентьев начал было строить морские суда, но был арестован по обвинению в хищении кредитных средств, работников нижегородских предприятий и фирм самого Климентьева, банковских служащих и представителей западных фирм — поставщиков металла, корабельных двигателей и оборудования, а также российских политиков и журналистов, непрерывно следивших за ходом процесса.
    Но я не хотел превращать эту книгу в простую компиляцию ранее опубликованных газетных и журнальных статей. Все тексты (а там присутствовали тексты, отражающие совершенно полярные позиции авторов: от абсолютной поддержки Климентьева до полного неприятия его лично и всей его деятельности) были мной тщательно отобраны, систематизированы и отредактированы, чтобы читатель смог сразу, без затруднений, вникнув в суть проблемы, с интересом следить за развитием сюжета.
    Более того, в книгу были включены специально написанные для нее статьи Жириновского и Лимонова. Сам я написал предисловие, а Жариков — послесловие.
    Но и это еще не все. В книгу была включена моя речь в суде как основного защитника подсудимых Андрея Климентьева и Александра Кислякова, директора Навашинского завода, наиболее яркие фрагменты речей других адвокатов, а также выдержки из приговора суда. Фактически это была попытка возобновить публикацию речей адвокатов по резонансным делам, как это делалось в дореволюционной России.
    Так как содержание книги получилось достаточно острым, мне пришлось для подстраховки обратиться к еще одному моему доброму приятелю, депутату Государственной думы от ЛДПР Егору Соломатину (приезжавшему в Нижегородский областной суд в качестве общественного защитника Климентьева), чтобы он дал согласие фигурировать в книге в качестве ее составителя.
    Соломатин все прекрасно понимал, готов был меня прикрыть, но, будучи человеком порядочным и скромным, не хотел получать незаслуженные лавры.
    — О лаврах говорить преждевременно, — успокаивал я его. — А вот безвестная судьба большинства бывших депутатов Госдумы, благодаря этой книжке, поверь, тебе грозить не будет.
    Ровно через год после этого, в 1999 году, мы с Жариковым и Соломатиным выпустили вторую книгу «Мэр Коняхин: покушение на систему», сделанную в том же ключе. Эта книга была посвящена следующему громкому судебному процессу в России конца XX века, в котором мне довелось участвовать, — первому уголовному процессу в стране над всенародно избранным мэром небольшого сибирского шахтерского городка Ленинска-Кузнецкого, перешедшим дорогу не только местным властям и столичным коррумпированным чиновникам, но и угольной мафии — посредникам-перекупщикам и бандитам.
    Мне неловко давать оценку своим книгам о Климентьеве и Коняхине, которые Лимонов позднее назвал психодрамами, поэтому я процитирую лишь фрагмент рецензии А. Волина и С. Рютина на первую из них в газете «Завтра»:
    «Данный сборник уже стал образчиком русского политического постмодерна и является своеобразным комментарием к нашумевшему делу Климентьева. В нем беспристрастно и отстраненно отражена хроника судебного процесса, переходящего постепенно в процесс политический. Две значимые фигуры российской реал-политики — политик и бандит — это и есть постмодерн… Документ эпохи содержит стенограмму некоторых судебных заседаний по делу Климентьева. Все читается как криминальное художественное произведение. Собственно, это так и есть… Судебная хроника превращается в масскульт… Издание снабжено оригинальными фотографиями…»
    Конечно, я допускал, что сам герой этой книги Андрей Климентьев может не понять или даже отнестись с обидой на то, как была представлена нами вся эта история: без лакировки, без каких-либо прикрас, с известной долей иронии и злого сарказма. Какой, к черту, постмодерн, если на карту была поставлена его судьба и сама жизнь! Но вот прошло время, и я надеюсь, все встало на свои места: наша задумка изложить в виде документального повествования правду о тех событиях и о том времени стала теперь понятна и оценена по достоинству абсолютно всеми.
    Я не видел Андрея с тех самых пор, как он вышел на свободу весной 1997 года. Произошло это прямо в зале Нижегородского областного суда. Больше мы с ним практически не общались. Какое-то время я продолжал общаться с его братом Сергеем, с которым подружился за время работы в Нижнем Новгороде и потом часто встречался в Испании. Жизнь развела наши с Андреем пути-дороги: я уехал в Кемерово защищать мэра Ленинска-Кузнецкого, параллельно вел в Москве несколько сложных дел, в том числе дело статистиков и дело о поставке в Россию из Южной Америки 200 килограммов кокаина, а он пошел в политику — выдвинулся на пост мэра Нижнего Новгорода, был избран им и тут же, до инаугурации, вновь арестован, судим и отправлен отбывать наказание в Кировскую область.
    Вообще-то при всех его минусах (а у кого их нет?) это был и есть человек недюжинных способностей, харизматичный, умный, сильный и невероятно энергичный. Но человек, который в силу своего характера и целого ряда объективных причин так, к сожалению, и не смог сделать для своей страны то, что вполне мог сделать и для чего, вероятно, был рожден. Андрей Климентьев наверняка мог бы стать прекрасным, инициативным хозяйственным руководителем города или целой области, ярким депутатом или политиком. Но так и не стал ни тем, ни другим, ни третьим, ни четвертым. В России, как известно, инициатива наказуема.
    А современная Россия, которая так нуждалась в таких людях, как Климентьев, получила вместо них, после августа 1991 года, вначале невежественного пьяницу Ельцина в окружении холуев типа Коржакова, которые затем предали его, потом «мальчиков в джинсах», по выражению Климентьева, — дилетантов-демократов типа Немцова и Бревнова, а уже затем озлобленных на 90-е годы чекистов и юристов типа Путина и Медведева, Сечина и Иванова.
    Грустно, конечно, что судьба выбрала не тех, кто пытался в период всеобщей разрухи строить на Навашинских верфях под Нижним Новгородом современные корабли, а кооператоров и мелких муниципальных чиновников, мечтавших лишь о строительстве собственного дачного кооператива под Санкт-Петербургом. Но история России полна таких причуд.
    Я уже сейчас слышу возражения некоторых из читателей, в том числе и моих друзей, что Путин и его команда, дескать, вовсе не были озлоблены на 90-е годы, а наоборот, это было благодатное для них время первоначального накопления капитала, как финансового, так и карьерного. И аутсайдерами они якобы не являлись, а Путин вообще сделал отличную карьеру в питерской мэрии и потом в Кремле. И денег у членов кооператива «Озеро» уже тогда будто бы было не меньше, чем у Климентьева. А началось все, мол, еще в начале 90-х с разворовывания гуманитарной помощи, поступавшей в Питер…
    На все это я могу ответить так: когда я говорю, что они были озлоблены на лихие 90-е, то имею в виду в первую очередь самого Путина и его собственные высказывания на сей счет. И такое его отношение к тем годам в жизни нашей страны вполне объяснимо.
    Он, отставной чекист, не дослужившийся и до полковника, с трудом пристроился к Собчаку в мэрию и стал, по сути, ничтожным городским чиновником. И таким пробыл большую часть 90-х. Какая уж тут отличная карьера?… То, что произошло потом, — это да, но то было лишь счастливым билетом, какой выпадает порой кому угодно, и к власти часто приходят далеко не самые лучшие и достойные. Хотя справедливости ради следует отметить, что Владимир Путин как политик рос и продолжает расти с каждым годом. И относить его к людям неумным и бесталанным конечно же нельзя.
    А деньги, что были у членов кооператива «Озеро», просто несравнимы с теми, что крутились в те времена в Москве! Международная гуманитарная помощь жителям Питера, которую они якобы растащили по карманам? Смешно! В середине 90-х годов все эти люди вместе с Путиным (не во главе, а вместе!) были лишь мелкими провинциальными деятелями и не более того. Никаких нефтяных и газовых денег у них тогда не было и в помине!..
    А вот тот же Климентьев уже тогда имел, помимо различных предприятий и кучи коммерческой недвижимости в России и за границей, собственные морские корабли и строил новые за десятки миллионов долларов. Про его виллу в Норвегии и прочее, прочее, прочее и говорить нет смысла, в то время как члены кооператива «Озеро» мечтали тогда лишь о квартирках в Испании.
    Кроме того, в те годы главной силой в правоохранительных органах (а значит, и в стране) были не чекисты, а менты — рубоповцы Рушайло. Признаться в приличном обществе в том, что ты бывший сотрудник КГБ, в тот период было и стыдно, и небезопасно — могли запросто и по лицу дать. Каждый год такой жизни для бывшего чекиста Путина шел за два. Именно рубоповцы разъезжали тогда по российским городам на крузерах и джипах, как бандиты, — с такими же бритыми затылками и голдой на бычьих шеях, крышуя половину всего бизнеса, другую часть крышевали сами бандиты. Путин знал это. И разве такое могло ему нравиться? И где теперь Рушайло?… А где сейчас Шутов? Где Кумарин, который Барсуков? Где Пал Палыч Бородин?… Где Бадри Патаркацишвили и Борис Березовский — мы знаем.
    А ведь тогда, в 90-х годах, помимо разгула уличной преступности, в стране была еще и реальная свобода (свобода слова, печати, митингов, демонстраций), были более-менее независимые суды. Впервые за 70 лет!.. Но, правда, не было уже гимна Михалкова-Александрова, и памятника Дзержинскому на Лубянской площади. И вы считаете, такое могло понравиться бывшему чекисту-коммунисту Путину?…
    Теперь гимн вернули, суды подчинили, свободу отняли. Вместо бандитов и рубоповцев крышевать частный бизнес стали чекисты. Они теперь главная сила — «крюк, удерживающий страну от падения в пропасть», как выразился питерский дружок Путина по работе в КГБ Виктор Черкесов.
    Конечно, неприятно осознавать, что нашу страну поимели люди ничтожные. Куда легче смириться с тем, что тебя подчиняют или заставляют плясать под свою дудку гиганты типа Чингисхана, Наполеона или Сталина. Но я категорически против демонизации тех случайных «пассажиров» (как любил говорит Климентьев), что правят Россией сейчас.

    Итак, презентация книги «Б. Немцов — А. Климентьев: игра на интерес» состоялась в Госдуме, и там, по случаю этого события, выступил Саша Лаэртский со своим бэндом.
    Все это действо происходило в знаменитом думском буфете на 12-м этаже, где обычно мы с нашими друзьями, приходившими в Думу на открытые слушания или семинары по различным вопросам, организуемые чуть ли не еженедельно комитетом по геополитике, устраивали посиделки за стаканом чая, а иногда в стакан или в кофейную чашечку буфетчица Наташа скрытно наливала нам что-нибудь и покрепче.
    Мы с Андреем Архиповым, первым пресс-секретарем Владимира Жириновского, а в описываемый момент — работником аппарата этого самого комитета, который возглавлял еще один известный элдэпээровец Алексей Митрофанов, заказали помещение буфета под мероприятие комитета и фракции ЛДПР, я оплатил фуршет, собрались гости, начиная от Митрофанова с Соломатиным и прочих депутатов всех думских фракций и заканчивая нашими друзьями и подругами.
    Пришел и Лимонов. Пока шла торжественная часть и выступали депутаты и гости, все было чинно да благородно. Потом выпили по первой. И не успели выпить по второй и как следует закусить, как заиграл «Лаэртский бэнд».
    Звук электрогитар и клавишных и сам ехидный, сладкозвучный голос Сашки Лаэртского заставили содрогнуться и опешить всех собравшихся, большинство из которых не заметили среди шумной многочисленной толпы людей музыкантов с инструментами и аппаратурой. Ведь те стояли не на сцене или подиуме, а прямо среди гостей вечеринки.
    Ну а когда до публики дошел смысл того, о чем начал петь Лаэртский, тут даже матерщинник Лимонов удивленно поднял брови и с улыбкой вопросительно посмотрел на меня. Мы стояли с ним у буфетной стойки с бокалами вина, и я постарался изобразить на своем лице полнейшее равнодушие, хотя и сам, если честно, не ожидал услышать такого!
    Мы, разумеется, не согласовывали с Лаэртским список песен, которые он собирался исполнять. Я предполагал всякое, но услышанное (а это были исключительно вещи из его нового альбома «Вымя») меня поразило и… сильно порадовало.
    Да, я был рад, что первый рок-концерт, как оказалось и последний, в стенах лицемерной и бессильной Думы, придуманной Бурбулисом, Шейнисом и Шахраем как бутафорское сооружение, должное олицетворять элемент государственного устройства современной России и воздвигнутое на пепелище расстрелянного парламента, оказался именно таким!
    Это выглядело не только как пощечина общественному вкусу, но и самый настоящий смачный плевок в сторону тех, кто засел здесь и за зубчатой стеной Кремля, кто упрятал за решетку Климентьева и Кислякова, кто ежедневно и ежечасно разворовывал нашу страну, не выходя из кабинетов и прикрываясь красивыми словами о благе народа.
    Публика застыла в оцепенении, а некоторые стали благоразумно покидать буфет. Первыми, помню, выскочили депутат-коммунист, член комитета по геополитике, и его помощники, кабинеты которых располагались на этом же этаже. Потом, когда Лаэртский запел песню про Восьмое марта, незаметно ушел и Митрофанов.
По Военно-Грузинской дороге
Пыльный обоз х…чит,
Везет белье кружевное,
Бижутерию да колготы
Женщинам, что в окопах,
Касках и противогазах
Уже вторую неделю
Заняты важной работой —
На них проверяют газы,
Трассирующие пули
И ох…нные бомбы,
Напалмовые и не очень,
Пить не дают, не кормят,
Слепят прожекторами,
Удобрением посыпают,
На ночь ревун включают,
Спи…енный кем-то с судна,
Идущего на списанье,
Но все же достаточно мощный,
Несмотря на преклонный возраст.
Насекомыми женщин тpавят,
Всякой вошью лобковой сpаной,
Клопами там, осами разными
И клещами энцефалитными.
Пыльный обоз пpип…дил
Почти что вплотную к окопам,
Разгрузил белье кружевное,
Бижутерию и колготы…
А потом нев… бенный бульдозер
На глазах ох…вших женщин
Смешал всю…йню эту с грязью.
Сегодня — Восьмое марта!

    Из песни слов не выкинешь, поэтому, надеюсь, теперь вы отчетливо представили себе физиономии присутствовавших там людей и смогли лучше ощутить атмосферу всего происходившего. Возможно ли такое вообще?
    Да, тогда было возможно. Тогда и суды, как видим, выпускали из-за решетки таких людей, как Климентьев и Коняхин. А чуть позднее был оправдан и «террорист» Лимонов.
    Когда Эдуард сидел в Саратовской тюрьме и мне приходилось отвечать за него на многочисленные вопросы журналистов, я однажды сказал: «Вам будет противно жить без нас».
    Я имел в виду и Лимонова с его самоотверженными товарищами по партии, и себя самого, и Жириновского, и Лаэртского, и Паука, и своих питерских друзей-музыкантов, и Архипова с Жариковым, и художника-дизайнера всех наших альбомов и книг Сашу Волкова, и наших общих друзей-журналистов, и наиболее ярких и смелых депутатов Госдумы, и писателя Александра Проханова, и конечно же таких самородков, как Андрей Климентьев.
    То есть практически всех, о ком я здесь пишу.

Десять лет условно

    Встречаясь с Лимоновым, я постоянно рассказывал ему о своих делах — новых и старых, и всяких историях, связанных с ними. И он, всегда с интересом слушавший все эти истории, неоднократно советовал мне записать их, считая, что они не только забавны, но и поучительны.
    Первый раз, помню, такой совет он дал мне в шашлычной у Красных Ворот, в самом начале 2000 года.
    — Я не хочу писать о делах, — возразил тогда я. — Большинство из них освещается в прессе — и нет никакого желания повторять снова все это.
    — А ты и не пиши о самих делах, — сказал Эдуард. — Напиши о том, что было скрыто от посторонних глаз, — что происходило за кулисами. Именно это и есть самое интересное.
    В ту дешевую шашлычную мы с Лимоновым заглянули после того, как вышли из убогого здания Басманного суда, где я в то время участвовал в процессе по делу Михаила Куликова — бывшего капитана ОМОНа, сына генерал-полковника милиции, начальника ГУВД Московской области А. Н. Куликова.
    В 2006 году мне пришлось выступать в качестве адвоката и самого Александра Николаевича, который, будучи уже в отставке, проходил свидетелем по делу о коррупции в ФФОМС (Федеральном фонде обязательного медицинского страхования) Минздрава России, руководители которого во главе с А. Тарановым, другом тогдашнего одиозного путинского министра здравоохранения М. Зурабова, обвинялись в получении огромных взяток. От тех допросов и очных ставок с участием А. Н. Куликова в Следственном комитете России моя память сохранила лишь воспоминания о следователе по фамилии Филин, который был настолько желчным, несдержанным и имел привычку задавать вопросы, не дослушав до конца ответы на них, что меня так и подмывало назвать его Дятлом: «Господин Дятел… ой, простите, Филин…»
    А Михаилу Куликову и двум его подельникам в 1995 году инкриминировали целый ряд преступлений, от превышения служебных полномочий и должностного подлога до вымогательства, мошенничества и разбоя.

    В 90-х годах в России было обычным использование милиции, в том числе и ОМОНа, не только для личной охраны олигархов и криминальных авторитетов, но и для выбивания денег с должников. Куликов-младший, поддавшись уговорам старого приятеля, в один из майских дней 1995 года поднял свое подразделение по тревоге и устроил маски-шоу в офисе фирмы, владелец которой не хотел возвращать долг знакомому этого приятеля. В результате Михаил оказался обвиняемым и просидел более года в Матросской Тишине, где его избивали и пытали, давая наркотики, с целью получения признательных показаний по данному делу и предоставления компромата на своего отца.
    «Куда смотрели наши правозащитники?» — спросите вы. Как всегда, куда-то в сторону.
    Меня всегда поражала не их беспринципность (нет, среди них были и есть люди принципиальные и чистые на руку), но политическая ангажированность. К примеру, когда я защищал Лимонова и обращался за поддержкой к нашим правозащитникам, они мне не отказывали — писали и направляли свои обращения и ходатайства в суд, в прокуратуру, а то и самому президенту Путину, — точно так же, как это делали и депутаты, но всегда с оговоркой: «Хотя мы и не разделяем политические взгляды Эдуарда Лимонова, просим…»
    Точно так же вели себя и многие писатели и функционеры писательских объединений, фамилий которых я уже даже и не помню.
    Спрашивается: кому какое дело до того, разделяешь ты лично, литератор Пупкин, или не разделяешь политические взгляды Лимонова? Уж Саратовскому-то областному суду и тем более Путину на это было ровным счетом наплевать.
    Но такие тексты заставляли лишний раз задуматься, насколько сильно засел в наших людях страх перед властью, соединенный с вечным желанием выделиться из общей массы посредственностей — засветиться, пропиариться, чтобы о тебе услышал сам президент.
    А вдруг услышит?! Чем черт не шутит? А потом пригласит тебя к себе на дачу или в Кремль, пожмет твою руку, угостит чаем, а после попросит что-нибудь прочесть из твоего нетленного — стишок или рассказик.
    Слаб человек, слаб… Одна надежда на сверхчеловеков. Но их в России все последнее столетие либо травили, либо сажали, либо вынуждали уезжать за рубеж.
    Но почему же вдруг возникло такое негативное отношение к заслуженному генералу милиции, участнику афганской войны, на которого так хотели заполучить компромат спецслужбы?
* * *
    В те годы во власти, в первую очередь в Госдуме и Совете Федерации, оказалось, несмотря на все усилия Ельцина противостоять этому, немало людей, которые никак не могли простить генералу Александру Куликову то, что он, в период чрезвычайного положения в Москве с 3 по 18 октября 1993 года, стал комендантом города и быстро ликвидировал массовые беспорядки в столице.
    Прав или не прав был генерал Куликов в октябре 1993 года — не об этом сейчас речь. Лично я душой и мыслями был на стороне защитников Белого дома.
    Политика — это, как известно, искусство компромиссов, и Ельцину нужно было разрешать политический конфликт политическими же методами, но не с помощью военной силы. Однако дипломатично и мягко решать вопросы Борис Ельцин вообще никогда не умел: он или беспрекословно подчинялся более сильным и жестким руководителям, как это было в советские времена — в его бытность секретарем Свердловского обкома КПСС, или давил, как клопов, всех зависимых от него людей. Третьего Ельцин не знал. Он и Горбачеву-то воспротивился только тогда, когда понял, что тот слабак.
    А на силовое давление со стороны президента РСФСР депутаты Верховного Совета РСФСР и защитники Белого дома ответили тоже силой, что было вполне естественно. И, кстати, походило на ситуацию 1991 года, за исключением того, что на стороне ГКЧП не нашлось такого упертого, решительного и злобного властолюбца, каким был Ельцин, и такого волевого и талантливого генерала, как Александр Куликов.
    Генерал, отдавший всю свою жизнь борьбе с преступностью, проявил себя в 1993 году как современный Александр Суворов. Тот тоже умело воевал не только с турками и французами, но и с пугачевцами. Также и Александр Куликов не только успешно воевал в Афганистане и боролся с преступниками, но, когда возникла необходимость, он, единственный в Москве из всех милицейских генералов, взял на себя ответственность за наведение порядка в городе.
    А его сын Михаил, воевавший в горячих точках, был одним из тех омоновцев, кто защищал в октябре 1993 года телецентр «Останкино».
    Впрочем, не только коммунисты-зюгановцы, снова набравшие было силу в Госдуме, хотели сместить генерал-полковника Александра Куликова. Этого же хотели и влиятельные чекисты, пристроившиеся подле дряхлеющего год от года Ельцина. Ведь все они, как и сам Борис Николаевич, были бывшие коммунисты, а, как говорил еще Дзержинский, «каждый коммунист должен быть чекистом». И наоборот.
    Поэтому из Матросской Тишины его сын Михаил Куликов был отпущен под подписку о невыезде совершенно больным человеком, но и то только по причине истечения предельного срока содержания под стражей в период предварительного следствия.
    Почти шесть лет прошло с начала возбуждения уголовного дела и до приговора суда. Из них более года длился сам процесс. Мы, защита и подсудимые, не спешили.
    Не торопилось и гособвинение, то и дело находились какие-то уважительные причины перенести рассмотрение дела или очередное судебное заседание на более поздний срок. За это время бывший боевой офицер, орденоносец Михаил Куликов успел получить вторую группу инвалидности, кто-то из свидетелей умер, а само преступление «утратило общественную опасность», как было отмечено в итоге в приговоре суда.
    5 апреля 2001 года Басманный суд Москвы все же приговорил подсудимых к различным срокам наказания, но всех условно. Михаил Куликов получил условно десять лет.
    Такой большой срок условного наказания в России не получал никто!
    Бывший министр юстиции Валентин Ковалев, после того как просидел длительное время за тюремной решеткой по обвинению в хищении государственных средств, тоже получил условное наказание, но только девять лет; авторитетный предприниматель и красноярский депутат Анатолий Быков, которого защищал Г. П. Падва, за покушение на убийство получил шесть лет условно. Так что наш с Михаилом Куликовым «рекорд» никем превзойден не был. А сейчас суды и вовсе стараются не назначать условное наказание более пяти лет.
    Когда после оглашения приговора я зашел к судье, его лицо не выражало никаких эмоций — на нем были только следы тяжелой борьбы с похмельем.
    — Чего ж вы так строго отнеслись к Куликову? — спросил я его, впрочем, без всякого укора, пока он вялой рукой заверял копии приговора. — Прокурор попросил девять, а вы дали десять.
    — Ни хрена себе! — воскликнул судья, тут же поморщившись от боли. — А я вчера не расслышал и записал, что он просит десять!.. А эта дура секретарь…
    Но мы особо спорить с таким приговором и не собирались: от добра добра не ищут…

    В мае 2001 года А. Н. Куликов попросил меня передать Жириновскому приглашение на свой 60-летний юбилей. Владимир Вольфович принял приглашение и в назначенный день приехал в ресторан, где за столом собрался весь цвет столичной и подмосковной милиции. Каждый тост в честь юбиляра завершался многоголосым армейским приветствием: троекратным «ура».
    Вольфович, как и всюду, куда его приглашали, был в качестве почетного гостя. Вскоре после его выступления раздалась из динамиков музыка и с небольшой сцены заорал в микрофон Григорий Лепс. Жириновский с трудом выдержал одну песню, а когда Лепс стал демонстрировать силу своих голосовых связок снова, Вольфович быстро распрощался с оторопевшим юбиляром и покинул зал. Признаюсь, я бы тоже последовал за ним, но мне не дал этого сделать Миша, который и пригласил своего друга Гришу на юбилей отца.
    Это было с его стороны опрометчиво: пение Лепса не только не способствует аппетиту и поддержанию застольной беседы, но и вполне может использоваться в качестве изощренной пытки заключенных. Уверяю вас, если арестованного поместить в камеру, где постоянно крутить песни Лепса, то уже на следующий день он подпишет любые признательные показания.
    В то же время я знаю одного адвоката (из бывших прокурорских), который в свое время любил заложить за воротник, и вот он свою степень опьянения определял по песням, которые включал в хмельном угаре: предпоследней стадией были песни Лепса, а последней — песня «А на черной скамье, на скамье подсудимых» уже в его собственном исполнении. Далее только мрак.

