Скачать fb2
Шпион, который спас мир. Том 2

Шпион, который спас мир. Том 2

Аннотация

    Пятая книга из серии «Секретные миссии» относится к жанру документальной прозы. В ней подробно рассказывается о деле Олега Пеньковского, полковника ГРУ, о мотивах, побудивших его пойти на сотрудничество с западными спецслужбами.


Дж. Шектер, П. Дерябин Шпион, который спас мир. Как советский полковник изменил курс «холодной войны». Кн. 2

Глава одиннадцатая. Париж

    Когда самолет Пеньковского приземлился в Ле Бурже в среду утром, 20 сентября 1961 года, в воздухе разливалась приятная прохлада после рекордной жары. Настроение у Пеньковского было прекрасное. Его поездка в Париж на советскую выставку-ярмарку была лично одобрена главой советской военной разведки генералом Иваном Александровичем Серовым. Ни «соседи» (КГБ), ни Центральный Комитет не сказали ни слова по поводу того, что Пеньковский выезжает из Советского Союза во Францию. Пеньковский стал «выездным», человеком, который, благодаря хорошему личному делу, может выезжать за границу. У него были надежные поручители, в предыдущих поездках он хорошо себя показал и вернулся.
    Советская выставка, открывшаяся неделю назад, не произвела впечатления на Париж. Интереса было значительно меньше, чем в июле на подобной выставке в Лондоне. Парижане жаловались на медленное обслуживание и высокие цены в советских специализированных продуктовых павильонах. Первые полосы французских газет сообщали об одностороннем возобновлении Никитой Хрущевым советских ядерных испытаний в атмосфере. За два дня до приезда Пеньковского газеты предупреждали, что радиоактивность повысилась до «тревожного уровня». Неважно, Пеньковский не позволит, чтобы небольшая радиоактивность испортила его первую поездку в Париж. Главной новостью был террористический заговор крайне правой секретной военной организации с целью убийства де Голля. В центре внимания газет также было и решение Ив Сен-Лорана уйти из фирмы «Кристиан Диор» и открыть собственный дом моделей. Бьюлик, Кайзвальтер, Шерголд и Стоукс приехали изучать последние достижения советских программ по ракетным и ядерным боеголовкам, пока Пеньковский будет развлекаться в величайшем городе Европы.
    Одно его беспокоило. Он обязательно скажет группе, что нужно разработать систему, которая дала бы ему возможность быстро передавать им срочную информацию{1}. В воскресенье, 13 августа, когда Восточная Германия под прикрытием советских войск развернула колючую проволоку и начала сооружение Берлинской стены, Пеньковский был в Москве, не имея выхода на офицеров группы. «Пограничный контроль» — так это назвал Хрущев. Пытаясь остановить поток эмигрантов с Востока на Запад, составивший более 150 000 человек в первые шесть месяцев 1961 года, Хрущев и его высшие военные советники решили перекрыть жителям Восточной Германии свободный проход в Западный Берлин. Лидер Восточной Германии Вальтер Ульбрихт сиял от удовольствия, но весь остальной мир негодовал{2}.
    Пеньковский в подробностях узнал о постройке стены за четыре дня до исполнения этого плана, но не мог послать хоть слово американцам или англичанам. Если бы президент Кеннеди знал о намерениях Хрущева, он мог бы сорвать акцию Советов, первым предложив план постройки стены, он, возможно, вынудил бы их отказаться от этого; в самом крайнем случае можно было предупредить восточных немцев об опасности[1].
    Пеньковский смог передать Гревилу Винну в Москве информацию о стене, включая технические детали ее сооружения, только 23 августа, спустя десять дней. Целью поездки Винна в официальной версии для Государственного комитета была возможность увидеть французскую выставку в Москве и организовать на осень визит британской делегации. Это позволило Пеньковскому встретиться с Винном один на один и передать шесть роликов пленки, материал по Берлинской стене, перекопированные им книги и прибор для наведения ракет, который он обещал группе.
    25 августа Пеньковский ужинал с Винном в ресторане гостиницы «Будапешт» в центре Москвы. В начале ужина Винн передал Пеньковскому письмо. Пеньковский взял его в кабинку мужского туалета, прочитал, спустил воду, вымыл руки и, вернувшись, отдал его Винну. Письмо содержало сведения о договоренности о встречах в Париже. «Все это весьма неплохо, но вы тоже должны быть в Париже», — сказал Пеньковский.
    20 сентября в зале прилета Ле Бурже сияющий Гревил Винн встречал Пеньковского, чтобы отвезти его в отель «Каир», на бульваре Сен-Жермен, на левом берегу Сены. Пока они ехали по Парижу, Пеньковский передал Винну пакет с одиннадцатью роликами непроявленной пленки «Минокс». Роджер Кинг, офицер МИ-6, забрал пленку у Винна и отослал с курьером в Лондон на проявление. Кинг был связным Винна, шофером группы и вообще полезным для парижской операции человеком. Кинг, связной между группой и Винном, был представлен Пеньковскому, но, как и Винн, на встречах не присутствовал. Это было еще одним залогом безопасности. Таким образом, Винну не нужно было знать имен четверых членов группы. Кинг проинструктировал Винна: в 19.30 тот должен сопроводить Пеньковского от отеля к пешеходному мосту Сольфе-рино на левом берегу реки. Это было недалеко от отеля, вниз по бульвару Сен-Жермен к Рю де Бельшас, там повернуть направо и идти по этой улице до конца, к Сене. Пеньковский должен был один пройти по мосту к Тюильри, на правый берег реки и найти офицера из группы.
    Как только Пеньковский перешел через реку, он увидел Кайзвальтера и пошел за ним по набережной к припаркованной машине. Они подъехали к явочной квартире, в тихий дорогой жилой квартал на правом берегу Сены, к северу от Понт де Гренель. Англичане сняли квартиру на улице Хамо Беранже, 6, на четвертом этаже против лифта. Недавно построенный шестиэтажный дом стоял на углу неширокой улицы, упиравшейся в полукруг элегантных частных домов. Это был тупик, поэтому движение было запрещено. В гараж дома въезжали прямо с улицы, и члены группы могли сразу войти из гаража в лифт, чтобы Пеньковского не видели в холле.
    Кайзвальтер и Стоукс жили в квартире с начала сентября. Пока они ждали, не зная точной даты прилета Пеньковского, напряжение возрастало. Обычные повседневные домашние дела становились поводом для открытых ссор. Кто вынесет бутылки из-под «Перье»? Кто уберет мусор? Необходимо было соблюдать безопасность и выходить в город как можно реже; в такой ситуации столь тесные отношения их изматывали{3}. Приезд Пеньковского дал некоторое облегчение: началась работа, вернулась притупившаяся было целеустремленность. Посыпались сердечные приветствия. Джо, Майклу, Джорджу и Гарольду Пеньковский подарил черную икру и украшенные серебром полированные грузинские коровьи рога для вина, чтобы пользоваться ими в особо торжественных случаях. Он привез икру и для Дженет Чисхолм.
    С первой встречи Пеньковского и членов спецгруппы прошло пять месяцев. Они подняли за это бокал белого вина. Пеньковский объявил, что его жена Вера через пять месяцев должна родить второго ребенка. Остальные, поздравив, предложили выпить и за это.
    Когда Пеньковского спросили о том, как он видит свою дальнейшую карьеру в Москве, он сказал:
    — Все зависит от отношения Центрального Комитета. Непосредственно перед этой поездкой они потребовали на меня новую характеристику[2]. Было даже предложение, одобренное двумя генералами ГРУ, послать меня работать в Вашингтон советником при советском посольстве. Конечно, работать я буду на ГРУ.
    Пеньковский объяснил, что ГРУ согласовало свое предложение в Государственном комитете с Гвишиани. Что будет дальше — зависит от их реакции на историю его отца.
    — В эту поездку я отправился лишь потому, что лично против меня со стороны «соседей» не поступило ничего негативного.
    — Даже несмотря на то, что ситуация в Берлине довольно серьезная, я очень рад, что наши правительства (Соединенных Штатов и Великобритании) показали такую твердость и решительность. Советы не ожидали такого твердого отпора. Это поставило их в затруднительное положение. Микоян (первый заместитель Председателя Совета Министров) совсем не ладит с Хрущевым. Они все еще не уверены в себе и знают, что у них есть не все, чего они хотят. Они могут предпринять массированную атаку, но это не решит всех их проблем{4}, — Пеньковский употреблял профессиональные термины, но группа понимала, что он имеет в виду: хотя у Советского Союза было достаточно ядерного оружия, чтобы нанести некоторый ущерб Соединенным Штатам, но этого было недостаточно для предотвращения ответного удара американцев, который нанес бы еще больше повреждений. Он знал, что в американской ядерной стратегии основной была концепция «массированного возмездия», который означал бы полномасштабную всеобщую ядерную войну против Советского Союза в случае нападения на США.
    Потом Пеньковский передал группе свой отчет о праздновании шестидесятилетия маршала Варенцова, отмечавшего также свое повышение — ему дали звание главного маршала артиллерии. Это происходило в прошлую субботу, 16 сентября. Пеньковский встречал маршала на вокзале, когда тот вернулся в пятницу из Ленинграда в Москву. Поздравив Варенцова с днем рождения, он преподнес ему подарки, приобретенные на деньги ЦРУ и МИ-6: зажигалку в виде ракеты, серебряный портсигар и бутылку коньяка шестидесятилетней выдержки. На самом деле коньяк был на несколько лет моложе, но этикетка на бутылке была приготовлена Отделом технических служб МИ-6, чтобы год совпадал с возрастом Варенцова. Варенцов был польщен. Он пригласил Пеньковского на следующий день к себе на дачу в Бабушкин, на северной окраине Москвы, и просил обязательно «всех их привести», имея в виду жену, дочь и мать Пеньковского.
    Около освещенной солнцем дачи расположились сверкающие лимузины — «Чайки» и ЗИСы, а рядом ожидали приказаний военные водители. Столы в доме ломились от еды и питья — все для высокопоставленных гостей, приглашенных Варенцовым. Во главе списка гостей были министр обороны, маршал Родион Малиновский и Виктор Михайлович Чураев, один из близких помощников Хрущева и член Центрального Комитета. Чураев, заместитель Хрущева по партийной организации Российской Федерации, был весьма влиятельной персоной благодаря высоким покровителям.
    Генералы, их жены и дети были настроены торжественно, вручая тем ясным сентябрьским днем подарки Варенцову. В военной форме был только маршал Малиновский. Он и предложил первый тост. Коньяк пили из той бутылки, которую за день до этого преподнес Варенцову Пеньковский. Все, традиционно чокаясь, поднимали бокалы за здоровье Варенцова. Коньяк действовал возбуждающе. Малиновский пил только коньяк, так что Пеньковский трижды наполнял его рюмку, следя за тем, чтобы наилучшим образом обслужить министра обороны, Варенцова, Чураева и себя самого. Когда настала очередь Пеньковского произнести тост, он предложил поздравить Сергея Сергеевича с вручением ему Ордена Ленина, высшей правительственной награды.
    Пеньковский объяснил офицерам группы свой метод:
    — Когда все начали аплодировать, я подумал, что попробую задурить министра (Малиновского), воздав хвалу и ему, ну и продолжил, сказав, что эта награда подчеркивает то, что партия, правительство и лично министр обороны высоко ценят Сергея Сергеевича. После этого министр расплылся в довольной улыбке, и я мог разговаривать с ним по-товарищески. Лесть подействовала.
    Когда коньяк был допит, Малиновский потребовал, чтобы откупорили подаренную им бутылку шампанского. Перед тем, как мужчины отправились в соседнюю комнату курить, мать Пеньковского спросила маршала Малиновского, будет ли война за Берлин.
    — Трудно сказать. Я не хочу об этом говорить, потому что мне приходится все время об этом думать. Однако могу сказать, что ситуация сложная. Наши враги не сдаются, хотя горькую пилюлю они от нас получили. Это мы неплохо устроили (Берлинскую стену), но что дальше? Единственное, что я могу сказать: у нас все наготове{5}.
    Малиновский имел в виду, что Соединенные Штаты и их союзники не знали о плане возведения Берлинской стены и ничего не сделали, чтобы это предотвратить.
    Пеньковский обратил внимание на то, что множество генералов, в том числе и двое заместителей Варенцова, на праздновании отсутствовали, потому что находились на учениях. Из разговоров с Баренцевым и другими генералами и из обсуждений на дне рождения Пеньковский понял, что именно готовится.
    В начале октября этого года начнутся широкомасштабные маневры общего характера. Они начнутся между 3 и 5 октября и продолжатся до конца месяца. В них примут участие штабы всех военных округов и штабы всех групп войск. В этих маневрах будут задействованы даже все службы тыла. Другими словами, каждое армейское образование будет выполнять поставленную задачу точно так же, как это нужно делать в случае войны. Такие маневры будут проводиться впервые в истории Советской армии. К тому же в учениях будут участвовать и страны народной демократии. Эти стратегические маневры, которые продлятся месяц, будут проходить по всему СССР и странам народной демократии; основой будут военные действия против гипотетического врага — Германии.
    Необходимо установить, какие организационные единицы могут наилучшим образом выполнить наступательные операции, боевые действия и оборонительные операции, оценивая в то же время состояние их учебной и боевой готовности. Недостатки подготовки могут быть выправлены, опыт можно получить в совместных операциях. Но это лишь одна цель; вторая — привести эти гигантские силы в состояние боевой готовности именно к тому времени (после съезда партии), когда должно состояться подписание мирного договора с Восточной Германией, поэтому, если после подписания договора возникнут малейшие затруднения, можно будет нанести серьезный удар. Другими словами, Хрущев хочет использовать маневры как камуфляж для реальных широкомасштабных военных приготовлений в момент подписания мирного договора с Восточной Германией{6}.
    Потом Пеньковский ознакомил группу со своими выводами:
    — Начнем с того, что для германского театра военных действий и прилегающих к нему районов Хрущев готовит девять армий, а теперь приказал туда перевести и десятую. В самой Восточной Германии только две армии, но остальные находятся неподалеку в качестве поддержки.
    Его первая цель — запугать нас. Однако, если коммунистический мир выразит полное согласие с октябрьским съездом партии и Хрущев сам почувствует, что мировая общественность его поддерживает, он первым может нанести удар. Он хочет использовать малейшую нерешительность Свободного Мира в своих целях и на самом деле может атаковать лидеров — Соединенные Штаты и Англию. Но всех средств для доведения такого удара до конца у него нет. Военные это знают, но при нем не высовываются. Если он прикажет открыть огонь, они это исполнят{7}.
    Сведения были важными; американцы и англичане получили возможность по-новому оценить намерения Хрущева. Они были шокированы тем, что при необходимой поддержке Хрущев готов начать войну за Берлин, но это стало и своевременным предостережением против распада сообщества союзников.
    Пеньковскому пришлось сделать паузу, пока поменяли кассету на магнитофоне.
    — Прежде чем вы продолжите, мы хотели бы, чтобы вы точно определили все источники вашей информации, — сказал Кайзвальтер.
    Пеньковский был раздосадован.
    — Может, вы будете записывать мои сообщения по пунктам, а позже я вам их объясню? — предложил он. Он не любил, когда его прерывали посреди серьезного сообщения, особенно если он сам его анализировал и давал рекомендации{8}. Однако группа понимала, как важно было точно указать источник каждой частицы ошеломляющей информации, чтобы она правдоподобно выглядела для Вашингтона и Лондона{9}. Как сделать так, чтобы Пеньковский не останавливался, и в то же время выполнять предписания Вашингтона и лондонской разведки — это всегда было проблемой.
    Пеньковский представил список имен генералов, снабдивших его информацией. Лично маршал Малиновский рассказал ему, что в Восточную Германию собираются послать еще одну армию, 8-ю механизированную, состоящую из трех танковых дивизий и двух моторизованных.
    Пеньковский сказал:
    — Как штабной офицер, я могу предположить, что сейчас надо начать пропагандистскую кампанию, разъясняющую агрессивную натуру Хрущева и октябрьского съезда партии, — этим мы покажем, что не введены в заблуждение. Можно принять в ответ много действенных мер. Запад стоит на своем, и я знаю, что это вызывает у Хрущева тревогу. Ваши лидеры должны обратить особое внимание на мое сообщение об этих маневрах; они должны через другие источники проверить то, что я сказал, и принять необходимые меры, какого рода — это, конечно, их дело.
    На группу произвели впечатление информация, сообщенная Пеньковским, и высокий ранг его информаторов. Полная мобилизация советских войск и резервов служб тыла могла значить лишь одно: Хрущев всерьез готовится воевать с Западом за Берлин в том случае, если союзники выразят протест против его плана подписать мирный договор и передать Восточной Германии административный контроль над Берлином. Эта информация была очень важна для президента и служб Объединенного комитета начальников штабов.
    Пеньковский располагал также важной информацией о недавно возобновленных Советами ядерных испытаниях в атмосфере. Хрущев, обещавший Кеннеди в Вене, что не будет возобновлять испытания, если Соединенные Штаты не сделают этого первыми, не сдержал слова.
    — Хрущев чувствовал, что не продолжать испытания невозможно, — сказал Пеньковский.
    В первой, начальной фазе испытаний отдельные ядерные боеголовки поднимались на башню и взрывались или сбрасывались с самолета. Следующим шагом был запуск ракеты обычного типа с зарядом тринитротолуола в боеголовке в учебную мишень. Если все проходило удачно, ядерная боеголовка помещалась в ракету и проводился запуск в ту же цель. В текущей фазе испытаний, объяснил Пеньковский, ядерные боеголовки будут, в сущности, сняты с ракет{10}.
    Он сообщил о существовании «огромной ракетной базы» на островах Новая Земля за Северным полярным кругом, между Баренцевым и Карским морями, оборудованной для испытаний ракетных боеголовок — для ракет R12 и R14, по терминологии НАТО известных как ракеты среднего радиуса действия СС-4 и СС-6. R12 (СС-4), по его словам, «уже одобрена и находится в серийном производстве. Ее радиус действия — 2500 километров. R14 (СС-5) готовится к серийному производству. Ее радиус действия — 4500 километров. Обе этих цифры относятся к ракетам с атомными боеголовками»{11} .
    В Красноводске (на Каспии) и в Кировабаде (в Азербайджане), по сообщению Пеньковского, существовали ракетные установки, нацеленные на Иран и Пакистан.
    Пеньковский рассказал о планах Хрущева создать второй фронт, чтобы усилить давление на Соединенные Штаты, если ситуация в Берлине начнет перерастать в открытый конфликт. Близость Советского Союза к Ирану, несомненно, ставила США в неблагоприятное с военной точки зрения положение. Хрущев сделает Иран выгодной целью для захвата Советами района, который считался исторической сферой их интересов. Со времен Петра Великого (1672—1725) цари искали южные теплые порты, и в конце XIX века Россия захватила северную часть провинции Персии, Азербайджан, включая нефтяные районы в Баку. Пеньковский сказал:
    — Хрущев собирается связать Иран и немецкий вопрос. Он планирует послать войска в Иран, если в октябре возникнут сложности в Германии. Хрущев собирается это сделать потому, что в Иране расположены крупные американские военные базы.
    Кроме того, Пеньковский выяснил, что советское командование готово использовать Иран как исходную точку воздействия на Запад{12}.
    — Наша разведка сообщает, что сейчас ввод советских войск не будет отрицательно воспринят местным населением. Хрущев обдумывает возможность поставить ультиматум типа того, который не так давно выдвинул Турции и Пакистану: если с их аэродромов взлетит еще хоть один У-2, аэродромы будут атакованы. В ультиматуме Ирану будет сказано, что, если из Ирана не будут убраны американские базы, Советы введут войска на территорию Ирана. Ясно, что никто ничего не собирается убирать, и, если Хрущев введет войска, начнется война. Возможно, конфликт не будет развиваться обычным путем, так как в Турции и Пакистане находятся американские базы; таким образом, скорее всего, это отложат до октября, а тем временем займутся подготовкой{13}.
    Пеньковский сообщил также о первом взрыве новой боеголовки в шестнадцать килотонн, пущенной с ракеты R12 (СС-4). Именно это испытание загрязнило атмосферу радиацией, двигавшейся по Европе {14}. Пеньковский сказал, что выяснил в связи с ядерными испытаниями следующее: 17 августа 1961 года партия и правительство издали указ о создании подразделения граждан-ской обороны. В документе было семнадцать страниц. «И я держал его в руках минут пятнадцать — двадцать», — сказал Пеньковский. Он пообещал передать суть документа и сфотографировать его при первой же возможности. Сразу по возвращении в Москву он это и сделал, предоставив Соединенным Штатам все подробности о всеобщей советской гражданской обороне, созданной для того, чтобы страна как можно меньше пострадала при ядерной атаке. Передавая информацию о системе гражданской обороны, он также рассказал группе, где расположены бункеры командования, давая таким образом Соединенным Штатам возможность превратить их в мишени{15}. Разрушив центры командования, Соединенные Штаты парализовали бы Советскую армию и не позволили бы ей нормально функционировать и координировать действия против Соединенных Штатов.
    Планы по гражданской обороне, полученные от Пеньковского, усилили впечатление, что Советский Союз серьезно готовится к ядерной войне. Его сведения подтолкнули правительство Соединенных Штатов к тому, чтобы создать лучше организованную программу по гражданской обороне. Вначале и Кеннеди, и общественное мнение поддерживали программу, но идея не была воплощена в жизнь. Ядерные боеголовки размножались быстрее убежищ. А бедные школьники, сжавшиеся под партами, закрыв головы руками, только подчеркивали тщетность попыток выжить во время ядерной атаки{16}.
    Во время встреч в Париже Пеньковский буквально ни на минуту не замолкал. Он подробно рассказал и о том, как член Центрального Комитета Чураев, гордившийся своим личным цветником в 20 000 кустов роз, напился у Варенцова. Чураев рассказал всем собравшимся о голодных бунтах за чертой Москвы, во время которых 400 человек атаковали милицию. Милиционеры делали предупредительные выстрелы в воздух и в землю, но толпа не расходилась. Только когда были вызваны войска, демонстрацию удалось разогнать. Если верить Пеньковскому, и Малиновский, и Варенцов были поражены, что столь высокопоставленный чиновник, как Чураев, распространяется о таких мрачных подробностях за обеденным столом{17}. Группа была захвачена рассказами Пеньковского о застольных беседах. Он обрисовал внутреннюю экономическую и политическую ситуацию в Советском Союзе. Важное общественное положение его информаторов, их уязвимые места были для разведки уникальными сведениями. Такие истории не были известны ни дипломатам, ни журналистам.
    После возвращения из Лондона в Москву, по словам Пеньковского, Серова дважды приглашала его к себе домой, в квартиру на улице Грановского, 3, рядом с Военторгом, напротив Кремлевской больницы. Он рассказал группе, что в доме, где находится квартира Серовых, живут также маршал Жуков, члены Президиума Михаил Суслов и Екатерина Фурцева, военные маршалы и главный прокурор Советского Союза. Пеньковский привез из Лондона Серову рубашку, подарил его жене и дочери сувениры. По иронии судьбы, сказал, улыбаясь, Пеньковский, «икра, которую я вам привез, от Серовых. Они мне дали икру и колбасу. Я колбасу не привез, потому что ее можно купить и здесь, во Франции»{18}.
    Пеньковский рассказал, что, когда он был в гостях у Серовых, начальник ГРУ сообщил ему об увольнении полковника, критиковавшего Хрущева на партийной конференции. Полковник, начальник отдела в Военной академии имени Фрунзе, сказал, что Хрущев правильно критиковал культ Сталина, но теперь сам поощряет свой культ. Полковника прервали, и первый секретарь райкома КПСС немедленно предложил, чтобы его осудили. У него отобрали делегатский мандат и выгнали с конференции за то, что он осмелился критиковать Хрущева. (Пеньковский не упомянул имени офицера, но Серов имел в виду дело генерал-майора Петра Григоренко, военного, много раз награжденного, который после своей речи был разжалован и позже направлен в психбольницу и тюрьму для сумасшедших на пять лет, а в 1977 году, получив разрешение покинуть Советский Союз, уехал в Соединенные Штаты, где в 1988 году умер{19}.)
    — Разрешите мне перейти к следующему пункту, — сказал Пеньковский. — Вы дали мне задание: выяснить, что сделано в СССР по развитию ПВО. Хрущев в Москве организовал специальный научно-исследовательский институт, и существует специальный экспериментальный ракетный батальон, обладающий электронными установками по наведению для контроля ракет; эти установки способны перехватить в полете вражескую ракету и уничтожить ее. В данный момент есть только институт и экспериментальный батальон. Все остальное, о чем может говорить Хрущев, — это глупости, блеф и пропаганда. Однако экспериментальная работа ведется{20}.
    Особая надежда Хрущева на ракеты, по словам Пеньковского, ущемляла развитие других видов вооружений.
    — Варенцов выругался и сказал: «Мы все делаем однобоко. Мы уделяем особое внимание ракетам, и это правильно, мы так и должны делать, но начинаем забывать об артиллерии обычного типа. Обычная артиллерия, безусловно, входит в состав всех стрелковых дивизий. У нас сегодня не хватает обычной артиллерии»{21}.
    То, что Хрущев считал самым важным, вызывало возмущение в среде военного командования.
    Шерголд предложил сделать перерыв, выпить вина и перекусить. Пока они отдыхали, Пеньковский сказал, что хочет рассказать группе последний московский анекдот.
    — Встречаются двое советских. Один другого спрашивает: «Как живешь? В кино ходишь?»
    «Хорошо живу. Хожу в кино».
    «А в театр ходишь?»
    «Да, хожу в театр. Живу хорошо».
    «А газеты читаешь?»
    «Да, читаю. Иначе как бы я узнал, что живу хорошо?»{22}
    Вторая шутка была по поводу опроса, который провел Хрущев: «Что вы будете делать, когда мы догоним Америку?» Кто-то написал: «Когда мы догоним Америку, вы можете идти дальше, а я останусь здесь».
    — Это жизнь нашего народа: смех сквозь слезы, горький юмор{23}.
    Пеньковский дал группе копию списка всех дел, которые ГРУ поручило ему исполнить во Франции. Он рассказал, что миссия ГРУ в Париже состояла в том, чтобы заполучить западное оружие, особенно мелкокалиберный американский миномет, стандартную винтовку НАТО и противогазы США и Англии. ГРУ также искало формулу антикоррозийной обработки для корпуса подводной лодки, чтобы сократить время простоя в сухом доке. В начале списка стояла электронная технология, применяемая в ракетной технике, и небольшая американская ракета, запускаемая с самолета, способная вызвать атмосферные возмущения и тем самым помехи на радарах{24}.
    — Придумайте что-нибудь интересное, чтобы я еще^ раз мог вернуться домой с хорошим результатом, — попросил Пеньковский. Он напомнил группе, как его хвалили за хорошие фотографии английских бомбардировщиков и новой противосамолетной ракеты «земля — воздух», которые он сделал на базах во время поездки в Шеффилд и Лестер.
    Когда Пеньковский был в Англии, они с Винном посетили могилу Карла Маркса на кладбище Хайгейт. Могила заросла сорняками и была замусорена. Пеньковский притворился, что он в ужасе. Вместо того, чтобы сказать об этом советскому послу, он написал возмущенное письмо прямо в Центральный Комитет. Советскому послу в Лондоне немедленно было дано указание выделить деньги на зарплату смотрителю кладбища, чтобы могилу поддерживали в хорошем состоянии. Представители посольства регулярно осматривали надгробный камень Маркса. «Они должны увидеть, что, как офицер разведки, я бдителен и с военной, и с политической точки зрения», — сказал Пеньковский{25} .
    И снова Пеньковский напомнил группе, что необходимо снабдить его французскими связными для штаба ГРУ в Париже.
    — Дайте человека, который может их обвести и делать то, что нам нужно. Через этот канал мы сможем добиться чего-нибудь интересного.
    Шерголд сказал Кайзвальтеру:
    — Я думаю, ему сейчас надо объяснить, что Франция — не совсем то же самое, что Англия, и мы не хотим каким бы то ни было образом вмешивать в это дело Францию. Мы хотим это держать от них в абсолютном секрете, мы не можем работать вместе с французами. Но сделаем все возможное, чтобы помочь ему, хотя здесь это значительно труднее.
    — Но, разумеется, во французской разведке есть стойкие люди, с которыми можно об этом говорить и которые беззаветно преданы Франции и нам, — сказал Пеньковский Кайзвальтеру, когда ему были переведены слова Шерголда.
    — Мы не хотим никому о вас рассказывать, — сказал Кайзвальтер.
    — Я понимаю, мы разумные и опытные офицеры,
    но Франция, безусловно, на нашей стороне, — возразил Пеньковский.
    — Да, — ответил Шерголд, — но, если нам придется рассказать французам, что мы здесь делаем, это все усложнит. Они тоже захотят получить свою долю. Мы не сможем обеспечивать безопасность, и, таким образом, Францию в это дело лучше не вмешивать.
    Шерголд и Бьюлик не хотели говорить Пеньковскому, что английские и американские службы полагали, что во Французскую секретную службу (Service de Documentation Exterieure et de Contre Espionage) проникли русские. По сути, они не хотели, чтобы французы знали об их делах в Париже, они боялись, что Пеньковский будет разоблачен[3].
    Пеньковского невозможно было остановить — он вернулся к своей излюбленной теме: «Итак, подумайте, вы обеспечиваете мне благодарность — это ваша работа. Но мы должны придумать что-то, чтобы я получил орден и был произведен в генералы»{26}.
    После всех сообщений и ответов на вопросы группы Пеньковский перешел к списку своих требований. Он рассказал группе, что электрические бритвы на батарейках, которые он раздарил, произвели настоящую сенсацию. Его знакомые, включая генерала Серова и Гвишиани, хотели бы тоже иметь такие. Ему нужно их еще шесть. Так как шестидесятилетний коньяк на дне рождения Варенцова пользовался таким успехом, Пеньковский решил, что не мешало бы к сорок четвертой годовщине большевистской революции, 7 ноября 1961 года, подарить своим информаторам вино или коньяк.
    — Я достану вино 1917 года, марочное, для Серова,
    Малиновского и Чураева. Я попрошу Варенцова передать бутылку Малиновскому. Когда ему скажут, что это от полковника, с которым он виделся и который уже двенадцать лет ходит в полковниках, и что пора, пожалуй, дать ему звание генерала, Малиновский, возможно, скажет: «Идите, пишите представление». Я уверен, что Серов не будет против. Я не проиграю, привозя им подарки. Они принимают мои подарки, из чего можно заключить, что мне пока доверяют. Обычно я рассказываю, что неплохо устраиваюсь за границей, покупаю всякие мелочи на сэкономленные деньги. Они мне даже пишут письма и записки с просьбами что-то привезти.
    Пеньковский продолжил список того, что нужно купить: небольшие женские золотые часы фирмы «Омега» или «Лонжин» с хорошо различимыми арабскими цифрами на циферблате; духи «Арпеж», «Шанель № 5» и «Мицуко», но только в небольших флаконах. Ему нужны были пластинки популярных русских эстрадных певцов Вертинского и Лещенко, эмигрировавших после революции, но их песни все еще любили в Москве. В списке были бумажники, записные книжки, ремешки для часов и двадцать недорогих шариковых ручек. Был еще заказ на лекарство для поддержания сексуальной потенции, выдаваемое только по рецептам, — «сустанон», на слабительное «экс-лаке». Потом он зачитал длинный список, который получил от Серова{27}.
    — Теперь понятно, что вы будете делать в Париже двадцать пять дней, — сказал с улыбкой Джо Бьюлик.
    Бьюлик предложил, чтобы Пеньковский денек отдохнул. Им не надо встречаться до 22 сентября, а вечером, когда стемнеет, — чтобы никто не смог узнать Пеньковского — группа его заберет. Пеньковский также договорился о том, чтобы не слишком часто встречаться с группой; они решили, что в начале визита будут делать небольшие перерывы, а с течением времени будут их увеличивать{28}.
    Пленка, которую Пеньковский привез в Париж, в это время проявлялась в Лондоне и должна была быть готова к следующей встрече. Почти четырехчасовая беседа завершилась в 23.15, и Пеньковского, усталого, подвезли к отелю.
    Весь следующий день Пеньковский с Винном осматривали достопримечательности Парижа. Эйфелева башня, Лувр, прогулка на пароходике по Сене — все это поразило Пеньковского. Он восхищался элегантными домами и мостами через Сену. По словам Винна, Париж был у ног Пеньковского, когда тот сидел на Елисейских полях у Триумфальной арки, попивая холодное французское пиво и любуясь прекрасно одетыми привлекательными женщинами, проходящими мимо него. Парижане выглядели свободными и веселыми. Кипучая жизнь Елисейских полей, целеустремленность и жизнелюбие прохожих приводили Пеньковского в восторг. Он заигрывал с элегантными женщинами, которым нравилась его открытость, крепкая фигура и внешность. Винну пришлось предупредить его, что свиданий назначать нельзя{29}. В небольшом ресторанчике на Рю Линкольн, отходящей от Елисейских полей, они с Винном съели по бифштексу и десерт, выпили красного вина и коньяка. После ужина Винн предложил посетить какие-нибудь ночные заведения, но Пеньковский устал. Он улыбнулся и сказал Винну:
    — Этой ночью я лучше посплю{30}.
    В пятницу, 22 сентября, в 19.30 Пеньковский перешел на правый берег Сены по пешеходному мосту Сольферино и встретился с Шерголдом и Роджером Кингом, которые отвезли его на явочную квартиру. Поездка заняла десять минут. Весь день Пеньковский провел на советской выставке и на встречах с офицерами в резидентуре ГРУ в Париже. Основной задачей для парижского штаба ГРУ было установить состав нового, беспримесного ракетного топлива, разработанного во Франции{31}.
    Отчет Пеньковского на последней встрече в Лондоне о намерениях Хрущева по Берлину стал для Вашингтона сенсацией. Его комментарии были срочно переданы в ЦРУ, где вышли в виде отчета. Об авторе было сказано, что это «старший советский офицер, связанный с чиновниками высокого ранга». Сообщение, что Хрущев готовится начать войну за Берлин, вызвало грубокую тревогу, шквал рассуждений и множество вопросов. Группе было дано задание расследовать все до конца. Что имел в виду Пеньковский, сообщив, что, «если необходимо, Хрущев нанесет удар» во время подписания мирного договора с Восточной Германией?
    — Откуда вам стало это известно? — спросил Кайзвальтер.
    — Я слышал это не только от одного человека, — объяснил Пеньковский. — Сказал мне это Варенцов, и еще я слышал это от Позовного и Бузинова (помощники Баренцева). К тому же об этом говорили в Генеральном штабе люди, с которыми у меня дружеские отношения и которые по долгу службы обязаны это знать. Все это связано с теми основными сведениями, о которых я уже сообщал. Если вы уступите Берлин, все на год-полтора утихнет. Потом Хрущев снова начнет кричать, что мы победили, что Кеннеди испугался с ним сразиться.
    Вот как это было. Бузинов спросил, есть ли у меня 500 рублей взаймы, чтобы он мог пополнить свои запасы масла и сахара, так как чувствовал, что в октябре (1961 года) дела будут плохи. Я спросил, не паникует ли он. Он сказал: «Нет, я старый солдат, но я чувствую, что в октябре будет трудно. И вы должны это знать, ведь у вас так много связей. Я бегаю с места на место, посылаю офицеров на всевозможные базы, где идет подготовка к боевым действиям. Я знаю, что, если Запад после подписания мирного договора развернет боевые действия, мы должны быть готовы нанести им серьезный удар, а у нас недостаточный запас ракет»{32} .
    — Чего конкретно не хватает Хрущеву, чтобы успешно атаковать Запад? — спросил Кайзвальтер.