Операция «Компот»

    Эту историю, если бы ее не было в действительности, наверное, следовало бы придумать. Чтобы показать то, что творилось в России в те самые годы, когда в Москву из Санкт-Петербурга перебрался на постоянное жительство Владимир Путин. Тогда он еще не был президентом, он не был еще даже директором ФСБ. Но он уже был здесь и знал, в какое осиное гнездо стремится попасть.
    В августе 1997 года газета «Коммерсантъ» сообщила, что спецслужбами России и Великобритании пресечена попытка незаконной поставки в нашу страну из Южной Америки рекордного количества наркотиков — 200 килограммов кокаина, спрятанного в банки из-под ананасового компота. Там же, в сообщении, указывалось, что все преступники задержаны.
    «Всего по этому делу в России было арестовано семь человек, в том числе и один из братских преступных «авторитетов», неоднократно судимый Эдуард Жабин. Именно его ФСБ считает организатором поставки кокаина», — обрадовал читателей «Коммерсантъ».
    Последнее утверждение меня сильно удивило, так как именно я занимался этим делом, защищая единственного человека, который был по нему арестован и обвинялся в контрабанде наркотиков. Этим человеком действительно был Эдуард Жабин — 25-летний мелкий предприниматель, заключивший контракт на поставку из Венесуэлы консервированных фруктов и проживавший в небольшом городке в далекой Сибири. Но при этом Эдуард ни разу не был судим, имел жену и ребенка, и никто в Братске, даже самый отмороженный мент, не назвал бы его авторитетом, тем более преступным. А других фигурантов по этому, прогремевшему на весь мир, делу никогда не было и в помине!
    Но тем не менее вскоре в той же газете я с неменьшим удивлением прочитал, что, оказывается, «за успешное проведение операции по поимке участников международной преступной организации, пытавшейся нелегально ввезти в Россию крупнейшую партию наркотиков», двое сотрудников ФСБ были удостоены наград Великобритании!
    «Ай да молодцы! Круто! — подумал я тогда про наших чекистов. — Так надурить англичан — это надо уметь!»
    И я сообразил, что эти публикации предназначались не нашим читателям, а читателям в Туманном Альбионе. Тогда же я понял, что европейцы и американцы, как лохи, верят всему, что пишут наши газеты, особенно популярные, типа «Известий», «Коммерсанта» или «Российской газеты».
    А Эдуарда Жабина, как особо опасного преступника, поместили в спецкорпус Матросской Тишины, где полностью отсутствует связь заключенных с внешним миром. В нашем деле, как полагали следователи, это было крайне важно. И высокий, спортивный и поначалу жизнерадостный парень почти полтора года просидел в этих исторических стенах.
    Как же получилось, что он оказался замешанным в скандал с наркотиками, которые сам к тому же никогда не употреблял?
    Вот что говорилось об этом в материалах дела (я лишь добавлю несколько мазков в общую картину, которую нарисовали следователи).
    За год до описываемых событий к Жабину от одного его московского знакомого (позже убитого) поступило предложение о поставке из стран Южной Америки консервированной рыбы и морепродуктов. Знакомый, представлявшийся работником МИДа, обещал, что контракты будут приходить Эдуарду почтой DHL уже подписанными поставщиками. Поставщики, дескать, заинтересованы в отгрузке продукции, от которой у них ломятся склады, и готовы отгружать ее на реализацию с отсрочкой платежа на полгода. Предложение действительно было выгодным!
    — Получишь контракт, — пояснял Эдуарду его знакомый, — подпишешь со своей стороны, а появишься в Москве — отдашь мне один экземпляр. Расплачиваться с поставщиками будешь также через меня. А торговать — с учетом моего интереса.
    Все предельно ясно: в России наступил капитализм, и каждый зарабатывал как мог. В том числе и работники МИДа.
    Вскоре рыба пришла. Эдуард слетал в Питер, чтобы в морском порту растаможить и получить контейнер с консервами.
    Доставив груз в свой родной город по железной дороге, Эдик разбросал консервы по разным магазинам и стал подсчитывать барыши. Но не успел он продать рыбу, как ему пришел по почте новый контракт. На этот раз на поставку ананасового компота.
    «Да, ананасы у нас пойдут лучше, чем рыба», — подумал Эдуард и через месяц с радостью полетел в Питер получать груз. Жизнь удалась!..
    Но в Питере на этот раз с выдачей груза произошла заминка.
    — С твоими контейнерами какая-то хрень, — по секрету сказала ему тетка на проходной в порту. — Оцепили спецназовцы. С собаками. Никого не подпускают. Ты б лучше, мил-человек, шел отсюда.
    — Ну, так я завтра приеду, — беспечно ответил Эдик и поехал в «Пулковскую». Там его ждали черноокие дивчины из Киева, синеглазые красавицы из Пскова и прочие представительницы древнейшей профессии со всех уголков нашей некогда единой советской родины, где не было секса, но была дружба народов. Потом многое изменилось: в одном месте, как говорится, прибыло, в другом — убыло…
    На следующее утро в порту повторилась та же история, и только приехав туда на третий день, Жабин смог растаможить и получить свой груз. Он заказал железнодорожные контейнеры, перегрузил в них упаковки с банками, презентовав несколько упаковок грузчикам в качестве благодарности, и, тепло распрощавшись с работниками порта, вылетел в Братск.
    Груз по железной дороге шел, как всегда, долго. А когда, наконец, прибыл и Эдуард доставил его на склад, то всплыла пересортица. То есть в упаковках, под целлофаном, оказались не только банки с ананасовым компотом, но еще и банки с томатами и фасолью.
    Это огорчило нашего предпринимателя. Томаты еще можно было как-то продать в Сибири, но фасоль… Фасоль никак не назовешь любимым продуктом россиян.
    До своего московского знакомого Эдуард дозвониться не смог и стал обзванивать всех подряд, спрашивая совета, что делать.
    Перебравшиеся в Москву земляки, к которым Эдик тоже обратился за помощью, предложили прислать им по упаковке и томатов, и фасоли, чтобы они могли предложить их на продажу кому-нибудь в столице.
    На следующий день Эдуард взял пару таких упаковок да впридачу еще и упаковку с компотом (в каждой по шесть небольших банок) и повез их в местный аэропорт. Там он нашел среди пассажиров, стоявших в очереди на регистрацию рейса в Москву, девушку, которая не смогла отказать симпатичному парню в просьбе довезти до Москвы небольшую посылочку.
    — Вас там встретят. И заодно подвезут до города, — пообещал он. А сам поехал домой, где его уже поджидала к завтраку заботливая жена.
    Но спокойно позавтракать и отдохнуть ему не пришлось. Менты, как оказалось следившие все это время за ним, решили, что он передал наркотики своей соучастнице, и… задержали ее. Но, вскрыв банки, они, к своему разочарованию, наркотиков там не обнаружили.
    Девушка на свой рейс, разумеется, опоздала. Задерживать в Домодедово людей, встречающих пассажирку с томатами, фасолью и ананасовым компотом, было глупо. Но теперь незадачливые сыщики поняли, что никак нельзя оставлять на свободе Жабина. И за ним приехали.
    Дома у него тоже обнаружили банки с компотом, томатами и фасолью. Однако наркотиков и в них не оказалось. Но позже среди прочих упаковок все-таки нашли одну, в которой вместо компота находился кокаин. Правда, никто эти банки не вскрывал и на них даже не было отпечатков пальцев Жабина. Поэтому и здесь вышла промашка.
    А вот как все это описал в газете «Коммерсантъ» некто по имени Степан Дубкин (почти что Пупкин): «Российские и британские спецслужбы провели совместную операцию, в результате которой была пресечена контрабанда 200 кг кокаина из Южной Америки в Россию. Наркотики предназначались братской преступной группировке. Операция началась с того, что полиция Венесуэлы сообщила в Национальную службу разведки таможни Великобритании оперативную информацию о планах венесуэльских наркобаронов. Они собирались отправить в Англию целый корабль кокаина. Разведка начала тщательно проверять все грузы, поступающие из Южной Америки. Три недели назад в одном из портов графства Саффолк пришвартовался корабль, трюмы которого были набиты банками с ананасовым компотом. Вскрыв одну из них, сотрудники спецслужбы обнаружили, что она заполнена кокаином. В сопроводительных документах значилось, что груз предназначался одной коммерческой структуре в российском городе Братске».
    Поясню: английские таможенники не стали задерживать груз, но изъяли банки с наркотиками, заменив их подвернувшимися под руку банками с томатами и столь любимой британцами фасолью. Вот откуда образовалась пересортица.
    А для задержания преступников оставили в контейнерах лишь одну упаковку банок с кокаином. И предупредили об этом российские спецслужбы.
    «Когда венесуэльский корабль прибыл в Санкт-Петербург, — рассказывал на страницах «Коммерсанта» Дубкин-Пупкин, — там его уже ожидали сотрудники ФСБ и Главного управления по незаконному обороту наркотиков МВД России. После того как «компот» был растаможен, его погрузили в поезд и отправили в Братск. На протяжении всего пути состав находился под неусыпным наблюдением оперативников. В Братск поезд с наркотиками приехал через две недели. Там оперативники и задержали с поличным как курьеров, сопровождавших груз, так и его получателей. Всего по этому делу в России было арестовано семь человек…»
    И далее — про «одного из братских преступных «авторитетов», неоднократно судимого Эдуарда Жабина, которого ФСБ считает организатором поставки кокаина», но это я уже цитировал.
    Затем Дубкин-Пупкин поделился с читателями подробностями спецоперации и даже раскрыл кое-какие «оперативные данные»: «Оперативники вскрыли все банки и несколько часов взвешивали найденный в них кокаин… Эта партия, по самым скромным подсчетам, стоит около $40 млн. Братск не был конечной точкой в маршруте наркоторговцев. По оперативным данным, преступники затем намеревались реализовать кокаин мелкими партиями в ближайших регионах. Спецслужбы, решив, что дальше контролировать распространение наркотиков не смогут, задержали кокаин».
    Как видим, автор статьи в «Коммерсанте» сильно исказил события, происходившие в действительности и отраженные в материалах уголовного дела. Но мы-то теперь понимаем, что писал он все эти сказки не для нас с вами, а для тех, кто никогда не был и не будет в Братске и кто вряд ли когда-нибудь познакомится с материалами этого дела!
    И еще замечу, что в небольшом рабочем городке Братске, расположенном среди непролазной тайги, а также «в ближайших регионах» распространять кокаин не было никакой выгоды. Кокаин — наркотик дорогой, элитный, что называется, для богемы и людей состоятельных. А в Братске и вокруг него на тысячи километров народ живет простой и в большинстве своем бедный. Местные наркоманы с удовольствием употребляют химию и всякую прочую дешевую дрянь. Да и не так много в тех краях проживает людей! А двумя центнерами высококачественного «снежка» можно ококаинить всю европейскую часть России! Или, что еще лучше, переправить его куда-нибудь за границу: пусть нюхают!..
    Свой панегирик в адрес российских и британских спецслужб Степан Дубкин завершил на высокой ноте: «Это яркий пример сотрудничества правоохранительных органов двух стран, в результате которого наши российские коллеги добились блестящих результатов», — отметил заместитель начальника Национальной службы разведки британской таможни Майк Ньюсом. Российские же спецслужбы пока воздерживаются от громких заявлений по поводу этой операции».
    Еще бы они не воздерживались!
    И знаете, чем закончилась вся эта история?
    Суд оправдал Эдуарда Жабина по обвинению в контрабанде наркотиков. И после почти трехлетних мытарств парня по тюрьмам в ожидании приговора приговорил его к… трем годам лишения свободы за… незаконное предпринимательство!
    Чего ж тут заявлять и что комментировать российским спецслужбам?
    Ау, господа из Лондона! Не пора ли вам затребовать назад свои ордена? Или не хотите выглядеть совсем уж дураками?…
    Только не надо упрекать меня в непатриотизме! Я никогда не был чекистом, — чего мне переживать за их награды?! К тому же я не считаю, что интересы этих липовых героев соответствуют интересам нашей страны.
    Но как вообще могло такое произойти? Что за наглость! Как могли решиться преступники отгрузить в Россию практически в открытую наркотики в таком огромном количестве?
    Даже если бы их не заложили венесуэльские «партнеры», а вдруг проверила бы груз наша таможня? А вдруг, сделав случайную выборку, наткнулись бы на наркотики работники санэпидемстанции или кто там еще? А вдруг при перегрузке сперли бы несколько упаковок, как часто бывает (на закуску) грузчики? А вдруг стащили бы груз на железной дороге, что тоже случается?
    Нет, те, кто все это затеял, были твердо уверены, что контейнеры проверять в Питере никто не станет и растаможат без лишних вопросов! А такая уверенность может быть только в одном случае: если в дело включены очень-очень большие фигуры с погонами и без!..
    А когда произошла утечка информации, то тут сработал план прикрытия: сразу была обозначена некая «преступная группировка» и «коммерческая структура» во главе с Эдуардом Жабиным — в роли «преступного авторитета» и козла отпущения. Отсюда и нарочито грубая (прямо скажем — топорная) работа таможни, спецназа и ментов: «Раз, два, три, четыре, пять. Я иду сейчас искать. Кто не спрятался — я не виноват!» А свидетеля, кто бы мог что-то рассказать, уже и нет. Но зато в самой популярной на тот период газете есть статья, где все красиво расписано: и кто, и кому, и сколько, и главное, что все задержаны! Семь человек! Ура! Слава России! God Save the Queen!
    Что же касается южноамериканских наркокартелей, то их члены, как известно, периодически сдают местной полиции ту или иную информацию о своих конкурентах либо о каких-то собственных мелких партиях товара, чтобы в другом месте осуществить более крупную поставку. Вот и слили полиции сведения про русскую партию, а сами, вероятно, отгрузили в Штаты или в Европу партию в пять раз большую. «Ничего личного, амигос, только бизнес!»
    Когда же шло следствие и следователи терзали Жабина на допросах в Матросской Тишине, пытаясь найти ответы на мучившие их вопросы, в одной центральной российской газете (кажется, то были уже «Известия») появилась большая статья какого-то специалиста по странам Латинской Америки, в которой автор со знанием дела подробно описывал механизм нелегальной поставки вооруженным группировкам этих стран оружия, военной техники и боеприпасов. И представители боевиков, как пояснял автор, часто расплачиваются с поставщиками оружия не деньгами, а наркотиками.
    — Сколько же оружия можно поставить, например, в Колумбию на 40 миллионов долларов? — спросил меня один из следователей, прочитав эту статью.
    — Смотря какого, — пожал я плечами.
    — Да, задача… — произнес он задумчиво. Потом помолчал, сложил газету, убрал ее в портфель и добавил: — Нам, видно, она не по зубам…
    Через несколько лет я снова встретил того следователя в Матросской Тишине. Но он уже был там в качестве адвоката…
    Чем эта история не сюжет для отдельной увлекательной книги?

Встать, суд идет!

    В одной из московских квартир, в пятиэтажной панельной хрущевке, в полдень раздался звонок в дверь. Обычно в этот час, посреди недели, в квартире никого не было. Но в тот день дома оказалась хозяйка. И не одна, а с любовником. История, что называется, анекдотичная.
    Они тут же вскочили с постели и начали поспешно одеваться.
    Звонок зазвучал снова. Нетерпеливо, но весело. Тем же, кто находился в квартире, было явно не до веселья.
    Женщина потихоньку подошла к входной двери и прислушалась. На лестничной площадке едва слышалось какое-то движение, а потом звук вставляемого в замок ключа.
    Однако замок не поддался — не позволил предохранитель. Женщина посмотрела в дверной глазок, но ничего не увидела — глазок был прикрыт.
    «Нет, муж прийти не мог, он далеко, — подумала женщина. — Но могла заявиться его мать. Хотя зачем ей закрывать глазок?…»
    Звонков больше не было, а через какое-то время за дверью умолкли и все звуки. Женщина отошла к окну и, прячась за шторой, несколько минут смотрела во двор. Кроме невысокого черноволосого мужичка в синей спецовке из подъезда так никто и не вышел.
    «Нет, это была не свекровь…»
    Женщина опять вернулась в прихожую, снова глянула в глазок (он все так же был закрыт снаружи), помедлила и открыла дверь.
    За дверью никого не оказалось, а глазок был заклеен пластырем. Точно так же были заклеены глазки и остальных трех дверей.
    Женщина поняла, что в ее квартиру пытался проникнуть вор.
    Быстро выпроводив любовника, она побежала на улицу, и старушки, сидящие у подъезда, рассказали ей, что в последние минуты из дома вышли только двое мужчин — один из них, в синей курточке, которого они приняли за монтера, пошел в соседний подъезд.
    Так, можно сказать, случайно и был задержан вор-домушник, который оказался гражданином Грузии, проживавшим уже несколько лет в Москве и даже имевшим здесь внебрачного ребенка.
    Учитывая, что он в тот день ничего не украл, ранее судим не был, имел в Москве временную регистрацию и постоянную работу, в милиции решили не подвергать его аресту, ограничившись лишь подпиской о невыезде. К тому же и основная свидетельница, как стало ясно, сама лично вора не видела, показания дает путаные, а других свидетелей, считай, и вовсе нет.
    Следствие длилось отпущенные ему законом пару месяцев, но проведено было абы как, и, когда дело поступило в суд, на первом же заседании выяснилось, что в обвинительном заключении имеется целый ряд грубых ошибок и неточностей. Чтобы их устранить, нужно было вернуть дело прокурору.
    Вот для вынесения такого определения судья и удалилась в совещательную комнату, дверь в которую располагалась прямо за ее судейским столом.
    Гособвинитель ушел следом, так как здесь, в суде, его ожидало много других дел, секретарь пошла в канцелярию, и в зале судебных заседаний, помимо защитника, остались только сам подсудимый со своей гражданской женой да две их приятельницы, пришедшие в суд скорее из любопытства, чем для поддержки (дело-то пустяковое, что было очевидно всем).
    Всем, но только не судье.
    Эта молодая женщина, надевшая судейскую мантию совсем недавно, полистав в совещательной комнате листы дела, вдруг с удивлением обнаружила, что подсудимый, оказывается, ранее был дважды судим в Грузии и что его временная регистрация в Москве вот-вот должна закончиться. А потому судья решила, что следователь допустил ошибку, оставив обвиняемого на свободе, и посчитала нужным эту ошибку немедленно исправить.
    Ее даже не убедил в обратном тот факт, что обвиняемый постоянно приходил в милицию для проведения следственных действий и что сегодня он тоже дисциплинированно прибыл на заседание по первому вызову.
    Не в пользу подсудимого был факт, что он грузин, да еще заявился в суд как известный герой Аль Пачино — в цветастой рубашке, расстегнутой чуть ли не до пупа, демонстрируя всем золотую цепь с «гимнастом» на своей волосатой груди.
    Короче, судья подготовила два документа: определение о возвращении дела прокурору и постановление об избрании подсудимому меры пресечения в виде заключения под стражу.
    Закончив работу над ними, она позвонила в канцелярию и попросила секретаря вызвать конвой. Подождав для верности еще минут пять, судья вышла в зал, мельком заметив привалившегося плечом к дверному косяку милиционера и вытянувших шеи присутствующих, а также девочку-секретаря на привычном для нее месте.
    — Встать, суд идет! — скомандовала секретарь.
    Опустившись в кресло и стараясь не глядеть в зал, судья скороговоркой прочитала то, что было ей написано. И еще не успел раздаться ропот возмущенных голосов, как она уже захлопнула за собой дверь совещательной комнаты и, включив погромче радио, чтобы не слышать обычных в таких случаях, плача, визгов и проклятий, включила чайник.
    А в это время в зале происходило следующее.
    Услышав такое решение суда и ахнув от удивления, подсудимый тем не менее быстро овладел собой. А когда он увидел, что стоявший в дверях милиционер, почесав затылок, куда-то исчез, тоже направился из зала.
    Неожиданный уход милиционера и маневр подсудимого не остались незамеченными для секретаря, которая самоотверженно встала грудью на пути последнего.
    Но каким бы маленьким и тщедушным ни был вор и какой бы большой и прекрасной ни была грудь судебного секретаря, ничто не могло его остановить. Он ловко прошмыгнул мимо нее за дверь, прошел, не ускоряя шага, что говорило о его стальных нервах, по длинному судебному коридору, спустился по лестнице к выходу и, оказавшись на шумной московской улице, растворился в толпе.
    Секретарь бросилась было за конвойными, но те, оказалось, все еще только собирались идти в зал по вызову судьи и удивились, что она начала оглашение постановления, не дождавшись их прихода. Потом девушка побежала назад в зал и стала барабанить в дверь совещательной комнаты, но судья, думая, что к ней ломится любовница подсудимого, не сразу открыла.
    Затем по залу стала бегать сама судья, истерично требуя от начальника конвоя, чтобы тот бросился вдогонку за подсудимым.
    — Не барское это дело, — равнодушно ответил ей лейтенант предпенсионного возраста. Единственное, что согласился сделать этот «карьерист», так это позвонить своему начальству.
    Толстое начальство, приехав и разобравшись, что к чему, заявило, что подсудимый под стражу взят не был, поэтому никакой ответственности за его исчезновение они не несут и побегом из-под стражи это вообще считаться не может.
    Вызванный председателем суда наряд милиции тоже ничем помочь не смог. Даже не удалось отыскать того милиционера, который, стоя у двери в зал, ввел в заблуждение судью. Видимо, он был просто одним из посетителей.
    Судью пришлось отпаивать корвалолом.
    А вскоре приехали и первые журналисты, пронюхавшие о происшедшем. Председатель суда приказал никому не давать никаких комментариев по поводу случившегося.
    На следующее утро, когда он собрал всех судей и руководителей канцелярий на планерку, произошло еще одно неприятное происшествие: к нему в кабинет заявились две пьяные студентки-заочницы Московской юридической академии, которые должны были проходить здесь практику.
    В мини-юбках, на высоких каблуках, с ярким макияжем на лицах, они, словно фурии, ворвались в кабинет, где шло совещание, и, бросив свои сумки прямо на председательский стол, потребовали, чтобы им немедленно «дали хор-р-рошего р-р-руководителя».
    После долгих препирательств девиц удалось выпроводить из суда только с помощью приставов, одному из которых они расцарапали в кровь лицо.
    И когда после обеда в суде вновь появились неугомонные журналисты и снова не смогли получить ни от кого из судей комментарий по поводу вчерашнего ЧП, то им вдруг на глаза попался тот самый судебный пристав со свежими кровоподтеками на лице. Он курил на улице у входа в здание суда, и там же журналисты взяли у него короткое интервью.
    А вечером в новостях по телевидению председатель суда, к своему ужасу, увидел, как этот болван прямо под вывеской суда, раздуваясь от самодовольства, отвечал на вопросы корреспондента.
    — У вас на лице следы борьбы. Вам, наверное, трудно пришлось?
    — Нет, это моя работа. А на нашей работе всякое может случиться.
    — Вы проходили специальную физическую подготовку? Может быть, владеете приемами рукопашного боя?
    — Да, конечно, это обязательно. К тому же я кандидат в мастера спорта по боксу…
    — И тем не менее, — завершил свой репортаж корреспондент, — вору-рецидивисту, являющемуся, по нашей информации, криминальным авторитетом одной из московских группировок, удалось совершить этот дерзкий, хорошо спланированный побег из здания суда и скрыться. На поиски преступника брошены все силы столичной милиции и объявлен план «Перехват»…
    Я рассказал эту правдивую историю, случившуюся в Савеловском районном суде Москвы, затем, чтобы те, кто никогда не бывал в московских (да и вообще в российских) судах 90-х годов, почувствовали их атмосферу, а равно атмосферу самих тех лет. Я хотел, чтобы было понятно не только то, как функционировала тогда следственно-судебная машина, но и что за люди ее представляли, а также то, как работали (да и продолжают работать) большинство наших журналистов, освещающих криминальные темы и всякого рода скандалы.
    А вот как объяснил происшедшее (и общую ситуацию в столичных судах) сам председатель того районного суда:
    — Судьи перегружены работой, а это в основном женщины. Многие начинали работать в суде еще секретарями. Жизненного и правового опыта маловато. Им тяжело. У них семьи, дети. Зарплату только начали повышать. За жилье — спасибо Лужкову, а то бы вообще все разбежались. Но чувства защищенности у людей все рано нет. На нас давят со всех сторон…
    Как тут было не вспомнить судей Таганского суда (смотревших виноватыми глазами побитых собак и разве что не вилявших при этом хвостами), когда они, несмотря на очевидные доказательства незаконности действий Минюста по отказу в регистрации НБП, выносили все же свои решения в пользу этого самого министерства так называемой юстиции?!
    Как было не вспомнить судью Пресненского суда, подобострастно внимавшего министру иностранных дел Андрею Козыреву, когда тот, с помпой заявившись в суд, чтобы выступить там в качестве ответчика по иску Жириновского, прочитал всю свою речь по бумажке и отказался отвечать на вопросы?!
    Вы видели когда-нибудь ответчика по гражданскому делу, который отказывается отвечать на вопросы суда и участников процесса? А я видел. И это было не менее смешно, чем история с грузинским воришкой.
    Как было не вспомнить задыхавшуюся от волнения при упоминании имени Никиты Михалкова судью Тверского суда, отказавшуюся освободить из-под стражи Диму Бахура — того самого, что запачкал куриным яйцом штаны нашего оскароносца при проведении им мастер-класса в Доме кино?!
    Да-да, штаны Михалкова фигурировали в том деле в качестве вещественного доказательства, уж и не знаю, по его ли личному желанию или по совету его адвоката Анатолия Кучерены.
    Но именно Кучерена посоветовал Михалкову отказаться от ранее сделанного им на пресс-конференции признания в том, что он, дескать, вмазал одному из хулиганов-яйцеметателей. Вмазал по лицу, с размаха, ногой, вмазал человеку, которого к тому времени уже задержали и держали за руки.
    И тем человеком был Дима Бахур. Отказ от своих слов и от очевидного факта, зафиксированного видеокамерой, был расценен журналистами и общественностью как проявление не только трусости, но и непорядочности со стороны дворянина Михалкова. Что еще больше подорвало его репутацию. И за это он, безусловно, должен благодарить своего адвоката.
    А о том, что Михалков изменил свою позицию по совету Кучерены, рассказал мне следователь, майор Лебедев. Рассказал, как Кучерена, приехав чуть с запозданием в милицию на Тишинку, зашел в следственный кабинет, как отвел Михалкова, уже находившегося там, в угол, пошептался с ним несколько минут, и тот, вернувшись к столу следователя, заявил, что никого в Доме кино он, дескать, не бил, а на пресс-конференции по этому поводу выразился фигурально. Майор тут же снял для меня на память копию того протокола допроса потерпевшего Михалкова Н. С., где черным по белому зафиксировано, что хулиганов он не тронул и пальцем, а на видеозаписи снят человек похожий на него.
    Эта формулировка («на пленке не я, а человек похожий на меня») была нам всем хорошо известна по разгоревшемуся в те же мартовские дни 1999 года скандалу с Юрием Скуратовым, когда «человек похожий на генерального прокурора» занимался сексом с двумя проститутками, а организовал ему то свидание якобы депутат от ЛДПР Ашот Егиазарян (сейчас Егиазарян и сам находится в международном розыске за мошенничество — за все приходится платить).
    Так что адвокат Кучерена, консультируя потерпевшего Михалкова, ничего оригинального не придумал. А только добавил к чужому еще чуть-чуть из своих старых запасов: «На каком основании эта видеозапись сделана и как оказалась в материалах уголовного дела?»
    Эту же полную негодования фразу он постоянно твердил на протяжении нескольких лет начиная с 1997 года, пока пытался безуспешно защищать честь и достоинство бывшего министра юстиции Валентина Ковалева, записанного на видео в сауне солнцевской ОПГ в компании проституток.
    А Валентин Ковалев стал министром не без скандала. Будучи депутатом Госдумы от фракции КПРФ, находившейся тогда в жесткой оппозиции к президенту Ельцину и его правительству, он вошел в это правительство без согласия руководства партии. Учитывая, что произошло это к тому же еще и в период подготовки предстоящих президентских выборов, на которых Зюганов вполне мог одержать победу над Ельциным (и, по мнению многих, одержал, но победу у него украли), поступок Ковалева был расценен большинством наблюдателей как откровенное предательство им своих партийных соратников.
    В конце концов в 1999 году презираемого всеми Ковалева, жалобно скулящего вслед за адвокатом: «Откуда взялась эта запись?», посадили за получение взяток и присвоение денежных средств.
    И, понюхав тюремной параши, Ковалев отказался от услуг Кучерены, как позднее отказалась от его услуг и несчастная вдова генерала Рохлина, за которой он так трепетно ухаживал, деликатно подсаживая и высаживая из машины под объективами телекамер.
    Да, Кучерена не отличался разнообразием и оригинальностью. К тому же, как я убедился, туго соображал. К примеру, в суде над нацболами Бахуром и Горшковым, вместо того чтобы смягчить позицию Михалкова, учитывая крайне негативную реакцию общества на поведение своего клиента, он, наоборот, упрямо требовал сурового наказания для подсудимых, настаивая на том, что они якобы могли нанести потерпевшему двумя куриными яйцами телесные повреждения! Однако районный суд с этим не согласился, и Мосгорсуд тоже.
    Впрочем, я всегда полагал, что места под солнцем хватит всем. В том числе и всем адвокатам, включая Кучерену. Только сам он, по-видимому, в этом сомневался. Потому и занялся, параллельно с адвокатурой, преподавательской деятельностью в родном вузе (громко именуемом теперь Московской юридической академией), а затем подался в общественные деятели, всячески демонстрируя властям свою лояльность. В некоторых СМИ временами проскальзывала информация и о том, что адвокат «предпочитает не перестукиваться, а стучать», и потому, дескать, в 90-х — начале нулевых годов авторитетные бизнесмены не стремились особо доверять Кучерене. Но это слухи. Позднее Кучерена и сам стал прозрачно намекать клиентам на наличие у него связей в правоохранительных органах и спецслужбах, а потом и открыто их афишировать, став членом Общественной палаты и войдя в общественные советы при ФСБ, МВД, МЧС, Министерстве обороны, а также в Научно-консультативный совет при Генеральной прокуратуре РФ. Эти «связи» выглядели уже куда пристойнее и привлекали к себе внимание как простых провинциальных лохов, так и лохов среди «авторитетных бизнесменов».
    — Почему ваш шеф на меня так нападает? — обиженно спрашивал он у моей помощницы в далеком уже 1999 году. — Я ведь тоже известный адвокат!
    Анатолий Кучерена всегда испытывал гравитацию власти и хотел быть на виду. И его мечта сбылась. Видели, как он весь светился от счастья и чуть ли не парил в воздухе, словно воздушный шарик, когда посещал в аэропорту Шереметьево американского беглеца Эдварда Сноудена? А как он покупал для того в магазине джинсы и рубашки? Как книжки носил тому почитать?… О, это было не менее впечатляюще, чем трогательное ухаживание за Тамарой Рохлиной! Телекамеры, фотографы, журналисты! И идущий мимо них заботливый Анатолий Григорьевич с пакетами в руках и улыбкой на лице. Поэтому скажу откровенно и вполне серьезно: приятно видеть человека на своем месте!
    Тогда — в 90-х — в судах происходило много чего и грустного, и смешного! Можно вспомнить судей, отпускавших в те годы из-под стражи очевидных преступников. Только очевидный преступник — это еще не преступник по закону. И в этих случаях чаще все-таки приходится говорить не о страхе судей перед криминальным миром, что конечно же тоже имело место, особенно в провинции, но все о той же самой коррупции, где деньги и телефонное право действуют сообща.
    — Вот сказали, что судьям надо выдавать оружие, — сетовал председатель Савеловского районного суда, теребя руками копну седых волос на своей голове. — А как я им его дам, если они нервные и всего боятся? Чтобы палили в кого ни попадя?… Дай я, к примеру, той судье пистолет, так она, чего доброго, еще бы и сама застрелилась…
    Наш разговор происходил у него в кабинете, где я оказался с одним из своих клиентов — генерал-майором милиции Владимиром Позняком. И это случилось почти год спустя после истории с грузином.
    Дело у нас с Позняком было не таким уж и сложным, гражданским, но из-за постоянной смены судей так долго рассматривалось, что мы решили обратиться за помощью непосредственно к председателю. И тот пообещал, что в дальнейшем никаких проволочек не будет. А уже прощаясь, заявил, правда без особого оптимизма:
    — Вы не беспокойтесь, ваше дело мы поручим более опытной судье…
    — Да уж… — улыбнулся Позняк. — Чтобы ей не пришлось потом стреляться…