    — У него недостаточно атомных боеголовок. В прессе сообщили, что у нас[4] 30 000 атомных боеголовок разной мощности, и многие дураки этому поверили. У них[4] есть боеголовки разной мощности, но их немного — их еще только делают. Подобным же образом, хотя ракеты Rll (СС-1) и R12 (СС-4) (среднего радиуса действия) признаны неплохими и находятся в массовом производстве, R14 (СС-5) (промежуточного радиуса действия) до сих пор серийно не выпускается.
    — Чего еще ему недостает?
    — Подготовленных кадров. Нужно еще несколько лет. Разве не показательно, что 2500 слушателей одновременно учатся в одной академии — в академии имени Дзержинского, в мирное-то время? Каждый день можно увидеть, как они идут на занятия.
    — А что еще необходимо? Как насчет подводных лодок? — спросил Кайзвальтер.
    — Наши подводные лодки малопригодны. Однако существует план атаковать Соединенные Штаты и Англию, используя МКБР, подводные лодки и авиацию. Это было объявлено самим Хрущевым на дипломатическом приеме. Он также сказал, что располагает ядерной боеголовкой в одну мегатонну (миллион тонн тринитротолуола). Варенцов много раз мне говорил о том, чего им не хватает, — все, о чем я сейчас рассказывал. В этом я клянусь, — торжественно сказал Пеньковский{33}.
    Я еще забыл сказать, — продолжил он, — что есть нужда в усовершенствованных системах электронного наведения. Разработано небольшое количество ракет, и ими Хрущев пытается нас запугать. Однако до того, как жизнь этого маньяка закончится, он захочет развернуть широкомасштабные военные действия, и именно этого боятся все русские. Вот почему я предполагаю, что его стоило бы убить. Мы могли бы отдохнуть год-два, прежде чем появится новый лидер и будет большая драка за власть. Самый лучший кандидат сегодня — Микоян, старый ленинец. Молотов болен и в драку не полезет, Козлов и Брежнев — полные идиоты и не любят Микояна, потому что сами марионетки Хрущева{34}.
    Чтобы убедить группу в серьезности подготовки Советского Союза к войне, Пеньковский представил полный отчет о маневрах и ракетных учениях, которые будут сопровождать подписание восточногерманского мирного договора.
    — В этих всеобщих маневрах нет ни единого подразделения, у которого не было бы военной задачи, — такие же выполняют на войне. Участие примут все. Будет объявлена учебная война. Независимо от того, кто какой пост занимает, в каком штабе, все войсковые части будут задействованы, будут даже созданы полевые кухни, прачечные и полевые госпитали.
    Кайзвальтер спросил, будут ли использованы в учениях силы Варшавского Договора. Пеньковский ответил:
    — Конечно, стрельба будет условной или ее вообще запретят, атомные взрывы также будут условными, но Варенцов и Бузинов рассказали, что готовятся учения по ракетной стрельбе. Они могут проводиться в районне Капустина Яра или в каком-либо закрытом месте. Эти учения проводятся для тренировки ракетных орудийных расчетов в стрельбе по цели. Хотя всеобщей мобилизации населения не будет, но такое массовое, как в данных маневрах, развертывание всей действующей армии приведет ее в состояние боевой готовности. Воздушные силы, как и все остальные, примут участие в маневрах. Будет отработана как наступательная, так и оборонительная стадия. Я еще одно забыл — будут интенсивно использоваться все виды сигнальной связи, это тоже придется отработать должным образом{35} .
    Закончив отчет, Пеньковский поделился собственными соображениями, которые вновь встревожили группу:
    — Я долго это обдумывал и решил, что мы (Запад) получили бы огромное преимущество, спровоцировав небольшой локальный конфликт с Советами где-нибудь в отдаленном районе, что-то типа финской войны или конфликта на Дальнем Востоке, как когда-то (корейская война). Хрущев этого не хочет.
    Необходимо показать, что Хрущев — единственный сторонник ядерной войны и единственный поджигатель тотальной войны. Он говорит, что локальный конфликт перерастет в ядерную войну. Это неверно, и можно создать конфликт с использованием обычного оружия в Корее или Вьетнаме. Если был бы создан локальный конфликт на границе с Ираном, Пакистаном или Турцией, и американцы или англичане дали бы достаточно поводов, и в этом районе была бы расположена советская группа дивизий в пятнадцать — скажем, 500 000 человек, — и обе стороны использовали бы оружие обычного типа, вы бы удивились, увидев, сколько офицеров и солдат перешло из Советской армии на вашу сторону. Тогда этот сукин сын Хрущев сам бы убедился в слабости своей позиции и вынужден был бы прекратить вражду, чтобы армия не разбежалась. Сегодня армия бурлит; Хрущев ее жестоко обидел обширными увольнениями (офицеров), Сталин так не поступал. Хрущева называют оскорбителем армии.
    Пеньковский сказал, имея в виду Кеннеди и Макмиллана:
    — Наши лидеры должны узнать, какое существует недовольство в рядах Советской армии. Конечно, не нам, особенно людям военным, предлагать политические акции. Этим займутся те, кто мудрее нас, это не наше дело. Однако я говорю об этом, потому что чувствую, что вы должны сообщить о масштабах недовольства в армии. Хрущев сегодня — это новый Гитлер, атомный
    Гитлер, и с помощью своих марионеток он хочет развязать мировой конфликт, чтобы перед смертью мог исполнить свою похвальбу: «Я похороню капитализм»{36}.
    Тот факт, что Хрущев признал невозможность чисто локальной войны, — постоянная тема для разговоров во всем Генеральном штабе. Все об этом говорят{37}.
    Пеньковский любил ощущать себя военным стратегом и обожал пересказывать офицерам группы свои теории, сильно их этим раздражая. У Кайзвальтера был длинный список нужных вопросов. Когда Пеньковский сбивался с этого списка, перескакивая на собственные идеи и предположения, его было трудновато вернуть в колею.
    Фактически размышления Пеньковского о стратегии отражали споры между Хрущевым, Президиумом и военными лидерами по поводу того, можно ли победить в ядерной войне. Советская ядерная стратегия еще не вполне сформировалась, и поэтому эти споры тщательно охранялись, как военные тайны. В советской прессе, в противоположность открытым дебатам в Соединенных Штатах, гражданские политики не проводили открытых дискуссий о стратегических доктринах, не было и их критического рассмотрения. Только в 1962 году в Москве было опубликовано первое издание «Военной стратегии» маршала В. Д. Соколовского, где определялся подход к советской военной доктрине. Летом 1961 года Пеньковский знакомил группу с совершенно секретными советскими дебатами о ядерной стратегии, которые для американцев были полны противоречий и загадок.
    Целью американской стратегической доктрины к 1960 году было прежде всего устрашение. Если бы это не возымело действия, необходимо бьіло бы нанести врагу катастрофический урон. Если враг атакует первым, Соединенным Штатам все же надо иметь достаточно ядерного оружия, чтобы нанести ответный удар и уничтожить атаковавшего.
    Советская стратегическая доктрина оговаривала особо, что Советский Союз сохраняется как нация со своей идеологией и невредимыми стратегическими силами. Особое внимание уделялось всеобщей гражданской обороне и планированию, которое поддерживало надежду на то, что СССР может выжить и политически побороть главного врага. Его ядерная стратегия выражала политическую идеологию; американская стратегия была психологически ориентирована, основана на военных планах, не координируемых с КС В ВС{38}.
    Разница в объекте особого внимания имела важное стратегическое значение. Американская стратегия главное внимание уделяла массовому разрушению, выводу ядерных сил противника из строя и парализации его общества. Советская ядерная стратегия делала акцент на самом процессе ядерной войны, подразумевая, что ядерную войну можно выиграть. Стратегия «массированного возмездия», впервые сформулированная администрацией Эйзенхауэра, с середины пятидесятых годов была официальной ядерной политикой в Америке. Массированный ответный удар был изобретен преимущественно как устрашение; политика признавала, что любое советское руководство не решится бросить вызов американскому ядерному преимуществу. Однако после запуска спутника в 1957 году массированный ответный удар перестал быть устрашением, и Хрущев претендовал на ядерный приоритет. Советский Союз продемонстрировал потенциал МБР и мог требовать от Америки ответной реакции. Раздавались призывы пересмотреть программы научного и математического образования в Америке, чтобы увеличить число инженеров. ЦРУ организовало Директорат науки и техники, принимая вызов Советов и отвечая на их достижения в области ракетной техники и космоса. США были вынуждены предстать перед новой реальностью: ядерная сила Советов росла, и ее было уже достаточно, чтобы изменить американский образ жизни.
    Многие из тех, кто занимался внешней политикой, и в первую очередь Совет по международным отношениям в Нью-Йорке, утверждали, что угроза ведения тотальной ядерной войны в ответ на агрессию любого масштаба в любой точке планеты не вызывает доверия{39}. В результате исследований Совета в 1957 году была опубликована полемическая книга Генри’ Киссинджера «Ядерное оружие и внешняя политика», защищавшая концепцию «ограниченной ядерной войны» и вызвавшая споры по всей стране. Киссинджер, член Совета, считал, что способность вести ограниченную ядерную войну предоставит США «ряд возможностей противостоять вызову Советов» и ядерному шантажу с их стороны. По поводу политики устрашения он писал: «Ограниченная ядерная война кажется более реальной, чем обычная война, потому что она представляет собой наиболее правдоподобную угрозу». Киссинджер не предполагал, что ядерную войну можно выиграть, он считал только, что концепция «ограниченной ядерной войны» расширит возможность выбора средств для предотвращения всеобщей ядерной войны. Отказ идти на риск даже в ограниченной ядерной войне, предупредил он, «равнозначен тому, что мы предоставим советским лидерам свободу действий»{40}.
    Кеннеди пришел к власти абсолютно скептически настроенным по поводу положения дел в Департаменте обороны. Роберт Макнамара, бывший президент компании «Форд мотор», решивший возглавить Пентагон, привел с собой группу промышленных менеджеров, ставших известными как «крутые ребята» из-за безжалостного снижения цен и попыток усовершенствовать практику поставок и менеджмента в Пентагоне. Большая часть их скептицизма относилась к общественному восприятию советской угрозы, что явилось источником борьбы различных служб за фонды на новые военные программы. При Макнамаре была сделана попытка определить силу и реальность советской ядерной угрозы для принятия решения по выделению фондов на разработку новой системы ракет. Система, которая при Эйзенхауэре не встречала противников, теперь была под большим вопросом. Это привело к созданию в Европе военных сил обычного типа.
    Администрация Кеннеди заменила стратегическую концепцию «массированного возмездия» концепцией «гибкого ядерного реагирования». Президент и его главные помощники, государственный секретарь Раск, секретарь по обороне Макнамара и советник по государственной безопасности Макджордж Банди, имели лишь частичный доступ к советской стратегической доктрине, пока на сцену не вышел Пеньковский. Они горели желанием узнать больше и были полны решимости заняться этим.
    Отчеты Пеньковского и его личные оценки тех, кто формировал советскую политическую и военную стратегию, помогали проникнуть во внутренние советские военные споры по поводу ограниченной ядерной войны и использования ядерного оружия.
    Пеньковский, говоря о Хрущеве, рассказал, что среди представителей командования советских вооруженных сил обсуждается вопрос: может ли ядерная война быть выиграна и, если да, как надо ее вести?
    До смерти Сталина в 1953 году Советы считали, что война с Западом неизбежна, а в ядерной войне можно победить. Это вытекало из утверждения Сталина, основанного на «превосходстве» марксизма-ленинизма и убеждения, что у СССР будет преимущество в любом конфликте{41}. Идеология будет стимулом для победы Советов. Запад увидел в этом непонимание реальной мощи ядерного оружия. Для СССР, заметил бывший заместитель министра обороны Роузвел Джилпатрик, «ядерное оружие было просто одним из видов артиллерии»{42} .
    Во время борьбы за власть после смерти Сталина премьер-министр Георгий Маленков и его сторонники утверждали, что война между капиталистическими странами и Советским Союзом более не является неизбежной. Ядерная война приведет к «уничтожению мировой цивилизации», предупреждал Маленков. Он боролся за то, чтобы перебросить ресурсы из военной промышленности на потребительские фонды и завоевать популярность в советском народе. Хрущев атаковал Маленкова и получил поддержку советских военных, настаивая, что мировая война принесет победу Советскому Союзу и социализму. К 1957 году Хрущев избавился от Маленкова; осознав реальность американской ядерной мощи, он изменил свою точку зрения и говорил теперь о мирном сосуществовании. В марксистско-ленинской терминологии мирное сосуществование было «специфической формой международной классовой борьбы», что допускало двоякое толкование и делало невозможной ядерную войну. Китайцы сильно нападали на Хрущева за попытку путем обмана занять позицию политического превосходства и за отказ от угрозы неизбежной ядерной войны.
    Советская военщина следовала руководству Хрущева; после запуска спутника в 1957 году показалось, что хвастливые высказывания Хрущева имели под собой какую-то почву, и было выделено больше средств на развитие советских ракет и военной промышленности. Однако, чтобы расширить советские стратегические ракетные силы, Хрущев вскоре сократил фонды, выделенные на военные вооружения обычного типа, чем и испортил отношения с военным руководством. В своих речах он подчеркивал ядерное превосходство Советов и продолжал настаивать на том, что Советский Союз имеет право поддерживать войны за национальную независимость, на словах занимаясь вкладом в дело мирного сосуществования.
    Советская военная доктрина после запуска спутника изменилась, и американские стратеги занялись ее анализом. Отставной генерал-лейтенант армии США Уильям И. Одом, ведущий эксперт по советским вооруженным силам, изучал советскую ядерную доктрину в течение двадцати пяти лет после запуска спутника. Он отметил:
    «Точка зрения Советов по ядерному оружию имеет немного общего с распространенными на Западе взглядами. Принимая революционный характер ядерного оружия в современной войне, советское руководство действовало, пользуясь традиционным допущением, что война, даже ядерная, должна быть подчинена политике; что ядерная война может вполне разразиться и что советские силы должны быть созданы, организованы и обучены для ее успешного ведения в ядерных, химических и биологических полевых условиях.
    Самое важное: хотя применение ядерного оружия может быть решающим в начальной стадии войны, оно не приведет к победе. Все службы и типы оружия должны быть доктринально задействованы в общевойсковом подходе к войне. Как считают советские военные теоретики, ядерное оружие сильно влияет не только на стратегический, но и на технический и тактический уровни ведения войны. Ядерное оружие — вещь вполне реальная, и его применение требует гигантского внимания, материальной подготовки, специального обучения и психологической твердости. Наконец, огромные ресурсы, необходимые для подготовки к ядерной войне, наряду с положениями советской доктрины предполагают серьезный подход к делу, что было недооценено на Западе»{43}.
    Проводя политику «массированного возмездия», США собирались предпринять тотальное ответное нападение и разрушить промышленные и населенные центры Советского Союза и Китая. Ядерные бомбы будут применены командованием стратегических ВВС, возглавляемым генералом Кертисом Лемэем. С 1951 по 1955 год чрезвычайный военный план КСВВС, одобренный Объединенным комитетом начальников штабов, предусматривал, что через шесть дней после начала конфликта на Советский Союз будет сброшено 114 ядерных бомб. Однако, по предположительной оценке, даже после столь массированной бомбардировки будет разрушено лишь 30—40 процентов промышленных предприятий Советского Союза. У СССР все еще останется достаточно военных сил, чтобы захватить некоторые районы Западной Европы, Среднего и Дальнего Востока{44} .
    После взрыва первой советской водородной бомбы в ноябре 1955 года Объединенный комитет начальников штабов включил в список мишеней советские военные аэродромы и «объекты атомной энергии». Эйзенхауэр дал КСВВС указание добиться высокого процента «вероятности повреждения». Лемэй мог интерпретировать это руководство как ему Бог на душу положит{45}. Военно-морские силы США, располагающие авианосцами с самолетами-носителями с ядерными зарядами, независимо от КСВВС выбирали цели в Советском Союзе и Китае.
    В 1960 году Эйзенхауэр приказал организовать Объединенный штаб планирования стратегических целей, чтобы создать координированный план американской ядерной атаки. Он стал известен как «Общий план действий», столь секретный, что имел собственную классификацию секретности: «предельно засекреченная информация». В своем исследовании «Общего плана действий», секретных планов США по ядерной войне, Питер Прингл и Уильям Аркин объясняли: «Борьба за объекты поражения порождала необходимость производить больше оружия». К лету 1960 года, когда адмиралы и генералы встретились, чтобы определить стратегические цели, стратегический запас США возрос с 1000 до 18 000 боеголовок за пять лет. За то же время количество объектов поражения на территории СССР возросло с 3000 до 20 000{46}.
    Президент Кеннеди знал о планах по ядерной войне. Когда ему показали «основную оценку» ведения стратегической ядерной войны между США и Советским Союзом, он упомянул об этом в разговоре с Раском: «И мы еще называем себя людьми»{47}. Начался переход от концепции «массированного возмездия» к дифференцированному ядерному ответу.
    Во время берлинского кризиса, в августе 1961 года, когда могла разразиться ядерная война, секретарь по обороне Роберт Макнамара и командующий НАТО Лорис Норстэд пересмотрели планы ядерной войны. Макнамара, к своему неудовольствию, выяснил, что если американские силы в Берлине потерпят поражение, то, по плану, все еще предусматривались массированный ядерный ответный удар по Советам и попытка всеми имеющимися силами разрушить важнейшие объекты, включая населенные центры. «Этот вариант меня совсем не успокоил», — вспоминал Макнамара.
    Сомнения Макнамары в надежности американской ядерной стратегии возросли, когда он летом 1961 года — вскоре после визита туда Пеньковского — встретился в Лондоне с лордом Маунтбаттеном. В то время лорд Маунтбаттен занимал в Англии пост, равнозначный председателю Объединенного комитета начальников штабов в Америке. Когда Макнамара начал обсуждать ядерный «вариант», Маунтбаттен спросил: «Вы с ума сошли?»{48} Англичане, как и американцы, понимали, что пора разработать новый подход. Первым шагом была концепция «дифференцированного ответа».
    Под руководством Кеннеди Макнамара дал приказание пересмотреть первый «Общий план действий», содержащий пять основных и разнообразные дополнительные варианты. Основными объектами атаки были:
    1. Советские стратегические силы ответного удара, как то: ракетные базы, авиабазы, укрытия для подводных лодок, заводы, производящие ядерное оружие, и склады.
    2. Система советской воздушной обороны, укрепления вне городов, особенно находящиеся на пути атакующих бомбардировщиков США.
    3. Системы воздушной обороны, расположенные вблизи городов.
    4. Советские командные пункты.
    5. При необходимости всеохватывающая «спазм»-атака, первый термин для массированного возмездия.
    Единственная подробность нового «Общего плана действий», просочившаяся в печать, — решение не атаковать города — «негородская доктрина». Вклад Макнамары в ядерную стратегию получит название обоюдного гарантированного уничтожения{49}.
    Информация Пеньковского летом и осенью 1961 года, особенно копии статей, обсуждавших ядерную стратегию в особо секретном журнале «Военная мысль», показывала, что Советский Союз движется к стратегии ядерного боя в направлении, противоположном новому американскому мышлению. Отчеты Пеньковского сильно влияли на решение Кеннеди ужесточить свою позицию по Берлину и не поддаваться угрозам Хрущева об одностороннем мирном соглашении с Восточной Германией, в результате чего роль союзников в Восточном Берлине окажется недействительной{50} .
    Пытаясь узнать все, что требовалось, Шерголд придерживался четких доказуемых фактов, которые можно было оценить с профессиональных позиций. Его меньше интересовали теоретические рассуждения Пеньковского. Шерголд требовал, чтобы Пеньковский рассказал о разговорах между Варенцовым и другими членами командования по поводу размещения ракет:
    — Я хотел бы абсолютно точно узнать, кто и когда ему сказал, что атомные боеголовки взяты со склада и перевезены на военные базы?
    Пеньковский ответил:
    — Когда ситуация в Берлине ухудшилась, Хрущев, пользуясь поддержкой Центрального Комитета, приказал, чтобы эти атомные боеголовки привели в состояние готовности и переправили к месту запуска: он хочет поддержать свою политику силой. Хрущев понимает, что мы (Запад) можем первыми нанести удар.
    — Но кто вам это сказал? — настаивал Кайзвальтер.
    — Прежде всего Бузинов (помощник Варенцова). Позже в штабе артиллерии я от разных офицеров слышал, что им приказали проверить на практике, сколько потребуется времени, чтобы привести в готовность атомные боеголовки, чтобы смонтировать их и привести в стартовое положение, и как войска относятся к использованию такого оружия. Короче, все предыдущие расчеты теперь проверяются на практике. Они готовятся к тому, чтобы, если нужно, применить атомное оружие{51}.
    Кайзвальтер попросил Пеньковского объяснить, чем вызвано противоречие между нынешним воинственным отношением Хрущева к политике мирного сосуществования и тем, что он сам провозгласил ее на XXI съезде партии.
    Пеньковский ответил:
    — Я понял ваш вопрос. С советской точки зрения все диалектически взаимосвязано. В то время Хрущев говорил нечто прямо противоположное его сегодняшним словам. В сущности, в 1958 году он сообщил точную дату подписания германского мирного договора,
    а потом от нее отказался. Он не угрожает, а размахивает дубинкой и следит за реакцией. Если реакция не в его пользу, он перестает размахивать дубинкой. В то время не существовало военных сил, способных поддержать его нынешнюю политику. Теперь он оседлал армейскую лошадку, и, хотя у него недостаточно сил, он начинает говорить по-другому. Почему он так много лет молчал, а теперь разговорился? Он утверждает, что у Запада много уязвимых мест, что мы не вполне подготовлены. Он подробно изучил и некоторые наши потенциально сильные стороны, используя коммунистических агентов. Он чувствует, что обладает силой, что может действовать таким образом и что Кеннеди, Макмиллану и де Голлю придется с ним считаться. Теперь мы заговорили «с позиции силы», и он чувствует себя не вполне в своей тарелке, но все еще надеется, что мы и вторую пилюлю проглотим (Пеньковский имел в виду сепаратное подписание договора с Восточной Германией).
    То, что вы называете противоречием, на самом деле — диалектическое отступление. Он хочет использовать возросшую военную мощь для того, чтобы одержать политическую победу в германском споре. Если мы не будем действовать решительно, он одержит моральную победу и получит дополнительное время. Однако если не дать Хрущеву передышки, он может отступить и год-полтора поразмышлять обо всем этом. Конечно, он, как и мы, будет в это время вооружаться. Это будет настоящая игра на нервах.
    Потом Пеньковский изложил суть стратегии Хрущева и предсказал, что гонка вооружений между Советским Союзом и Соединенными Штатами будет продолжаться в течение ближайших тридцати лет. Диалектический материализм видит историю как процесс изменений, вызываемых постоянным конфликтом. Каждая идея, или тезис, вырабатывает собственный антитезис; из их борьбы возникает новый синтез, сохраняющий элементы и того, и другого и вытесняющий их. Советская историческая теория считала, что капитализм — это тезис, создающий зародыш собственного уничтожения, социализм. В вытекающей отсюда борьбе между капитализмом и социализмом рождается коммунизм, когда будут окончательно упразднены все государства. Марксизм-ленинизм и история, по мнению Хрущева, были на его стороне.
    — Повторяю, — сказал Пеньковский, — что любая уступка будет расцениваться Хрущевым как проявление нашей слабости. Между прочим, все это — следствие той проблемы, которую вы сами создали в 1956 году в Египте во время суэцкого кризиса. (Англичане и французы атаковали египетские войска в Суэце, и Израиль вошел в Синай после того, как президент Насер национализировал летом 1956 года Суэцкий канал. Под давлением Объединенных Наций французы и англичане вывели свои войска из района Суэцкого канала, а израильтяне покинули Синай.)
    На самом деле то, что вы еще терпите Кастро на Кубе, Хрущев считает своим достижением. Видите ли, противоречие в том, что, если вы пытаетесь строить с ним отношения на разумной, гуманной основе, он воспринимает это как доказательство слабости{52}.
    — Рассчитывает ли Хрущев на то, что армия в случае войны будет ему верна? — спросил Кайзвальтер.
    — Какому-то проценту войск он доверяет, но в целом он в них не уверен. Вот почему он так рассчитывает на ядерное оружие. Вот почему он утверждает, что любой локальный конфликт перейдет в атомную войну. Это абсурдно, это только доказывает его исключительную агрессивность. Он пытается запугать людей, и наших, и своих{53}.
    — Если союзникам удастся отстоять доступ к Берлину, может ли Хрущев начать в этом случае тотальную войну? — мрачно спросил Кайзвальтер.
    Пеньковский, не раздумывая, ответил, что, несмотря на свои угрозы, «Хрущев не хочет мировой войны и попытается одержать локальную победу над союзниками, но если он почувствует, что сил у него достаточно, чтобы убрать США и Англию — лидеров НАТО, то, возможно, он нанесет удар первым. Даже несмотря на то, что раньше Генштаб и советская внешняя политика осуждали концепцию внезапной атаки, как у Гитлера, теперь они пришли к точке зрения, что преимущество на той стороне, которая первой наносит внезапный массированный удар, и они готовятся к тому, чтобы суметь это сделать.
    Хрущев не может собрать достаточно сил для одновременного удара по всем потенциальным врагам, поэтому он уделяет особое внимание США и Англии, прикидывая, что остальные союзники не будут держаться вместе, так как у них мало общего и они захотят только выжить. Вывод: если он не откажется от своих диких предложений и невыполнимых условий, мы должны ударить первыми, иначе он может нанести удар нам»{54}.
    Кайзвальтер спросил Пеньковского: «Что думают военные высших рангов о взглядах Хрущева на советскую политику в Германии? Поддерживают ли они Хрущева?»
    — Министр Малиновский полностью поддерживает Хрущева, хотя про себя, может, и думает, что, вероятно, не время идти на такой риск. Никто не может открыто выступать против Хрущева. Таких просто уберут. Каждый боится потерять свое место. Вы думаете, Чураев хочет расстаться со своим цветником в 20 000 кустов роз? Они скорее будут смотреть, как все горит синим пламенем, и сгорят сами, чем скажут сейчас что-нибудь против, за что их сместят{55}.
    — Если Хрущев хорошо осведомлен о превосходстве западного оружия над советским, как он может быть столь самонадеян? — спросил Кайзвальтер.
    — Видите ли, он чувствует, что Запад не вполне подготовлен. Он чувствует, что Запад был бы очень сильным при лучшей организации, но так как внутри НАТО существуют разногласия, то, возможно, некоторые страны выйду! из НАТО, и в этом слабая сторона Запада.
    — Он не признает, что у Запада явное преимущество в вооружениях? — повторил Кайзвальтер.
    — Он признает нашу (Запада) силу, но чувствует, что противоречия внутри НАТО достаточно сильны, что, несомненно, ему на руку. Он предвкушает победу из-за этого, — сказал Пеньковский. Он намекал на то, что в НАТО не могли прийти к соглашению по злополучным многосторонним ядерным силам и боялись, что Западная Европа станет первой военной ядерной зоной{56}. Туманные слова Шерголда о Франции и боязнь, что Советы проникли в секретные французские службы, были доказательством серьезной озабоченности, но по большому счету они не сомневались в силе и единстве Запада. Хрущев слишком полагался на несходство стран внутри НАТО и недооценивал объединяющий их страх перед ним.
    Шерголд, прежде чем отправиться спать, жаждал поговорить о Винне.
    — Во имя будущего нашей операции нам надо помнить, что для Винна чрезвычайно важно делать что-то для фирм, которые он представляет. Он кучу времени провел, шатаясь по Парижу. Он не выполнил своих заданий. Ему надо ехать в Югославию, нельзя оставаться здесь. В противном случае он потеряет работу и виды на будущее, — сказал Шерголд.
    Пеньковский ответил, что Винн ему говорил о том же. Винн еще на день-другой останется в Париже, чтобы показать ему город, а потом поедет в Югославию. Когда они с Винном обедали, по словам Пеньковского, Винн забыл деньги.
    — Мне пришлось дать Винну денег, чтобы он заплатил за наш обед. Он хороший парень, и мы от него в восторге. Он немного эгоистичен, конечно, но честен и много для нас сделал. Ему надо и дальше помогать, как — это ваша забота, не моя, — сказал Пеньковский{57}.
    Встреча закончилась в полночь. Пеньковский предвкушал, как они с Винном посвятят себя парижским развлечениям в выходные.

Глава двенадцатая. Безопасность или слава

    Пеньковский был впервые в Париже и хотел, чтобы Винн показал ему ночной город. Экскурсия началась субботним вечером 23 сентября с ужина в «Роял Аннекс». Винн перевел названия блюд в меню и сделал заказ. Он делал вид, что прекрасно разбирается в винах и еде, но его собственный вкус был прост. Он любил пустить Пеньковскому пыль в глаза, ему нравилось, что тот им восхищается. Винн хотел разделить славу Пеньковского. Он надеялся, что, если все будет хорошо, его роль оценят по заслугам и вознаградят его.
    Винн был намерен помочь русскому шпиону расслабиться непринужденной беседой и смешными историями, рассказывать которые он был мастер. Во время ужина он сообщил Пеньковскому место следующей встречи, которая должна состояться в понедельник, 25 сентября, в 19.30. Пеньковский все это запомнил, но со стороны казалось, что он занят только прекрасной едой и вином.
    Наконец он заговорил о том, что его мучило: оставаться ли ему на Западе? Группа ему сказала, что ЦРУ или СИС устроили бы его в Вашингтоне или Лондоне на место, соответствующее его званию полковника. Он мог бы работать консультантом, советником по военным и разведывательным вопросам, связанным с СССР. Конечно, им необходима информация, которую он передает из Москвы, но ему самому нужно решить, оставаться или нет. Это вопрос не из тех, что можно обсудить с женой. Что думает Винн? Винн тоже мог дать только один совет: это нужно решать самому.
    Пеньковский продолжал рассуждать вслух: «Вопрос в работе и в моей жене... Если я здесь останусь, это значит оставить Веру и Галину. Я не могу их сюда вытащить, это невозможно. А если я останусь, их используют (КГБ), чтобы меня вернуть. Для них это будет ужасно. И все же, знаешь, если я вернусь, на самом деле я это сделаю не ради них, а ради себя, ради того, что мне предстоит сделать. Я принял на себя определенные обязательства, вот в чем штука. Я уже не только муж и отец, я кое-кто еще. На самом деле во мне два человека, понимаешь?
    После ужина они заглянули в два кабаре на Монпарнасе. Пеньковский был очарован, заметив, что женщины хотят с ним танцевать и пить его шампанское. Он не понимал, что им платили, чтобы они заставляли мужчин покупать больше выпивки. Винн не сказал об этом Пеньковскому, не желая разрушить его иллюзии. Винн оплатил счет и послал его потом в МИ-6, чтобы ему возместили расходы.
    В конце вечера двое мужчин шли по авеню Георга V. Пеньковский снова был заворожен тем, что элегантные проститутки в собственных машинах хотели его подцепить. Но для обеспечения безопасности Винн не должен был разрешать своему гостю поддаваться искушению. Группа сама снабдит Пеньковского женщинами. Ему пришлось вернуться в отель одному.
    В понедельник в 19.55 Майкл Стоукс и Джордж Кайзвальтер подвезли Пеньковского к явочной квартире. Встречи в Париже строились по требованиям Вашингтона. Сообщения Пеньковского о Берлине и советских ракетных достижениях были настолько поразительными, что аналитики и политики хотели знать точно, как и при каких обстоятельствах он получил эту информацию. Была это просто сплетня из офицерских кругов или маршалы и генералы проводят политику самого Хрущева в согласии с ним?
    Пеньковский рассказал группе о своих близких отношениях с маршалом Варенцовым. Он говорил о поездке Варенцова в Капустин Яр для испытаний новой ракеты средней дальности, над которой работали Советы. Это была R12, или, как называли ее в НАТО, СС-4. Кайзвальтер довольно долго внушал Пеньковскому, что важно узнать точную дату испытаний, а также все возможные технические подробности, чтобы можно было сравнить его информацию с данными, которые Соединенные Штаты получили с помощью специальных устройств. Пеньковский рассказал группе об институте по испытанию антибаллистических ракет, расположенном в Покровском-Стрешневе, в восьми километрах к северо-западу от Москвы.
    — Большие желтые здания, вокруг — высокая стена. Там работают и военные специалисты, не только гражданские. Все, кто там работает, обязаны хранить в тайне то, чем они занимаются. Мой друг Позовный (помощник Варенцова) прогуливался в том районе и плавал в реке каждый день. Он встречал высокопоставленных генералов, и они обо всем этом говорили{59}.
    Кайзвальтер настаивал, чтобы Пеньковский сообщил, откуда Варенцов получал информацию. Что именно он узнал от членов Высшего военного совета, возглавляемого Хрущевым, — оттуда именно исходили окончательные решения по военным вопросам.
    — Все, что я могу сказать: Варенцов весьма информирован, и, когда он говорит что-либо о нынешнем положении дел, это может и не совпадать со вчерашними решениями Высшего военного совета. Источником его слов может быть разговор с командующим наземными войсками, или с министром обороны, или с начальником штаба{60}.
    Кайзвальтер задал все интересующие вопросы. Он взглянул на Пеньковского и сказал:
    — Видите ли, подобные вопросы помогают уточнить ваш отчет.
    Пеньковский прекрасно понимал смысл этих вопросов.
    — Да, и помогают вам уточнить некоторые сомнительные пункты. Я предлагаю послать телеграмму вашему информатору, передавшему, что в Г ДР расположены пять советских полевых армий, и попросить его проверить эту информацию, — заявил он. Он сказал группе, что в Восточной Германии только три армии, и это сообщение не сразу было принято на веру{61}.
    — Между прочим, — сказал Кайзвальтер, — у меня есть для вас сообщение от наших начальников. Они просят вам передать, что весьма высоко оценили материал, взятый вами из журналов по артиллерии, и похвалить вас за инициативу и хороший подбор статей{62}.
    Пеньковский был польщен и почувствовал, что самое время заговорить о том, что пора ему иметь дачу под Москвой.
    — Сейчас у вес есть дача? — спросил Джо Бьюлик.
    — Нет, я не купил ее и не снимаю на лето. Вы меня, в общем-то, отговорили от этого, но деньги у меня есть. До моего отъезда мы еще раз это обсудим. Посоветуйте мне, купить мне дачу или нет. Мне нужно куда-то отлучаться из Москвы, если вдруг понадобится, —-сказал Пеньковский, используя для большей убедительности деловой аргумент. Группа боялась, что покупка дачи привлечет к Пеньковскому внимание и вызовет вопросы об источнике его доходов.
    Перспектива ареста тоже волновала Пеньковского.
    — Единственное место в нашей стране, откуда можно выбраться, — это Прибалтика, раз в Германии сейчас все прикрыто. Это лучше, чем тащить семью через всю страну на Дальний Восток, чтобы там перейти границу.
    — А южные районы, выходящие на Турцию и Иран? — спросил Кайзвальтер.
    — Там очень строгий контроль на границе.
    — А через Черное море в районе Батуми? — предложил Кайзвальтер.
    — Это идея, — ответил Пеньковский, — ия знаю этот район, особенно со стороны Турции. Я занимался тем самолетом, который там попал в катастрофу; турецкая деревня всего в семи километрах от Батуми. У меня в Батуми друг, к которому я всегда заезжаю, когда бываю там. Я у него и у его родственников как дома. Его брат во время войны служил под командованием Варенцова. Его убили. Мы часто сидим на берегу, где у друга дача, и плаваем в море. Там даже видно границу, освещенную турецкими и советскими прожекторами. Наши пограничники прохаживаются со своими собаками вдоль берега.
    Единственный способ оттуда выбраться, — продолжил Пеньковский, — это на лодке в открытое море, а там нас подберут. Другой вариант — Прибалтика, где люди ненавидят советский режим и ждут освобождения. Оттуда тоже можно выбраться на лодке. Однако ваше предложение о Батуми превосходно.
    — Береговая линия строго охраняется? — спросил Кайзвальтер.