О «правильных» ментах

    Генерал-майор милиции Владимир Ильич Позняк заслуживает того, чтобы о нем рассказать чуть подробнее. В 90-х годах он был достаточно известным человеком.
    В свое время, когда я, заканчивая институт, проходил практику в прокуратуре и в милиции, то в милиции моим руководителем был некто майор Чернов Виктор Захарович. Тогда он был следователем УВД подмосковного Подольска, и в дальнейшем я с ним никогда больше не встречался. Но вот именно этот человек навсегда и остался в моей памяти типичным представителем тогдашней советской милиции — неунывающим, веселым, остроумным и в то же время очень работоспособным, предприимчивым и гуманным.
    Я даже вряд ли сейчас смогу описать его внешность, но до сих пор помню, как он носился на своем «москвиче» по городу, в Москву или в ближайшую тюрьму — в Серпухов, как он успевал вести по двадцать и более уголовных дел одновременно и смеялся над телевизионными «знатоками», которые вели из серии в серию по одному лишь делу. Но тем не менее в этом следователе было что-то и от Знаменского, и от Томина, а точнее — это что-то было в них от него.
    — К нам дорога широкая, — сдерживая улыбку, говорил он какому-нибудь заблудившемуся и потому опоздавшему на допрос свидетелю. — От нас она узкая.
    Или обвиняемому в краже трех простыней, одеяла и чайника:
    — Я вот даже тебе стул, подлецу, не хочу предлагать, потому что ты мне просто противен. Вот если бы ты украл железнодорожный состав с лесом или с товарами, то я бы тебя хотя бы уважал, предложил бы присесть, сигаретку бы дал, чаем, быть может, напоил…
    В этом он предугадал то, что будет происходить в стране и в милиции ровно через десять лет.
    А вот в 90-х годах таким типичным милиционером (хотя тогда их уже все стали называть ментами) для меня был именно Владимир Позняк. Такой же веселый, общительный, тоже прошедший Афганистан, но только еще более предприимчивый, чем Виктор Захарович.
    Правда, когда мы с ним познакомились, Позняк был еще полковником, причем бывшим.
    В период 1992–1993 годов его откомандировали из МВД в распоряжение Администрации президента в качестве советника, и там он работал в тесном контакте с Александром Руцким, который занимал тогда пост вице-президента страны.
    Через некоторое время после разгона парламента и расстрела Белого дома Позняка и уволили.
    Основание для его увольнения было чисто формальным. Но подлинной причиной послужило именно то обстоятельство, что Ильич находился рядом с Руцким, когда тот грозил Ельцину с трибуны Верховного Совета шестью чемоданами компромата.
    И тогда Позняк обратился за помощью ко мне.
    Мы направили соответствующее заявление в суд, и примерно через полгода, разумеется не без некоторых сложностей, полковник Позняк был восстановлен на работе в прежней должности. А еще через несколько лет, когда политические страсти поутихли, он получил генеральское звание, служил на разных должностях в Москве и Московской области, воевал в Чечне и в Дагестане и даже подружился с вышедшим в отставку Виктором Ериным — бывшим главой МВД, подписавшим когда-то приказ о его увольнении.
    Взлеты и падения чиновников и вообще любых заметных персон всегда вызывают интерес у журналистов и публики, а падения и взлеты — зависть у недоброжелателей.
    Впрочем, своих недоброжелателей Позняк хорошо знал и, не стесняясь в выражениях, публично критиковал. И вот это-то (его острый язык и бойцовский характер) и было тем основным, что пробуждало к нему неподдельный интерес со стороны журналистов.
    Но его смелые и нелицеприятные высказывания о тех или иных милицейских начальниках вызывали в свою очередь их ответную реакцию, которая заключалась не в вызове Позняка в суд или на дуэль, а в инспирировании заказных статей, обливающих Ильича грязью.
    К примеру, в прессе мелькали сообщения о том, что Позняк знаком со многими криминальными авторитетами и, не стесняясь, рассказывает об этих своих знакомствах.
    А чего, собственно, ему было стесняться? Он был такой же «правильный» мент, как майор Чернов и генерал-полковник Александр Николаевич Куликов, никогда не опускавшиеся до подстав, обмана и тем более до избиений или пыток задержанных. И его в равной степени уважали как сослуживцы, так и преступники или те, кого к таковым причисляли.
    Позняку приписывали то связи с какими-то криминальными группировками, то чуть ли не с чеченскими боевиками. И хотя ни одна проверка этого не подтвердила, журналисты как заведенные продолжали распространять старую ложь снова и снова. В конце концов Позняк, устав оправдываться и таскаться по судам, просто махнул на все рукой: «Собака лает, караван идет».
    Заказных публикаций о Владимире Позняке в 90-х годах было немало. Он часто представлялся в них несдержанным, грубым, неотесанным солдафоном, но тут же одновременно с этим — хитрым, изворотливым и ловким карьеристом. Журналисты писали, что он «жадный и мстительный», но тут же ставили ему в вину щедрость на подарки и угощения, а также наличие у него массы друзей и покровителей во всех инстанциях, включая самые высшие.
    Я не хочу комментировать эти очевидные противоречия в рассуждениях людей, певших с чужого голоса, как, впрочем, не собираюсь и превращать Владимира Позняка в святого. Нет, он далеко не был свят, как не мог быть свят любой мент в 90-е годы, в том числе как не были безгрешны и святы его оппоненты в полковничьих погонах или с генеральскими лампасами.
    Но Владимир Ильич Позняк, в отличие от большинства из них, был живым, веселым и харизматичным человеком. И это факт, который невозможно оспорить.
    Ильича хорошо знал в те годы и Владимир Жириновский, и многие другие депутаты различных фракций. Я рассказывал о нем какие-то истории Эдуарду Лимонову. А Позняк с готовностью помогал мне в некоторых моих делах, иногда информацией, чаще советами.
    В марте 1995 года он пригласил меня на свой день рождения, и кого же я там увидел? За одним столом сидели и пили за здоровье Ильича и его сослуживцы-милиционеры, и высшие чины из Генеральной прокуратуры и других ведомств, и высокопоставленные чиновники со Старой площади и из Белого дома, и колоритные типы с золотыми «ролексами», которые скромно представлялись предпринимателями.
    Тот день рождения я запомнил еще и потому, что прямо от стола прокуроры, чертыхаясь, помчались на работу, так как им сообщили, что совершено убийство известного телеведущего Владислава Листьева.
    Впрочем, ни прокуроров, ни кого-либо из присутствовавших тогда в ресторане на Профсоюзной гостей эта печальная новость особенно не удивила и не расстроила. «Деньги делят — пули летят», — раздраженно прокомментировал один из них, опрокидывая на посошок рюмку водки.

«Собаки»

    Но если бывают «правильные» менты, значит, есть и «неправильные». И таких, к сожалению, большинство.
    — Волки позорные? — спросил я шутя у одного много лет отсидевшего авторитетного зэка.
    — Нет, — возмутился тот. — Это все в кино! Они же хотят быть героями! Но на самом деле псы они цепные, собаки!
    А еще раньше, в середине 90-х, я слышал от другого моего влиятельного в криминальном мире подзащитного историю про то, как один бывший мент, прославившийся фабрикацией доказательств и пытками подследственных, ползал на коленях и целовал ноги тем, кто пришел с ним поквитаться.
    — Простите! — умолял он, обливаясь слезами. — Мне приказывали! Я не хотел!..
    Но кто ему приказывал? Кто мог ему, отцу двоих дочерей и деду троих внуков, о которых он вспомнил, ползая по земле, приказать пытать людей?! Кто мог приказать ему, подполковнику милиции, дипломированному юристу, заставлять невинных людей признаваться в совершении преступлений?…
    Взятки и бессовестные поборы, необоснованные задержания и аресты, незаконное возбуждение уголовных дел, избиения и пытки подозреваемых и обвиняемых, фальсификация доказательств, а еще банальные кражи, грабежи, разбои и даже убийства. Вот краткий перечень того, чем «прославилась» российская милиция-полиция за последнюю четверть века.
    Причем все это приобрело настолько массовый характер, что оборотни в погонах стали персонажами книг, фильмов и телесериалов, а ругательное, оскорбительное для советских милиционеров слово «мент» стало вполне нормальным и привычным для российских сотрудников МВД.
    Сейчас, когда ряд функций, принадлежавших ранее МВД, переданы Следственному комитету и, отчасти, судам, случаев незаконного возбуждения уголовных дел и необоснованных арестов не стало меньше. Только теперь вместо прокуроров санкции на аресты по ходатайствам следователей штампуют, без лишних вопросов, суды (прокуроры могли хоть поинтересоваться, затребовав все дело себе на проверку), а уголовные дела возбуждают сами работники Следственного комитета, опять же не спрашивая разрешения на это у прокуроров.

    В противостоянии фаворитов Путина — питерца Александра Бастрыкина, возглавляющего СК, и сибиряка Юрия Чайки, руководящего прокуратурой, — победил земляк. А суды, боясь потерять существенные дотации, получаемые от правительства, прекрасно справляются с теми функциями, которые ранее выполняли прокуроры. Но тут уже не «борьба свиней за место у корыта» (как в случае с войной ведомств Бастрыкина и Чайки), а просто веление времени: во всем цивилизованном мире санкцию на арест дают суды! Правда, суды там другие — более независимые, и власть другая — не может влиять на них, боясь оппозиции и прессы. Потому что и оппозиция и пресса там тоже сильно отличаются от оппозиции и прессы в России.
    Ну, относительно частых случаев незаконного возбуждения уголовных дел и фабрикации доказательств, с этим, уверен, спорить никто не будет. То же самое касается взяток, поборов с коммерсантов и обворовывания пьяных и задержанных. Если вы думаете, что я слишком сгустил краски насчет грабежей, разбоев и убийств, совершаемых ментами, то вы заблуждаетесь: ох как много за эти преступления сидит в наших тюрьмах и лагерях бывших ментов! Особенно часто промышляли они этим в 90-х, когда им платили мало, да и ту зарплату задерживали по несколько месяцев.

    В Иркутской области, занимающей уже много лет подряд одно из первых мест в стране по числу грабежей, разбоев и убийств, в 90-х существовало несколько таких банд из бывших и действующих ментов, грабивших прохожих и убивавших предпринимателей. И таких милицейских банд было полно по всей стране!
    «Кадры решают все», — говорил товарищ Сталин. А где взять их — хорошие-то кадры? Путинский министр внутренних дел Рашид Нургалиев, принимавший на полу своего кабинета позу лотоса, и тот однажды не выдержал: вышел из состояния нирваны и предложил гражданам давать его подчиненным по морде, если те действуют вне рамок закона.
    А полицейские из печально знаменитого теперь ОВД «Дальний» в городе Казани, которые избивали и пытали задержанного, насиловали его бутылкой из-под шампанского?…
    За год до этого случая, когда я со своими друзьями Дмитрием Дмитриевым и Андреем Данишем снял документальный фильм про аналогичные пытки в иркутском СИЗО, начальник местного управления ФСИН генерал Павел Радченко без зазрения совести заявил, что все это ложь, поклеп и провокация, и вообще, дескать, по его мнению, «бутылку невозможно вставить в анальное отверстие человека». (В иркутском СИЗО заключенным вставляли туда и стальные кипятильники, а тем, кто упирался, не подписывая признательные показания, включали кипятильник в сеть.)
    После преступления в Казани, получившего известность на всю страну, генерал Радченко почему-то не выступил с повторным аналогичным заявлением: то ли побоялся прослыть полным дегенератом, то ли, попробовав на себе несложную манипуляцию с бутылкой, понял, что был не прав.
    А можно ли пытать арестованных другими способами, как это практиковали до недавнего времени (и, боюсь, продолжают практиковать) в иркутской тюрьме и в местном РУБОПе? Например, лишая людей сна? Или заставляя человека стоять на одном месте, не меняя позы, на протяжении многих часов? Или крутя динамо-машину — электрическое устройство, провода от которого подсоединены к гениталиям жертвы? Или просто избивая жертву железным прутом?…
    Конечно, вы скажете, нельзя! Но ведь это происходит.
    И для чего? Чтобы повысить так называемый показатель раскрываемости преступлений. Ну и, естественно, заслужить повышение по службе. Но я думаю, что еще и для получения удовлетворения самими палачами. Одного иркутского рубоповца — молодого худенького паренька-бурята, сына полковника милиции, так и звали — Электроник, потому что он очень любил крутить динамо-машину. I can’t get no satisfaction…

    А вот — жертвы.
    Олегу Зырянову, обвиненному в убийстве, «вставшие на путь исправления» сокамерники по приказу тюремных оперов не давали несколько ночей спать. И каждое утро, после бессонной ночи, его забирали из СИЗО рубоповцы и везли к себе на Байкальскую, 129. Знаменитое в Иркутске здание, которое знающие люди стараются обходить стороной. Там, в одном из кабинетов на третьем этаже, Зырянова постоянно избивали, в том числе и железным прутом, не позволяя присесть даже на минуту. Он бессильно падал на колени, но его тут же поднимали. «А не признаешься, — говорили ему менты, — загоним эту железку тебе в жопу!»
    Это повторялось день за днем, и каждый раз в кабинет во время допросов неожиданно входила тетка-уборщица в синем халате, тапочках и носках, надетых поверх шерстяных рейтуз. Пока она равнодушно протирала шваброй заляпанный кровью и плевками пол вокруг Зырянова, тот не шевелясь стоял на месте, а рубоповцы, рассевшись по своим местам, пили чай и травили анекдоты. Потом все продолжалось снова.
    Но однажды менты, открыв окно, бросили Зырянова на подоконник и стали угрожать, что сейчас он полетит вниз. «А мы объясним начальству, что ты попытался убежать…» Они держали его за ноги и постепенно все больше и больше выталкивали наружу, а он, доведенный до отчаяния, как мог цеплялся за подоконник руками, скованными за спиной наручниками. И вдруг менты не удержали (или в самом деле умышленно отпустили?) Зырянова, и он полетел вниз головой с третьего этажа во внутренний дворик РУБОПа. К счастью, Олег чудом остался жив, сломав себе ребра, ключицу, руку и серьезно повредив позвоночник.
    Испуганные рубоповцы тут же выскочили на улицу. Все-таки это — ЧП, тем более что за полгода до этого из того же самого окна уже выпадал свидетель. Но свидетеля нельзя обвинить в попытке побега, и тот (тоже чудом оставшийся в живых, — чего только в жизни не бывает!), отказавшись от предложенной ему госпитализации, с причитаниями «Чур меня! Чур меня!» заковылял подальше от этого зловещего здания.
    С обвиняемым Зыряновым разговор был другой: или ты признаешься, что хотел совершить побег, и мы возбуждаем дело, но потом сами же его прекращаем, либо в камере тебя сегодня же убьют. Зная, какие нравы царят в иркутской тюрьме, Зырянов согласился на первый вариант. А заодно получил несколько дней отдыха в тюремной больничке.
    Сейчас Олег Зырянов осужден и отбывает наказание в одной из колоний Иркутской области, но местным правозащитникам и адвокатам так и не удалось добиться привлечения к ответственности его мучителей, хотя в материалах дела есть и соответствующие медицинские документы, и бумаги о возбуждении и прекращении уголовного дела за «попытку побега».
    Возможно, потому, что иркутский прокурор, по примеру генерала Радченко, полагает, что люди не могут падать с третьего этажа и оставаться в живых или что в Иркутске это такая местная народная забава — прыгать из одного и того же окна дома номер 129 по улице Байкальской.
    Но в том же здании произошел недавно еще один странный случай.
    Там, совместно с полицией, всегда располагались и кабинеты работников областной прокуратуры, а сейчас — областное управление Следственного комитета: на одних этажах опера допрашивают людей, на других, после этого, следователи оформляют «явки с повинной»…
    Так вот, один из этих следователей по фамилии Матвеев — хамоватый, самоуверенный человечек с щеками, видневшимися из-за спины, — похитил изъятые им ранее в ходе обысков денежные средства в сумме более 11 миллионов рублей. Нет, он заявил, что их у него не то отняли какие-то неизвестные люди в масках по дороге, когда он вез деньги в управление, не то украли прямо из сейфа в служебном кабинете. Но тогда это сделал кто-то свой!..
    Стали разбираться, подключив к делу чекистов, и тут начали всплывать любопытные подробности того, как этот «любимец руководства» работал несколько лет, получая награды, премии и звание «Лучший следователь Иркутска». Как? А так же, как и другие его коллеги, только, может быть, более нагло: запугивая и обманывая своих подследственных, заставляя их брать на себя вину за преступления, к которым они не имели никакого отношения. Дошло до того, что на обыски этот «образец для подражания» стал выезжать в стельку пьяный, ругался там матом на ментов, заставляя их без всякой надобности ломать стены, полы и мебель в обыскиваемых домах.
    А однажды, демонстрируя свое «бесстрашие и презрение» к фигурантам расследуемых им дел, «лучший следователь» помочился прямо посреди одной из комнат в присутствии ошалевших понятых, ментов и хозяев.
    Долго разные силы в СК и областной прокуратуре боролись «за» и «против» Владислава Матвеева: сажать его или не сажать, ведь он хоть и отъявленный мерзавец, но — свой и, раскрывая старые, «глухие» дела, улучшал показатели области. Но потом те и другие все-таки решили Матвеева посадить: слишком уж большой резонанс получило его дело.
    А вот его жена вдруг вступила в ЛДПР, и местные руководители либерал-демократов включили ее сразу же в список кандидатов в депутаты Иркутского областного законодательного собрания! Особую пикантность этой ситуации придает тот факт, что именно ее супруг за несколько лет до этого посадил прежнего руководителя иркутской организации ЛДПР, сфабриковав против него уголовное дело. Забавно, не правда ли? Или для этого есть другое, более подходящее определение?…

    Но это совсем уж шекспировские страсти! А менты могут прибегать и к более простым приемам. Нечто вроде игры в наперстки.
    Ну, например, вот так.
    Летом 2001 года в Москве арестовали 32-летнего автомеханика Игоря Швалова, обвиненного в покушении на депутата Госдумы Башира Кодзоева.
    Покушение произошло еще в марте, депутат тогда выжил, но был убит охранявший его милиционер. И следователи считали, что именно Швалов стрелял из автомата АК-47 с глушителем, найденным на чердаке одного из аварийных домов в центре Москвы. Там же нашли бейсболку, перчатки и какую-то куртку. К тому же преступника якобы видела еще и пара бомжей, обитавших в том районе. А потому следователям предстояло провести опознание Швалова этими бомжами, а также назначить судебно-биологическую экспертизу, взяв образцы его волос и пота, чтобы сравнить их с волосами и потом, оставленными на одежде предполагаемого убийцы.
    Громкое дело находилось не только под личным контролем генерального прокурора, но и под пристальным вниманием прессы.
    «На допросе Игорь Швалов заявил, что о покушении на депутата узнал из выпуска теленовостей, — сообщала в криминальной хронике газета «Коммерсантъ». — В тот день, по его словам, он находился дома, и его алиби легко проверить. «Я никогда бы не стал стрелять в Башира Кодзоева, так как хорошо знаю его лично. В свое время он ухаживал за сестрой моей жены», — заявил Швалов уже после того, как следователь предъявил ему обвинение. Адвокат арестованного Сергей Беляк от комментариев пока воздерживается, заявляя, что следствие уже допустило ряд процессуальных ошибок, которые он намерен использовать в будущем».
    Какие именно «процессуальные ошибки» я имел тогда в виду — уже и не помню: следователи и в самом деле совершали их немало.
    Но помню, как мне приходилось быстро снимать с себя рубашку и передавать ее Игорю, а его рубашку надевать на себя, чтобы сбить с толку свидетелей-бомжей, проинструктированных операми перед началом опознания. И как оказалось, мы сделали это совсем не зря, так как свидетели, и без того не шибко умные, запутались и не признали в Швалове того парня, которого… им описали менты.
    А вот с изъятием у Игоря для экспертизы волос конфуз вышел у самих следователей.
    Старший из них, Андрей Горяйнов, в моем присутствии и в присутствии двух понятых срезал с его головы в пяти местах, как и полагается, по пучку волос и положил их в большой конверт, заклеил его, а потом вдруг «вспомнил», что у него, оказывается, нет с собой ни штампа, ни печати (дело происходило в здании бюро судебно-медицинской экспертизы).
    — Ах! Ох! Что делать? — запричитал следователь. А потом спрашивает у понятого — работника данного учреждения: — А у вас ведь есть здесь своя печать?
    — Да, конечно, есть, у начальника.
    — Ну слава богу! Пусть тогда наш товарищ, он член оперативно-следственной группы, сходит к вашему начальнику, опечатает конверт, а мы пока тут протокол составим. Чтобы время не терять. А потом все и распишемся — и в протоколе, и на конверте.
    Я промолчал. Второй следователь взял конверт и вышел с ним за дверь. А когда, минут через десять, он вернулся и все стали подписывать протокол изъятия у обвиняемого образцов биологических материалов, я заявил протест: дескать, конверт с образцами волос Швалова без печати и подписей понятых был вынесен за пределы кабинета, где проводилось следственное действие, что не исключает возможности его замены на такой же конверт, но с волосами другого человека. Все это я отразил и в протоколе, попросив понятых также подтвердить данный факт. Что они и сделали.
    Следователи, кипя от негодования, поехали в управление получать нагоняй, Швалова отвезли в тюрьму, а через недели две мы снова встретились в том же месте, чтобы повторно изъять (уже в строгом соответствии с законом) образцы его волос.
    И экспертиза показала, что найденные на месте преступления волосы отличаются от волос, изъятых у моего подзащитного. А вполне могло быть и иначе, проморгай я ту ситуацию или не прояви настойчивости!..
    В уже упомянутом здании иркутского РУБОПа на Байкальской опера проделывали и не такие фокусы! Например, вводят в кабинет для допроса человека, подозреваемого в заказном убийстве, усаживают за стол, предлагают чашку чая. Он с радостью соглашается, сидит пьет, с ним мирно беседуют на разные темы, а прямо перед ним на столе, рядом с чашкой, лежит-мешается какая-то железяка. Он берет ее и перекладывает подальше.
    А потом оказалось, что это была внутренняя деталь автомата АК-47. Следователи провели экспертизу, и та обнаружила на этой детали след отпечатка пальца руки подозреваемого. Тот, бедный, долго не мог понять, как могло такое произойти, пока не вспомнил про чаепитие и ту все время мешавшую ему железяку.
    Так что будьте осторожнее, дотрагиваясь до каких-то подозрительных предметов, лежащих на столах у ментов!
    А что касается Швалова, то, несмотря на то что никаких доказательств его причастности к покушению на Кодзоева добыто не было, следователи все равно продержали его под стражей до самого последнего дня ареста, санкционированного судом.
    Корреспондент «Коммерсанта» Леонид Беррес писал в те дни: «Между тем, как стало известно корреспонденту Ъ, следователи и оперативники, работающие с обвиняемым, предложили ему своеобразную сделку. В случае признания Шваловым своей вины и согласия дать показания они готовы организовать переезд его семьи в Подмосковье, где родные Швалова будут находиться под постоянной защитой. По утверждению источников Ъ, обвиняемому намекают, что его жене, которая в мае этого года родила тройню, угрожает опасность со стороны заказчиков покушения, а также неких знакомых семьи Кодзоевых, которые якобы ведут свое расследование. В беседе с корреспондентом Ъ следователь Андрей Горяйнов, ведущий дело о покушении на депутата, дал понять, что на сегодняшний день количество версий «сузилось до предела». И следователь уверен, что с помощью Игоря Швалова ему удастся выйти на заказчиков этого преступления».
    Нет, в чем в чем, но в этом следователь ошибся.
    Через полгода Игоря Швалова освободили, и он вернулся домой. А дело у Горяйнова вскоре забрали и передали другому следователю.

Честь имею!

    Помимо Александра Куликова и Владимира Позняка, судьба в разное время сводила меня еще с несколькими генералами. И все они были практически люди одного поколения — советские офицеры, прошедшие Афганистан и потом, вольно или невольно, предавшие свою советскую родину.
    Я никого не обвиняю и не являюсь сторонником идеи восстановления Советского Союза или советского строя, боже упаси! Я просто констатирую факт.
    Генерал-полковник Георгий Шпак, бывший командир Псковской десантной дивизии, стал на какое-то время губернатором Рязанской области, — это когда у нас повелась мода на генерал-губернаторов. Впрочем, чаще всего из работы бравых генералов на «гражданке» ничего путного не вышло: в хозяйственно-управленческих делах они доказали свою полную несостоятельность, хотя личное состояние, разумеется, заметно приумножили.
    Этот кадровый эксперимент подтвердил старую истину, что власть развращает. Даже таких стойких парней, как Лебедь, Громов, Шаманов и Шпак.
    И к тому же Путин понял, что более безопасно для экономики страны из генералов делать генерал-депутатов, нежели генерал-губернаторов. В Думе они тоже от голода не умрут, но зато смогут повышать свой кругозор, общаясь с артистами-депутатами и спортсменами-депутатами. И для бюджета это будет все-таки менее затратно.
    Осенью 1999 года мне предложили возглавить юридическую службу избирательного штаба кандидата в депутаты Государственной думы генерал-лейтенанта Валерия Очирова.
    С просьбой об этом ко мне обратились двое моих знакомых — молодые ребята из треш-метал-группы Hellraiser, которые за два года перед этим решили завязать с музыкой и заняться политикой. Участвуя вместе с «Коррозией металла» в избирательных кампаниях Жириновского и его партии, Миша Шахиджанов (Мефодий) и Леша Яшин (Купер) поняли, что политика дело более прибыльное, чем музыка.
    Будучи ребятами толковыми и предприимчивыми, они посчитали, что смогут и сами руководить избирательным штабом какого-нибудь богатого Буратино, захотевшего вдруг стать депутатом Госдумы. Руководить штабом, зарабатывая на этом приличные деньги, — круто! А еще круто самим, по своему усмотрению, приглашать друзей-музыкантов и платить им за участие в агитационных концертах!..
    Технология избирательных кампаний проста и подробно описана в Интернете. Бери и пользуйся с учетом местных условий и конкретных людей. А если обладаешь хотя бы минимальной фантазией или у тебя есть пара прикольных и грамотных друзей, то можно все так лихо закрутить, что, чем черт не шутит, еще и выиграть выборы. Но этого лучше не обещать.
    Я так подробно рассказываю обо всем этом, потому что подавляющее большинство людей, открывших вдруг для себя в 90-х годах Клондайк пиар-кампаний, думали и действовали точно таким же образом, как и мои знакомые.
    Главное — найти подходящую кандидатуру на роль охотника за депутатским мандатом и убедить его в своей крайней полезности для него.
    Мои знакомые нашли генерала Очирова — бывшего вертолетчика, получившего в 1985 году за свои подвиги в Афганистане звезду Героя Советского Союза. В конце 80-х он уже однажды был народным депутатом СССР, а после развала Союза попытался даже стать президентом родной Калмыкии, но уступил Кирсану Илюмжинову, заняв почетное второе место.
    С тех пор отношения между двумя наиболее популярными в Калмыкии людьми не заладились, и когда в октябре 1993 года экстравагантный во всех своих проявлениях Илюмжинов шел с белом флагом, в качестве парламентера, к защитникам Белого дома, генерал Очиров без лишнего шума наводил порядок в горячих точках на Кавказе.
    Родившийся в 1951 году в Казахстане в семье калмыка и русской, Валерий Очиров вернулся на землю предков, в Элисту, только через двенадцать лет. Надев погоны курсанта Сызранского военного училища летчиков, он завершил службу генерал-лейтенантом, сделавшись чуть ли не самым известным в стране калмыком.
    Но широко известным за пределами Калмыкии Валерий Очиров стал только в 1998 году после выступлений по телевидению в качестве разоблачителя махинаций владельцев американской фирмы «Голден АДА» и руководства Роскомдрагмета с российскими алмазами и золотом на сумму свыше 180 миллионов долларов США.
    «Крупнейшая афера века!» — писали о той махинации российские журналисты. И они не были далеки от истины. Только я сомневаюсь, что она (такого масштаба и плана) была единственной в России тех лет. Ведь экономические реформы Гайдара, проводимые в начале 90-х годов, требовали больших денег. И эти деньги делали не только из воздуха, но и за счет алмазов и золота Гохрана.
    Но как только внутренняя политическая ситуация в стране чуть-чуть изменилась и Гайдара в Белом доме сменил Черномырдин, а потом стал постепенно избавляться и от его ребят, в налаженном механизме превращения государственного золотишка и камушков в личные деньги произошел сбой. Черномырдин в алмазах и золоте ничего не смыслил — ему проще было иметь дело с газом и нефтью, что и определило экономическую стратегию России на последующие десятилетия.
    Так и возникло дело «Голден АДА» или «дело Козленка и Бычкова», где Андрей Козленок был соучредителем этой фирмы, а Евгений Бычков — бывшим руководителем Роскомдрагмета и отцом одной из нынешних радиоведущих «Эха Москвы» Ольги Бычковой, говорящей абсолютно на любую тему, даже самую неприятную — о катастрофах или терактах — с улыбкой на устах.
    Впрочем, по свидетельству американцев, Бычков и Козленок были как отец и сын. А дом Козленка под Сан-Франциско поражал воображение гостей картинами Рембрандта и Пикассо, яйцами Фаберже, золотыми статуэтками и шахматами из золота и серебра, украшенными бриллиантами.
    Участие представителей правительства и спецслужб в сомнительном бизнесе российских граждан за рубежом; отгрузка Роскомдрагметом в адрес фирмы «Голден АДА» бриллиантов и изделий из золота чуть ли не на 100 миллионов долларов; похищение и вывоз Козленка в Мексику, похищение его сына и отказ Козленка от своих акций; продажа золота и алмазов в Европе, распродажа имущества фирмы в США и перевод средств в Швейцарию; задержание в Швейцарии Козленка и самоубийство в конвойном помещении Мещанского районного суда Москвы руководителя московского офиса «Голден АДА» Сергея Довбыша; экстрадиция Козленка в Россию и предъявление обвинения Бычкову…
    Да, было чему удивляться простому россиянину! И поведал все это ему с экрана телевизора генерал-лейтенант, Герой Советского Союза, бывший вертолетчик Валерий Очиров.
    Как бывший вертолетчик стал борцом с коррупцией — вопрос, конечно, интересный. Но ответ на него простой: отлично проявив себя при урегулировании грузино-абхазского и осетино-ингушского конфликтов 1992–1993 годов, Валерий Очиров следующие два года был заместителем начальника Главного контрольного управления президента РФ, а с 1997 года стал главным консультантом министра внутренних дел РФ по вопросам взаимодействия с таможенными органами, налоговой полицией, налоговой службой и Комитетом по валютному контролю.
    Так советский вертолетчик стал российским ментом. И захотел снова стать депутатом.
    Георгиевский одномандатный округ № 52, в котором генерал Очиров зарегистрировался в качестве кандидата в депутаты Государственной думы, находился в Ставропольском крае, в городе Георгиевске, по соседству с печально знаменитым, после рейда Шамиля Басаева, Буденновском.
    За два года перед этим, в 1997-м, здесь проводились довыборы в связи со смертью депутата Манжосова. И в тех дополнительных выборах принял участие Эдуард Лимонов. Но Эдуарду не повезло: он занял лишь восьмое место, а победителем вышел директор местного сельхозпредприятия, член КПРФ Иван Мещерин.
    Попытаться чужаку, да еще калмыку, стать здесь, в этом исконно казачьем крае, вблизи Кавказских Минеральных Вод, депутатом было достаточно смелым шагом со стороны Очирова.
    Но смелости генералу Очирову было не занимать. К тому же он заручился поддержкой нескольких влиятельных местных друзей и… своей жены Александры — поэтессы и общественной деятельницы, которая много времени проводила в избирательном штабе мужа.
    Я сам приезжал в Георгиевск нечасто, отправив туда своего помощника. Но когда того требовала необходимость, я прилетал в Минводы с удовольствием. Ведь там в ноябре и декабре, в отличие от Москвы, не было снега и мороза, люди ходили по улицам в летних платьях и костюмах, в полупустых санаториях лилась из кранов минеральная вода, и не верилось, что где-то совсем рядом с этим земным раем находилась все еще воюющая Чечня.