    — Там патрульные лодки, но немного. Я хочу еще раз спросить, — сказал Пеньковский очень серьезным тоном, — если меня раскроют, примут ли меня в западном посольстве?
    Шерголд тихо сказал Кайзвальтеру:
    — Посольство ничего не может для него сделать, потому что они не смогут вытащить его из страны. —
    Пеньковский понял, в чем сложность, и больше об этом не говорил. Вскоре после этого, в 23.00, он ушел.
    На следующий вечер, во вторник, 26 сентября Пень» ковский сел в машину около Дома Инвалидов, и его повезли по направлению к аэропорту Ле Бурже. Ехали куда глаза глядят, без определенного маршрута, просто, чтобы поговорить. Он попросил группу помочь ему познакомить члена ГРУ парижского отделения с американским или французским бизнесменом, который мог бы дать какую-нибудь информацию по вопросам промышленной разведки из списка ГРУ. МИ-6 и Бьюлик предложили две возможные кандидатуры. Один, американец Джордж Хук, глава парижского офиса корпорации стали АРМКО, согласился встретиться с Пеньковским и провести экскурсию по своему заводу, где Пеньковский может взять для своих отчетов в ГРУ технические брошюры. Пеньковский также надеялся взять с собой на эту экскурсию офицера ГРУ из парижской резидентуры, работающего в посольстве. Так он заработает хорошую характеристику из посольства, потому что офицерам ГРУ запрещали иметь своих информаторов в Париже. Пеньковский мечтал сделать это и выполнить, таким образом, свое задание. Он знал, что его будущее зависит от способности показать ГРУ, как хорошо он действует. Даже когда он думал, оставаться ли ему на Западе, часть его сознания стремилась получить звание советского генерала.
    Связываясь с Хуком, Бьюлик действовал под псевдонимом. Он рассказал чиновникам АРМКО, что он из ЦРУ, и сказал, что правительству США необходимо, чтобы полковник Пеньковский с коллегой получили разрешение посетить завод АРМКО. Хук согласился сотрудничать. Бьюлик рассказал Хуку, что Гревил Винн познакомит его с Пеньковским в баре гостиницы «Георг V».
    В машине Бьюлик сказал Пеньковскому, что Винн договорится о встрече перед своим отъездом в Югославию. Во время этой прогулки, длившейся час, Пеньковский получил основную информацию о Хуке и визите на завод. Он попросил, чтобы его высадили на Елисейских полях, около Триумфальной арки и гостиницы Винна. Они договорились поужинать вместе.
    Ужин не заладился, и Пеньковский ушел, недовольный Винном. На следующий вечер в машине, направляясь на явочную квартиру, Пеньковский рассказал Кайзвальтеру об «одной малоприятной вещи». У Винна было чрезвычайно плохое настроение во время той встречи.
    Пеньковский сказал, что попытается понять, что произошло. Винн ему сказал, что больше не хочет работать ни с Пеньковским, ни с группой. Винн чувствовал себя незащищенным; когда он настаивал, что хочет знать, получит ли он что-либо за свои услуги, ему никогда не давали точного ответа. Он не знал, на каком он свете. Винн осознавал, что делает важное дело, но понимал, что это угрожает его бизнесу. Он чувствовал давление. Его жене Шейле дважды звонили в Лондон его британские деловые партнеры, интересовавшиеся, когда Винн собирается прибыть в Белград. Это беспокоило миссис Винн, и она позвонила супругу в Париж. Винн признался Пеньковскому, что не смог достичь необходимых договоренностей в Белграде от имени английских фирм, которые он представлял. Пеньковский занимал почти все его время, и он постепенно утрачивал доверие своих клиентов. Он не готов был ехать в Белград, ему было нужно сначала вернуться в Лондон и подготовиться. Пеньковский сказал группе, что, по его мнению, Винн сам был виноват, потому что не следил за своими делами в свободное время.
    В общем, сказал Пеньковский, Винна за работу и поддержку можно было только похвалить. Потом он добавил, что для Винна одним из поводов для расстройства были слова жены о том, что с переделкой их дома в Лондоне не все в порядке. Это ясно показывало, что Винну нужны деньги.
    Отчет о встрече гласил: «Когда Пеньковский сопоставил цифры и условия, якобы сообщенные Винном, они, по утверждению Шерголда, оказались абсолютно ошибочны. Либо Винн не сообщил Пеньковскому правды, либо он фальсифицировал факты. Винн сам что-то недопонял или, возможно, удобрял почву для дальнейших требований». За свою работу в Москве Винн получил 15 000 фунтов — 42 000 долларов по действующему обменному курсу{63}.
    Не только деньги были причиной неудовольствия Винна. Он жаловался Пеньковскому, что не получит награды. Пеньковский признался группе, что это была его идея: когда он в первый раз попробовал уговорить Винна перевезти документы на Запад, он сказал Винну, что тот будет награжден. Еще Винн заявил Пеньковскому, что ему неудобно тратить на него столько времени и даже не иметь возможности обсудить с ним суть материалов и отчетов, которые так их связывали.
    Пеньковский сказал Кайзвальтеру, что, как ему кажется, проблема Винна была именно в деньгах и что ему Винн больше не нужен. Раз уж Винн сделал для группы все, что от него требовалось, сделал это искренне, патриотически и ему хорошо за это заплатили, можно освободить его от обязанностей, если ему кажется, что его используют. Потом, без паузы, Пеньковский добавил, что ему Винн не понадобится до января или февраля 1962 года. К тому времени Винн должен приехать в Москву с британской деловой делегацией. Напоследок Пеньковский заявил, что ему в Париже Винн не нужен; однако было бы хорошо, если бы он вернулся в Париж незадолго до отъезда Пеньковского, чтобы передать ему промышленные брошюры и проводить на самолет.
    Что означало столь противоречивое отношение Пеньковского к Винну? Был ли Винн так серьезно раздражен из-за того, что рисковал безопасностью, или просто хотел побольше денег и признания? Роджера Кинга немедленно послали встретиться с Винном. Отчет группы гласил: проблема оказалась бурей в стакане воды. Тем же вечером Винн сообщил Кингу, что не собирается бросать эту работу. На следующий день он отправился в Белград.
    Непонимание произошло из-за давления и личности Пеньковского. Пеньковский хотел, чтобы Винн, принимая его дары, чувствовал себя его должником, но жалел давать свои деньги, полученные от группы. Пеньковский хотел быть уверенным в лояльности Винна и для этого пытался помочь Винну получить больше денег, что, как он думал, привяжет Винна к нему и операция пойдет как по маслу. Пеньковский не должен был просить за Винна. Шпионы должны выполнять приказы своих начальников, а не ублажать своих курьеров, но Пеньковский был не такой, как все.
    Группа не сказала Пеньковскому, ни как платили Винну, ни что МИ-6 возместило ему затраты на Пеньковского. В Лондоне деньги Пеньковскому были выданы Шерголдом, заставлявшим его просить каждый фунт для своих покупок. Хороший агент не должен тратить много денег, чтобы не привлечь к себе внимание. Деньги — основной способ контролировать агента, и Шерголд не делал скидки на уникальность положения Пеньковского в Москве. Он не давал ему развернуться. Бьюлик считал, что Шерголд скуповат и перегибает палку. В Лондоне, где, как он думал, Шерголд переборщил в скупос-ти, он и Кайзвальтер давали Пеньковскому деньги из собственных оперативных фондов. Это всегда делалось в присутствии Шерголда, американцы устраивали все так, будто пришла их очередь платить{64}. Пеньковский понимал эти правила. Он сам так делал в Турции, где работал военным атташе, вербуя турецких агентов. В Париже фондами заведовал Бьюлик, и между американцами и англичанами не возникало проблем по поводу денег.
    Группа не приняла всерьез размолвку Пеньковского с Винном. Они говорили о «нервном перенапряжении» и заверили Пеньковского, что все утрясется. В общем-то, Винн в тот же вечер около 23.00 позвонил Пеньковскому и пригласил его пройтись по городу. Пеньковский не мог уйти со встречи, но на следующий день прямо перед отъездом Винна в Белград он позвонил Винну и выразил ему признательность за его услуги и доброту. Пеньковский сказал, что говорил со своими друзьями по поводу Винна и что они согласились заняться его просьбами и проблемами.
    Отчет 1961 года о том вечере выразил отношение группы к Пеньковскому: «Безусловно, нет сомнения в том, что Объект как сознательно, так и бессознательно весьма надоедает своими часто капризными требованиями, и общение с ним по поводу всех необходимых дел требует огромного терпения, даже если не всегда можно достичь понимания»{65}.
    Собственные воспоминания Винна о разногласиях с Пеньковским в Париже сильно отличаются. Выйдя на пенсию, Винн переехал на Майорку, где выращивает на продажу розы. В сентябре 1988 года он утверждал, что американцы из группы пытались заставить Пеньковского работать исключительно на них, без англичан, в связи с чем Винн собирался уйти. «Пеньковский был огорчен, потому что без меня он не хотел работать», — вспоминал Винн. В деле нет подтверждений того, что в Париже американцы подходили к делу Пеньковского обособленно. Никто из группы никогда не встречался с Винном. Бьюлик, который был бы автором такого проекта, отрицает, что подобное намерение было или обсуждалось с Пеньковским. Даже спустя четверть века Винн преувеличивал собственную роль в деле и уверял, что без него было невозможно обойтись.
    Винн устроил встречу Пеньковского и Джорджа Хука из АРМКО в гостинице «Георг V». Когда Винн пошел заказывать напитки, Пеньковский и Хук обсуждали интересующие их вопросы по советской выставке. Потом Пеньковский попросил, чтобы Хук показал какие-нибудь заводы, выпускающие особую сталь и электронное оборудование. Хук записал данные и сказал, что ненадолго уезжает и вернется 4 или 5 октября. Он обещал позвонить Пеньковскому, когда вернется, передать ему брошюры и договориться о посещении заводов. Пеньковский обрадовался, что Хук согласился сотрудничать, и сообщил группе, что Винн проделал первоклассную работу. Он и не подозревал, что наладил эту связь Бьюлик.
    Другим источником технической разведки и контактов был инженер-белоэмигрант, работающий на французскую компанию. Он задал Пеньковскому задачу. Встречаться с белоэмигрантом — это совсем не то, что принимать помощь от Джорджа Хука, американца. Когда Бьюлик упомянул о белоэмигранте, Пеньковский встревожился. Пеньковский попросил, чтобы все перепроверили, прежде чем он с ним встретится. Он думал, что КГБ связалось с этим человеком в Москве и, возможно, завербовало его, когда он приезжал на торговые выставки.
    — Как только мое имя будет связано с именем человека КГБ, они увидят, что Пеньковского, сына белого офицера, как магнитом потянуло к другому белоэмигранту. Тут мне и конец.
    Все согласились, что, по крайней мере, у КГБ в Москве есть обширное досье на этого человека. Пеньковский и не подозревал — а группа этого ему не сказала, — что белоэмигрант на самом деле из ЦРУ. Группа решила, что встречаться им не стоит{66}.
    Пеньковский принес номер «Правды» от 26 сентября 1961 года и показал, что советское правительство официально объявило проведение в октябре и ноябре широкомасштабных военных маневров. Это объявление дополнило предыдущий отчет Пеньковского, собранный из высказываний Варенцова и других, что маневры продлятся месяц, возможно, чуть дольше. Таким образом Хрущев публично признался, что продолжит поддерживать вооруженные силы в боевой готовности во время напряженного периода после съезда партии, когда будет подписан мирный договор с Восточной Германией. Пеньковский объяснил, что во время и после ноябрьских праздников, когда будут отмечать годовщину большевистской революции, Хрущев будет вынужден поддержать свои политические шаги в Германии максимально возможными военными силами, находящимися в боевой готовности. Конечно, истинная цель — война с Западом — в «Правде» не упоминалась, заметил Пеньковский{67}.
    В дверь постучали, и все замерли. Шерголд встал, открыл дверь, и все заулыбались и расслабились — вошла Дженет Чисхолм. Пеньковский тепло обнял ее. Она явилась неожиданно. Она приехала в Париж для того, чтобы обсудить дальнейшие встречи в Москве.
    Дженет описала свой распорядок дня по понедельникам и пятницам — она бывала в районе Арбата, недалеко от офисов Пеньковского в Государственном комитете на улице Горького и Управления Генерального штаба на улице Фрунзе. Они разработали схему на октябрь, ноябрь и декабрь. В час дня в пятницу, 20 октября, они увидятся на Арбате в комиссионном магазине, где продавались произведения искусства и подержанные вещи. Они договорились встречаться там каждую пятницу в одно и то же время до конца ноября.
    Если кто-то из них не приходил на встречу в пятницу, встреча переносилась на понедельник. Если в понедельник необходимо будет встретиться, они сделают это в кулинарии на втором этаже ресторана «Прага», также в час дня. Дженет должна объявиться в понедельник только в том случае, если им не удалось встретиться в пятницу. Однако, даже если в понедельник свидание состоялось, она все-таки должна прийти в следующую пятницу. Единственным исключением было Рождество, понедельник; они не включили этот день в расписание.
    Они решили познакомить Дженет и Пеньковского на приеме в посольстве или на каком-нибудь праздновании, куда обоих могли пригласить официально{68}.
    Когда Пеньковский прибыл на явочную квартиру в следующую встречу, он сообщил, что Париж — город небольшой: он видел Джо Бьюлика и Джорджа Кайз-вальтера за чашкой кофе на Елисейских полях и, конечно, прошел мимо, не подав виду. Он понял, что так же легко его самого могли увидеть агенты КГБ{69}. Бьюлик вспоминал позже, что группа тоже видела Пеньковского, но сделала вид, что не заметила его.
    — Право же, мне было неприятно, что мы даже поужинать с ним не можем. Надо было бы заказать отдельную комнату в ресторане, но всегда вставал вопрос безопасности, — вспоминал Бьюлик позже{70}.
    Джордж Кайзвальтер начал встречу со слов:
    — У нас есть для вас небольшой сюрприз. Приехал наш первоклассный техник и хочет показать вам оборудование для будущего двустороннего контакта; правда, прямо сейчас вы его получить не сможете.
    Кайзвальтер умышленно завел безобидную беседу с Пеньковским, когда его познакомили с «Джоном». На самом деле «Джон» был Квентином Джонсоном, ответственным за разработку операций советского отдела, привезшего недавнее изобретение в Париж. Кайзвальтер объяснил Пеньковскому, что, пока они знакомились, в течение двадцати девяти секунд велась передача. Пеньковский сказал, что он ничего не слышал. Он был удивлен, когда «Джон» снял со своей одежды передатчик, показывая Пеньковскому, как тот был пристегнут и скрыт.
    Потом Пеньковский узнал, как действует коротковолновый (800-метровый) передатчик. Отправитель набирает зашифрованное послание и поворачивает заводную шкалу, чтобы загрузить передатчик. Потом нажатием кнопки производится скоростная электронная передача. Она будет принята и расшифрована специальным принимающим устройством в американском посольстве. Они обсудили, из каких мест в Москве он может передавать, чтобы находиться в радиусе примерно 400 метров от посольства. Он должен стоять лицом к принимающей станции, когда будет вести передачу, чтобы не изолировать передатчик собственным телом. Чтобы не возникло преград между ним и принимающей станцией, было выбрано расстояние в 400 метров вместо максимального в 800 для полной уверенности в чистом приеме передачи. Если он встанет так, чтобы видеть крышу посольства США, он может передавать на расстоянии между 400 и 800 метров от здания. Он может в любой момент передать это сообщение еще раз, если не уверен, что оно принято и может быть расшифровано. В устройстве была кнопка для воспроизведения автоматического записывающего устройства. Нужно было только нажать эту кнопку минимум за десять секунд до передачи. С этой системой Пеньковский мог передавать срочные сообщения длиной до 300 слов без личного, телефонного, или любого другого контакта{71}.
    Пеньковский был в прекрасном расположении духа. Он с радостью согласился пользоваться этим средством связи, но не хотел рисковать и хранить его у себя в квартире. Это было еще одним аргументом в пользу того, чтобы ему разрешили купить дачу. На даче он нашел бы сухое место, чтобы спрятать маленький передатчик. Дача всего лишь в часе езды от Москвы, и срочную информацию можно будет передать в течение всего нескольких часов, — какое-то время уйдет на подготовку и кодирование информации, на то, чтобы забрать передатчик из тайника и отправить сообщение в посольство. Когда устройство будет готово и испытано, его переправят в британское посольство в Москве дипломатической почтой, и Винн передаст его Пеньковскому{72}.
    Квентин Джонсон приехал в Париж не только для того, чтобы показать Пеньковскому новый передатчик и научить им пользоваться, но и для того, чтобы устранить противоречия между американцами и англичанами в группе. После одной из долгих встреч с Пеньковским Кайзвальтер и Майкл Стоукс вышли развеяться. Джо Бьюлик вспоминает: «Джордж пил слишком много, стал болтать и в конце концов начал пересказывать какие-то подробности последней встречи с «Героем». Они сидели в каком-то бистро, и Джордж всех угощал». Шер-голд доложил об этом происшествии Леонарду Маккою, который рассказал это Бьюлику. Бьюлик обсудил этот инцидент с Шерголдом и Стоуксом и «успокоил себя, что это не имеет ничего общего с подсознательной профессиональной завистью, постоянно присутствовавшей во время исполнения операции». Потом Бьюлик «попросил Лена (Маккоя) передать в управление телеграмму о том, что назревает кризис, и сообщить, что лично я рекомендовал бы после парижских встреч заменить Джорджа другим офицером по особым делам».
    Джонсон, сотрудник советского отдела, прцехал в Париж утрясти конфликт и показать, что Управление уверено в действиях группы и лично Кайзвальтера. Альберт Алмер, директор парижского отделения ЦРУ, договорился с Джонсоном подарить Кайзвальтеру сертификат за почетные заслуги и чек на 1000 долларов. «Это было проделано, — вспоминает Бьюлик, — церемония была торжественная, тихая, и директор станции с Квентином (Джонсоном) прекрасно с этим справились; присутствовали Лен и я. Мы все поздравили Джорджа и прекрасно пообедали». Кайзвальтер был ценным членом группы и продолжил работу и после встреч в Париже, переводя и анализируя пленки, но для дальнейших встреч с Пеньковским к Бьюлику должен был присоединиться другой офицер по особым делам, знающий русский язык{73}.