    Как-то раз я срочно вылетел в Минводы, торопясь на заседание окружной избирательной комиссии. На этом заседании решался вопрос о снятии кандидата в депутаты Очирова с выборов. Поводом к этому послужило то, что его избирательный штаб выпустил плакаты и полиэтиленовые пакеты с изображением генерала и надписями «Честь имею!» и «Казаки сказали: «Любо!». Плакаты развешивались по району, а пакеты наполнялись пачками муки, какими-то еще продуктами и раздавались пенсионерам и ветеранам войны. Обычная, самая распространенная в те годы процедура подкупа избирателей, которая применялась практически всеми кандидатами и партиями.
    Коммунисту Мещерину, основному конкуренту Очирова, не было нужды подкупать мукой и чаем своих земляков — они и так готовы были за него проголосовать. Однако он и его сторонники видели, что пришлый Очиров развернул здесь слишком бурную деятельность и, по всем опросам, наступает ему на пятки. В итоге в избирательную комиссию поступила жалоба на действия Очирова от этого коммуниста, которую поддержали и другие кандидаты, в том числе и местный либерал-демократ.
    Но я, пока летел в Минеральные Воды, ничего этого еще не знал: мои приятели — руководители штаба сами толком не знали, в чем суть претензий к их кандидату, не понимали, как из этой ситуации выкручиваться, но чувствовали, что закончится все это может для Очирова и для них самих очень плохо.
    В связи с задержкой авиарейса из Москвы к началу заседания комиссии я опоздал и вошел в актовый зал районной думы, когда там уже вовсю кипели страсти.
    По виду Очирова, понуро сидевшего в окружении своих штабистов, я понял, что дело дрянь. Бурное обсуждение прервалось только на минуту при моем появлении, но тут же продолжилось, так что мне пришлось вникать в суть проблемы, что называется, на ходу. При этом я заметил, что пара мужиков в зале с любопытством и даже с недоумением то и дело посматривает на меня.
    — Продукты нельзя раздавать избирателям! Это прямое нарушение! — кричала, между тем какая-то тетка.
    — А такие плакаты можно выпускать? — старался перекричать ее из другого угла зала пожилой мужчина.
    — И плакаты — нельзя! — соглашалась с ним тетка.
    — Вот! А казачий круг разве собирали? — спрашивал ее мужчина.
    — Нет, не собирали, — отвечала тетка.
    — Так какого ж лешего он пишет, что казаки ему сказали «любо»?! — выходил из себя мужчина.
    И тут они оба посмотрели на Очирова. Члены избирательной комиссии тоже вопросительно и недоброжелательно уставились на него.
    Очиров молчал, опершись руками на спинку впереди стоящего стула. Молчали и руководители его штаба. Они с надеждой смотрели на меня, но я только-только начал понимать, что к чему, и нужно было еще немного времени, чтобы сообразить, как отбиваться от всех этих нападок. А в том, что мы отобьемся, я не сомневался, как только увидел нашу команду в сборе.
    Мефодий, Купер и Беляк! Для полного комплекта не хватало еще только Паука, Борова и Ящера. Мне вдруг стало весело. Раз таким молодцам генерал Очиров доверил свою судьбу, мы просто обязаны отбить атаки крикливой тетки и злобного старика!
    А два мужика в это время все продолжали меня пристально рассматривать.
    — Послушайте, товарищи! — сказал я, когда тетка со стариком немного успокоились. Члены избирательной комиссии дружно повернули ко мне головы, а два странных мужика раскрыли рты. — Вот я сейчас только что приехал. Города не знаю, где комиссия ваша сидит, тоже не знал. Выхожу из такси здесь, на площади, смотрю — рынок. Думаю, дай зайду, гляну, что да как, а заодно спрошу, как вас найти. Захожу. Народу не много. Кто торгует, кто так просто ходит, смотрит. Вижу, стоят казаки. Человек пять. Семечки лузгают, разговаривают. Подхожу к ним, спрашиваю: «Где здесь избирательная комиссия заседает?» — «Вон, — говорят, — здание райсовета, там и сидят. А вы откуда будете?» Говорю: «А я из Москвы. У вас тут наш генерал Очиров избирается, слышали?» — «Слыхали, — отвечают, — как не слыхать! Хороший мужик, солидный». — «Так, — говорю, — выходит, он нравится вам?» — «Нравится». — «Значит, любо?» — «Любо, любо!» — отвечают казаки.
    Все это было полчаса назад. Здесь, на вашем рынке. И кто докажет, что и раньше такого не бывало? И при чем тут казачий круг? На плакатах и пакетах про круг-то ничего не написано. Просто казаки сказали: «Любо!» Ну, и что? Где тут обман избирателей?…
    Члены комиссии согласно закивали. Два мужика, явно удовлетворенные моим объяснением, заулыбались. Председатель комиссии объявила перерыв.
    Эти мужики тут же ко мне подошли и представились. Оказалось, что они члены местной организации ЛДПР, а один из них — кандидат в депутаты.
    Как выяснилось, мое появление здесь было для них полной неожиданностью, ведь они знали меня как адвоката своего партийного лидера, и вдруг я приехал поддержать их противника. Мне пришлось объяснить товарищам, что я не член их партии и работаю не только на Жириновского.
    — А вот вы, — сказал я, — поступаете неразумно. Ваш главный конкурент и непримиримый противник — кандидат от КПРФ, а вы набросились на Очирова. У вас же, если честно, нет никаких шансов победить коммуниста. А у Очирова такой шанс есть. Так вам надо бы сплотиться с Очировым, чтобы совместно свалить коммуниста…
    — Ну да, — согласились георгиевские жириновцы. — Конечно, у Очирова есть ресурсы. А нам Вольфович никаких ресурсов не выделил — свои деньги вкладываем… А без ресурсов какая же победа?
    — Верно, у Очирова есть и ресурс, и связи, — подхватил я. — И человек он порядочный — в случае победы вас не забудет. Ему же здесь нужны будут помощники. А вы — в самый раз…
    После перерыва кандидат в депутаты от ЛДПР отозвал свою жалобу на Очирова. А руководитель очировского штаба Мефодий заявил, что их люди не имеют никакого отношения к раздаче муки и продуктов населению Георгиевска: «Пакеты выдавались в штабе бесплатно всем подряд, а для чего их потом люди использовали — мы и знать не знаем…»
    Такое простое объяснение большинство членов комиссии устроило.
    — Честь имею! — радостно сказал генерал Очиров всем на прощание и уехал вместе с Мефодием и Купером в штаб.
    А меня пригласили к себе в гости либерал-демократы, после чего мы отобедали с ними в какой-то местной армянской шашлычной.
    Жириновцы оказались вполне приличными, любящими свой край людьми, хотя и немного наивными, как большинство россиян в глубокой провинции. На чистом энтузиазме, за счет собственных, весьма скромных, средств они годами поддерживали активность в Георгиевске своей парторганизации и очень хотели верить в то, что их помнят и ценят в далекой Москве.
    А штаб генерала Очирова гудел, словно пчелиный улей: Мефодию и Куперу, благодаря местным знакомым Очирова, удалось рекрутировать массу помощников, большинство из которых походили на городских сумасшедших и очень напоминали собой сборную московскую тусовку из анпиловцев и сторонников Новодворской.
    Некоторые из них были такие активные и прилипчивые, что нам часто приходилось просиживать весь день в штабе без обеда на одном чае. А вечером в Георгиевске поужинать в приличной обстановке было решительно негде, поэтому мы садились в штабную машину (обычные «жигули») и велели водителю отвезти нас в Кисловодск, Пятигорск или куда-нибудь еще, где можно было нормально поесть и отдохнуть от всего этого дурдома.
    В один из таких поздних вечеров в Кисловодск мы отправились вдвоем с Купером, были голодные и потому злые, а те рестораны, куда мы заезжали, оказывались, как назло, либо уже закрыты, либо на спецобслуживании, то есть в них плясали и шумели свадьбы.
    Наконец какой-то гаишник показал нам ресторан, который, по его словам, был очень дорогой, но работал допоздна.
    В этом ресторане, украшенном белыми «античными» колоннами из гипса, гремела музыка и тоже было полно людей.
    Но нам все-таки нашли столик прямо у входа, за которым мы и устроились с Алексеем лицом к залу, чтобы лучше видеть то, что там происходило.
    А там отмечали дни рождения две компании: большая еврейская семья со стариками и детьми, сидевшая за длинным столом, и армяне — мужчины и женщины среднего возраста, расположившиеся напротив.
    Мы сделали заказ и, пока нам готовили жареных перепелов, салаты и харчо, пили холодное белое вино, поглядывая на присутствующих. Те тоже с интересом смотрели на нас. Но со стороны еврейской компании это было не очень заметно, а вот армянские мужчины весьма демонстративно и враждебно поглядывали в нашу сторону, танцуя со своими толстозадыми женщинами в аляповатых платьях в обтяжку или сидя за столами и демонстрируя нам волосатые мощные руки с высоко закатанными рукавами черных рубашек.
    Тем не менее мы были спокойны и невозмутимы. Набросившись на еду, как только она оказалась у нас на столе, мы все равно продолжали кидать взгляды и на тех, и на других, и на сцену, при этом наши лица оставались непроницаемыми — на них не было ни улыбок, ни удивления — ничего. И мы сами практически не разговаривали, да в таком шуме это было и невозможно.
    На сцене четверо музыкантов — два гитариста, саксофонист-клавишник и барабанщик, классический состав кабацких лабухов, — поочередно и очень громко исполняли всего две лишь песни, каждый раз объявляя их названия в микрофон.
    — «Еврейские глаза», песня Марата Левина, по просьбе наших уважаемых гостей, — произносил солист с придыханием.
    — Песня первой любви Арно Бабаджаняна, по просьбе наших уважаемых гостей, — говорил он спустя минуты четыре.
    И так, друг за другом, без конца.
    Когда мы съели харчо и приступили к перепелам, я попросил Лешу пригласить официанта. Тот, в белой рубашке и в черном фартуке, тут же услужливо склонился к нам в ожидании нового заказа. На его фартуке блестела латунная табличка с надписью «Витя». Не поворачивая головы к официанту, я попросил Купера узнать, сколько стоит заказать песню. «Пятьдесят рублей», — ответил официант. «Леша, дай Вите полтинник», — сказал я.
    — А сейчас, — обрадованно объявил солист ансамбля, — по просьбе наших новых уважаемых гостей «Мурка»!..
    Евреи заулыбались, дружелюбно закивав нам, а армяне резко перестали глазеть в нашу сторону.
    Музыканты играли на подъеме. Лучшего исполнения «Мурки» я не слышал ни до ни после этого.
    А мы так же, без эмоций, с каменными лицами, прослушали песню, доели и, щедро отблагодарив Витю, уехали.
    Не знаю, за кого нас там приняли (выглядели мы совсем не «по-бандитски»: я был в твидовом пиджаке и водолазке, а блондин Купер с косичкой длинных волос и в просторном хипповском свитере), но впечатление на присутствующих мы явно произвели. И всю дорогу до своего санатория в Минводах хохотали, вспоминая подробности этого ужина…

    Выборы Очиров все-таки проиграл, заняв привычное для себя второе место. Но как человек благородный и умеющий держать удары судьбы, он устроил прощальный банкет для всех тех, кто ему помогал в избирательной кампании, пригласив на него также и своих союзников из ЛДПР.
    Однако еще до банкета Валерий Очиров все-таки попытался изменить ситуацию в свою пользу.
    Во-первых, мы съездили с ним в Ставрополь к краевому прокурору.
    По дороге в краевой центр, куда мы мчались в машине на бешеной скорости, нас несколько раз безуспешно пытались остановить гаишники. Они выскакивали из постовых будок или кустов и бежали к нам наперерез, размахивая полосатыми палками. Но Очиров каждый раз приказывал водителю не тормозить и только прижимал к стеклу свое эмвэдэшное удостоверение, как будто милиционеры могли с расстояния пяти и более метров, на бегу, рассмотреть, что он там им показывает. Все это, конечно, выглядело как издевательство главного консультанта над несчастными гаишниками. Но когда нас все-таки остановили на КПП у самого Ставрополя, генерал еще и отругал милиционеров за нерасторопность.
    Прокурор, внимательно выслушав Валерия Николаевича ровно десять минут, любезно предложил нам всем кофе и пообещал, что прокуратура тщательно проверит правильность подсчета голосов и соблюдение закона при проведении выборов.
    — Честь имею! — сказал генерал, крепко пожимая руку прокурора на прощание. И через полчаса мы уже неслись в обратном направлении. Но уже не так быстро.
    Еще раз я услышал его «Честь имею!» на следующий день, когда он порывисто выскочил из своего штаба, предложив нам всем следовать за ним.
    — Куда? — спросил я Мефодия и Купера, но те только пожали плечами.
    Мы сели в свою машину и поехали следом за генералом по улочкам вечернего Георгиевска.
    — В чем дело? — снова спросил я ребят.
    Оказалось, что какая-то добровольная помощница из штаба Очирова заявила генералу, что знает в городе очень влиятельного человека, который может отменить результаты выборов. И он сейчас якобы готов немедленно встретиться с Очировым.
    Мы подъехали к какому-то старому производственно-административному зданию из белого кирпича, принадлежащему то ли мукомольному заводу, то ли швейной фабрике. Очиров вышел из машины, и следом за ним оттуда же вылезла высоченная старуха с лошадиным лицом и в серой юбке чуть ли не до пят. Очиров открыл обшарпанную входную дверь в здание и галантно пропустил вперед эту старуху.
    Мы все поднялись за ними по узкой лестнице на второй этаж и оказались в крошечной приемной директора этого предприятия, заставленной горшками с цветами. Сидевшая за столом секретарша (женщина лет сорока пяти) оторопело уставилась на старуху и на всех нас, едва поместившихся в этой комнате. Старуха сказала ей, что мы к ее начальнику, и та поспешила ему об этом доложить, после чего пригласила нас пройти в директорский кабинет.
    Мы вошли.
    Директор, невысокий, средних лет мужчина в простеньком костюме и рубашке без галстука, встретил нас стоя. Он еще более оторопело, чем его секретарша, уставился на Очирова и даже не решился подать ему первым руку.
    — Честь имею! — сказал Валерий Николаевич. И, сам протянув руку хозяину кабинета, представился: — Генерал-лейтенант Очиров, главный консультант министра внутренних дел.
    Тот пожал ее. И только когда заметил, что мы с Купером улыбаемся, немного успокоился.
    Он предложил нам присесть и сам опустился в свое кресло за столом.
    Очиров молчал, видимо ожидая, что первым должен начать разговор хозяин кабинета. Но тот тоже молчал. Молчание грозило затянуться до неприличия. И тогда Валерий Николаевич выпалил:
    — Докладываю. Избирательную кампанию мы провели на должном уровне. Действовали в строгом соответствии с законом. По данным окружной избирательной комиссии, я занял второе место, уступив победителю не так много голосов…
    — Да, я об этом слышал, — промолвил директор.
    — Но я считаю, — продолжал докладывать Очиров, — что наш избирательный штаб и наши активисты сделали все возможное в данных условиях…
    — Да, конечно, — поддакнул директор, все еще явно не понимая, чем он обязан такому визиту к себе на предприятие генерал-лейтенанта.
    — Поэтому я приношу благодарность всем жителям Георгиевска, которые участвовали в выборах и проголосовали за меня…
    Закончив свой «доклад», Очиров резко встал, снова пожал руку ошалевшему от его слов директору и, развернувшись кругом, быстро направился из кабинета. Мы все, также глупо улыбаясь, последовали толпой за ним.
    Так неудачно и комично закончилась попытка генерал-лейтенанта Валерия Очирова стать депутатом Государственной думы Федерального собрания РФ.
    А жаль. Кто знает — быть может, «мы от него еще много пользы поиметь могли», как сказал один из героев популярного советского фильма «Место встречи изменить нельзя».

Театр жизни

    Конечно, избирательные кампании стали с 90-х годов неотъемлемой и весьма увлекательной частью нашей жизни, но они не могли длиться непрерывно, отвлекая людей от повседневных забот и суровых будней.
    Поэтому основными средствами хоть чуточку разнообразить свою скучную, нелегкую жизнь для большинства обывателей продолжали оставаться привычные дебильные юмористические телепередачи, КВНы (клубы веселых и находчивых, хотя страна нуждалась в умных и работящих), «мыльные оперы», а иногда и настоящие суды. Причем именно судебное заседание по какому-нибудь конкретному делу (куда можно было прийти бесплатно любому желающему) давало зрителю стопроцентную гарантию того, что его тяжелая, неудачная жизнь после увиденного казалась не такой уж плохой и безнадежной. На некоторое время.
    Когда в 1991 году, в ходе первой избирательной кампании президента России, еще никому не известный Владимир Жириновский, отвечая на вопрос телеведущей московского канала о членах семьи и детях, вдруг заявил, что его сын — подлец, это вызвало шок. Шокирована была телеведущая — пожилая женщина, задававшая аналогичные вопросы всем кандидатам в президенты, шокированы были и сами кандидаты, рассказывавшие перед этим, сколько у каждого из них детей, какие они все хорошие и чем занимаются.
    Но Жириновский, казалось выпаливший это слово спонтанно, под впечатлением каких-то своих свежих переживаний, на самом деле знал, что говорит. Десятки миллионов людей, смотревших ту передачу, хотя и смеялись над откровенным признанием Вольфовича (пришедшего в студию в смокинге и с бабочкой), но сразу же выделили его в группе однообразных во всем соперников. А миллионы из них подумали, что этот мужик такой же, как и они, ведь и у них самих дети не слушаются, не хотят учиться или работать. А с другой стороны, значит, их жизнь не такая уж и неудачная, если даже у такого мужика в смокинге, как Жириновский, сын подлец. И эти миллионы отдали свои голоса Жириновскому.
    Владимир Вольфович конечно же всех надул: его сын был и есть вполне нормальный молодой человек, который уже тогда работал, поступил учиться и впоследствии стал надежным помощником своего отца. Чего, к сожалению, не скажешь про детей его тогдашних соперников, присутствовавших в телестудии.
    Но не об этом речь. Это лишь яркий пример того, что желают видеть и слышать многие миллионы людей, которые следят за политическими дебатами. То же самое можно сказать и о тех из них, кто любит посещать заседания судов или хотя бы смотреть их постановочное, приглаженное и упрощенное воплощение на телеэкране.
    Впрочем, есть люди (и таких, видимо, немало), которые и эти постановочные, телевизионные судебные процессы воспринимают всерьез, как настоящие. К примеру, я сам слышал, как в 2010 году один из подсудимых по громкому делу, связанному с убийством и бандитизмом, требовал допустить в зал суда журналистов с видеокамерами, мотивируя это тем, что «по телевизору же показывают такие процессы с участием суда присяжных»!..
    Да, люди любят смотреть судебные процессы, и вовсе не для повышения своих юридических знаний. Их привлекают там чужие страдания, боль и чужое горе. И, видя все это, зрителям кажется, что их собственное горе, их личные страдания не такие уж и большие, а боль вполне можно и перетерпеть.
    Но я не стану рассказывать душещипательные истории, наполненные страданиями и горем потерпевших, подсудимых и их родственников. Я расскажу то, что, как правило, остается за рамками интересов публики и прессы и что происходит чаще всего тогда, когда ни тех ни других в зале судебных заседаний обычно не бывает.
    Я расскажу о свидетелях.
    Свидетели бывают разные: бывают темные, бывают ясные.
    Вот такого ясного свидетеля и пригласил я как-то раз в суд для дачи показаний по одному из самых резонансных дел, рассматриваемых в 2005–2006 годах в Иркутске.
    И фамилия у него была подходящая — Ясный. Точнее, то был его творческий псевдоним, так как свидетель являлся тогда (и является поныне) одним из самых популярных в регионе музыкантов. И хотя по паспорту он — Игорь Несынов, но большинство людей знают его как певца и композитора Игоря Ясного.
    Никакого криминального аспекта в наличии псевдонима у моего свидетеля не было и нет! Но в это упрямо не хотел верить один из гособвинителей на том процессе, некто Сергей Плохотнюк — еще сравнительно молодой, но почему-то уже с трудом соображающий и плохо выражающий свои мысли прокурорский работник. Те, кто его знал поближе, говорили, что, возможно, это последствия чрезмерного употребления пива. Но я в это не верю. Хотя в любом случае с такими данными и с такой фамилией — Плохотнюк (или Плахотнюк, что в общем-то не намного лучше) — он вряд ли будет генеральным прокурором.
    Весь процесс со стороны гособвинения фактически тащил на себе его более опытный и старший по званию коллега. Но иногда Плохотнюк тоже открывал рот.
    Итак, после того, как Игорь Ясный ответил на все вопросы защиты, Плохотнюк и взял слово. Коротко подстриженный, с торчащим вперед чубчиком, нахмуренным лбом и юношеским румянцем на щеках, гособвинитель с полминуты пыжился, но потом все-таки спросил:
    — Скажите, свидетель, вас когда-нибудь вызывали в милицию?
    — Да, — сказал Ясный.
    Плохотнюк заерзал на стуле:
    — Расскажите.
    Здесь надо пояснить, что Игорь Ясный — интеллигентный, спокойный и, я бы даже сказал, очень мягкий человек. Он родился и вырос в Таллине, в семье известных художников, получил консерваторское музыкальное образование, как музыкант и певец работал со многими популярными советскими и российскими артистами. Но по своему мягкому, застенчивому характеру Игорь напоминает мне моих питерских друзей-музыкантов, для которых музыка и дружба — понятия святые. Такое впечатление, что все они следуют трем заветам Валерия Брюсова и, несмотря ни на что (ни на возраст, ни на научно-техническую революцию, ни на изменения в стране и в мире), продолжают «поклоняться искусству, только ему, безраздумно, бесцельно»… И вот такой человек стоял в качестве свидетеля в зале Иркутского областного суда и отвечал на вопросы гособвинителя Плохотнюка.
    — Итак, — повторил Плохотнюк, — расскажите, зачем вас вызывали в милицию?
    — Да, было такое… — стал вспоминать Ясный. — Примерно полтора года назад. Ко мне в студию приехали два полковника милиции. Или подполковники, не помню. И спросили: «Это вы Игорь Ясный?» — «Да, — отвечаю, — это я. А что такое?» — «Вы, — говорят, — должны проехать с нами».
    Привезли в ГУВД, завели в кабинет. А там — генерал. Ну, их самый главный начальник. Он приказал тут же подать чай, кофе, коньяк там, закуску какую-то принесли. Пригласил он меня за стол и говорит: «Игорь Иванович, а не вы ли написали песню «За мужскую дружбу»?»— «Да, — отвечаю, — есть у меня такая песня». — «Игорь Иванович, — он мне, — а вы не разрешили бы нам, нашему милицейскому хору, исполнять эту песню?» — «Да ради бога, — отвечаю, — берите! Пойте на здоровье. Я буду даже рад».
    Мы тут же с ним выпили по чуть-чуть, ради такого дела и за знакомство. Поговорили немного о жизни, и все. Меня отвезли назад в студию…
    Выслушав это, Плохотнюк еще более нахмурился. Судья и все мы, защитники и подсудимые, смотрели на расстроенного гособвинителя и ждали, что он будет делать дальше.
    Подумав с минуту и полистав для вида бумаги, Плохотнюк выдавил из себя второй вопрос:
    — А еще был случай, чтобы вас доставляли в милицию? — Он с надеждой посмотрел на свидетеля: — Когда-нибудь…
    — Ах да! — воскликнул тот. — Было. Точно, был еще один случай…
    Плохотнюк даже расправил плечи.
    — Можете рассказать?
    — Конечно. Но это было уже позже. Приехали ко мне в студию два полковника. Или подполковника. Но уже другие. Говорят: «Вы Ясный? Проедемте с нами. Тут недалеко».
    Приезжаем в ГУВД, заводят в кабинет к тому же генералу. Ну, он меня, конечно, встречает уже как старого знакомого. Тут же принесли чай, кофе, коньяк… И он мне рассказал, что их хор занял с моей песней первое место на конкурсе милицейских хоров. Кажется, в Екатеринбурге. И, значит, поблагодарил меня, а я его поздравил. Посидели, выпили, поговорили. Хороший такой, солидный дядька…
    В зале раздались смешки.
    Плохотнюк, раскрыв рот, смотрел на Ясного не мигая. А тот, стоя за свидетельской трибуной, учтиво смотрел на него.
    — Вопросов больше нет, — произнес, наконец, прокурор.
    — Поясните, Игорь Иванович, — сказал я, — а кто был автором этой песни? Вы один?
    — Нет, я являюсь только автором музыки, а стихи написал Игорь Иннокентьевич Абанин.
    При этих его словах в зале раздался оглушительный смех, так как только что названное имя принадлежало человеку, о котором здесь на протяжении всего многомесячного судебного процесса гособвинители говорили как об одном из основных криминальных авторитетов и лидеров братского ОПС (организованного преступного сообщества).
    И тут уж впору было смеяться не только защитникам и подсудимым, но и судье, что он и делал, прикрывая лицо руками. И только гособвинитель Плохотнюк, по-мальчишески насупив брови и обиженно оттопырив губы, сидел, уставившись в одну точку.
    Около трехсот свидетелей были допрошены нами на том процессе, и все они опровергли утверждение гособвинителей о создании подсудимыми указанного ОПС или об участии в нем. В результате суд оправдал их всех по статье 210 УК («Организация преступного сообщества»).
    И я, несколько раз встречавшийся в Братске с Игорем Абаниным, видел в нем кого угодно: и удачливого предпринимателя, и талантливого организатора спорта — президента Федерации дзюдо Сибирского федерального округа, и создателя знаменитой местной детской спортивной школы дзюдо, и заядлого охотника, и даже поэта, но никак не криминального авторитета. Впрочем, никого убеждать в этом не собираюсь. Особенно тех, кто тупо причисляет к этому мифическому ОПС даже Игоря Несынова, по прозвищу Ясный.
    А вот несколько строк из той самой песни на стихи Игоря Абанина «За мужскую дружбу», с которой хор иркутских милиционеров поехал на всероссийский конкурс и одержал там победу:
Мы не знали, что у нас получится,
Ноша ожиданья тяжела,
Вера и Надежда нам попутчицы,
Да мужская дружба лишь была.
Время неуклончиво отмерило
Все, что было так или не так,
А мужская дружба все проверила,
Отразила истину в делах.
За мужскую дружбу
подниму бокал,
О таких друзьях
я и не мечтал.
Вы мне Богом посланы,
посланы Судьбой,
Нас теперь вовек
не разлить водой.