    На следующей встрече в Париже, 2 октября 1961 г., Пеньковский отрабатывал с группой сигнальную систему на тот случай, если надо будет передать чрезвычайно важную информацию до того, как прибудет скоростной передатчик. Англичане придумали и разработали с американцами удобную систему под названием «Дистант», чтобы Пеньковский мог подать сигнал о том, что планируется атака Советов. Пеньковскому дали два телефона американского посольства, он мог звонить по любому. Когда кто-либо подходил, Пеньковский должен был трижды дунуть в трубку, потом подождать минуту и повторить процедуру.
    Тогда американцы должны были пойти в телефонную будку № 35 по Кутузовскому проспекту и увидеть там недавно нарисованную букву X. Этот сигнал означал, что Пеньковский оставит в тайнике подробное сообщение. Если невозможно положить документы в тайник, будет разработан телефонный сигнал срочного предупреждения. Дополнительные инструкции будут переданы позже. Пеньковскому сообщили, что он должен в полной мере понять значение системы предупреждения. Сам по себе его сигнал, вне зависимости от того, есть ли что-либо в тайнике, даст своевременные результаты в Соединенных Штатах и Великобритании при трех условиях: он должен подать такой сигнал, только если наверняка знает, что Советский Союз решил атаковать; или что Советы решили атаковать, если Запад предпримет определенные действия; или что Советский Союз решил атаковать, если Запад не предпримет определенных действий.
    Систему надо было использовать только для самой срочной информации, когда нельзя было ждать до следующей встречи с Дженет, и эту информацию можно было передать только через тайник. Пеньковскому не сообщили его кодовое название.
    Пеньковский должен передать свое срочное сообщение по дороге в офис примерно в 8.45 утра, учитывая, что материалы возьмут из тайника в течение получаса. Ни при каких условиях он не должен ничего говорить по телефону; он был уверен, что КГБ записывает все телефонные звонки к иностранцам. Они могли либо узнать, либо фонетически проанализировать его голос, если он попадет под подозрение. Молчание было его защитой против любых обвинений.
    Следующим пунктом повестки дня была «кремлевка» — секретный телефонный справочник, который Пеньковский смог сфотографировать и переслать группе. «Кремлевка», установленная в конце второй мировой войны, была первой кнопочной телефонной системой в Советском Союзе. Она соединяла Хрущева и Президиум прямо с лидерами партии, прессой и правительством, с их офисами и квартирами.
    — Прежде всего, как вам удалось получить этот справочник «кремлевки»? — спросил Кайзвальтер.
    — Это справочник Гвишиани (председатель Государственного комитета). Я работал в его офисе и смог это сфотографировать. Обложка была красная, разве там не написано имя Гвишиани?
    — Нет, имени нигде нет, — сказал Шерголд.
    — Вот как я это сделал. Я работал на Гвишиани в его офисе в субботу, было уже поздно, и там я сфотографировал телефонный справочник правительственного кабинета, а его «кремлевку» я взял домой на ночь и сфотографировал дома.
    Кайзвальтер попросил его объяснить особенности кремлевской телефонной связи.
    — Она считается правительственной телефонной связью. Таких систем две. Одна называется ВЧ (высокая частота) и связывает офисы с их центральным коммутатором. Линии проходят под землей во все города и все региональные комитеты партии, где только может сидеть ответственный партийный работник. Это система высоких частот. Чтобы связаться с кем-то, надо запросить центральный коммутатор. Набрать номер по этой системе нельзя. Там запрашивают телефон звонящего, когда звонят по междугородной.
    «Кремлевка» — исключительно московская сеть связи, соединяющая между собой все основные правительственные офисы. В Ленинграде нет ничего подобного. Вы, наверное, читали в инструкциях, что система находится под наблюдением КГБ. Там сказано, что разговоры на секретные темы запрещены, но по этим телефонам обсуждают все, несмотря на запреты, — объяснил Пеньковский.
    — Ее еще называют «вертушкой»? — спросил Кайзвальтер.
    — Да. «Вертушка» — сленговое выражение, а «кремлевка» — официальное наименование. «Вертушка» — название более ограниченной телефонной системы, связывающей напрямую высших чиновников с Кремлем. Эти телефоны соединяют, как только поднимаешь трубку.
    Кайзвальтер спросил, возможно ли соединиться с «кремлевкой» городскому номеру и наоборот.
    — Нет, абсолютно невозможно. Единственное, что можно сделать, это вклиниться в кабель, если знать, где именно, и разговоры можно прослушать, если техники смогут проанализировать частоты.
    — Каким образом определяется, чьи имена включают в справочник, и кто получает телефон «кремлевки», а кто нет? — спросил Кайзвальтер.
    — Все, кто занимает важное положение в любом комитете, имеют этот телефон. У некоторых по два.
    — Кто это определяет? — спросил Кайзвальтер.
    — Это решает начальник Управления делами Совета Министров СССР, — сказал Пеньковский. — Он также определяет, кого надо включить в особый ограниченный список столовых и кто может посещать закрытые магазины. Это относится и к особым медицинским привилегиям. Это все та же старая система — кому достанется хорошая дача, а кому поплоше. В этом Управлении большой штат, обслуживающий Совет Министров.
    — Центральный Комитет предлагает кому-то давать этот телефон?
    — Конечно. Начальник Управления просто решает технические вопросы, а его инструктируют, — ответил Пеньковский{74}.
    Члены командования в Советском Союзе всегда особенно интересовали западную разведку и кремлино-логов. Из переданного Пеньковским кремлевского справочника эксперты МИ-6 в 1962 году впервые узнали систему командования и полные административные списки Кремля. Британские кремлинологи анализировали имена и должности тех, кто попал в «кремлевку», и сравнивали все это с тем, что было уже известно об организации власти в Советском Союзе. Чем меньше был номер в телефонной книге, тем более высокое положение занимал абонент. Таким образом можно было понять, кто есть кто в верхушке и у кого какие полномочия. Выясняя все это, западные эксперты могли заметить изменения в персонале и политике и немного рассеять тайну, окружавшую Кремль.
    Группа представила новый список требований. Пеньковский рассказал о том, что основное внимание уделяет-ся ракетному и самолетостроению, заметив, что бюджетные расходы на военно-морской флот и гражданские предприятия урезаны в пользу ракет, но бюджет на военно-воздушные силы, в том числе на бомбардировщики дальнего действия, сокращен не был{75}.
    Группа очень интересовалась, кто на самом деле контролирует ядерные боеголовки. Пеньковский сообщил имена членов Главного ракетно-артиллерийского управления (ГРАУ), получавшего ракеты с заводов. ГРАУ было закупщиком оборонной промышленности. Пеньковский объяснил структуру ГРАУ и его отделов{76}.
    Кайзвальтер спросил, кто в Центральном Комитете контролировал ГРУ. Пеньковский ответил, что за это отвечал военный отдел Центрального Комитета КПСС, «но Центральный Комитет неохотно употребляет этот термин. Официально он называется Административным отделом. Это то же самое. Там есть группа офицеров, связанных с Генштабом Министерства обороны и с Министерством обороны в целом. У них есть «кремлевка», и они могут просто в любое время позвонить Серову. Это Первый, или Военный, отдел Центрального Комитета КПСС. Другой отдел — Главное политическое управление Центрального Комитета КПСС, оно передает партийные директивы армии и флоту. Таким образом Центральный Комитет с помощью этих двух могущественных ответвлений контролирует все вооруженные силы СССР»{77}.
    Следующим пунктом повестки дня были советские ядерные испытания. Пеньковский подчеркнул, что все было так засекречено, что на испытаниях не имели права присутствовать иностранцы, даже из социалистических стран. Он рассказал группе, что в Китае велись работы по созданию ядерного оружия.
    — Думаю, года через два-три у них будет собственное ядерное оружие. Они над этим очень интенсивно работают, — сказал Пеньковский. (Китайцы произвели первый атомный взрыв в октябре 1964 года, в ту же неделю, когда сместили Хрущева{78} .)
    На тридцать девятую встречу, в воскресенье, 8 октября, Пеньковский прибыл в 20.15. Вначале он описал свидание, которое у него состоялось в пятницу вечером, — они с французской переводчицей, с которой он познакомился на французской выставке в Москве, пошли в ночной клуб «Лидо». Потом Пеньковский перечислил, в каких культурных центрах Парижа он побывал, чтобы рассказать московским коллегам о парижских развлечениях, не упоминая ночные клубы. Он попросил, чтобы группа договорилась с Винном и тот отвез его в Версаль для завершения экскурсии по туристическим местам.
    Основным в списке вопросов группы снова были военные приготовления Советов к Берлину. Долго обсуждалась разница между тактическими и стратегическими советскими ракетами. Какими ракетами командует маршал Варенцов, начальник артиллерийских наземных сил, а какими — маршал Москаленко, начальник стратегических ракетных сил? Зная систему командования и то, как были организованы советские ракетные силы, можно было оценить мощь арсенала. Пеньковский рассказал группе, что ракеты с радиусом действия более тысячи километров считались «стратегическими». Межконтинентальные баллистические ракеты все еще проходили испытания, и ни одна еще не была создана. Все имеющиеся МБР находились на испытательных полигонах. Все стратегическое оружие, какое было у Москаленко, — это небольшое количество баллистических ракет среднего радиуса действия, а у них длительный процесс заправки.
    У Варенцова — подвижные тактические ракеты с ядерными боеголовками; он даже не командовал ими лично. Советские боеголовки хранились на специальных складах, охраняемых особыми войсками КГБ, и распространялись лишь по решению военного совета, возглавляемого Хрущевым.
    Снова и снова Кайзвальтер просил Пеньковского сообщить подробности. Кто ему сказал о том, что в Днепропетровске существует авиационный завод? Что производит киевский металлургический завод? Пеньковскому дали фотографии, и он назвал агентов КГБ и ГРУ.
    Через три с половиной часа Пеньковскому показали подарки, которые группа купила ему для Москвы: теннисный набор Серову, бритвы на батарейках тем, кто не получил их после прошлой поездки, вино 1917 года к сорок четвертой годовщине революции. Пеньковский был доволен.
    Время в Париже подходило к концу. Пеньковский работал в бешеном темпе, чтобы выполнить все задания для советской военной разведки. 10 октября, во вторник, Пеньковский встретился с Бьюликом, Кайзвальтером, Шерголдом и Стоуксом в сороковой раз. Большую часть дня он провел на встречах в советском посольстве. Он рассказал группе, что в посольстве смятение, потому что посол возвращается в Москву на XXII съезд партии. Пеньковский отвез в посольство материал, собранный им по новым процессам изготовления стали и электронике. Брошюры были разделены, часть будет переслана в ГРУ, часть — в Государственный комитет. Пеньковский сказал, что должен все-таки побывать на заводе, чтобы познакомить члена парижского отдела ГРУ с местным специалистом. Он уговорил группу найти ему кого-нибудь для этого.
    Бьюлик его предупредил:
    — Вам не должно уж очень тут везти. Если все будет получаться, они могут снова послать вас в Париж, а здесь-то нам с вами встречаться совсем не надо. Мы хотим встретиться с вами где-нибудь в Лондоне или в Америке, в условиях, которые можно контролировать, а не здесь, где мы ничего не можем сделать.
    — Помните, — добавил Кайзвальтер, — по поводу посещений советскими гражданами французских заводов здесь действуют французские правила, установленные их Министерством иностранных дел.
    Потом Пеньковский повторил свою просьбу — ему нужна английская книга о ракетах, с кратким содержанием на русском языке.
    — Это должна быть книжка, которую в Советском Союзе захотели бы полностью перевести и опубликовать, — объяснил он. Он бы проверил перевод и написал предисловие к советскому изданию[5]. Группа предложила книгу доктора Ральфа Лэппа «Человек и космос» — историю космических полетов, опубликованную в издательстве «Харпер энд Бразерс» в 1961 году{79}". Пеньковский так загорелся этой идеей, что настоял на том, чтобы взять книгу в Москву и чтобы для него была сделана аннотация на русском языке. Хотя книгу легко можно было достать в любом книжном магазине на Западе, Пеньковский знал, что если он ее привезет, то продемонстрирует свою инициативность и рвение. Он сказал, что, когда приедет, отредактирует и перепечатает аннотацию книги и добавит подходящую политическую вставку перед тем, как представить ее на перевод. Расширив сферу своих исследований, Пеньковский надеялся этим заслужить ранг генерала и расширить доступ к секретной информации.
    Он все просчитал. Варенцов его перевод поддержит, и это сыграет ему на руку, когда он запросит советские документы для того, чтобы написать по ним статью. Этот план, судя по записи встречи, показался группе «вопиющим очковтирательством», но далее добавлено: «Вероятно, Пеньковский знает, о чем говорит, и это, возможно, будет полезно для него и не приведет ни к чему плохому»{80}. И действительно, Пеньковского поблагодарили за то, что он привез книгу Лэппа. Его начальник в ГРУ полковник Рогов написал генералу Серову докладную о том, что книгу необходимо перевести на русский, так как она весьма важна{81}.
    Во время своей последней недели в Париже Пеньковский проводил все дни на советской выставке и в посольстве, а вечера — с группой или Винном. Вернувшись из Югославии, Винн был готов ходить по магазинам и ресторанам. Как-то вечером Бьюлик устроил Пеньковскому встречу с проституткой в отеле «Калифорния» на Рю де Берри, напротив офиса парижской «Геральд трибюн». Бьюлик снял комнату, оплатил женщину и сказал ей, что она предназначена для его друга, югославского бизнесмена. Бьюлик пошел в бар отеля и подождал, пока Пеньковский освободится.
    Дел было много: англичане устроили Пеньковскому экскурсию по заводу, изготавливающему дизели, а служащий АРМКО Джордж Хук провел его по заводу, производящему стальные трубы. Хук, описывая Пеньковского, говорит, что он был «симпатичным и воспитанным, не как какой-то заурядный советский чиновник». Пеньковский отобедал у Хука в Нейи-сюр-Сен, на окраине Парижа. Разговор был дельный и небесполезный, вспоминает Хук. После десерта Хук передал Пеньковскому проспекты по процессу изготовления стали, «но не новейшие секретные сведения»{82}.
    12 октября, в четверг, Пеньковский снова встретился с группой на явочной квартире. Он получил рабочие инструкции и заключительные требования (см. приложения 1 и 2). Список открывала «возможная информация ответственных советских чиновников о том, что СССР принял решение начать атаку против Запада». Пеньковский должен был сообщить «план, дату и время атаки, подробности сбора информации». Другие требования касались стратегических ракет, баллистических ракет для подводных лодок, антибаллистических ракет, противовоздушной обороны и ядерного оружия. Пеньковский должен был также сообщить «любое доказательство того, что у РРС (русской разведывательной службы) есть агенты в высших слоях западных правительств».
    Пеньковский посетил завод АРМКО утром в пятницу с офицером ГРУ из советского посольства. Благодаря Джорджу Хуку их приняли хорошо и пригласили на обед. Пеньковский провел остаток дня, изучая брошюры и проспекты, полученные на заводе и от группы. Его посылка для дипломатической почты весила четыре килограмма и была отправлена прямо в ГРУ.
    Французские ограничения на поездки советских «дипломатов» — для сокращения шпионажа — создавали определенные трудности для офицеров ГРУ в советском посольстве в Париже: они не могли самостоятельно связываться с французами. Пеньковский, приехавший в Париж в составе делегации советской выставки, не подчинялся этим запретам. Он установил контакт с американской и британской фирмами, чего парижский отдел ГРУ сделать не мог. Хотя Пеньковский не получил описаний последних достижений технологии сверхпрочной стали, используемой при конструировании ракет, брошюр и инструкций было достаточно, чтобы казалось, что он узнал важные производственные секреты.
    Утром 14 октября, в субботу, когда Пеньковский пришел попрощаться в советское посольство, резидент ГРУ Чередеев показал ему «превосходный отчет», который он посылал в Москву о пребывании Пеньковского в Париже. Пеньковский сказал резиденту ГРУ, что он с наилучшей стороны обрисует положение вещей в парижской резидентуре. Пеньковский знал, по каким правилам играть: «ты — мне, я — тебе».
    Чередеев попросил Пеньковского также передать привет лично Ивану Александровичу (Серову).
    В субботу вечером Пеньковский подсел в машину на новом месте встречи неподалеку от Понт де Гренель, чтобы отправиться на заключительную встречу с группой. Хотя не было и намека на слежку, не мешало менять места встречи. На явочной квартире Пеньковский поблагодарил группу за помощь и сказал, что он уверен, что выполнил задание ГРУ в Париже{83}.
    Пеньковскому запретили звонить и прощаться с французской переводчицей, которую он встретил на выставке в Москве, а в Париже ходил с ней в «Лидо». Ей позвонит Роджер Кинг, скажет, что он парижский приятель Пеньковского, и извинится за то, что тот не смог попрощаться лично. Пеньковский сам с ней свяжется, когда через несколько месяцев вернется в Париж. Это было сделано для того, чтобы женщина не написала Пеньковскому письмо в Комитет, когда он приедет в Москву. Пеньковский не должен делать ничего, что могло бы привлечь внимание органов советской безопасности. Письмо от иностранки было бы прекрасным поводом для подозрений.
    Большая часть встречи была посвящена рабочим инструкциям, которые Пеньковский повторял по своим записям. Потом они просмотрели требования важных элементов информации, в ЦРУ это было эквивалентом журналистских «пяти самых важных вопросов»: кто, что, почему, где, когда? Он также должен был достать руководства по советским танкам последней модели, Т-10М и Т-55, и по артиллерии обычного типа{84}.
    Пеньковский получил инструкции сообщить точную информацию о ядерных мощностях и точные данные взрывов, чтобы сопоставить его информацию с данными американских проб атмосферы. Его также попросили собрать и зафиксировать любую информацию по советским средствам связи, криптоанализу, криптографии и кадровым методам в этой сфере.