За мужскую дружбу
подниму бокал,
За друзей, кто рядом
и тех, что потерял.
Мы печаль и радость
делим пополам,
Если будет нужно,
жизнь свою отдам…

    В марте 2005 года Игорь Абанин подарил мне две свои книги стихов «Жить человеком тяжело» и «Театр жизни». Это, без всякого преувеличения, уникальные издания, несущие на себе отпечаток нашего времени. Их содержание (незамысловатые, но искренние стихи на вечные темы дружбы, любви, верности, стихи о родителях и о детях, о своем родном крае и большой родине) полностью вписывается в жанр так называемого русского шансона — уникальной субкультуры, присущей только народам бывшего Советского Союза. А вот дизайн книг, выполненный в стиле «китч а-ля рус» и идеально соответствующий их содержанию, просто бесподобен! Будь эти книги представлены на какой-нибудь международной книжной выставке, я думаю, они вполне могли бы получить там заслуженные награды и в любом случае не остались бы незамеченными.
    Хотя и без выставок эти две книжки привлекли к себе внимание читателей. Особенно из числа сотрудников уголовного розыска. Причина в том, что при оформлении книг автор использовал фотографии своих друзей, которым он посвящал стихи и которые числились у иркутских ментов в списках братского ОПС. А кроме того, там же были опубликованы и фотографии их родителей, любимых учителей и тренеров, жен и детей… Полная портретная галерея известных братчан и членов их семей!.. Неудивительно, что я уже не единожды натыкался в материалах различных уголовных дел на фотокопии страниц из этих книжек.
    Но что доказывают все эти фотографии? Ровным счетом ни-че-го! Это просто история жизни, дружбы и любви нескольких славных русских парней, которые, по выражению Михаила Скрипника, были детьми 90-х. Миша, Игорь, Дима, Олег, Слава, Вадик, Сергей, Вадим, Саша… Всех и не перечислишь. Они вместе учились, они гуляли друг у друга на свадьбах и вместе крестили своих детей, они поддерживали друг друга в трудную минуту и никогда не оставляли в беде. Они занимались бизнесом и вкладывали деньги в свой родной город, благоустраивая и украшая его, заботясь о будущем своих детей, а также о благополучии стариков.
    Точно так же поступал и Геннадий Коняхин со своими товарищами в Ленинске-Кузнецком, и многие другие дети 90-х по всей стране, восстанавливая церкви, открывая гостиницы и современные кинотеатры, культурно-развлекательные и торговые центры, спортивные залы и бассейны, там, где раньше десятилетиями царили бездуховность, нищета и разруха.
    Побывав в 90-х за границей, увидев, как там живут обычные люди, эти ребята захотели изменить жизнь к лучшему и в своих родных краях. Сильные, энергичные и жесткие в борьбе с окружавшим их тогда миром, они были, по сути, сентиментальными романтиками и не понимали, как опасно в России быть на виду.
    Теперь, спустя пятнадцать и более лет, когда они остепенились, обзавелись семьями, обросли вещами и удобствами, став более уязвимыми, судьба порой начинает играть с ними злую шутку, наказывая за то, что было и чего не было в те далекие годы.
    Кто-то скажет, что наказания без преступления не бывает. Наверное, это так. И они далеко не ангелы. Но также очевидно и то, что люди могут ошибаться в своих оценках, как могут ошибаться и суды. И когда теперь кто-то, тоже далеко не ангел, не зная близко этих парней, распространяет о них всякие бредни, я воспринимаю его слова как банальную месть неудачника тем, кто оказался более умен, решителен, талантлив и успешен.
    Выступая в конце 2006 года с последним словом в суде, Михаил Скрипник потряс присутствующих вот такой рассказанной им историей.
    «Ваша честь, — обратился он к судье, — я заядлый охотник, как и многие сибиряки. У меня есть охотничье оружие и собаки, обученные выслеживать и загонять зверя. Однажды, охотясь в тайге, собаки бросились в чащу, привлекая мое внимание своим бешеным лаем. Я подобрался поближе и, увидев мелькнувший за кустами смутный силуэт какого-то крупного животного, вскинул карабин. Собаки заставили зверя прижаться к толстому дереву, которое мешало мне рассмотреть его и точно прицелиться. Я сделал несколько шагов в сторону. До цели было все так же далеко, и по-прежнему мешали ветки кустов, но я уже видел большое черное пятно. Пятно было неподвижно, в то время как мои собаки носились вокруг и заходились в лае. Хорошенько прицелившись, я уже готов был нажать на спуск, но тут вдруг понял, что передо мной у дерева стоит человек… Какой-то бомж. Забрел в тайгу и жил там. И что я сделал? В первую очередь я избил собак. И я лишил их в тот день мяса. А это для них серьезное наказание, так как, когда собака на охоте загоняет зверя, она получает кусок его мяса. Сейчас, ваша честь, охотник вы. Гос обвинители — собаки, которые загнали вместо зверя человека. Присмотритесь внимательней, не спешите нажимать на спуск. Я не медведь, не зверь. Я — человек…»
    В тот момент в зале, кроме жены Михаила и двух моих московских коллег, случайно оказавшихся в Иркутске и зашедших в областной суд, чтобы со мной повидаться, никого не было. Журналистов и публику интересовал приговор, который был уже не за горами. И главное они пропустили.
    А судья с «юридической» фамилией Поправко на спуск действительно не нажал.
    Гособвинение просило признать Скрипника виновным по всем десяти пунктам предъявленного ему обвинения и приговорить к пожизненному заключению, то есть фактически к смерти.
    Но суд, полтора года рассматривавший это непростое дело, оправдал Михаила по пяти из них, включая и уже упомянутую мною «организацию преступного сообщества» — самый принципиально важный для иркутских прокуроров пункт обвинения! Чего местные, подментованные журналисты постарались не заметить, а напрасно. Ведь с того момента они и все иркутские обыватели могли спать спокойно: суд своим приговором подтвердил, что никакого организованного преступного сообщества в городе Братске не существует!
    В результате Михаил получил хотя и строгое наказание, но это была все же возможность жить, возможность увидеть наконец свою маленькую дочку, родившуюся после его ареста, а потом оказаться и на свободе.
    А Игорю Ясному через несколько лет я предложил принять участие в работе над музыкальным альбомом ЛИМОNOFF. И Игорь написал и исполнил для него чудесную песню под названием «Дом» — такую же добрую и светлую, как и он сам.

Содомовский, Климентьев и другие

    — Так, кто у нас сегодня прибыл еще из свидетелей? — спросил судья Нижегородского областного суда Владимир Содомовский, председательствующий по делу Климентьева и Кислякова.
    Секретарь назвала несколько фамилий.
    — Давайте по порядку, — распорядился судья.
    Владимир Содомовский был одним из самых опытных нижегородских судей и слыл человеком крутого нрава. Вместе с тем он обладал чувством юмора, был остр на язык и, несмотря на свое положение и солидный возраст, не скрывал симпатий к юным представительницам слабого пола. А еще его крупная, в буквальном смысле, фигура была слишком узнаваемой, чтобы остаться незамеченной среди завсегдатаев саун. Впрочем, ничего предосудительного он не делал, а любовь к девушкам и желание попариться в хорошей сауне — это вполне естественно для здорового русского мужика…
    По обе стороны от Содомовского за огромным судейским столом сидели еще двое судей — так называемые народные заседатели. Ими были две женщины — средних лет и постарше, которые за весь судебный процесс не проронили и слова. Но, судя по выражениям их лиц, следили они за всем происходящим в зале с большим интересом.
    В то время, когда Содомовский готовился к допросу очередных свидетелей, на скамье подсудимых в железной клетке, сваренной из строительной арматуры и покрашенной белой краской, томился Андрей Климентьев. Такой же высокий и мощный, как судья, такой же острослов, как и он, только моложе и в тренировочном костюме.
    Народных заседателей он как-то раз уважительно назвал судьями фактов, а председательствующего — судьей права. И, думаю, в данном случае эти определения, почерпнутые Андреем из популярной юридической литературы, соответствовали действительности.
    Напротив клетки, по правую руку от судей, сидел гособвинитель, нервно покусывая губы и показывая всем едва прикрытую редкими волосами лысину. К 1997 году этот зачес уже стал широко известен под названием «лукашенковский». Гособвинителем в процессе выступал сам городской прокурор Владимир Шевелев — маленький, остроносый и болезненно бледный человечек.
    На протяжении всего процесса ему доставалось с двух сторон: и от подсудимого Климентьева, и от судьи Содомовского. Подсудимый постоянно ругал прокурора за необъективность расследования дела и послушное выполнение всех указаний, в том числе и незаконных, губернатора области Бориса Немцова, а судья кипел от возмущения, когда прокурор нарушал установленный порядок рассмотрения дела в суде.
    — Вы хоть когда-нибудь были в суде? — насмешливо спрашивал он прокурора, когда тот заявлял несвоевременное ходатайство или, внезапно вскакивая с места, бросался со своими бумагами к свидетелю, стоящему за трибуной, и начинал с ним что-то там выяснять. — Вы уже в третий раз идете на нарушение закона, — говорил Содомовский прокурору, едва сдерживая себя. — Так не ведется судебное заседание! Подходит с места к свидетелю и о чем-то с ним шепчется, это вообще какая-то дичь! Надо брать документ из дела и мне говорить! Если нужно, просите суд показать документы. А то получается: вы — сами по себе, мы — сами по себе. Вы написали на меня бумагу о нарушениях, а сами? Я же не подбегаю к свидетелю.
    Да, за несколько дней до этого гособвинитель высказал в адрес судьи ряд замечаний процедурного характера. Например, что подсудимый «постоянно прерывает свидетелей, допускает высказывания», а судья не всегда делает ему за это замечания. Наконец, Шевелев обвинил Содомовского в том, что тот даже хотел лишить его слова.
    — Я здесь судья, а стало быть, и хозяин положения! И как вести судебное расследование, знаю не хуже других, — отрезал тогда Владимир Содомовский.
    А когда прокурор пригласил в суд в качестве свидетелей группу врачей, сомневаясь в том, что у подсудимого Кислякова настолько больна дочь, чтобы ее отец брал у иностранного партнера в долг деньги на ее лечение за рубежом, судья просто взорвался от возмущения. Хотя врачи знали и говорили следователям, что дочь Александра Сергеевича Кислякова неизлечимо больна, прокурор Шевелев все же потребовал провести экспертизу состояния ее здоровья и вызвал врачей в суд для допроса.
    — Неудобно при отце спрашивать о болезни дочери, — сказал Содомовский, — а не спросишь — прокурор потом на меня снова бумагу напишет…
    — Я хотел спросить у свидетелей, настолько ли это серьезное заболевание, что в Навашине нельзя такую операцию сделать, — пояснил прокурор.
    — Это только родители могут решать, где им лечить дочь! — возмутился Содомовский. — Если бы у меня была больная дочь, я бы ползком добрался до заграницы, где ей могли бы помочь…
    Когда выяснилось, что Кисляков, проконсультировавшись с врачами, все же решил не везти дочь в заграничную клинику и вернул деньги сердобольному иностранцу, из своей клетки подал голос Климентьев:
    — А между тем, ваша честь, его обвинили потом в получении взятки! Все про все знали и все-таки обвинили!.. Хотели до меня добраться, а взяли его. Полгода продержали в СИЗО. В три часа ночи старика, искусанного клопами и комарами, всего в зеленке, выводили на допросы, вымогали показания! Все доказательства получены с нарушениями закона!
    — С вашим темпераментом вы, работая в СИЗО, вообще бы никому там спать не давали, — парировал судья.
    А вот какие любопытные мысли и ассоциации рождались у корреспондента «Нижегородской правды» Николая Симакова в результате его наблюдений за основными участниками процесса из зрительного зала (сразу чувствуется старая школа советской журналистики): «Во время допроса свидетелей Кисляков по обыкновению сидит с самым смиренным видом, вероятно раздумывая над постигшей его бедой. Лишь когда речь заходит о кредите, он обязательно задает два-три вопроса, хорошо продуманных, целенаправленных и четких. И снова затихает, пристально следя за происходящим. Зато Климентьеву буйный дух далеких предков не дает покоя. Бездействие его заметно гнетет, он полон нетерпения и готов в любую минуту ринуться в бой…»
    Журналист Павел Глумин видел Климентьева чуть иначе, но читать его репортерские отчеты о процессе было тоже забавно не только обывателям, но и мне: «Поистине уникально поведение самого знаменитого подсудимого губернии. Климентьев если и сидит спокойно на своей скамеечке, то обязательно с выражением неописуемого страдания на лице, всем своим видом показывая недоумение по поводу предъявленных ему обвинений. В остальное же время Андрей Анатольевич мечется по своей клетке, как игрушечный медвежонок, заведенный ключиком. Смеется, крутит пальцем у виска, страдальчески протягивает руки сквозь прутья клетки. В общем, полный набор приемов профессионального шоумена. Судья Содомовский каждые пять минут взрывается яростной тирадой в адрес Климентьева: «Прекратите здесь процесс нарушать! Кривляется, понимаешь, как некий развлекатель!» Прокурор Нижнего Новгорода Владимир Шевелев, наоборот, на каждом заседании углубленно изучает ворох бумаг, не замечая едких реплик в свой адрес в исполнении подсудимого. Адвокаты Климентьева с пунктами обвинительного заключения борются весьма успешно…»
    Да, вот такая картинка! Как в кино!
    — Меня могут посадить только по сталинскому призыву! — заявил однажды Андрей судье. — Я выиграю суд без всяких проблем, я еще только начинаю сражаться! Я разбил вас по взятке, по кредиту, вы только по приказу обкома может дать мне срок!
    — Какая энергия! — воскликнул тогда Содомовский. — Вам надо укол сделать.
    Но чаще всего Климентьев все-таки набрасывался с критикой на прокурора, напоминая тому при каждом удобном случае, что его самого и его покровителей из Нижегородского кремля (или обкома) ждет тюрьма. Например, по утрам, пока в зале еще не появились судьи, Климентьев на глазах изумленной публики и журналистов мог запросто прокричать прокурору, похлопывая ладонью по скамье подсудимых:
    — Вован, иди сюда, я держу для тебя место!
    А однажды, в пылу полемики, Андрей заявил, что против него строят козни не кто-нибудь, а именно бывшие комсомольцы и коммунисты, в том числе и прокурор Шевелев. После чего прокурор (уже неоднократно получавший взбучки от судьи за самовольные выступления) поднял, как школьник, руку, прося разрешения сделать заявление.
    — Ну, что у тебя? — сморщился Содомовский. — Говори.
    — Уважаемый суд! — поднявшись во весь свой небольшой рост, громко, с дерзким вызовом, произнес Шевелев. — Только что подсудимый Климентьев заявил, будто бы я выполняю указания коммунистов. Это ложь! И вообще, товарищ подсудимый Климентьев, к вашему сведению, я никогда не был членом КПСС!..
    В зале все затихли.
    — Это меня оглушило, — отреагировал Климентьев. — Тогда… это является для вас смягчающим обстоятельством. Я вас зауважал.
    — Ишь ты какой, оказывается! — воскликнул в свою очередь Содомовский. — Беспартийный!.. Ладно, садись, хватит здесь цирк устраивать…
    При этом надо понимать, что сам Владимир Григорьевич Содомовский, заслуженный юрист Российской Федерации, просидевший более 30 лет в кресле судьи, разумеется, членом КПСС был.
    Суд, заседания которого проходили ежедневно, продолжался почти три месяца. И за это время в большом зале Нижегородского областного суда перебывало множество людей — свидетелей, журналистов, зрителей. Были там и мои друзья, и коллеги, приезжавшие из Москвы в Нижний по своим делам и, ради любопытства или чтобы поддержать меня, непременно заходившие в суд.
    Был там и Эдуард Лимонов. Он дважды приезжал в Нижний за этот период, и всякий раз мы с ним виделись и обсуждали ситуацию с Климентьевым. Вечерами мы ходили ужинать в «Виталич» — один из лучших ресторанов русской кухни в Нижнем Новгороде, где я часто встречал и Бориса Немцова. Тогда в ресторанах позволялось курить, и мы с Эдуардом после ужина всякий раз выкуривали по сигаре, стараясь не думать ни о чем плохом. Но ресторан располагался совсем недалеко от областного суда, на Покровке, и не думать о процессе, о Климентьеве и Кислякове у нас не получалось.
    22 февраля 1997 года, в день рождения Лимонова, в клубе Rocco, принадлежавшем Климентьеву, были накрыты столы в честь Эдуарда. Эта идея целиком принадлежала Сергею Климентьеву (младшему брату Андрея), и он же, собственно, все и организовал. Собрались многочисленные гости, и мы все ждали Лимонова, желая сделать ему сюрприз. Но он так и не пришел, хотя я с ним накануне договорился о встрече именно в Rocco. Беда в том, что я не знал адреса той квартиры, где остановился Эдуард (это была квартира кого-то из его однопартийцев), а мобильный телефон то ли у него в тот вечер не работал, то ли его вообще с ним не оказалось. В итоге мы напрасно прождали виновника торжества в сияющем огнями ночном клубе и, грустные, разошлись, пропустив за его здоровье по рюмке водки. В то время как он сам вынужденно сидел в какой-то маленькой квартире, так как хозяева куда-то ушли, не оставив ему ключа, и ел то ли борщ, то ли холодец. Чего только не бывало в жизни героя мировых бестселлеров!..
    Но вернемся в зал Нижегородского областного суда, куда пригласили для допроса очередного свидетеля. Это была высокая, крупная, стройная брюнетка в строгом обтягивающем черном платье чуть выше колен и накинутом на плечи малиновом палантине с вензелями Lois Vuitton. По мере того как она шла по длинному залу от входной двери к свидетельской трибуне, находящиеся в зале зрители постепенно склоняли головы в проход, не в силах оторвать глаз от этого чуда природы, оправленного в тонкую шерсть, шелк и капрон.
    На Содомовского внезапно напал кашель. Он начал задавать ей дежурные вопросы для протокола, а сам смущенно отводил в сторону взгляд.
    — А чего это вы к нам так долго добирались? — спросил он, наконец овладев собой. — Мы вам уже трижды направляли повестки.
    — Вы их направляли в Санкт-Петербург, где я прописана, а я живу в Нижнем. Я позвонила маме, и мама мне сообщила…
    — Мама, значит… Хорошо. А здесь вы где работаете?
    — Я сейчас не работаю. И вот, думаю вернуться назад, в Питер, потому что сейчас здесь работы нет… А раньше работала в казино. Менеджером…
    Она произнесла «что» не мягко, через «ш», как это делают москвичи, а четко, через «ч», как произносят только питерцы. И это прозвучало в ее исполнении очень мило. И слово «менеджер» она произнесла тоже по-своему, сделав ударение на вторую «е», причем и первая и вторая «e» прозвучали у нее не мягко, через «е», а жестко через «э», как произносят иногда слово «секс» гости популярной телепередачи Андрея Малахова «Пусть говорят» из какой-нибудь деревни Кукуево.
    — Как-как? — переспросил Содомовский, встрепенувшись. — Ме-нед-жер?…
    После того как свидетель ответила на вопросы гособвинителя, судья спросил:
    — А почему вы на следствии давали одни показания, а суду — другие? В чем причина?
    — Суд — высшая инстанция! — ответила девушка.
    — Приятно слышать, — улыбнулся Содомовский, бросив взгляд на Шевелева.
    Следующим свидетелем оказался субтильный молодой человек в сером костюме. От волнения он то и дело поправлял спадающие с переносицы очки и был похож на студента-первокурсника. При этом он тоже работал в казино.
    — И кем же вы там работаете? — спросил судья.
    — Я — пит-босс.
    — Пит… пит-босс? — насмешливо переспросил Содомовский. — Это еще что? Ни на босса, ни на этого, как его… питбуля вы не похожи…
    Свидетель объяснил задачи пит-босса в игорном заведении, после чего ответил на вопросы прокурора.
    — А почему вы на следствии говорили совсем другое? — теперь уже вопрос судьи задал свидетелю прокурор Шевелев.
    Свидетель снова поправил спавшие было с потного носа очки и едва слышно произнес:
    — Вы же сами мне это сказали, а потом заставили повторить.
    «Публика наградила молодого человека горячими аплодисментами, а прокурор наверняка был повергнут в отчаяние: он не ожидал подобного выпада и не подготовился к нему», — написала на следующий день одна из местных газет.
    Но главными свидетелями этого громкого судебного процесса были конечно же совсем другие люди — Борис Немцов и Борис Бревнов. Оба высокие, молодые и симпатичные. Оба успешные. Оба с вьющимися волосами. Только Бревнов блондин, а Немцов брюнет.
    В период следствия и суда Борис Бревнов являлся советником губернатора Нижегородской области по экономическим вопросам и председателем правления НБД-банка. Первую должность он занял еще в 1992 году, едва окончив Горьковский технический университет по специальности «инженер-электромеханик».
    Губернатором Нижегородской области в то время был, разумеется, Борис Немцов.
    Одним из негласных условий получения Навашинским кораблестроительным заводом многомиллионного кредита в долларах США было то, что все кредитные государственные средства на постройку новых морских судов должны были пройти именно через счета этого небольшого частного НБД-банка. И Кисляков с Климентьевым тогда подчинились. Но потом Климентьев заупрямился и не стал давать оговоренные «откаты», точнее, попросил их отсрочить. За что и поплатился, оказавшись за решеткой.
    А во время судебного процесса Борис Немцов уже перебрался в Москву, став первым вице-премьером правительства России. Оттуда, из Москвы, он в марте 1997 года и прилетел в Нижний, чтобы выступить в суде в качестве свидетеля. А через месяц перетащил в Москву и своего советника Бревнова, рекомендовав его на должность руководителя РАО «ЕЭС», — видимо, вспомнил, что тот пять лет назад получил диплом инженера-электромеханика.
    К суду Немцов, как мог, подготовился, но не рассчитал своих сил и явно не ожидал, как там может быть нелегко выступать даже первому вице-премьеру страны.
    Он был напряжен с первой минуты, как только вошел в зал, и даже, по свидетельству журналистов, раньше. И все-таки Немцов постарался вначале даже пошутить, выдав домашнюю заготовку:
    — У меня будет одна просьба к суду. Просьба такая: давайте сделаем так, чтобы заседание не превращалось в орган, который управляется из клетки.
    Тут не удержался Андрей и крикнул:
    — Да все наше государство — клетка!
    — Я бы хотел все-таки, чтобы суд был достойным, чтобы судья его вел, понимаете? — продолжил Немцов. — Потому что, к сожалению, я должен вам сказать, что некоторые фрагменты, которые нам показывает телевидение, доказывают, что суд управляется из клетки, и это, конечно, дискредитирует правосудие…
    О чем говорили эти его слова? О том, что за ходом процесса он следил и был явно им недоволен. Безусловно, понял этот прозрачный намек и многоопытный Содомовский. О том, что тогда подумал Владимир Григорьевич и как он вообще относился к Немцову, Бревнову и всей той веселой компании, пришедшей к власти в области в начале 90-х годов, я не знаю. Но об этом может свидетельствовать вынесенный чуть позднее судом приговор. И уж совсем не сомневаюсь (а даже представляю себе в красках), как через год Владимир Содомовский встретил сенсационную новость из Москвы об увольнении Бревнова с позором из РАО «ЕЭС» и обвинении его в злоупотреблении служебным положением, а также в хищении государственных средств в особо крупных размерах.
    Как стало известно, Бревнов зафрахтовал самолет для доставки своей американской жены из США в Россию, и за этот перелет РАО «ЕЭС» заплатило 520 тысяч долларов и 70 миллионов рублей за отдельную доставку ее багажа. А еще на 560 тысяч долларов РАО «ЕЭС» была куплена новоиспеченному руководителю квартира в Москве и за 1 миллиард рублей — дача в Подмосковье. В то же самое время работникам нескольких предприятий отрасли по полгода не выплачивалась заработная плата, а их дети падали в голодные обмороки в школах.
    А в конце августа следующего, 1998 года был отправлен в отставку и сам Немцов.
    Хотя тут же справедливости ради хочу отметить следующее. Судебный процесс Климентьева-Кислякова действительно широко освещался в российской прессе, а местные каналы телевидения практически каждый вечерний выпуск своих новостей начинали словами: «А сейчас новости из зала Нижегородского областного суда». И показывали Климентьева, который делал различные заявления по ходу суда или давал прямо из клетки интервью тележурналистам, называя своего бывшего друга Немцова «кудрявым папуасом» и прочими обидными прозвищами. И все это стало возможным только благодаря… губернатору Нижнего Новгорода Борису Немцову!
    В этом он проявил себя как… нет, не как м…дак, а как истинный демократ, для которого конституционный принцип свободы слова не был пустой декларацией.
    В 1998 году, когда я участвовал в процессе по делу Коняхина, районный суд Ленинска-Кузнецкого в Кемеровской области был оцеплен кольцом омоновцев, не пропускавшим в суд праздных ротозеев и местных журналистов. И всем кузбасским газетам и телеканалам было строго-настрого рекомендовано не заниматься «политической трескотней» и тему суда над мэром Ленинска-Кузнецкого не поднимать. «У нас нет такой темы!» — было сказано журналистам в администрации Кемеровской области. И о процессе Коняхина писали в основном журналисты из соседних регионов и Москвы.
    В Нижнем Новгороде все обстояло иначе.
    О том, что еще говорил в суде Борис Немцов, я могу сказать шестью словами: он оправдывался, обвинял и снова оправдывался: «Вопрос абсолютно не по существу. Я не получал никаких кредитов… Вопрос-то в чем?… Я ответил на этот вопрос, и отвечать… Больше ничего не могу добавить… Извините, у меня к судье просьба большая. Можно мне будут задавать вопросы? А комментировать мое выступление мы будем где-нибудь в коридоре… У меня просьба к суду снять вопрос. Вопроса не было… Вопрос никакого отношения к делу не имеет… Вопрос никакого отношения к делу не имеет!.. Я отвечать на него не буду!.. Я думаю, что обвинение во многом право. И я не хотел об этом рассказывать, но я расскажу. Обвинение очень даже во многом право… Я хочу, чтобы здесь глупостей никаких не было… С этими контрактами… И когда я это увидел, то стало совершенно понятно, что бедный Кисляков… оказался просто под пятой у Климентьева… Заключает абсолютно невыгодный для завода контракт… И тут совершенно понятно, что это не сговор. Это неправильно. Я, кстати, считаю, что это не сговор… Каким-то невероятным образом Климентьев заставил этого многоопытного человека… Заставил его делать вещи, которые разрушают экономику завода… Я знаком с огромным количеством банкиров по всему миру. Нижегородская область известна во всем мире как далеко продвинутый регион… И конечно же у меня есть гигантские связи в финансовом мире… Я считаю, что этот вопрос оскорбительный, я на него отвечать не буду. Мне никогда ничего никто не предлагал! И я никогда ничего нигде не брал… Ни ФСБ, ни прокуратура, ни 6-е Управление по организованной преступности, ни Москва, никто! Администрация области раскопала все эти штучки!.. Я вам могу сказать, господа. Ко мне приходят сотни разных фирм: «Круп— МаК», «Макдоналдс», «Кока-Кола»… Я не помню, как мы обменивались подарками с фирмой «Круп-МаК», но вполне возможно, что это было. Но я вам могу сказать другое. Что даже если и были какие-то подарки, то взамен они точно, в присутствии людей получили другой подарок от меня… Вы знаете, мне жалко Климентьева. Если я сейчас скажу, какие я от него получаю подарки, он просто покраснеет. Давайте мы не будем обсуждать белье и другие подробности. Давайте не будем. Просто жалко! Ну, зачем, зачем вы обижаете человека?… Так, у меня к суду просьба. Я прошу не комментировать мои ответы из клетки, ладно?… Уже и так вся область смеется, всем уже давным-давно все ясно. Уже ребенку ясно, кто сколько взял, почему и зачем. И сейчас начинаются какие-то комментарии из клетки. Зачем они нужны? Они только дискредитирует правосудие!.. У меня просьба будет, небольшая просьба. Первое, я заявляю: это откровенная, наглая ложь! Все, что сейчас говорил человек из клетки, — это наглая ложь!..»
    Отвечая на вопросы подсудимых и защиты, Немцов покрылся обильным потом, чем меня лично немало удивил, и в какой-то момент многим присутствующим показалось, что он вот-вот упадет в обморок (я это говорю абсолютно ответственно, без всякого преувеличения). Через час допроса Немцова было не узнать.
    — Все, сколько у вас еще к нему вопросов? — пытался регулировать допрос Содомовский. — Вы его совсем доконаете. Вы, Борис Ефимович, отвечайте им сами покороче: да-нет… А то они вас заклюют…
    В итоге, прервав меня на полуслове во время очередного вопроса, судья разрешил Немцову покинуть зал:
    — Все, свидетель, идите, идите, свободны…
    И Немцов быстро ушел. Однако из здания областного суда он вышел не сразу. Придя в себя в кабинете председателя суда, он покинул здание через черный ход.
    21 апреля 1997 года судья Владимир Содомовский огласил приговор. По всем тяжким преступлениям Климентьев и Кисляков были оправданы, и Андрей, ставший одной из знаковых фигур России 90-х годов, вышел из клетки на свободу под гром аплодисментов.
    Потом его снова посадили. Но то была уже совсем другая история. И другие действующие лица.