    Во время этого заключительного разговора Пеньковский сообщил о том, что у него был одноклассник в Военно-дипломатической академии, который занимается «нелегальной» работой, и, может быть, его знают за границей. Так как нелегалы проникают за рубеж с поддельными документами и живут, не раскрывая своего настоящего имени, Пеньковский может помочь выявить этого агента, показав его на фотографии класса в академии.
    Для Пеньковского был готов перевод аннотации книги Лэппа «Человек и космос» в шестнадцать страниц. Он обрадовался, и все перешли к выпивке, бутербродам и фотографированию. После того, как выпили шампанское за здоровье и успех, началось теплое прощание. По русской манере Пеньковский обнял и каждого по очереди поцеловал. Потом они все минуту сидели молча, соблюдая старую русскую традицию тихой молитвы за удачную поездку.
    У всех был один и тот же вопрос, который так никто и не задал: встретятся ли они снова? Увидят ли они когда-нибудь друг друга в мире без войны? Пеньковский был единственным агентом, сообщавшим прямо на Запад о военных планах Никиты Хрущева сразу после того, как тот говорил о них на Высшем военном совете. Мог ли Пеньковский помочь сохранить и свою родину, и те страны, которые приняли его, и не дать им разрушить друг друга в ядерной войне?
    В 5 утра Пеньковский проснулся в комнате отеля «Буффало дю Монтана». Он переехал туда, потому что там было достаточно дешево, и он мог прожить на тридцать шесть франков в день (около семи долларов в 1961 году). Винн ему позвонил в 6.00 и привез его в аэропорт Орли к самолету компании «Эр Франс», вылетающему в 8 утра в Прагу, где он пересядет на рейс «Аэрофлота» на Москву. Утро было холодным, серым, и, подъезжая к аэропорту, они увидели, как спустился туман. Полет отложили. Винн и Пеньковский пили кофе и коньяк, бродили по коридорам аэропорта, ожидая, когда распогодится и сообщат о его рейсе. Винн спрашивал себя: был ли туман предзнаменованием для Пеньковского? Может быть, боги предупреждали его, чтобы он остался?{85}
    В 11 часов Пеньковский все еще был в зале ожидания, когда Джордж Кайзвальтер и Майкл Стоукс приехали в аэрЪпорт на другой самолет. Они его увидели, но правила были превыше всего. Они не поздоровались и старались не попадаться ему на глаза.
    Наконец в 11.15 объявили посадку на самолет, и Пеньковский пошел к выходу. Винн вспоминает: «У двери Алекс остановился, и я подумал, что он сейчас повернет назад, предпочтя Париж и безопасность. Он опустил чемоданы и стоял, не говоря ни слова, а я ждал и надеялся. Внезапно он сжал мою руку, потом поднял чемоданы и сказал: «Нет, Гревил, у меня еще есть работа!» — и ушел»{86}.

Глава тринадцатая. Было ли отставание по ракетам?

    21 октября 1961 года, во время XXII съезда Коммунистической партии в Москве, заместитель секретаря обороны Роузвелл Джилпатрик бросил недвусмысленный вызов претензиям Хрущева на ядерное превосходство, произнеся продуманную речь на Деловом совете в Уайт Салфур Спрингс, штат Западная Вирджиния. Основная тема речи Джилпатрика — согласованной с Макджорджем Банди, помощником президента по делам национальной безопасности, и одобренной президентом Кеннеди — была следующей: у Соединенных Штатов ядерного оружия больше и оно лучше, чем у Советского Союза. Джилпатрик сказал, что Соединенные Штаты «располагают ядерным потенциалом для ответного удара, обладающим такой летальной мощью, что любой вражеский маневр, вводящий это оружие в игру, был бы актом самоубийства с его (Хрущева) стороны... Разрушительная мощь, которую могут задействовать Соединенные Штаты даже после внезапной атаки Советов, столь же велика — а может быть, и больше, — как общие неповрежденные силы, которыми враг может угрожать Соединенным Штатам при нанесении первого удара. Короче, мощность ответного удара у нас, по крайней мере, не меньше, чем мощность первого удара Советского Союза. Таким образом, мы уверены, что Советы не собираются своими действиями спровоцировать серьезную ядерную атаку»{87}.
    Выверенное и недвусмысленное предупреждение Джилпатрика Хрущеву появилось на первых полосах газет всего мира. Позже Макджордж Банди назвал его «трезвым подтверждением ядерной мощи и реального превосходства Америки»{88}. Заключения Джилпатрика были основаны на информации, переданной Пеньковским в течение последних шести месяцев, а также новых спутниковых фотографий советских ракетных полигонов. Совет ОРВ ЦРУ использовал в сентябре материал Пеньковского и дал иную оценку числу действующих советских ядерных ракет.
    Чтобы речь Джилпатрика была понята абсолютно правильно, государственный секретарь Раск подчеркнул на следующий день в телеинтервью: «Мистер Хрущев должен знать, что мы сильны, а он этого не знает». Европейским союзникам провозглашение американского ядерного превосходства придало уверенности и политического спокойствия{89}. Берлинский кризис все еще не был решен, и речь Джилпатрика, как доказывал Макджордж Банди, «была частью политической защиты Западного Берлина, так же как угрозы Хрущева были частью политической атаки на Запад»{90}.
    Хрущев был обеспокоен речью Джилпатрика и спешно организовал выступление министра обороны маршала Малиновского, где тот похвастался, что советские боеголовки более мощны, чем американские, — средняя мощность двадцать, тридцать и до ста мегатонн, — даже если было меньше боеголовок и носителей.
    За четыре дня до выступления Джилпатрика Никита Хрущев разразился обвинительной речью в продолжение шести с половиной часов на первом заседании XXII съезда Коммунистической партии. Хрущев, выступавший как Генеральный секретарь Центрального Комитета партии, превзошел самого себя в напыщенности, обращаясь к «съезду строителей коммунизма», собравшемуся перед ним в Кремлевском Дворце съездов. Советский Союз, сказал Хрущев, стоит «на пути социального прогресса, мира и созидательной деятельности» против «пути реакции, насилия и войны». Длительными аплодисментами встретили более 5000 делегатов заявление, что «сегодня Советский Союз сильнее и могущественнее, чем когда-либо!»
    Говоря о Берлине, Хрущев настаивал на том, что германское мирное соглашение «должно быть и будет подписано, с западными силами или без них», но отказался от своей июньской угрозы «так или иначе до конца этого года» подписать договор в одностороннем порядке. Хрущев сказал, что время соглашения «уже неважно. Нам кажется, что западные силы показывают определенное понимание ситуации и что они склонны найти решение германской проблемы и вопроса о Западном Берлине на взаимно приемлемой основе». Он имел в виду переговоры в Нью-Йорке между Раском и министром иностранных дел Андреем Громыко, длившиеся уже месяц, с 21 сентября, и ни к чему не приведшие, хотя у прессы сложилось впечатление, что переговоры свидетельствуют о наступательных действиях и сокращении напряженности. Громыко присутствовал на заседаниях Генеральной Ассамблеи ООН{91} .
    В это время Пеньковский должен был передавать информацию, дававшую президенту Кеннеди возможность быть в курсе намерений Хрущева относительно Берлина и реального состояния советских ядерных сил. Новая оценка появилась в результате сложных бюрократических процессов. Окончательный результат, подчеркнул Джилпатрик, представлял собой совокупность отчетов Пеньковского, его оценок и технической информации, полученной с помощью спутниковой фотографии. Американская программа по подслушивающим разведывательным спутникам была так засекречена, что их существование не могло быть признано официально.
    Первый отчет Пеньковского американскому разведывательному сообществу по поводу достижений советской ракетной технологии был распространен 16 мая 1961 года. Он назывался «Советская программа по МБР» и был передан избранной группе высших чиновников по совершенно секретному кодированному каналу связи. Официально отчет приписывался «надежному советскому чиновнику высокого ранга, состоящему в близких профессиональных и личных связях с советскими генералами, имеющими отношение к ракетной программе».
    В отчете говорилось:
    «...когда информатора попросили прокомментировать различные положения Хрущева по советским испытаниям, производству, размещению МБР и серьезности угрозы, он ответил, что Хрущев блефует. На просьбу обосновать это суждение информатор сделал следующее заявление:
    1. Основная идея Хрущева во всем этом деле — быть на голову впереди лидеров западных держав и создать у них впечатление, что у него есть все, хотя у него либо этого нет, либо есть, но в незначительном количестве. Испытания того или иного типа ракет во многих случаях проходят успешно, но он выступает так, будто они уже пущены в производство. Таким образом, план Хрущева и Президиума — продемонстрировать и доказать тем или иным образом, что у Советского Союза все есть. Например, запустить в космос человека или спутник Земли, чтобы произвести впечатление на западных военных лидеров. Это делается для того, чтобы заставить глав западных правительств и военных заниматься планированием, основываясь на заключении, что у Советского Союза уже существует гигантский военный потенциал, когда на самом деле Советы еще только начали развиваться в этой сфере.
    2. Затем информатор заговорил об угрозах Хрущева и вспомнил, что генерал артиллерии, ответственный за один из аспектов советской ракетной программы, — с этим офицером источник поддерживает близкие профессиональные и личные отношения — сказал в начале 1961 года: «Мы об этом только думаем, только планируем это, даже если нам что-то удается. Но чтобы чего-нибудь добиться, надо чрезвычайно увеличить объем производства и готовить кадры». Далее информатор сказал: «Этот военный постоянно утверждает, что нужно проделать огромную работу не только с кадрами, но и с вооружением, типами ракет и так далее, а Хрущев в то же время кричит, что у нас все это уже есть». Далее военный сообщил, что Советы располагают тактическими ракетами и ракетами, которые могут долететь до Южной Африки, Соединенных Штатов или Канады, но точность их попадания нуждается в корректировке.
    3. Некоторые ракеты все еще находятся в стадии испытаний, они расположены не на базах. СССР может запустить всего одну или две. Может быть, в этой стадии их десятки. Даже для того, чтобы запустить спутник или человека в космос, мобилизуются силы всех ученых; перед запуском спутника было несколько неудач. Теперь основная цель заявлений Хрущева — произвести впечатление на Запад, но вместе с тем он всеми силами пытается приблизиться к массовому производству ракет.
    4. Уже существующие ракеты (среднего радиуса действия) производятся в больших количествах; они могут быть запущены в любое время в пределах их рабочих радиусов действия. Что касается МБР, здесь Советы терпят неудачу за неудачей. Они продолжают вкладывать миллионы, и, если что-то выходит удачно, они, чтобы произвести впечатление на Запад, делают вид, что у них сотни таких ракет. Но на самом деле этих сотен нет. Все это пустые слова. Однако когда-нибудь им удастся чего-то достичь, ведь на это работают вся экономика и политика. Основная проблема — создать ракету с мощной боеголовкой и высококалорийным топливом, занимающим мало места. На бумаге у Советов это получается довольно успешно. Но необходимо учесть, что на эту стезю направлены усилия миллионов человек, что экономика всей страны регулируется однопартийной системой, которой подчиняется все, — они способны это сделать. В конце концов они разработают такие ракеты и пустят их в массовое производство.
    5. Даже теперь, возможно, где-нибудь на Дальнем Востоке или в Капустином Яру существуют какие-то ракеты, которые могут достичь других континентов и произвести атомный и даже водородный взрыв, но такой запуск был бы совершенно незапланированным, неконтролируемым и, безусловно, не массовым. В этом я абсолютно уверен, но года через два-три картина изменится».
    Этот отчет распространялся среди двенадцати человек помимо ЦРУ. Во главе списка был Макджордж Банди из Белого дома. В Департаменте обороны отчет Пеньковского был передан директору разведки для Объединенного комитета начальников штабов и помощников начальников штабов разведки, в армии, флоте и авиации. Копии были посланы директору Агентства национальной безопасности и директору разведки и исследований в Государственном департаменте.
    В Агентстве доступ к отчетам Пеньковского был примерно у двадцати человек, пользовавшихся системой «Чикади», — только у тех, кто по долгу службы обязан был знать эту информацию. Системы под кодовым названием используются для засекреченных материалов по сигнальной разведке, спутниковым фотографиям и разведданным от информаторов высокого уровня — «Хью-минт».
    В курсе дела были директор и его заместитель, начальник секретных операций, помощник директора по государственному бюджету, помощник директора по разведке, помощник директора по научной разведке и помощник директора по исследованиям и отчетам. «Айронбарк» использовался для распространения перевода статей, которые переснял Пеньковский. Эти документы включали в себя инструкции по ракетам, секретные документы Коммунистической партии и совершенно секретный телефонный справочник Кремля.
    Изменить оценку государственной разведки — дело нелегкое.
    — Мы столкнулись с фактом, что для изменения оценки нужно больше доказательств, чем для оценки новых данных, потому что всегда можно ошибиться, а капиталы в программу уже вложены, — объясняет Эдвард Проктор, бывший заместитель директора по разведке.
    Оценка разведданных готовится отделом оценки и планирования (ООП) ЦРУ и представителями разведки Государственного департамента и Департамента обороны, ЦРУ, Комиссией по атомной энергетике и другими организациями, имеющими юридические права. Оценка советских стратегических ракетных сил пересматривалась ежегодно, иногда чаще, если того требовали обстоятельства. Оценивались и другие советские стратегические программы. ООП начинал с того, что обрисовывал круг оцениваемых явлений и просил организации обсудить это. Сообщения готовились в течение трех-четырех месяцев, иногда дольше. Обмен информацией между агентствами и департаментами длился от двух недель до двух месяцев, в зависимости от сложности оценки и количества разногласий.
    — Как будто пишешь роман — просишь разных людей написать по одной главе, людей с разными точками зрения, а потом пытаешься скоординировать и отредактировать их тексты, чтобы они составили единое целое, — разъясняет бывший член ООП.
    После отчетов представителей проходит встреча Разведывательного совета Соединенных Штатов, чтобы выработать оценку. Представители сидят рядом с начальниками и дают им советы, таким образом вырабатывается оценка. В 1961 году этот Совет все еще собирался в офисе южного здания Военно-морского госпиталя, выходящего на Потомак. В завершение, если члены Совета не приходят к соглашению, они представляют свои возражения в письменном виде. Возражают не только против определенных фактов, но и из бюрократических интересов. В случае с оценкой советских ракет огромную роль сыграли военно-воздушные силы. Чем сильнее была советская ядерная угроза, тем больший бюджет выделяли на развитие военно-воздушных сил и тем важнее становилась роль стратегического воздушного командования и ракетной программы по авиации. К 1961 году ракеты с радиусом действия до 1600 километров находились в распоряжении армии, а ракеты с радиусом действия, превышающим 1600 километров, — в распоряжении авиации. У военно-морского флота существовала программа «Поларис» — для ракет, запускаемых с подводных лодок.
    Внедрить информацию Пеньковского в систему было легче, чем заставить принять эту информацию. Хотя его первый отчет по советской программе МБР был составлен весьма поспешно, для информации, представленной Разведывательному совету к пересмотру оценки в июне 1961 года, его материал не имел особого значения. Отчет Пеньковского упоминался лишь в краткой сноске. Ни один из участников встречи не говорил о нем, отчет не вошел в окончательную оценку и даже не повлиял на нее. Член Совета сказал Джеку Мори, что «неважно, насколько хорош информатор, но, если косвенный источник информируемым неизвестен и при распространении данных о нем ничего не сказано, ему надо дать самый низкий рейтинг — ,,F“». Сообщество не хотело при изменении оценки принимать во внимание информатора, получившего такой рейтинг. В этом случае ,,F“ означало бездоказательность.
    Был еще один фактор: «отчет „Чикади“ не совпадал с мнениями членов Совета». Член Совета вспоминает, что «никто не хотел принимать отчет, потому что он противоречил их взглядам и политическим позициям, особенно это касалось военно-воздушных сил. Пересмотр означал изменение их бюджета».
    Хотя члены Совета не оспаривали оценку, данную тайной службой информатору (Пеньковскому), но косвенный источник, маршал Варенцов, от которого Пеньковский получил эти данные, по соображениям безопасности не был назван в отчете, что и вызвало скептицизм, с которым были восприняты сообщения Пеньковского. Однако этот материал требовал внимания и дальнейшего анализа{92}.
    Эдвард В. Проктор, в то время начальник Комиссии по специально управляемым ракетам в директорате разведки, подготовил отчет от 2 июня 1961 года, производя переоценку данных разведки на основе сообщений Пеньковского. Проктор сказал, что «в свете обширных изменений, необходимых в случае принятия отчета, может быть, надо будет отказаться от существующей оценки. Отчет Комиссии по данному вопросу был передан заместителю директора разведки Роберту Эмори.
    Отчет включал исследование секретного сообщения и требовал полного пересмотра отчета военного ведомства. Он гласил:
    «Советские лидеры, особенно Хрущев, считают, что они серьезно улучшили свои стратегические позиции благодаря достижениям в разработке баллистических ракет дальнего радиуса действия...
    Нам кажется, что существуют прямые и косвенные доказательства того, что: а) СССР в конце концов не спеша разработал в общем успешную программу по МБР; б) СССР в ближайшем будущем будет располагать мощью в несколько сотен пусковых установок для МБР, и это произойдет в ближайшие несколько лет.
    На основе наших оценок темпов реализации их программы и наших суждений относительно соотношения того, что мы узнали, и того, что мы, скорее всего, не заметили, мы определяем возможный уровень мощи Советов к середине 1961 года примерно в 50— 100 действующих пусковых установок для МБР плюс необходимая для ракетных установок техника и обученные группы. Это приблизительная оценка. Мы считаем, что программу будут постепенно развивать, и в результате уровень мощи будет примерно следующим: 100—200 пусковых установок к середине 1962 года, 150—300 к середине 1963-го и 200—400 к середине 1964-го. Часть пусковых установок, созданных в период 1963—1964 годов, возможно, будет рассчитана на новые, улучшенные системы МБР».
    Проктор доказывал:
    Полное принятие отчета (Пеньковского) подразумевает, что Советы не разработали успешную в общем программу по МБР и что они в настоящее время не располагают 50—100 пусковыми установками.