История мэра Коняхина

    Когда я приехал в 1998 году в небольшой шахтерский городок в Сибири Ленинск-Кузнецкий по делу его мэра Геннадия Коняхина, то первое, на кого обратил там внимание, — это на двух очаровательных девочек-школьниц лет семи-восьми, в ярких китайских курточках, с ранцами за плечами, которые весело топали по лужам и, громко разговаривая между собой, ругались отборнейшим матом.
    — А ты знаешь, — спрашивала одна из них, — что мне Юля сказала? Она сказала, что ту куклу с длинными волосами это я у нее спиз… ла. А я ей говорю: «Ты за базар отвечаешь, а?…»
    Вечером, когда я, засидевшись за работой в гостинице, почувствовал, что проголодался, и спустился из номера в ресторан, выяснилось, что тот уже закрыт. Не зная, куда податься, чтобы перекусить, я обратился за советом к стоявшему у входа, вместо швейцара, милиционеру. Тот был в каске, бронежилете и с автоматом наперевес, что меня снова немало удивило — в Москве я уже давно такого не видывал.
    А вот где я снова увидел вооруженного автоматом милиционера в точно таком же облачении, так это в Санкт-Петербурге, в конце 1999 года в ночном клубе «Сенат» на Сенатской площади. Теперь в этом здании заседают судьи Конституционного суда, а тогда «Сенат» был забит проститутками и местными бандитами в «адидасе».
    В Питере в тот раз я оказался благодаря просьбе тамошнего скандального предпринимателя и авторитета Руслана Коляка. На Московском вокзале меня встретила его подруга — высокая невыспавшаяся девица модельной внешности, которая была мгновенно узнана моим соседом по купе — телеведущим Сергеем Шолоховым. И этим она чуть было не испортила мне всю мою игру с ним: на протяжении долгого ночного пути из Москвы в Питер я, стебаясь над Шолоховым, делал вид, что в упор не узнаю его. Я откровенно издевался над Питером и питерцами, над питерскими артистами и музыкантами, не стесняясь в выражениях. А Шолохов, влетевший в спальный вагон «Красной стрелы» натуральной звездой, в итоге достаточно быстро потух и, я бы сказал, сломался: стал вдруг оправдываться, говорить, что он сам живет теперь, дескать, на два города, купив квартиру в Москве…
    Я видел, как он мучается, пытаясь понять, кто же перед ним. Бандит? Вряд ли. Чиновник? Не похоже. Бизнесмен? Может быть, но слишком категоричен. Творческий человек? Но почему тогда не узнает его?…
    Он всю дорогу прикладывался к пол-литровой бутылке с виски, а я демонстративно пил только минеральную. Он пытался заводить разговор на личные темы, но я либо сразу умолкал, либо обходил эти темы стороной. В общем, признаюсь, повеселился я тогда от души.
    И если бы девушка Коляка проговорилась на перроне о том, кого она встречает, то для Шолохова многое бы стало ясным, а мне этого не хотелось. К тому же мне пришлось бы в таком случае признаваться, что я его конечно же узнал, и что у нас с ним масса общих друзей, и я, пардон, пошутил, и все такое прочее. Но как бы тогда он сам выглядел со своими ночными косяками, то есть с открещиванием от родного города и земляков?…
    В общем, я постарался поскорее распрощаться с почти москвичом Шолоховым и поехал на внедорожнике длинноногой модели в РУБОП, куда должны были привезти и Руслана. Через час я уже знал от нее не только как обстоят дела у Коляка, но и когда она с ним познакомилась, где работала, где живет, а также о том, что накануне у нее закончились критические дни…
    Рубоповцы с «улицы разбитых фонарей» и местные коллеги встретили меня настороженно. Но я быстро их успокоил, сказав, что приехал в Питер только ради рифмы: обвиняемый Коляк, адвокат его Беляк. И это было сущей правдой: я не имел никакого желания вести дело Коляка, который донимал меня до этого целый месяц телефонными разговорами, прося совета, а потом сделал все ровно наоборот, почему и оказался за решеткой.
    Но все это будет только через год.

    А в 1998-м вооруженный до зубов милиционер в гостинице Ленинска-Кузнецкого подробно объяснил мне, куда идти по темным улицам этого городка, чтобы купить бутерброды и бутылку воды или пива, но… посоветовал не делать этого.
    — Почему? — удивился я.
    — Убьют, — спокойно ответил страж порядка и сел на стул у двери.
    В общей сложности в Кемерово и в Ленинск-Кузнецкий мне пришлось ездить больше года — пока шло следствие и суд над Коняхиным.
    Параллельно, в Москве, я занимался так называемым делом статистиков, защищая 64-летнего начальника Вычислительного центра Госкомстата России Бориса Саакяна. Там моя задача была более узкая — добиться освобождения его из-под стражи на период следствия и суда. Но об участии потом в самом суде я даже и думать не хотел, так как знал, что такой суд мог состояться еще очень-очень не скоро. Восемьдесят толстенных томов только одной лишь прослушки оперативного дела ФСБ «Скарабеи» (с чего дело статистиков, собственно, и началось) говорили о том, что следствие и суд будут там длиться годами. А планировать свою жизнь на такой длительный срок я не решался. И был прав, потому что за пять лет, пока в Москве следствие и суд занимались скарабеями-статистиками, я успел защитить Лимонова и Аксенова в Саратове, а также провести еще целый ряд крупных дел в разных городах страны. А Борис Саакян, отсидевший полгода в Лефортово, в начале 1999 года, как я ему и обещал, вышел на свободу под подписку о невыезде.

    — Сибирь — козел! — сказал мне как-то раз один дрожащий от холода азербайджанец, жаривший шашлыки в придорожном кафе на заснеженной трассе Ленинск-Кузнецкий — Кемерово. По этой трассе я постоянно мотался туда и обратно, когда прилетал в Сибирь к Коняхину. Коняхин сидел в кемеровском СИЗО, а судили его в родном ему Ленинске-Кузнецком, и там же, в гостинице, проживал я.
    В те времена закон был таков, что если избранного народом мэра города арестовали, то формально он все равно продолжал оставаться таковым вплоть до вынесения обвинительного приговора. Поэтому, даже сидя в тюрьме, Геннадий Коняхин для горожан был мэром, и с этим приходилось считаться абсолютно всем — от следователя до начальника тюрьмы, от начальника местного управления ФСБ до губернатора области.
    То, что происходило с Коняхиным в период 1997–1998 годов, подробно описано в уже упомянутой мною ранее книге «Мэр Коняхин: покушение на систему», в которую вошла и статья Э. Лимонова. Но все это не было чем-то необычным. Это было совершенно типичное для 90-х годов противостояние сильного искреннего человека и всемогущей лицемерной власти — личности и системы, подавляющей эту личность. И тем оно интересно сейчас! К тому же «дело мэра Коняхина» было первым из таких дел в стране. В чем, собственно, и заключалась его уникальность.
    В конце 1997 года «Известия» опубликовали большую статью журналиста Игоря Королькова под названием «Время «быков». Эта статья начиналась с тревожной фразы о том, что «российский криминалитет рвется к власти», а далее рассказывались всякие жуткие истории, замешанные на правде и полуправде, сплетнях и откровенной лжи, главным героем которых был недавно избранный мэр Ленинска-Кузнецкого Геннадий Коняхин.
    Статья попала на глаза президенту Б. Ельцину, в тот период сильно болевшему и практически не покидавшему своей загородной резиденции. А в то утро, когда Ельцину положили на стол «Известия» со статьей Королькова, в приемной на его даче в Завидове уже были собраны многочисленные журналисты, и там же странным образом находился министр внутренних дел Анатолий Куликов. Как рояль в кустах. Те люди из ближайшего окружения больного президента, кто все это организовал, были плохими режиссерами-постановщиками, но отличными царедворцами.
    И находившийся в тот день в столице по служебным делам Геннадий Коняхин вдруг увидел в дневных теленовостях репортаж, в котором разгневанный Борис Ельцин отчитывает своего министра и с рыком заявляет на всю страну: «Мэр-вор должен сидеть в тюрьме!»
    Услышав и увидев все это по телевизору в номере гостиницы «Москва», Коняхин, по его признанию, чуть не заплакал от обиды и несправедливости.
    Шесть месяцев назад тот же Борис Ельцин (которого Коняхин активно поддерживал на президентских выборах 1996 года и фактически обеспечил его победу у себя в городе) прислал ему поздравительную телеграмму по случаю избрания главой администрации Ленинска-Кузнецкого. Шесть месяцев он, Коняхин, работал без сна и отдыха, желая изменить к лучшему жизнь своих земляков, и вдруг такой финал. В том, что это финал, Геннадий уже не сомневался. И вскоре он и в самом деле был задержан сотрудниками московской милиции. В Кемерово мэр Коняхин прилетел уже в наручниках, и там ему предъявили обвинение сразу по нескольким статьям Уголовного кодекса.
    А первым документом его уголовного дела был некий меморандум, подписанный самим начальником УФСБ по Кемеровской области генерал-майором В. Пачгиным и адресованный прокурору области. Главный чекист Кузбасса, вместо того чтобы ловить диверсантов и шпионов, перечислял все преступления, которые, по его мнению (основанному на анализе известинской статьи), совершил мэр Коняхин. Среди них были и тяжкие.
    И прокуратура потом именно эти статьи и предъявила Коняхину в качестве обвинения. Каким знатоком уголовного права и криминалистики оказался чекист!.. Правда, затем, спустя год, суд по всем этим статьям оправдал Коняхина и выпустил на свободу, признав его виновным лишь в самом незначительном из преступлений — в незаконном предпринимательстве (за которое любого обвиняемого никогда бы не подвергли и аресту).
    Могло показаться, что мэр Коняхин выиграл. Но нет, это не так. На самом деле выиграл я — его адвокат, выиграли вместе со мной другие его защитники, но он сам все равно проиграл. Ведь Геннадий Коняхин оказался судимым, получил условный срок, а значит, в итоге все равно лишился своего поста руководителя администрации города. Чего и добивались те, кто заказал статью против него в «Известиях», кто организовал доставку этой грязной заказухи на стол президенту и озвучивание больным Ельциным того, что он озвучил. Не зря же через два года, перед своим уходом в отставку, Ельцин просил извинения у народа, — знал, понимал Борис Николаевич, что много наделал глупостей и сотворил зла…
    Но что такого совершил мэр небольшого шахтерского городка Коняхин, чтобы о нем заговорил на всю страну президент? Чем он мог так возбудить против себя столь влиятельных особ, которые способны были даже использовать «втемную» (хочется в это верить) самого президента?
    Всему причиной — уголь. Да, тот самый уголь, который добывался на шахтах Ленинска-Кузнецкого в огромных количествах и отправлялся по всей стране и за рубеж.
    В те годы накопления первоначального капитала многих теперешних олигархов уголь играл в их бизнесе немаловажную роль. Такую же, как нефть, газ, алюминий и другие природные ресурсы. И все хотели нажиться за счет труда шахтеров. Причем «ленинский» уголь является лучшим по своим свойствам. И на один эшелон такого угля в те годы было до 80 посредников! А в результате из-за столь длинной цепочки платежей (или, чаще, неплатежей) шахтеры вовремя не получали своих денег, а шахты приходили в упадок. Их банкротили и скупали. Налоги от продажи угля не поступали в городской бюджет, а значит, не было средств у города содержать больницы, школы, детские сады, ремонтировать жилой фонд, не хватало средств на выплату зарплаты бюджетникам, включая милицию, увеличивалась безработица, росла преступность, падала рождаемость и повышалась смертность.
    И вот Коняхин, став мэром, захотел исправить положение и наступил на хвост змее, которая оказалась драконом с несколькими головами.
    С угольными посредниками были завязаны не только криминальные авторитеты или просто мелкие жулики и бандиты, но и руководители шахт, городские и областные чиновники, чиновники министерств и ведомств в Москве (ответственных за добычу, транспортировку и экспорт угля), причем чиновники самого высокого уровня! А еще — местные и областные сотрудники правоохранительных органов («оборотни в погонах»), которые наравне с бандитами «крышевали» часть шахт и посреднических фирм.
    Справиться с таким драконом или с таким клубком змей Коняхину оказалось не под силу, а его угроза предать огласке то, что происходило вокруг, объединила против него всех. Они набросились на Коняхина со всех сторон, они мешали ему работать, двигаться вперед, они организовывали против него различные провокации, заказывали газетные статьи, припоминая ему «грехи молодости», делали все, чтобы поссорить его с губернатором области Аманом Тулеевым и с министрами в Москве. И даже местный криминальный авторитет Жидилев, по прозвищу Жид (разъезжавший по городу и области с автоматом АК-47 на заднем сиденье своего «мерседеса» и слывший полным беспредельщиком), оказался положительным героем их заказных публикаций. А в то же время Коняхин (еще до своего мэрства отказавшийся платить Жиду дань) был облит грязью, превращен в «преступника», «вора» и чуть ли не убийцу, закатывавшего в бетон людей!..
    На кону стояли огромные деньги. И чтобы их не потерять, эти господа готовы были заплатить сколько угодно журналистам, чиновникам, политикам и силовикам, лишь бы только убрать Коняхина.
    И заплатили. И убрали.
    Однако 5 февраля 1998 года в администрации города Ленинска-Кузнецкого появилось распоряжение мэра Коняхина, который к тому времени уже пятый месяц находился под стражей в СИЗО. В распоряжении говорилось следующее:
    «… Город управляется лицами, не имеющими на то законного права. Прокуратурой города не опротестовано ни одного распоряжения, ни одного решения городского собрания, принятого в мое отсутствие и не подписанного мной… Власти всех уровней нарушают «Закон о местном самоуправлении Кемеровской области», тем самым попираются основные принципы Конституции и подрываются основы государственного управления. Такое дальше продолжаться не может…»
    Учитывая все это, мэр Коняхин решил возложить руководство городом вновь на себя и обязал своих заместителей «выполнять обязанности по ранее принятому распределению», а все распоряжения, принятые в его отсутствие администрацией города и городским собранием, представить ему на подпись либо для ознакомления. Кроме того, Коняхин распорядился впредь все вопросы, связанные с финансированием, решать только после письменного с ним согласования, данное распоряжение опубликовать в средствах массовой информации, а его копию направить прокурору города…
    Эффект от появления в администрации города этого документа был подобен взрыву!
    Оспорить его ни прокуратура, ни кто-либо еще просто не могли. И тогда чекисты, милиционеры и прокуроры стали искать виновных в выносе этого документа из тюрьмы. Проводились бесконечные служебные проверки, опрашивали Коняхина, его сокамерников, работников СИЗО. В итоге определили сделать «стрелочником» во всей этой истории меня и только тогда успокоились. А я и не отрицал, что не только принимал участие в создании данного документа, но и являлся автором самой этой идеи. Более того, мне не было необходимости делать что-либо тайно, так как Коняхин официально (через администрацию СИЗО) направил рукописный текст распоряжения в мэрию, а его копию сам приказал вручить прокурору города.
    Для чего все это было мною сделано? Не только для того, чтобы привлечь к мэру Коняхину дополнительное внимание (внимания со стороны общественности и СМИ к нему самому и его делу было предостаточно), но чтобы обезопасить самого Коняхина от все более усиливающегося на него давления со стороны следствия и фээсбэшников.
    А те, постоянно запугивая Геннадия, высказывая угрозы в адрес его супруги или обещая ему «небольшой» срок лишения свободы, пытались добиться от него добровольного сложения полномочий мэра.
    — Не делай этого, — со своей стороны уговаривал я его, — в противном случае от тебя отвернутся твои избиратели, которые любят и поддерживают тебя. К тебе потеряют интерес и журналисты. А сам ты окажешься в камере для обычных зэков, где совсем иные условия и порядки. И постарайся не демонстрировать публично свою любовь к жене и сыну, не показывать никому своих личных переживаний, не раскрывай чувств, не признавайся, что ты тоскуешь, что тебе плохо без них, и даже того, что ты, к примеру, захворал. Все твои признания, твою тоску и болезни следствие будет использовать против тебя — создаст тебе еще более невыносимые условия: лишит тебя свиданий, переписки, передач, медикаментов…
    На моей стороне всегда была Ирина Коняхина, миловидная, хрупкая с виду, но мужественная, волевая женщина, которая сделала все возможное для его освобождения, — все, что могла сделать жена и друг.
    И Коняхин все выдержал.
    Все, что я ему советовал, он исполнял безупречно. Позднее, уже в суде, Геннадий просто выучил наизусть свои будущие показания, которые я ему написал. Написал с учетом показаний свидетелей. А это минимум десять страниц печатного текста! Тем самым Коняхин не позволил гособвинителям сбить себя с толку во время допроса.
    Но до суда, за период длительного следствия, нам пришлось пережить еще много неприятностей и создать в ответ кучу неприятностей для следователей, прокуроров и местных чекистов.
    Например, спустя некоторое время после издания скандального распоряжения мэра пришлось устроить еще одно шоу прямо у дверей кемеровской тюрьмы — в качестве ответной меры против «наездов» на Коняхина и на меня за это его распоряжение.
    В одно прекрасное утро, солнечное и морозное, к СИЗО № 1 города Кемерово подъехали заведующая горфинотделом и один из заместителей мэра Ленинска-Кузнецкого с кипами бумаг в руках. Их сопровождала группа журналистов. Служащие мэрии стали требовать свидания с Коняхиным.
    — Он должен подписать документы!.. Это крайне важно!.. Финансовые отчеты обязан проверить сам мэр!.. Без подписи мэра мы не имеем права выдавать зарплату людям!.. — наперебой объясняли они работникам СИЗО. У тех от всего этого (да еще под объективами видеокамер) глаза полезли на лоб.
    Сотрудников СИЗО охватила паника, ведь с подобной ситуацией они никогда ранее не сталкивались.
    Шоу продолжалось всего несколько минут, но этого вполне хватило, чтобы о «действующем мэре Коняхине» вновь заговорили все кругом, а чекисты, поняв, что их снова обыграли, хотя бы на время оставили нас в покое.
    Год спустя мне передали слова заместителя начальника УФСБ по Кемеровской области: «В тот период Беляк все время нас опережал на один шаг. Мы вот-вот готовы были вывести его из дела, но он прилетал в Кемерово и всякий раз что-нибудь здесь устраивал совершенно новое, отчего нам приходилось отказываться от своих планов…» Согласитесь, такая оценка работы адвоката чего-то да стоит!
    Но я и сам в деле Коняхина открыл для себя нечто новое — то, с чем раньше никогда не сталкивался.
    Вначале Коняхин, можно сказать, совершенно случайно (от своего сокамерника — бывшего офицера правоохранительных органов) узнал, что один из его местных защитников — платный информатор, попавшийся когда-то с наркотиками. Потом, уже в ходе судебного процесса, выяснилось (городок-то маленький, все друг о друге почти все знают), что к другому его кемеровскому адвокату приезжали люди от Жида и предложили продолжить защищать Коняхина, но «без особой прыти» — чтобы тот сел, и желательно надолго. И адвокат якобы согласился на такое предложение, подкрепленное денежными знаками.
    Узнав про это, я, если честно, не поверил ни единому слову наших информаторов. Но потом пришла новость с другой стороны — из самого суда: этот адвокат, оказывается, приходил к судье и просил его перенести слушание дела с октября на… вторую половину января следующего года. Мотивируя это все тем, что скоро, в ноябре, начнутся ноябрьские праздники, потом — Новый год и Рождество. А дело, дескать, большое и сложное, «длительные перерывы нежелательны»…
    При этом его подзащитный находился, как известно, не под домашним арестом или под подпиской о невыезде, а сидел в многоместной камере Кемеровской тюрьмы. И с ним этот адвокат такую перспективу рассмотрения дела даже не обсуждал.
    — Ну что, теперь убедился? — спросил меня Коняхин.
    И все равно мне не хотелось верить, что мой коллега работает против нас.
    — Вы подготовили текст показаний Коняхина по вашим эпизодам? — спросил я его, когда мы в очередной раз оказались вместе в СИЗО. Адвокат, при распределении обязанностей между нами, взял себе лишь два эпизода из общего списка обвинений, мотивируя это плохим самочувствием и загруженностью по другим делам.
    — Нет, ну а какие проблемы? — беззаботно улыбаясь, ответил он. — Давайте сейчас вместе и напишем.
    — Но ему же выступать послезавтра! — едва сдержался я. — А текста еще нет. К тому же сейчас мы хотели с Геннадием обсудить ту часть, что готовил я…
    — Да ладно, чего вы? Все равно по этим эпизодам будет обвинительный приговор…
    Коняхин молчал, но я видел, что он тоже на грани срыва.
    Я его обнял, однако говорить ничего не стал. Теперь я вдруг начал опасаться утечки информации.
    — Раз так, — произнес я, — то занимайтесь, чем хотите. А я поеду в Ленинск, отдохну. Текст по остальным эпизодам у тебя, Гена, есть, читай.
    И уехал.
    Почти 100 километров пути по трассе были преодолены с рекордной скоростью. В Ленинске я тут же засел за написание показаний Коняхина по тем эпизодам, которые ранее были доверены местному адвокату. Закончив работу поздно ночью, утром, чуть свет, я уже мчался обратно в Кемерово. И какая же радость была на лице Коняхина, когда он увидел меня с распечатанным на нескольких листах текстом!..
    — А я уж подумал, что все, мне конец, — сказал он, похлопывая меня по спине. — Ты так внезапно уехал…
    — Я торопился, чтобы успеть написать. Теперь у тебя есть целый день, чтобы все это спокойно переварить и запомнить. Прокуроры начнут задавать вопросы, а ты снова повторяй то, что уже сказал…
    А пока был суд да дело, прокуроры проводили одну проверку за другой на предприятиях Коняхина — в его магазинах и на рынке.
    — Готовьтесь к новым судам, — предупреждали они Коняхина, но в этих предупреждениях звучала явная угроза.
    — Вот, — часто жаловался мне Геннадий, — теперь они прицепились к моему рынку. Может, я зря назвал его «Коняхинский»? Лучше б я ту надпись не делал…
    — Не зря, — успокаивал я его. — Это хорошо, что ты назвал рынок именно так, и надпись сделал тоже правильно. Пройдут годы, и кто знает, что от нас останется. А вот тебя еще долго люди будут помнить, как помнят в Москве купца Елисеева, приходя в его магазины…
    И все-таки попытки кемеровских прокуроров отобрать у Коняхина его крытый рынок (огромное здание, первый этаж которого занимали мясные и продуктовые ряды, а на втором располагались магазины промтоваров и одежды, кафе и парикмахерская, ювелирный салон и ремонтные мастерские) никак не прекращались. Отчего я был вынужден попросить Владимира Жириновского устроить мне встречу с генеральным прокурором Юрием Скуратовым.
    И такая встреча состоялась.
    Скуратов принял нас у себя в кабинете на Большой Дмитровке. После обмена дежурными любезностями Владимир Вольфович рассказал о причине нашего визита и, представив меня, попросил, чтобы я изложил суть проблемы более подробно. Скуратов тут же вызвал своего заместителя Михаила Катышева.
    Я кратко изложил ситуацию с коняхинским рынком. И когда рассказал, что Коняхин изначально приобрел «брежневский» долгострой (загаженный участок земли с четырьмя полуразрушенными стенами недостроенного дома быта), а уже потом, на собственные деньги, на его месте воздвиг огромный торгово-рыночный комплекс, Катышев попытался возразить. Он начал было говорить, что Коняхин такой-сякой разэтакий, что тюрьма по нему плачет и все такое прочее. В общем, я понял, что Михаил Борисович, как и обычный обыватель, пребывает в плену той самой лжи, что была распространена о Коняхине газетчиками.
    Скуратов внимательно слушал наш с Катышевым диалог и старался не вмешиваться. Вольфович тоже.
    — Ну о чем мы сейчас спорим? — сказал я под конец. — Давайте дождемся окончания суда. И если будет доказано, что Коняхин — вор, то тогда пусть ваши прокуроры и обращаются в гражданские и арбитражные суды. Но я прошу вас только об одном: остановите их сейчас. Не надо сейчас заниматься раскулачиванием. Или они хотят, чтобы люди в зипунах и с обрезами ушли в тайгу?…
    Скуратов и Катышев дали соответствующие команды в Кемерово, и от Коняхина местные прокуроры на время отстали.

    А в 1999 году я, неожиданно для себя, попал на празднование 50-летия Михаила Борисовича. Все это происходило прямо в его служебном кабинете, где собрались в основном коллеги и друзья юбиляра. И так получилось, что среди гостей я оказался единственным адвокатом. Как раз в тот момент между Михаилом Катышевым и Борисом Березовским в прессе разгорелся конфликт, который грозил перерасти в судебную тяжбу. И вот, выступая с тостом в честь юбиляра, я позволил себе пошутить:
    — А назначьте меня генеральным адвокатом при генеральном прокуроре, и я вас защищу от нападок Березовского.
    Все присутствующие встретили мое предложение веселым смехом. А зря. В любой шутке есть доля истины. В том же году, 6 апреля, Михаил Борисович подписал постановление об аресте трех олигархов — А. Смоленского, Б. Березовского и Н. Глушкова. 5 мая, приказом и. о. генерального прокурора Ю. Чайки, он был отстранен от ведения всех громких уголовных дел, а 7 июня следующего года освобожден от должности заместителя генерального прокурора.

    — Я делал все, чтобы людяѣм и детяѣм жилось в нашем городе хорошо, — заявил Коняхин в своем последнем слове.
    И я видел по лицам многочисленных зрителей в зале, что все они об этом знают, что это так и есть на самом деле. И когда я, обращаясь к судьям, спросил, хотят ли они, чтобы судьба их мэра, которого они помнят еще мальчишкой, решалась, в случае их ошибки, в Кемерове или в далекой Москве, один из них не удержался и отрицательно качнул головой.
    На свободу Геннадий Коняхин вышел прямо в зале суда. И этому не помешала даже показанная в дни прений в программе «Человек и закон» очередная заказная фальшивка Пиманова. Судьи районного суда в далеком Ленинске-Кузнецком не смогли воспрепятствовать появлению ее в эфире. Они просто на нее наплевали.

Вы ходили когда-нибудь в тюрьму?

    «Давно ли вы были в больнице? Давно ли вы навещали там своих знакомых, друзей или родственников? Больной человек нуждается в поддержке и помощи. Не отказывайте ему в этом. Ведь в данный момент в нем — сам Бог…
    А ходили ли вы в тюрьму? Давно ли вы туда носили передачи или приходили к кому-нибудь на свидание? А ведь часто наказание бывает чрезмерным или вообще человек страдает без вины. Сходите в тюрьму, там много таких людей. Они ждут вас. И, как знать, быть может, от вас этого ждет и сам Бог…»
    Нет, это не проповедь Лимонова в Фейсбуке.
    С такими словами осенью 2009 года обратился к прихожанам церкви Николая Чудотворца в подмосковном селе Малышево ее настоятель отец Анатолий.
    Это был невысокий, старенький батюшка в круглых проволочных очках, а церковь его, стоящая посреди могильных холмиков, крестов да одноэтажных домов окраины современного Раменского района, — обычный сельский приход.
    Более двадцати лет назад отец Анатолий прославился тем, что не пустил в эту церковь президента СССР Михаила Горбачева. Горбачев, проезжавший тогда по подмосковным районам, якобы поинтересовался у местных руководителей о наличии каких-либо достопримечательностей. И ему рассказали о деревянной, в псевдорусском стиле, церквушке Николая Чудотворца, стоящей поблизости, в Малышеве, вот уже сотню лет.
    Горбачев заинтересовался, хотя ничего особенного в этой церкви не было, кроме ее настоятеля. Когда-то отец Анатолий окончил Духовную академию, был лично знаком с патриархом Алексием Вторым, который неоднократно предлагал ему высокие должности в академии и в патриархии, но тот неизменно отказывался, видя свое предназначение в другом.
    — Я — простой сельский батюшка, — говорил отец Анатолий. — Это и есть мой удел.
    Но кроме обширных знаний и житейской мудрости, отец Анатолий обладал еще проницательностью и способностью воздействовать на людей силой своего пастырского слова. Он был наделен безусловным талантом проповедника, но не будь священником, из него наверняка получился бы прекрасный педагог, тонкий психолог или блистательный адвокат. И вот это знали многие, в том числе и руководители района. Они знали, что на воскресные проповеди отца Анатолия в его маленькую церковь съезжаются люди со всех ближайших районов и даже из Москвы.
    Но Горбачеву об этом, видимо, никто не рассказал. И тот столкнулся с человеком, который обладал не только большими, чем он, знаниями, но и более сильным характером.
    Это было время перестройки, ускорения, гласности, крушения советских идеалов, развала и разрушения всего и вся. И Генеральный секретарь ЦК КПСС, Президент СССР М. С. Горбачев решил посетить церковь, тем более что это было ему по пути. Но когда он в сопровождении эскорта из областных чиновников и кремлевских журналистов подъехал к храму, тот оказался закрыт. Охрана президента бросилась искать священника, и нашли его рядом — на церковном кладбище, где батюшка с лопатой в руках поправлял могилки. Потом из машины вышел и сам Горбачев.
    — Я — президент страны, — представился Михаил Сергеевич.
    — Я вас узнал, — ответил батюшка.
    Уж и не знаю, что за разговор состоялся между ними (все, кого я потом расспрашивал об этом, передавали его по-разному), но двери храма так и не были открыты перед влиятельным посетителем и его свитой. Об этом случае будто бы даже писала пресса, и все полагали, что ничем хорошим такое упрямство для священника не закончится. Но все обошлось.
    В этой церкви, расположенной вблизи еще двух подмосковных районов — Воскресенского и Коломенского, я оказался, можно сказать, случайно (хотя, как показывает жизнь, ничего случайного в ней не происходит). Один мой подзащитный так много рассказывал мне об этом удивительном батюшке, что я (человек невоцерковленный) заинтересовался и поехал посмотреть на него своими глазами.
    Слова его проповеди и в самом деле цепляли за живое. Я оглянулся кругом и увидел сотни сосредоточенно слушающих его людей самого разного возраста и неожиданно понял, нет, ощутил, что это и есть тот самый русский народ, о котором мы часто говорим, но еще чаще которого попросту не замечаем или того хуже — над которым смеемся. И мне неодолимо захотелось быть его частью. Потому что до этого момента, признаюсь, я никогда не воспринимал себя частью чего-либо. Да о таких вещах люди обычно и не думают. Но именно там, в деревянной церкви, согретой холодным осенним утром дыханием людей, среди икон, горящих свечей и лампад, я вдруг понял, что такое единство точно существует.
    А тот, кто мне рассказал о Святониколинской церкви и ее настоятеле, сидел в Матросской Тишине и ждал окончания следствия по своему делу. Им был поэт Андрей Жданов.
Кто сказал бы, не поверил,
Не приснилось бы во сне,
Защемило сердце дверью
Мне в Матросской Тишине.
Слышу странные приказы:
«Руки за спину! К стене!»
Не доходит как-то сразу,
Неужели это мне?!
Эй, постойте! Так нечестно!
Я ж не жулик, не бандит!
Никому не интересно,
Много разных тут сидит…
[1]

    Поэт Андрей Жданов и в самом деле не был ни жуликом, ни бандитом. Он был геофизиком, начальником геологической партии, заведующим научной лабораторией, преподавал студентам логику и историю религий, строил церковь, а еще — 12 лет возглавлял администрацию подмосковного поселка Белоозерский в Воскресенском районе, где среди лесов и дивных озер проживают рабочие и служащие нескольких оборонных предприятий. За что, собственно, и поплатился свободой. И все-таки для меня он — поэт. В первую очередь — поэт, а уже потом — мэр Белоозерского и все остальное.
    Если вы думаете, что со времен Коняхина отношение властей к толковым, деятельным и популярным в народе руководителям у нас изменилось, то вы ошибаетесь. Особенно что касается популярных! Таких людей российские власти традиционно боятся и потому не выносят, заменяя, по возможности, на менее одаренных, но более покладистых. Странно, но те, кто находится у нас на самом верху, считают, что эффективно руководить жизнью области, города и уж тем более какого-нибудь городского поселка может любой человек. Впрочем, они, наверное, судят по своему опыту, который им подсказывает, что любой человек может управлять и государством, о чем когда-то говорил и Ленин. Но я думаю, Ленин говорил все это шутки ради, для красного словца. Он вообще был большой шутник, этот вождь мирового пролетариата! Но его последователи воспринимали все чересчур уж серьезно, и что из этого вышло — мы теперь хорошо знаем.
    А Андрей Александрович Жданов, полный тезка и однофамилец знаменитого члена Политбюро ЦК ВКП(б), был действительно уважаем и искренне любим своими земляками. Но самое удивительное, что отличало его и от упомянутых выше Климентьева и Коняхина, и уж тем более от московского мэра Лужкова, так это то, что он не растерял ни уважения, ни народной любви не только после отстранения от должности, но даже и после осуждения судом!
    Массовые демонстрации в его поддержку до суда и после, награждение осужденного мэра почетным знаком «За заслуги перед поселком Белоозерский», принятие его в Союз писателей России и т. д. и т. п.
    Может возникнуть вопрос: почему я решил написать о человеке, который не был известен широкой публике? Во-первых, потому, что таких талантливых и честных людей с драматической судьбой было и есть в России очень много. И хоть об одном из них рассказать-то надо. Во-вторых, тот способ, каким власть разделалась со Ждановым, был вполне распространенным. Благодаря ему крупные чиновники и связанные с ними предприниматели (которых «крышевали» иногда жулики и бандиты, а иногда — менты и чекисты) устраняли неугодных руководителей на местах и мгновенно создавали свои многомиллионные состояния. Создавали, что называется, на пустом месте — за счет приватизации и последующей продажи государственных предприятий, производственных, административных и торговых зданий, природных ресурсов и самой земли.
    В 2008 году, на беду 20 тысяч белоозерцев, на их леса, поля и озера, расположенные недалеко от Москвы, положил глаз один московский авторитетный предприниматель, некто Дмитрий Барановский — «правозащитник», «летчик-истребитель», «снайпер-десантник», «герой-афганец» и прочее, прочее, прочее, по прозвищу Беленький. Спустя четыре года он будет признан судом еще и вымогателем, и лжедоносителем, получив за все это 12 лет лагерей строгого режима. Но пока «летчик-истребитель» еще свободно летал на своем авто по Москве и Подмосковью, несколько его фирм, оформленных на близких ему людей, при поддержке «кураторов» из ФСБ, а также знакомых из МВД и Генеральной прокуратуры, спокойненько занимались рейдерскими захватами, незаконной скупкой и перепродажей дорогой подмосковной земли, угрозами, шантажом, вымогательством, ложными доносами, фабрикацией уголовных дел в отношении несговорчивых конкурентов, бывших партнеров или чиновников.
    Ничего нет удивительного и в том, что он находил поддержку у многих людей, наделенных властью. Да, приходится грустно повторять: человек слаб. А искушений много. И уж совсем неудивительно, что «герою-афганцу» в заполучении по дешевке белоозерских земель помогал сам глава Воскресенского района Юрий Слепцов — участник афганской войны, бывший полковник, бывший президент хоккейного клуба «Химик», бывший соратник губернатора Московской области генерала Б. Громова, бывший член партии «Единая Россия»… Бывший — потому что летом 2010 года, через год после описываемых событий, он будет пойман с поличным при получении взятки и посажен в Лефортово. Впрочем, Слепцов и там не станет терять времени понапрасну и, будучи по природе человеком сильным, а также членом общественной организации «Боевое братство», так закошмарит одного своего сокамерника-кавказца, что тот напишет признательные показания. Испуганный кавказец, правда, при первом же появлении в суде от своих показаний откажется, но «активная помощь правоохранительным органам» и «твердая гражданская позиция» мэра-коррупционера не останутся незамеченными, и через два года суд приговорит его… к штрафу.
    И вот в 2008 году, заручившись поддержкой этого человека, его молодой «однополчанин» Беленький начал операцию по скупке и перепродаже земельных паев искусственно обанкроченных совхозов Воскресенского района. А когда этому стал мешать глава поселка Белоозерский Андрей Жданов, не только воспевавший родную землю в своих лирических стихах, но к тому же еще и выступавший с резкой критикой мэра Слепцова, последний помог «снайперу-десантнику» убрать назойливого оппонента, упрятав его за тюремную решетку — подальше от белоозерских полей.
Кто как может здесь время проводит,
Я учусь (в чем отстал на свободе).
Не курю, не «торчу», не «шныряю» —
Свой словарный запас расширяю.
Перед сном, покрестясь на иконку,
Не в кровать я ложусь, а на «шконку»,
А с утра нет мне долюшки краше,
Чем всех раньше успеть на «парашу».
Иль «дальняк», это суть не меняет,
Все равно оно тем же воняет.
Не такая уж головоломка:
Суп — «баланда», а миска — «шелемка»,
Обыск — «шмон», ну а карцер здесь кличут
Романтическим именем — «кича».
С допотопных времен так ведется:
Главный опер здесь «кумом» зовется,
И, знать, чувствуя дома утрату,
Называют все камеру «хатой».
Ну а дверь, догадаетесь сами,
Называется здесь «тормозами».
В каждой «хате» есть вождь настоящий,
Называется просто — «смотрящий».
Но дерзить со «смотрящим» не стоит,
Он любого «нагнет» и «построит».
Все ошибки в словах иль делами
Называются здесь «косяками».
За «косяк» вам по первости скажут,
А потом и примерно накажут.
А из «хаты» своей «ломанешься»,
Навсегда «ломовым» прозовешься.
И поскачет «объява» по «хатам»,
Нет преграды тюремным почтамтам.
Между окон с великой сноровкой
Потайные продеты веревки.
По веревкам мешочки гоняют,
Их красиво прозвали «конями».
В этой почте премудростей много,
А зовется все просто — «дорога».
От ментовской спасаясь погони,
По «дороге» проносятся «кони».
«А-у-е!» — значит «хата» на связи,
Крик: «Пойдем!» — «конь» в окошко вылазит,
И помчался к окошку другому,
Как доскачет, сигналят: «Груз дома!»
Вот про эти про все заморочки
Я хотел вам черкнуть эти строчки.
Может, вышло чуть-чуть «некузяво»,
Но зато не письмо, а «малява».

    Скупка земельных паев проходила организованно и осуществлялась на подставных лиц из числа самих же пайщиков. Затем производилось изменение разрешенного вида использования этих земель, после чего участки перепродавались приблизительно в пятьсот раз дороже. Это — общая схема.
    В итоге по этой схеме на территории Белоозерского были мгновенно скуплены все свободные земли. А в качестве подставного лица использовалась местная пенсионерка — бабушка божий одуванчик, проработавшая всю жизнь в совхозе простой рабочей. Обычно у нее не хватало пенсии на нормальное житье-бытье, а тут вдруг якобы какой-то таинственный «тимуровец» (с распространенной кавказской фамилией) одолжил ей сотню тысяч долларов. И старушка в одночасье стала миллионершей, прячась от любопытных земляков и журналистов за спинами вооруженной автоматами охраны.
    А потом в Белоозерском, под раскаты осеннего грома, вдруг объявился сильно облысевший молодой человек в хорошем костюме и с деликатными манерами, который сообщил возмущенному откровенным жульничеством с землей Андрею Жданову, что является одним из руководителей московской фирмы с ничего не говорящим названием, «представляющей интересы собственницы 3000 гектаров близлежащей земли».
    — Моя фамилия Грабовский, — ласково улыбаясь, сказал молодой человек и скромно присел на краешек стула в кабинете Жданова. — Я слышал, что у вас есть какие-то претензии к нашему плану застройки и продажи этих земель. И мы готовы учесть все ваши замечания…
    А замечания Жданова сводились к следующему.
    Перевод тысяч гектаров земли под жилую застройку означал увеличение населения поселка более чем в два раза. Все это требовало существенного изменения инфраструктуры, строительства детских садов и школ, создания новых рабочих мест. Но эти вопросы «представителями собственницы» даже не поднимались и, что было особенно странным, совершенно не волновали руководителя района Слепцова, который уже чуть было не издал распоряжение о переводе земель под жилую застройку, да неожиданно вмешался Жданов и все нарушил. Он настаивал на разработке генерального плана поселка. И только после этого, по его мнению, можно было разрешать там новое жилищное строительство. А генплан — это и деньги (которых у администрации поселка не было), и время.
    — Но у нас нет времени, — пожаловался Грабовский. — А с генпланом мы готовы вам помочь. И готовы помогать поселку в его благоустройстве…
    Встретив понимание со стороны визитера, Жданов связался с проектным институтом. А через несколько дней Грабовский самолично привез ему 300 тысяч рублей на благоустройство поселка. И Жданов (о боги!) не взял эти деньги себе. Он тут же дал поручение одному из своих замов официально принять их в качестве благотворительной помощи и направить на ремонт какой-то пешеходной дорожки и асфальтирование детской хоккейной площадки. Что и было сделано.
    В те же годы в Москве мэр Лужков действовал точно так же, но еще более жестко и прямолинейно: он просто заставлял всех крупных бизнесменов и их фирмы помогать городу. И те, по первому звонку, покорно свозили или перечисляли деньги на установку какого-нибудь очередного памятника либо на что-то другое, на что в городском бюджете не было предусмотрено средств. И никаких уголовных дел! А Жданову, помимо всего прочего, припомнили потом и те 300 тысяч.
    — Я чувствовал, что меня хотят подставить, — позднее признался он мне, — но самоуверенно посчитал, что смогу их перехитрить. Но можно ли перехитрить дьявола?…
    Между тем московские проектировщики изготовили эскизы застройки первой части новых земель, и сотрудничество в этой работе Грабовского, а также его помощь в благоустройстве поселка в конце концов убедили Жданова в добросовестности намерений «благотворителя». Поэт Жданов забыл о предупреждении Лаокоона из поэмы Вергилия: «Бойтесь данайцев, дары приносящих!» — и снял свои возражения относительно застройки первой части бывших совхозных земель. В тот же день глава района Слепцов издал соответствующее постановление, и «данаец» Грабовский получил желаемый результат.
    Сразу после этого он утратил всякий интерес к генплану и стал уклоняться от дальнейших встреч со Ждановым.
    Однако в этот же период произошло еще одно значимое событие в жизни моего героя — он принял участие в выборах главы района, выступив с резкой критикой коррупционной деятельности Слепцова. И за день до этих выборов началась прослушка телефона Жданова! Но самое примечательное то, что она началась за полтора месяца до подачи в милицию заявления от «потерпевшего» Грабовского!..
    А вот чтобы с таким заявлением в милицию обратиться, Грабовский неожиданно активизировался, предложив Жданову провести переговоры «для окончательного решения вопроса по генплану».
    И такие переговоры состоялись. Они прошли в служебном кабинете Жданова под припрятанный диктофон Грабовского и попытки последнего спровоцировать белоозерского мэра на какое-нибудь неосторожное высказывание.
    Сам Грабовский и приехавшая с ним «юрист фирмы» И. Цилюрик, оказавшаяся на деле адвокатом, стали предлагать Жданову взять деньги наличными, а уже потом рассчитаться ими с проектировщиками.
    Мне, признаюсь, не хотелось называть фамилию этой молодой дамы, начинавшей когда-то свою карьеру в милиции, но в итоге вместо выполнения благородной функции защитника скатившейся, по существу, к роли провокатора. Но, во-первых, страна должна знать своих «героев», а во-вторых, может быть, эти записки хоть как-то повлияют на других моих коллег и удержат их от подобного.
    Жданов же на переговорах твердо стоял на своем: вы — инвесторы, поэтому платите сами.
    — Нам это некомфортно, лучше кэш, — жалобно ныла Цилюрик.
    — Тогда перечислите на счет нашего благотворительного фонда, — предлагал Жданов.
    — Мы не благотворительная организация, нам это тоже некомфортно, — скулил Грабовский…
    Как стало позже известно от самих же Грабовского и Цилюрик, все их обещания по разработке генплана и долгосрочному сотрудничеству с администрацией Белоозерского были ложными, а переговоры они вели лишь для подготовки будущего уголовного дела в отношении Жданова.
    Но переговоры со Ждановым никакого серьезного результата им не дали.
    После этого Грабовский и Цилюрик, избегая прямых встреч с несговорчивым Ждановым, активизировали частные переговоры с неким местным жителем по фамилии Черников (вот она — мистика фамилий!) — мелким, но гиперактивным предпринимателем из офицеров-пограничников.
    С ним они познакомились в кабинете у Жданова, и Черников впоследствии предложил москвичам свою кандидатуру в качестве посредника по «уламыванию поэта»…
    Посоветовавшись с кем надо, Грабовский заявил, что готов заключить с Черниковым трудовое соглашение и передать ему деньги, предназначенные на оплату работы проектировщиков. Теперь, по задумке Грабовского, именно Черников должен был стать «инвестором» в соглашении с проектным институтом.
    При этом Грабовский мотивировал это свое предложение нежеланием светиться, показывая главе района Слепцову, что они, дескать, помогают его оппоненту…
    То, что загадочная московская фирма каким-то образом связана со Слепцовым, понимали до этого все. Но то, что помощь в разработке генплана большого городского поселения могла быть воспринята Слепцовым как помощь его политическому оппоненту, — это не влезало ни в какие ворота! И заставляло задуматься.
    Но у Жданова на раздумья не оставалось времени — над ним уже был занесен топор, называемый близорукими людьми и циниками мечом правосудия.
    Ни с Черниковым, ни с Грабовским он уже не общался, но это Грабовскому было и не нужно. Ему удалось убедить Черникова, едва вышедшего из запоя, приехать в московский офис фирмы и получить там деньги наличными. И хотя Черников даже расписался в получении этих денег и заявил, что сейчас же поедет в отделение банка положить их на счет, чтобы потом перечислить проектному институту, тем не менее (а скорее всего именно поэтому!) он был тут же, при выходе, задержан. Правда, менты попробовали было уговорить Черникова отвезти эти деньги Жданову, но тот отказался.
    И тем не менее в этот же день, ближе к вечеру, в Белоозерском по обвинению «в покушении на получение взятки» был задержан и Андрей Жданов.
    Проводившие его задержание оперативники немало удивились, узнав, что мэр-«взяточник» проживал в деревянной баньке, построенной им своими руками, и никакой дорогой собственности не имел.
    А в вечерние теленовости и в газеты, сообщившие о задержании мэра Белоозерского, попала опухшая физиономия Черникова. И когда я пришел на первое свидание к Жданову в Матросскую Тишину, то ожидал увидеть именно это одутловатое лицо с безумно вытаращенными глазами, но в помещение для свиданий вошел невысокий, средних лет мужчина, похожий на… Наполеона Бонапарта, если бы тот оказался вдруг не на острове Святой Елены, а в переполненной зэками грязной и темной камере российской тюрьмы. Если вы способны представить себе такое, то сможете представить и Андрея Жданова, вошедшего быстрой походкой в мрачное тюремное помещение, где ожидал его я, крепко пожавшего мне руку и внимательно посмотревшего мне в глаза. Но если это и был Наполеон, то Наполеон с истинно русской душой и большим добрым сердцем, в чем уже совсем скоро мне пришлось убедиться и самому.
Зачернели во дворе
Курточки на вате,
На прогулку очередь
Сто девятой хате.
Эх, погодка хороша!
Дворик шесть на десять,
Полетела бы душа
За стальные сети.
Здравствуй, красно солнышко!
Здравствуй, небо синее!
Ты и за решеткою
Мне всего красивее.
Каждой клеткой чувствую
Сладкую истоминку,
Так коктейли чудные
Пьют через соломинку.
Пацаны бывалые
Курят, ржут, беседуют.
Трут проблемы малые,
На судьбу не сетуют.
Вон футбол устроили:
Мяч, из тряпок крученный,
Технику освоили —
И не надо лучшего.
У меня пониже класс —
Новичок, в натуре.
Не набит пока что глаз
В этой физкультуре.
Дверь засовом лязгнула,
В петлях заворочалась.
С вами поболтал бы я,
Да прогулка кончилась.

    Спустя несколько месяцев следователи сообразили, что покушение Ждановым на получение взятки «за изменение разрешенного вида использования земель», которое вообще никогда не входило в его компетенцию и было произведено Слепцовым за три месяца до передачи денег Черникову, выглядит неубедительно.
    И Жданову переквалифицировали обвинение, заменив статью о взятке на менее тяжкую — мошенничество.
    Взятка — коррупционное преступление, и статья — позорная. По крайней мере, именно такой ее воспринимал Андрей Жданов.
    — Мне неприятно и стыдно, когда приходится в тюрьме называть свою статью, — неоднократно говорил он.
    Когда же следствие переквалифицировало ему обвинение, я пошутил:
    — Теперь, Андрей Александрович, вы оказались в одной компании с Ходорковским… И это не самая плохая компания!..
    Но маленькая промежуточная победа оказалась пирровой, так как в отличие от «взятки» дело о «мошенничестве» не подлежало рассмотрению в суде с участием присяжных (а мы на это очень рассчитывали). И в результате дело по обвинению Жданова и Черникова было направлено в Басманный районный суд Москвы, где оба подсудимых на себе испытали, что такое басманное правосудие, символизирующее полное отсутствие правосудия как такового.
Хорошо сидеть на киче,
На проверку раз покличут,
А потом весь день один —
Полный в хате господин.

Хошь сиди на табурете,
Хошь лежи на табурете,
Хошь пляши… на табурете —
Варианты не в запрете.

Все надежно и толково,
Табурет в плиту вмурован,
Чтоб не грезилось руке
Кого треснуть по башке.

Все удобства как в квартире,
Только все в одном сортире,
Чтоб не тратилось труда
На ходьбу туда-сюда…

    — Меня обвиняют в мошенничестве, — говорил в суде Жданов, обращаясь к Грабовскому. — Обвиняют в попытке завладения вашими средствами путем обмана. Но разве я давал вам какие-либо ложные обязательства?
    — Когда вы раскритиковали нашу программу строительства… — мямлил в ответ Грабовский. — А также последующие статьи в газете были восприняты мной как обман…
    — Но я там говорил о недопустимости строить жилые дома на заливных лугах, затопляемых в весенний период. Разве это обман? Я говорил о необходимости расширять инфраструктуру поселка, планировать и строить не только жилые дома, но и объекты соцкультбыта. Разве это обман?…
    — Я воспринимал все это как обман, — стоял на своем потерпевший Грабовский, вопросительно косясь на гособвинителя.
    — В чем именно я ввел вас в заблуждение? — спрашивал Жданов свидетеля Цилюрик.
    — Не помню, — отвечала юрист фирмы. — Следователь оценил, что вся совокупность доказательств по делу дает мне повод говорить, что вы ввели нас в заблуждение…
    Как говорится: без комментариев.
    Но, несмотря на все это, а также на показания многих других свидетелей и официальные документы, начисто, казалось бы, опровергавшие обвинение, судья Басманного суда Дударь просто перенесла в приговор текст обвинительного заключения от строчки до строчки, как это делали ее коллеги-судьи в советские времена. В итоге получилось, что как будто бы никто ничего здесь и не говорил, да и самого судебного процесса вроде как бы и не было…
    Нет, я далек от мысли защищать и оправдывать любого из своих подзащитных после того, как завершился суд над ним. Но в случае со Ждановым я готов вновь и вновь заявить и даже крикнуть: этот человек невиновен!.. И здесь имеет место не просто судебная ошибка, но преступление против правосудия. Преступление, за которое рано или поздно должны ответить все, кто был к нему причастен.
    Но такие преступления, к сожалению, не являются у нас редкостью. Сколько, например, стоит возбуждение уголовного дела? А сколько стоит его прекращение?…
    Вы ходили когда-нибудь в тюрьму?…

Девушки партии

    Если вы решите поехать в московский следственный изолятор № 6, то вначале, на улице Шоссейной, увидите большую каменную белую церковь с синими куполами, потом колледж, бензозаправку, а после нее, за бетонным забором с колючей проволокой, желто-белые корпуса самого СИЗО. Такая последовательность, если вы человек впечатлительный или склонный к философским размышлениям, непременно наведет вас на мысль, что все это неспроста и что бывший московский мэр Юрий Лужков гениально отразил в градостроительной планировке закономерный ход жизни многих россиян: человек рождается и крестится, затем учится, немного и очень специфически, работает, а после отправляется в тюрьму. Вероятно, теперь жителям столичного района Печатники проделывать этот путь будет значительно проще.
    Сравнительно новый и относительно комфортабельный следственный изолятор № 6 «Печатники» считается женским, хотя сидят в нем и некоторые мужчины. Но это так называемые социально близкие — не уголовники, о которых писал в советские времена Александр Солженицын, а бывшие менты, прокуроры и чекисты. Все те, кто, как хорошо известно, бывшими не бывают. В общем, не геи, но педерасты.
    В конце 2004 года в женской части СИЗО-6 оказалась целая группа девушек из Национал-большевистской партии, которые вместе со своими партийными товарищами 14 декабря того года заняли один из кабинетов общественной приемной президента России, требуя отставки Путина.
    Продолжение кровопролитной чеченской войны; неспособность правоохранительных органов эффективно противодействовать боевикам-террористам, в том числе в школе Беслана и в театре на Дубровке в Москве, но усиление репрессий в отношении политической оппозиции; монетизация льгот, повлекшая за собой массовые выступления пенсионеров по всей стране и громкую акцию нацболов по захвату кабинета идеолога этой реформы — министра здравоохранения и социального развития Зурабова, все участники которой были приговорены к длительным срокам лишения свободы; фантастический рост коррупции; фальсификация выборов; лишение граждан России избирательных прав; передача Китаю российских территорий; закрытие независимых телеканалов; дружба с диктаторским режимом Туркменбаши Ниязовым в Туркменистане и наглое, бездарное вмешательство во внутреннюю политику братской Украины…
    Перечислять можно долго. И как результат — обращение к президенту, листовки и транспарант на окнах его общественной приемной с надписью: «Путин, уйди сам!»
    Сорок с лишним участников этой акции были задержаны ОМОНом.
    Оказавшихся среди задержанных несовершеннолетних вскоре отпустили к родителям, а под стражей остались 39 человек, восемь из которых — девушки. Две из них — Марина Курасова и Наталья Чернова — были в числе организаторов акции, а Алина Лебедева приехала для участия в ней из Латвии, что также, в глазах правоохранительных органов и российских властей, ставило ее в один ряд с организаторами.
    — Непрошеный гость хуже татарина, к тому же если этот гость начинает качать нам свои права! — ворчал следователь, когда я принес ему заявление от матери Алины с просьбой разрешить ей свидание с дочерью. Судя по фамилии, он сам был татарином, поэтому, наверное, знал, что говорил. — А как бы латыши поступили, если бы, например, к их президенту с такими требованиями заявились мы? — продолжал он возмущаться уже больше по-отцовски, чем из солидарности с нашими западными соседями. — Такое впечатление, что для многих из них это игры…
    — Нашим латыши уже впаяли за нечто подобное такие сроки, что мама не горюй! — вынужден был согласиться я, имея в виду дело по захвату нацболами в 2000 году собора Святого Петра в Риге.
    — Вот-вот, — подхватил следователь. — А теперь и мы впаяем…
    — Но не за захват же власти, как вы понаписали!
    Следователь посмотрел на меня внимательно.
    — Думаете, я очень хочу упрятать их за решетку? Думаете, я не вижу, кто из них кто и чего творится вокруг?… Думаете, я сам тут сижу и от нечего делать придумываю им статьи? Какие пострашнее. Надо мной тоже полно всяких умных сидит…
    — Ну, если они умные, то объясните им, что инкриминировать ребятам статью о захвате власти — это совсем не умно. Весь мир смеяться будет: власть в России могли захватить мальчишки и девчонки, да еще несовершеннолетние! Что это за власть такая?! И что это за стратегический объект такой — общественная приемная президента? Кремль, что ли? Генштаб?…
    — Ладно, хватит меня агитировать. — Следователь с недовольным видом еще раз взглянул на заявление матери Алины Лебедевой и отложил его в сторону. — Небось шум хотите поднять в прессе в связи с ее приездом в Россию?…
    — Нет, обещаю, никто об этом не узнает.
    — А как же пиар? — недоверчиво ухмыльнулся следователь. — Ладно, пусть приезжает. Дату согласуем…
    Спустя какое-то время я встретил на Рижском вокзале маму Алины, отвез ее вначале к следователю, а затем в СИЗО «Печатники», где она повидалась с дочерью. Но ни один журналист так и не узнал об этом событии, которое действительно при желании (и повышенном интересе к этому делу со стороны прессы) можно было превратить в настоящий спектакль, да еще и в нескольких частях.
    Но в деле «39 декабристов», как окрестили его журналисты, и без того было столько всего наносного, лишнего, показушного, истеричного и лживого, что это дело, чуть ли не с первых его дней, превратилось в дурную, любительскую постановку с множеством актеров и режиссеров, их родственников и знакомых, которые лезли каждый со своими советами, идеями и инициативами, собирали собрания у дверей суда, похожие на собрания обманутых вкладчиков или членов жилищного кооператива. В итоге весь этот «цирк-шапито» легко мог рухнуть на головы присутствующих и похоронить их под своими сводами.
    Я понял это, еще не участвуя в деле, а находясь в Иркутске, где готовился к большому судебному процессу по делу братчанина Михаила Скрипника и его земляков.
    Вначале мне дозвонилась туда из Латвии мама Алины Лебедевой.
    — Сергей Валентинович, помогите! — чуть не плача просила она.
    Я ответил, что нахожусь в пяти тысячах километров от Москвы и вряд ли смогу вести на таком расстоянии одновременно два крупных дела. Но после этого мне позвонила из Москвы коллега по музыке — известная исполнительница русского рока Анна (Умка) Герасимова.
    — Сергей, там, среди арестованных нацболов, моя невестка Женя Тараненко. Ее били при задержании. А она социолог, аспирант РГГУ и находилась среди ребят, проводя социологические исследования…
    Эти звонки заставили меня задуматься. Я нашел в Интернете пару статей Лимонова на данную тему, интервью приглашенных им в дело трех-четырех адвокатов из тех, что до этого защищали ребят, захвативших кабинет Зурабова, а также комментарии нескольких наиболее активных родителей обвиняемых. Лимонов писал, что все парни и девушки — безусловные герои, осмелившиеся заявить в лицо всевластному правителю, чтобы тот уходил подобру-поздорову, но о попытке захвата власти не может быть и речи. «Адвокаты партии» (именно так они называли себя), вторя Лимонову, подчеркивали, что акция прямого действия нацболов носила исключительно мирный характер, и тем не менее предрекали: наказание за эту акцию будет, вероятно, таким же суровым, как и за акцию в здании Минздрава. А вот в комментариях обезумевших от горя родителей, за их мольбами о пощаде, обращенными к властям, слышалось еще и плохо скрываемое недовольство Лимоновым, «подтолкнувшим» хороших, честных и чистых «мальчиков и девочек» на эту акцию и не сумевшим, как они полагали, обеспечить ребят надежной защитой. Чуть позже родители, под влиянием своих действительно героических детей, стали меньше обращаться к властям с призывами к милосердию, но их негативное отношение к Лимонову сохранялось еще долго.
    Почитав и обдумав все, я отправился в иркутскую тюрьму к своему подзащитному Скрипнику.
    — Миша, — сказал я ему, — ко мне обратились родственники двух девушек, арестованных в Москве по делу о захвате приемной Путина. Просят, чтобы я взялся за их защиту.
    — Валентиныч, а ты сможешь и там и здесь?… — осторожно спросил Михаил, над которым нависала угроза получения «пыжа» (пожизненного срока заключения). Почти все время следствия и суда (а это более двух лет!) он просидел в подвале Иркутского централа в нечеловеческих условиях — практически без дневного света, в камере, затопляемой водой по щиколотки, напротив той самой «исторической» камеры, где когда-то содержался адмирал Колчак. Если вам доведется когда-нибудь побывать в музее, недавно открытом в Иркутском СИЗО, и вы посетите там камеру Колчака, то знайте: рядом с ней, чуть наискосок, но в еще гораздо худших условиях и куда более длительное время сидел Михаил Скрипник. И это было почти сто лет спустя после гибели Александра Колчака — в наш гуманный, продвинутый, айфонно-андроидный век!..
    — Я постараюсь, Миш, — пообещал я. — Помогу им немного, поддержу. А ездить буду, когда здесь перерыв…
    Прощаясь, Михаил попросил привезти ему какую-нибудь новую книжку Лимонова:
    — Скажи, что тут вся тюрьма его книги читает…
    И это была правда, — книги Лимонова, с автографами и без, гуляли по всему Иркутскому централу и, думаю, продолжают гулять там и поныне.
    В следственном изоляторе № 6 «Печатники», где я до этого бывал неоднократно (а последний раз — буквально за месяц до посадки туда «декабристок»), по сравнению с мрачным Иркутским централом, радовали глаз и просторные кабинеты с большими чистыми окнами, и стены, выкрашенные в оптимистичный салатный цвет.
    Конвойные меня помнили и быстро, по блату, привели Алину с Женей. И сразу обеих завели ко мне в кабинет.
    Это, конечно, было не совсем по правилам. Но блат в России — великая штука! Тем более в тюрьме. И девушки-подельницы, впервые после ареста оказавшиеся вместе, стали трещать без умолку, делясь друг с другом и со мной своими впечатлениями и тюремными новостями.
    С Алиной я был знаком еще до этого (ее, вместе с несколькими другими нацболками, я фотографировал на улицах Москвы для альбома «Девушки партии»). А вот с Женей Тараненко познакомился уже здесь, в СИЗО. Обе они были грациозны и бледны, обе очень взволнованны, но в отличие от Жени, интересовавшейся нюансами обвинения и перспективами дела, Алина больше расспрашивала меня о товарищах, оставшихся на свободе. Это, в принципе, вполне соответствовало тому, что рассказала мне о своей невестке Умка и что я уже сам знал об Алине Лебедевой, успевшей прославиться на весь мир, хлестнув букетом гвоздик по лицу британского принца Чарльза.
    — Сергей Валентинович, Сергей Валентинович! — запричитали вдруг девушки, как бы спохватившись. — Вы можете взять на себя защиту еще двух девчонок? Ани Назаровой и Вали Долговой? Пожалуйста! Им очень плохо. Вскрыться хотят…
    Не стану пересказывать то, что они мне рассказали, но Назарова и Долгова (две тоненькие, как тростиночки, девочки, вырванные из теплых московских квартир и заботливых маминых рук) перенесли сильнейшее потрясение от всего, что с ними произошло за последние дни: железные кулаки омоновцев при задержании; суд, хладнокровно вынесший постановление об их аресте; промерзшие клетки автозаков; тюрьма с унизительными процедурами обысков; камеры с десятками настороженно-враждебных лиц сокамерниц — воровок и наркоманок; предъявление обвинения в тяжком преступлении и «успокоительные» слова защитников, что «жить можно везде». В общем, с первых дней задержания они находились на грани нервного срыва, а потом, в СИЗО, вообще впали в депрессию.
    Впрочем, не стоит обольщаться относительно хорошего психологического состояния остальных девушек. Всем им было нелегко, как нелегко было и ребятам, разбросанным по тюрьмам Москвы. Просто кто-то из них оказался чуть постарше и немного выносливей, у некоторых уже был опыт задержаний или арестов, а о ком-то мы просто не имели никаких сведений.
    Да, я встречал много людей, кто мужественно переносил все тяготы неволи. Но я также знал и здоровенных мужиков, которые плакали, обнимая меня при первом свидании, — так психологически тяжело им было осознать, что они оказались в тюрьме, и трудно было привыкнуть к условиям жизни в этом зазеркалье.
    В тот же день я связался с родителями Назаровой и Долговой и рассказал им о том, что происходит, по словам девушек, с их дочерьми. Мама Вали Долговой, как оказалось, догадывалась о состоянии и настроениях дочери, но была бессильна чем-либо ей помочь, кроме направления писем, наполненных нежностью и любовью. А для родителей Ани Назаровой все это стало полной неожиданностью — они не предполагали такую реакцию со стороны своей восемнадцатилетней дочери, окруженной дома всеобщей заботой и вниманием, но всегда проявлявшей желание быть независимой.
    Я согласился защищать девушек. И готов был даже делать все бесплатно при условии, что защитники девушек так и останутся работать, а я буду помогать им, периодически приезжая из Иркутска.
    Аню и Валю заранее предупредили о моем приходе их адвокаты. Адвокатами у каждой из них были женщины, и уже само появление здесь мужчины заставило девушек постараться взять себя в руки, чтобы хотя бы выглядеть более привлекательно. Женщина хочет оставаться женщиной даже в тюрьме. Особенно в тюрьме! Но состояние подавленности и тревоги было заметно в них еще долго, и пришлось потратить немало усилий и слов, чтобы девушки поверили в то, что они надежно защищены и все в конце концов будет хорошо. Для этого нужно было подробно, но доходчиво объяснить им суть предъявленного обвинения, его слабости, какие-то несостыковки, рассказывать о позиции защиты и о тех доказательствах и фактах, которые ни в коем случае не сможет проигнорировать суд. В общем, только осведомленность девушек обо всех планах и действиях защиты и сопричастность к этим процессам могли отвлечь их от повседневных тюремных забот и избавить от панических настроений.
    Ближе к весне и Аня, и Валя стали все больше походить на обычных девочек-москвичек. Аня начала все чаще и чаще просить меня принести ей что-нибудь в СИЗО: то какую-нибудь фенечку для волос, то что-нибудь из косметики, а то штангу для пирсинга, чтобы украсить ею свой проколотый язык. Валя тоже заметно повеселела. Но ее продолжало тревожить то, что по совету своего адвоката она в первые дни после ареста дала признательные показания (за что ей было обещано изменение меры пресечения). И теперь боялась смотреть в глаза своим товарищам.
    — Успокойся, — говорил я, стараясь быть убедительным, — тебя за эти признания никто из ребят не осудит. Ведь ты никого не предала, организаторов акции не назвала. Ты просто призналась, что участвовала в ней, так это и не секрет. А как квалифицировать ваши действия — массовые беспорядки, хулиганство или что-то еще, — это уже не твое дело, ты не юрист. И вы с Аней, и Женя с Алиной, и все остальные ваши девочки оказались смелыми людьми, достойными только уважения. И еще не известно, как вели себя после задержания ваши ребята…
    Потом, когда мы получили возможность ознакомиться с материалами дела, выяснилось, что действительно именно несколько парней не выдержали давления на них со стороны оперов и первыми дали не просто признательные показания, раскаявшись в содеянном, но и назвали всех организаторов акции.
    А в один прекрасный день Валя Долгова, глядя на меня своими огромными глазищами, спросила:
    — Сергей Валентинович, а вы в Австралии бывали?
    — Нет, не был. А что?
    — Мне сегодня приснилась Австралия. Точнее, небо Австралии. Не знаю почему. Голубое-голубое, бездонное… Интересно, там такое небо?
    Я рассмеялся:
    — А вот это мне уже нравится!.. Выйдешь на свободу, съездишь сама и посмотришь.
    — Наверное, дорого?
    Я так обрадовался перемене ее настроения, что готов был немедленно оплатить ей поездку в Австралию или куда угодно. И вообще, признаюсь, ко всем этим девочкам я относился, как к своим детям. Что, безусловно, неправильно, потому что из-за этого я переживал за них больше, чем того требовалось для дела. Да и Лимонов меня постоянно критиковал: «Что ты к ним относишься как к маленьким? Они давно не дети, они — взрослые люди…» И даже написал в «Лимонке» что-то типа: «Сергей Беляк — мой друг, но нам он не папа».
    Но я ничего не мог с собой поделать. Да и не все родственники подсудимых были согласны с Лимоновым.
    «Адвокат Сергей Беляк, вы наш папа!» — написал на майке один из них и пришел в ней в суд, что вызвало одобрительный смех не только со стороны защитников и подсудимых, но и со стороны гособвинителей…
    — Ребята, не обращайте внимания на наши споры с Лимоновым, — успокаивал я подсудимых, которые с удивлением, а то и с растерянностью наблюдали за нами из своих клеток. — Эдуард — ваш лидер, он занимается политикой. А я призван сюда для другого — чтобы вас защитить…
    И когда Валя Долгова, стоя у окна с видом на голый тюремный двор, заговорила вдруг о далекой Австралии, я понял, что она наконец поверила в себя и в наш общий успех.
    — Деньги на поездку у тебя будут, — пообещал я. — Сам тебе дам. Съездишь, куда захочешь. А пока для нас главное — все грамотно сделать в суде…
    Выйдя из СИЗО, я тут же позвонил родителям Вали. Трубку взяла ее мама.
    — Все, — сказал я, — можете быть спокойны: с вашей дочерью уже ничего плохого не случится.
    — А что произошло?
    — Ей сегодня приснилось небо Австралии…

    Когда все закончилось и Валя Долгова вместе с другими девушками и парнями оказалась на свободе, я был в Иркутске. На оглашение приговора я не поехал. Традиционно. С 1997 года, с дела Климентьева, это превратилось как бы в хорошую примету. Примета сработала и на сей раз. А свое обещание, данное Вале в СИЗО, я выполнил.
    Но за год до всего этого, когда я еще только начал ездить в «Печатники» к своим «декабристкам», ко мне обратился пресс-секретарь НБП Александр Аверин. Он попросил, чтобы я подключился еще и к защите его жены Натальи Черновой, которая сидела там же.
    — Ну что ж, — сказал я, подумав, — где четыре, там и пятая…
    Тем более что Наташа Чернова уже однажды была моей подзащитной. Это случилось после того, как в знак протеста против политики, проводимой правительством России, она бросила в премьер-министра Михаила Касьянова куриное яйцо — символическую, но не менее страшную для путинских чиновников и его верных слуг гранату национал-большевиков, которую не могли уловить никакие металлоискатели.
    Наталья была тогда арестована по обвинению в хулиганстве и помещена в СИЗО-6. Но ненадолго. Положительные характеристики, наличие семьи, профессия художницы, папа — бывший милиционер и отсутствие судимости помогли тогда прекращению ее дела. К тому же потерпевший Касьянов заявил правоохранителям, что прощает напавшую на него нацболку и не настаивает на ее наказании. И хотя подобные дела не прекращаются за примирением сторон, Пресненский районный прокурор, которому я лично пообещал, что ничего подобного Чернова уже более не совершит, распорядился уголовное дело в отношении нее все-таки прекратить.
    Но, к сожалению, Наташа меня тогда подвела: не прошло и месяца, как она снова оказалась в СИЗО-6 уже в качестве одной из «декабристок». И кто знает, может, зря я тогда старался и лучше бы ей задержаться в «шестерке» еще на один-два месяца, чем потом отдавать несколько бесценных юных лет своей жизни тюрьмам и лагерям. А яйцо, брошенное в Касьянова, девушке, естественно, припомнили. Но трагикомичность всей этой ситуации заключалась в том, что Михаил Касьянов очень скоро превратился из представителя «кровавого режима» в союзника нацболов по оппозиционной коалиции «Другая Россия».
    Впрочем, я понимаю, что в тот момент, когда Наташе посчастливилось быстро выйти на свободу, не заплатив за нее ничем — ни слезами, ни временем, ни страданиями (а доставшаяся даром свобода, как и подаренный щенок, ценится гораздо меньше), она была молода и неопытна. И вместо того, чтобы какое-то время спокойно посидеть, что называется, на берегу, девушка бросилась с кручи в бурную реку, и ее понесло по течению. Сейчас, предполагаю, она поступила бы более осмотрительно, и мне не пришлось бы за нее извиняться перед прокурором. Но тогда, видимо, для этого не пришло еще время. И второй раз за свою свободу Наташе пришлось заплатить уже по полной.
    — Свободы нет нигде, и она есть везде. Свобода измеряется в количестве! Ее может быть больше или меньше, быть или не быть ее не может, — любит сейчас повторять Наташа. И хотя я видел ее слезы, она — сильный человек. А этими фразами, несколько, правда, напыщенными и отдающими запахом залежавшихся в библиотеках сборников популярной философии, она, мне кажется, просто пытается доказать (и прежде всего самой себе), что оставалась свободной в душе все годы, проведенные в неволе, и что эти годы не пропали для нее даром.
    Дурак не поймет, пошляк посмеется, а я скажу: «Так оно и есть». Впрочем, лично я за то, чтобы свободные в душе люди все-таки могли еще и свободно дышать. И не по чуть-чуть, а полной грудью. «Неограниченная свобода или смерть!» — писали когда-то на своих черных знаменах анархисты. И вот с ними я согласен больше. Только не надо воспринимать слова «неограниченная свобода» вульгарно и пошло! А все компромиссы — оправдание несвободы.

    Вскоре после разговора с Авериным мне позвонил некто Игорь Дьяков — «писатель-патриот» из компании А. Архипова и С. Жарикова. В 1991 году Дьяков с Жариковым издали угарную книжку «Рассказы о Ленине» (собрание забавных историй и анекдотов про Владимира Ильича), а затем все трое угорали над Жириновским, пока тот не стал депутатом Государственной думы. После этого неформал Жариков из поля зрения Жириновского навсегда исчез, острый на язык Архипов то исчезал, то появлялся, а вот практичный патриот Дьяков записался в советники лидера ЛДПР. Позвонив мне, по старой памяти, он стал упрашивать найти «недорогого защитника» для сына его знакомых, оказавшегося тоже участником декабрьской акции лимоновцев.
    — Иваном зовут. Очень хороший парень, — расхваливал Дьяков Ивана Королева. — Папа его, ученый-историк, сам не свой от горя, мама места себе не находит. Помоги!..
    Следом за ним за двоих парней, а потом еще за двоих, оставшихся без защитников, попросил Лимонов.
    — Сергей, выручай! — сказал он.
    Я знал, что четырем адвокатам, взявшимся защищать по одному или по двое обвиняемых, платил сам Эдуард. В силу этого они раструбили на весь мир, что являются «адвокатами партии». Но тогда, по логике, получалось, что остальные 30 с лишним нацболов остались без «партийной» защиты. Чем были явно недовольны их родители, большинство из которых не имели возможности оплачивать услуги столичных адвокатов. Пришлось прибегнуть к помощи адвокатов «по назначению», а им традиционно не очень доверяют клиенты, полагая, что те либо не имеют опыта, либо не блещут талантами, либо вообще работают на обвинение. Хотя в большинстве своем именно из таких адвокатов, ранее бравшихся за дела нацболов, и сформировался квартет «адвокатов партии».
    Понимая все это и хорошо зная, что Эдуард был бы рад оплачивать услуги всех адвокатов, но у него нет таких денег, я решил, что возьму под свое крыло как его парней, так и протеже Дьякова.
    В итоге за короткое время у меня появилось сразу десять подзащитных! И все они находились в разных тюрьмах, все нуждались в постоянных консультациях и все хотели общения. Всего этого, как легко догадаться, хотели не только они, но и их родители. И выход в такой ситуации был лишь один — мне самому пригласить себе в помощь еще пару адвокатов. Что я и сделал, передав коллегам те небольшие суммы денег, что успел получить от некоторых родителей, да еще ежемесячно доплачивая им из собственного кармана.
    А перед началом первого судебного заседания я чуть было не взял на себя защиту еще и Марины Курасовой, которая, подозвав меня к клетке, срывающимся от волнения голосом сообщила, что один из «партийных» адвокатов, должный ее защищать, не представил в суд ордер и даже не подошел к ней, чтобы поздороваться.
    — Он про меня забыл, — сказала Марина.
    Наиболее опытная, являвшаяся надежной опорой для всех арестованных девушек, она была подавлена и призналась, что этот адвокат, оказывается, ни разу не приходил к ней в тюрьму за весь период следствия!
    Я просто офигел.
    — Что же ты раньше молчала?…
    Однажды, за месяц до суда, когда я в очередной раз приехал в «Печатники» к своим подзащитным, то встретил там и Марину. Ей и всем другим «декабристкам» следователь привез в тот день копии обвинительного заключения, и мне удалось с ними посидеть и поговорить. Девушек интересовало все: где и как будет проходить судебный процесс, с чего он начнется, как надо вести себя в суде, кто судья, какие ходатайства будут заявлены защитой, кто будет свидетелями с нашей стороны, когда нужно будет давать показания им самим?…
    Мои пять девчонок все это уже знали, но остальные, включая Марину, практически не знали ничего. Это меня тогда несколько озадачило, но я подумал, что, может быть, они таким нехитрым способом просто хотят меня задержать здесь подольше. А оказалось, что адвокаты приходили к ним крайне редко и ненадолго, а к Марине Курасовой так и вообще никто не приходил все шесть месяцев предварительного следствия! И я вынужден был терпеливо отвечать на их вопросы, поясняя то, что было им непонятно, и убеждая в неизбежности нашей победы.
    Как раз накануне этого в московской художественной галерее «S. ART» открылась моя фотовыставка «Девушки партии», где были представлены первые 15 снимков из будущего фотоальбома. На вернисаже присутствовал Лимонов, было много гостей и журналистов. Эту выставку мы задумали провести в поддержку именно «декабристок», хотя в залах галереи посетители увидели снимки только одной из них — Алины Лебедевой, а все остальные «модели» находились в тот момент на свободе. И тем не менее выставка привлекла дополнительное внимание общественности и к судьбе девушек, и к самому процессу, о чем свидетельствовали многочисленные газетные публикации. Одну из них, в «МК», как выяснилось, принес в СИЗО и показал девушкам сам следователь. Поэтому нам тогда было о чем с ними поговорить…

    И вот большой зал Никулинского районного суда уже заполняется возбужденной публикой и журналистами. До начала процесса остаются считаные минуты, а мы стоим с Мариной Курасовой, разделенные железной решеткой, и она просит меня взять ее под свою защиту.
    — Я все-таки прежде поговорю с адвокатом, — говорю я. — А тебе и так буду помогать.
    — Но он же бухой, посмотрите…
    Адвокат, когда услышал от меня про забытую им Курасову, спохватился и начал тут же заполнять ордер.
    — А что ж вы у нее в тюрьме-то ни разу не были? — спросил я, видя, что Марина оказалась права относительно его состояния.
    — А кто мне за нее платил? Мне никто не платил…
    На самом деле платили. Платил сам Лимонов. И давал деньги, полагая, что платит за двоих. Но человек просто забыл. Может быть, точно так же был «не в себе», когда у Лимонова шло распределение задержанных среди адвокатов. А потом, видимо, появилась другая работа, новые заботы, и на нацболов времени совсем не осталось…
    Мне часто приходилось в те годы слышать от представителей правоохранительных органов, что НБП по многим признакам напоминает ОПС (организованное преступное сообщество). Но разве в каком-нибудь ОПС было бы возможно то, что произошло с Курасовой? Тем более что Марина являлась организатором акции!..
    Разве в ОПС могло быть такое, чтобы адвокаты, не изучив материалы дела, заранее заявляли подзащитным, что приговор будет не только обвинительным, но все они получат еще и большие сроки наказания? А в случае с НБП такое было! За что группа «партийных» адвокатов получила от подсудимых коллективное прозвище «Пять-лет-общего», которое затем закрепилось только за одним из них — тем, кто наиболее часто высказывал это пророчество ребятам и их родителям.
    Разве с ОПС могло такое произойти, чтобы адвокат, собрав родных и близких подсудимых, заявил им, что «нужно потянуть рассмотрение дела до осени, потому что журналисты разъехались в летние отпуска»?… А в процессе «декабристов» такое звучало.
    Да, иногда можно потянуть рассмотрение в суде того или иного дела. Но это бывает в тех редких случаях, когда, к примеру, защита ожидает появления какого-нибудь важного свидетеля. Но не журналистов же с морских курортов!
    Для любого ОПС пиар не важен, даже вреден, но важно спасение людей, важно получение ими минимальных сроков наказания и скорейший выход на свободу. А для НБП, как, впрочем, и для любой другой политической партии, наоборот, необходимы и пиар, и свои герои.

    Так, в 1994 году Владимир Жириновский на одном из заседаний своей фракции в Думе объявил, что планирует отправить делегацию ЛДПР в Ирак по приглашению Саддама Хусейна. Я видел растерянные лица депутатов, которые робко напомнили своему лидеру, что существует воздушная блокада Ирака и лететь туда сейчас чартерным рейсом из России крайне опасно.
    — Ничего, — сказал Владимир Вольфович без тени улыбки на лице (хотя конечно же он шутил), — собьют американцы самолет, мы вас похороним со всеми почестями в кремлевской стене, и рейтинг партии взлетит еще больше. (При этом сам он собирался добираться до Багдада более надежным путем — через Йемен.)
    Да, Вольфович шутил, но в каждой шутке, как известно, есть доля правды. И для его партии на роль героев сгодились бы даже жертвы авиакатастрофы. Цинично? Да. Но кто сказал, что политикой занимаются наивные простаки в белых перчатках? Кто так считает, пусть приведет пример.
    И НБП в этом ничем не отличалась от других партий.
    Однако специально отправлять ребят за решетку никто, разумеется, не собирался. Но уж коли так случилось, то партия, естественно, использовала данную ситуацию в своих пропагандистских целях. И правильно делала.
    Только не нужно было в эту политическую игру втягиваться адвокатам, обязанность которых заключалась как раз в прямо противоположном — в помощи подзащитным скорее обрести свободу. А процесс и без того шел бы долго — само количество подсудимых (39) и их защитников (26) свидетельствовало об этом!
    И здесь так называемым «партийным» адвокатам следовало бы, наоборот, публично потребовать от суда и властей невозможного — скорейшего рассмотрения дела! И это с энтузиазмом восприняли бы как сами подсудимые, томящиеся в тюрьмах, так и их обеспокоенные родственники.
    А подсудимые в глазах общественности уже были героями. Этого не требовалось доказывать долгим процессом. И победу в суде все неминуемо восприняли бы как победу партии. Чего и надо было добиваться, а не поддаваться панике и заранее готовить людей к поражению.
    Однако «партийные» адвокаты так увлеклись политикой, что с первого дня процесса начали воевать с… властями страны, но не с гособвинителями, которым своими необдуманными ходатайствами только помогали. И еще избрали объектом для нападок судью, вместо того чтобы дать ему возможность быть арбитром в состязании с обвинением.
    И остальные 22 защитника оказались заложниками бурной деятельности этих четырех молодцов, потому что Кодекс адвокатской этики не позволяет адвокатам выступать против своих коллег. Даже если те несут в суде полную ахинею или занимаются откровенными провокациями.
    И двум десяткам адвокатов, обалдевших от увиденного, оставалось только возмущаться и жаловаться друг другу. Но жаловались и родители подсудимых, что в итоге заставило приехать в суд председателя Адвокатской палаты Москвы Генри Резника. Тогда публика и журналисты так и не поняли, зачем он приезжал. А некоторые даже сдуру подумали, что Генри Маркович хотел попиариться на фоне этого громкого процесса. И такое бредовое предположение поддерживали, кстати, сами «адвокаты партии». Но приезжал-то он совсем для другого: попытаться урезонить именно их — наших коллег, возомнивших себя политиками. Резник пытался уговорить их подумать лучше об интересах своих подзащитных, чем об интересах партии, у которой есть Эдуард Лимонов и те люди, кто просто обязан был о ней думать.
    Но что нам мнение какого-то Резника! Что нам мнение Беляка или даже 22 адвокатов! Мы и сами с усами, хотя и без усов. И в итоге все получилось как в поговорке про дурака, которого заставили молиться Богу. Поэтому и неудивительно, что подавляющее большинство родственников подсудимых негативно относились как к «партийным» адвокатам, так и к Лимонову.
    — Эдуард, — в сердцах говорил я ему, — представь, что было бы, если бы я вот так же, как сейчас они, выступал в Саратове! И затягивал бы процесс, чтобы поднять еще больший шум в прессе. Как бы ты отнесся ко всему этому, когда сидел в Саратовском централе и каждый день мучился от жары или холода в автозаках? Как бы чувствовала себя мать Аксенова, если бы я, не зная материалов дела, внушал ей, что Сергей получит, к примеру, десять лет лагерей? Или, может быть, мне стоило пустить все на самотек? Тянуть саратовский процесс пару лет, заявляя бесконечные необоснованные отводы судьям и прокурорам, выступая с глупыми ходатайствами? Чтобы в итоге ты получил лет пятнадцать-двадцать. Но зато была бы бешеная реклама партии! А я ездил бы к тебе в колонию и пиарился, размахивая твоими зэковскими штанами, как знаменем…
    Эдуард все понимал. Но в какой-то момент он уже и сам утратил контроль над ситуацией: «партийные» адвокаты, опираясь на его изначальную поддержку и авторитет, постепенно перестали внимать любым разумным советам и замечаниям других своих коллег. А я мотался между Иркутском и Москвой, не имея возможности часто встречаться с Лимоновым, и даже не догадывался об этой ситуации. И только в суде, увидев и услышав все сам, узнав от родителей и коллег, чем занимаются и к чему призывают подсудимых, пока меня нет, эти защитники, я вступил с ними в открытое противостояние.
    Да, я никак не предполагал, что мне в этом процессе придется тратить силы и нервы не только на борьбу с гособвинением, но еще и с маленькой группой своих коллег, которым повышенное внимание прессы, казалось, просто снесло головы. Ощущалось, что некоторым из них еще и не дает покоя моя известность среди нацболов. Я не хочу называть их имен, потому что то, что они тогда делали, хотя и возмущало меня, но выглядело каким-то мальчишеством. Большинство из них, действительно, были молоды, и где они теперь — никто и не знает. Но я надеюсь, что тот процесс все-таки послужил им уроком, необходимые выводы из которого они, надеюсь, для себя сделали.
    Посудите сами, разве можно представить себе ситуацию (тем более по делам ОПС или по любому резонансному делу), чтобы адвокаты подговаривали подсудимых устроить «акцию протеста судье», одновременно встав со своих мест и повернувшись к нему задом?! А «партийные» адвокаты собирались такое устроить судье Шиханову. И только мой неожиданный приезд в Москву и резкое, категоричное «нет», поддержанное 22 защитниками, остановили это безумие, расплачиваться за которое пришлось бы всем подсудимым, включая и девушек. И вот тогда бы уж они все точно получили по «пять лет общего».
    Подобных глупостей на процессе «декабристов» было немало, хотя до таких фортелей, что выделывали некоторые из «партийных» адвокатов в суде по делу Минздрава, здесь,