    Обоснованная интерпретация отчета, при принятии во внимание и другой информации, приводит к следующему описанию программы Советов:
    1. Советы разработали надежный ракетоноситель, который используют и, вероятно, будут использовать и впредь в своих космических программах. В связи с этим они получают значительное психологическое и политическое превосходство, создавая впечатление, что у них великолепные МБР.
    2. Этот ракетоноситель не стал основой для удовлетворительной системы МБР, может быть, из-за недостаточной точности и трудностей в размещении устройства такого размера.
    3. Они разрабатывают новые МБР, с лучшими системными характеристиками, и их будет легче разместить. Эти новые системы, возможно, сейчас проходят испытания в зоне «С» в Тиуратаме.
    4. Из-за недостатков нынешних МБР в настоящее время их размещено только несколько штук. Эта ситуация, видимо, будет существовать и в дальнейшем, пока не войдет в действие новая система.
    5. Если новая система будет удовлетворительной и не возникнет никаких серьезных трудностей, СССР, по-видимому, начнет разрабатывать первоочередную программу по производству этого оружия.
    Возможно, у СССР на пусковых установках будет следующее количество МБР (сравнимые данные текущего плана ОРВ 11-8-61 даны в скобках[6]):
      
    Проктор сообщил, что необходимо получить больше информации о полномочиях источника, «потому что принятие (его отчета) как точного отражения состояния советской программы МБР существенно изменит нашу оценку и может вызвать важные изменения в политике США. Необходимо, чтобы те, кто оценивает масштабы этой программы, имели доступ ко всей возможной информации, чтобы мы могли независимо судить об истинности этого отчета».
    После серьезного обсуждения Джек Мори и Дик Хелмс решили не сообщать больше никаких подробностей. Это могло привести к раскрытию автора отчета. Их серьезно беспокоило, как бы дальнейшее обсуждение личности информатора, где он работает и откуда получил этот материал, не скомпрометировало его.
    В результате в июне не было произведено переоценки числа советских стратегических ракет. Однако ОРВ от июня 1961 года в пояснительной сноске сообщал, что «мы располагаем информацией о том, что советская программа продвинулась вперед не так далеко, как пытаются нас убедить Хрущев и другие, и мы исследуем этот вопрос», — вспоминает Говард Стоэрц, ответственный за оценку советской программы по стратегическим ракетам Совета ОРВ. В 1989 году Стоэрц сказал в интервью:
    — Информация Пеньковского помогла свести воедино всю информацию, которой мы располагали, и мы смогли лучше понять, как выглядела советская программа. Эксперт всегда хочет понять советскую программу. В течение длительного времени мы получали довольно много технической информации. Она была неполной. Она в каком-то отношении была противоречивой и трудной для обработки. Насколько я помню, только информация Пеньковского сообщала данные о советских планах по поводу межконтинентальных ракет. Он передал, что у Советского Союза существует-таки серьезная программа — это мы знали и из других источников, — но что она движется вперед гораздо медленнее, чем мы предсказывали. Это и было решающим объяснением{93}.
    Достоверность информации, правдивость информатора были тщательнейшим образом проверены, и мне доложили, что и источник информации, и сам материал заслуживают доверия. У меня не было данных для вынесения решения. Таким образом, я не мог использовать эту информацию в полной мере. Я мог бы разобраться в фотографии, сделанной У-2. Существует эксперт, который может мне объяснить, что на ней изображено. С этим информатором я никогда не говорил и не имел никакой возможности выяснить, кто он. Это спасает ему жизнь, но в определенной мере снижает его полезность для меня. Я учитываю все, что он говорит, но ищу других подтверждений»{94}.
    Аналитики все же считали, что в чем-то есть пробел. Советская программа по ракетам, казалось бы, должна была продвинуться дальше, и спутниковые фотографии должны показывать большее количество ракетных баз. Где они? Может быть, как предполагали в ВВС, эти ракеты спрятаны? Один из членов сообщества пошутил, что военно-воздушные силы каждое облако, каждый дефект спутниковой фотографии засчитывают как советскую ракетную базу.
    Июньский отчет разведывательного ведомства был поворотным пунктом, когда была пересмотрена завышенная оценка производства советских ракет{95}. В распоряжение аналитиков поступили новые фотографии спутниковой программы «Дискаверер», которые впервые подтвердили существование действующих советских ракетных баз в Плесецке, к югу от Архангельска, около Баренцева моря.
    Спутниковая разведка проекта «Дискаверер» наряду с сообщениями Пеньковского вынуждали провести переоценку. Программа «Дискаверер» существовала с 1958 года и после серии неудач в августе 1960 начала передавать фотографии. «Дискаверер» установила, как выглядят советские ракетные базы МБР, это позволило аналитикам исключить ракетные базы, в существовании которых они не были уверены. Они сократили число баз МБР СС-6 до десяти — четырнадцати{96}.
    Угрозы Хрущева по поводу Берлина все еще имели серьезный смысл, когда 6 сентября 1961 года вышел отчет ЦРУ «Нынешнее состояние военных сил Советов и стран-сателлитов и их военные планы». Отчет за подписью директора Центральной разведки Чарльза П. Кэбелла гласил, что ни СС-6, ни СС-7 «этой осенью и зимой» не будут как следует разработаны. Это позволило Кэбеллу сделать вывод: «Теперь нам кажется, что наша нынешняя оценка количества действующих носителей МБР к середине 1961 года (50—100 штук), видимо, завышена»{97} .
    Это мнение ЦРУ поддержали армия, флот и Бюро разведки и исследований Государственного департамента, и оно было отражено в новом отчете разведывательного ведомства — ОРВ 11-8/1-61, — который сокращал советские силы до примерно тридцати пяти ракет. 21 сентября 1961 года этот отчет был одобрен Советом разведки США и передан американскому президенту.
    Кеннеди, знавший, что прежняя оценка авиацией советских ракетных сил резко противоречила мнению разведки, отмахнулся от требований военно-воздушных сил. Новые данные, полученные от Пеньковского, и спутниковые фотографии «Дискаверер» были важнее несостоятельных предположений военно-воздушных сил{98}. Переход от идеи американской слабости к идее американского превосходства нелегко было внедрить в сознание общественности. Официальное заявление о таком переходе последовало лишь после длительной бюрократической волокиты{99}.
    Новая оценка, более низкая, положила, таким образом конец дебатам о так называемом разрыве между Соединенными Штатами и Советским Союзом. Этот разрыв был основным пунктом во время президентской кампании 1960 года. Кеннеди ошибался, заявив во время этой кампании, что Советский Союз опережает Соединенные Штаты по количеству МБР. Он полагался на оценку военно-воздушных сил и сенатора Стюарта Симингтона, бывшего секретаря военно-воздушных сил (1947—1949 годы), который сам рассчитывал стать кандидатом от демократов. Несмотря на возражения многих членов администрации Эйзенхауэра, в том числе вице-президента Ричарда Никсона, кандидата от республиканцев, Кеннеди продолжал заявлять, набирая таким образом голоса, что у Советов ракет больше, чем думают в Соединенных Штатах.
    Непрекращающееся хвастовство Хрущева вкупе с нежеланием президента Эйзенхауэра обсуждать мощь американского ядерного оружия заставили думать, что Кеннеди использовал кампанию 1960 года, чтобы укрепить идею советского ядерного превосходства. Хрущев воспользовался успешным запуском спутника и другими запусками в космос — запуск проводился с тех же ракетных установок, которые были предназначены для советских ракет, — чтобы создать образ непобедимой страны. К февралю 1961 года, через месяц после того, как Кеннеди занял Овальный кабинет, секретарь по обороне Роберт Макнамара признал во время первой встречи с пресс-службой Пентагона, что, в сущности, разницы в количестве ракет нет, «а если и есть, то в нашу пользу». Макнамара думал, что его слова не записываются, как он потом оправдывался, но репортеры кинулись из его офиса объявлять новости. Когда Макнамара увидел заголовки утренних газет на следующий день, он отправился в Белый дом и попросил об отставке. Макнамара значительную часть первого месяца работы провел, изучая оценку военно-воздушных сил и фотографии советских ракет. Он заключил, что военно-воздушные силы не пытались его обмануть, а просто ошиблись. Кеннеди посоветовал ему не волноваться и оставить этот вопрос в покое{100}.
    Однако вопрос остался открытым и приобрел особое значение летом, когда начал углубляться берлинский кризис. Пересмотренная оценка разведывательного ведомства наконец привела к консенсусу, но прошло достаточно времени, пока прекратились разговоры о разнице в количестве ракет и началось обсуждение советских угроз по поводу Берлина.
    Без сомнения, все было брошено на то, чтобы догнать Соединенные Штаты по ядерному оружию, но на данный момент США были впереди по числу ракет, бомбардировщиков и подводных лодок. Решение дать Хрущеву понять, что Соединенные Штаты в курсе реального положения дел в советской ракетной программе, обдумывалось долго и тщательно. Роджер Хилсман, в то время возглавлявший Бюро разведки и исследований Государственного департамента, вспоминал в мемуарах «Управлять страной», опубликованных в 1967 году, что, если они расскажут обо всем русским, это, безусловно, заставит тех ускорить программу. «С другой стороны, некоторые ультиматумы Хрущева по Берлину показывали, что, если ему позволить и дальше думать, что мы еще верим в разницу в количестве ракет, он, вполне вероятно, подтолкнет весь мир к войне. Поэтому мы решили показать Советам, что теперь нам все известно», — писал Хилсман. По словам Хилсмана, Джилпатрика выбрали потому, «что ранг заместителя секретаря по обороне был достаточно высок, чтобы его речь могла убедить, но не настолько высок, чтобы его речь звучала как угроза, в то время как речь президента, государственного секретаря или секретаря по обороне могла быть воспринята как угроза»{101}.
    После речи Джилпатрика последовали брифинги союзников, «в том числе и тех, у которых, как мы знали, действовали советские агенты, чтобы утвердить и подтвердить через каналы советской разведки то, что открыто было сказано в речи Джилпатрика», — писал Хилсман{102}.
    «Для Советов это сообщение было ужасающим. Дело было не столько в том, что американцы обладали военным превосходством, это не явилось новостью. Их больше всего испугало, что американцы знали о своем превосходстве. Советы быстро осознали: для того, чтобы это узнать, американцы должны были воспользоваться утечкой разведывательной информации, каким-то образом выяснить, где расположены советские ракеты, и узнать их общее число... Вся система МБР внезапно оказалась устаревшей»{103}.
    Хилсман преувеличивал. Наземная ракетная система Советов была далеко не устаревшей, но достаточно уязвимой. В критический момент между миром и войной за Берлин отчет Пеньковского, спутниковые фотографии и исследования англо-американской группы — все это слилось воедино и указало на уязвимость системы. Хрущев не хотел больше меряться силами в борьбе за Берлин.
    Пеньковский вернулся в Москву в субботу, 14 октября, а в следующую пятницу, 20 октября, холодным, дождливым днем он снова сфотографировал необходимые секретные документы. Он готовился встретиться с Дженет Чисхолм в комиссионке на Арбате в час дня. Она пришла первой — после танцкласса для жен дипломатов в резиденции американского посла, недалеко от Арбата.
    Когда дверь в теплый, душный магазин открылась, звякнул колокольчик. Витрины были заполнены старинными тарелками, хрусталем, столовой посудой, серебряными блюдами, часами, драгоценностями и вазами. На стенах висели пейзажи, портреты и фотографии в рамках — коллекция памяти, вырванной с корнем и выставленной на продажу. Большая часть товаров была не лучшего качества, но время от времени появлялись ценные дореволюционные вещи.
    Встречаться в комиссионном было удобнее, чем в кулинарном отделе ресторана «Прага». Чисхолм сначала пришла туда, увидела, что купить практически нечего, и поняла, что, если Пеньковский опоздает, нечем будет оправдывать свое присутствие там. Комиссионный магазин был прекрасным прикрытием.
    Пеньковский пришел вовремя и быстро обошел магазин, чтобы она его заметила. Когда он вышел, она последовала за ним по Арбату, не говоря ни слова. Серое, тяжелое небо и сырой, морозный воздух — осенний день, который действует москвичам на нервы. Они больше любят морозную сухую зиму, чем мокрую неустойчивую осень. У Дженет была продуктовая сумка, а на голове — советская меховая шапка, и нельзя было сказать, что это иностранка. Пеньковский прошелся по Арбату к Смоленской площади. Он повернул направо в переулок и вошел в последнюю дверь справа. Дом был старый, в конце переулка, на нем значился номер 7/4. Сначала шли два ряда дверей, затем — холл. Миссис Чисхолм увидела, как Пеньковский исчезает за дверью. Никто за ними не следил, она вошла вслед за ним. Они были одни. Он передал ей письмо. Они обменялись приветствиями и поинтересовались, как здоровье домашних. Пеньковский выразил сожаление, что ничего не получит в ответ от нее. Встреча продолжалась меньше минуты.
    На следующей неделе, 27 октября, в то же время они снова встретились в комиссионке; все шло так же. Однако на этот раз, когда они замешкались в дверях дома, по ступенькам спустилась пожилая женщина. Пеньковский заметил ее и быстро обнял Дженет, закрыв ей лицо и делая вид, что они влюбленные. Она не противилась. Женщина не посмотрела в их сторону и вышла на улицу. Пеньковский быстро положил в сумку, которую держала Дженет, пачку из-под сигарет, где лежали три фотопленки. Они расстались молча. 3 и 10 ноября Пеньковский вновь встречался с миссис Чисхолм в комиссионке и действовал так же. Пеньковский во время этих встреч передал Дженет пять роликов пленки и два письма.
    Дженет после встреч шла или ехала на троллейбусе домой. Когда ее муж возвращался к обеду на Садовую-Самотечную, она передавала ему материалы, а он доставлял их в посольство. В квартире передача материалов проходила в полном молчании, и Чисхолмы никогда не обсуждали дома встречи с Пеньковским или подробности самой операции. Из посольства материалы отправлялись диппочтой в Лондон.
    Вечером 16 ноября Пеньковского пригласили в квартиру к британскому научному атташе доктору Сениору. Там он на людях встретился с миссис Чисхолм и ее мужем. Они не обменивались материалами, но теперь, после официального знакомства, у Пеньковского появился повод приветствовать Дженет, если они встретятся на людях. На следующий день Пеньковский прибыл в комиссионку в час дня, убедился, что Дженет его видит, и ушел. Они не разговаривали. Он вновь прошел вниз по Арбату, повернул направо в переулок, вошел в последнюю дверь по правую руку того же дома. Слева в холле на уровне пояса стояли две металлические коробки, одна чуть выше другой. Пеньковский сообщил Дженет, что пространство между коробками будет новым тайником. Потом передал ей одну пленку, письмо, тридцать восемь страниц заметок, написанных от руки, и две страницы свежих московских анекдотов. Это должна быть их последняя встреча в этом месяце. Пеньковский сказал Дженет, что он уезжает в отпуск с женой и дочерью в Кисловодск, лучший курорт Минеральных вод в горах Северного Кавказа, и что они встретятся 9 декабря, когда он вернется.
    После парижской просьбы Пеньковского разработать средство быстрой связи ЦРУ и МИ-6 пытались найти способ связаться с ним в случае чрезвычайных обстоятельств. Когда в главный штаб из Парижа пришел первый отчет Пеньковского о широкомасштабных советских военных приготовлениях к Берлину, Джек Мори обсудил с Диком Хелмсом, что делать с этой информацией. Мори заметил, что Пеньковский «теперь может снабжать нас информацией, чрезвычайно сильно влияющей на нашу реакцию на последние действия Советов. Например, «Герой» может убеждать нас, что вся подготовка, которую мы увидим в ближайшие несколько недель, — это на самом деле часть уже описанных маневров, и в этом случае Советы смогут предпринять агрессивные военные действия в обход наших механизмов слежения». При критическом положении дел, предположил Мори, «Герой» может передать информацию о том, что Советы блефуют и не готовы нанести удар, несмотря на их требования о необходимых уступках. Хелмс согласился, что подобные вопросы, скорее всего, будут подниматься, но возразил, что Управление должно действовать исходя из того, что потребители информации сами должны все решить. ЦРУ, по словам Хелмса, ручается лишь «за то, что, если говорить только о рабочих моментах самой операции, мы не могли ни в чем обвинить «Героя» и не увидели в рабочих и контрразведывательных аспектах дела ничего, что могло бы заставить нас усомниться в истинности переданной информации»{104}.
    Система раннего оповещения «Дистант», показанная Пеньковскому в Париже, должна была разрешить проблему быстрой связи в случае чрезвычайных обстоятельств. Шеф московской резидентуры ЦРУ получил инструкции немедленно сообщить в штаб о приеме сигнала раннего предупреждения, прежде чем проводить проверку тайника. В результате этого предупреждение было бы принято гораздо раньше, чем если бы московская резидентура ждала материала из тайника. Такое предупреждение могло привести к безотлагательному объявлению тревоги.
    Британцы беспокоились о том, что сигнал раннего оповещения, посланный с помощью «Дистанта», не-проконтролированный и неправильно оцененный, мог быть неправильно понят и привести к началу войны. Морис Олдфилд, представитель МИ-6 в Вашингтоне, выразил эти дурные предчувствия в письме Джеку Мори, обсуждая договоренность о любых «внезапных» сообщениях «Героя», «говорящих о намерении Советов атаковать Запад». «Внезапные» — это сообщения первоочередной важности.
    Закодированное сообщение будет послано в лондонское отделение ЦРУ, а потом в Британский объединенный разведывательный комитет, куда будут приглашены представители ЦРУ. «Таким образом надеялись, что англо-американская оценка сообщения сохранится в секрете до выхода из разведывательного сообщества. Отчет «Дистанта» не будет воспринят Соединенным Королевством как доказательство нападения, пока ОРК не признает его таковым», — писал Олдфилд{105}.
    Это не совпадало с мнением американцев о том, как обращаться с ранним оповещением об атаке. Дик Хелмс настаивал на том, что ЦРУ должно было передать необработанные данные, если источник заслуживал доверия. Потребители информации сами обязаны были решить, что она обозначает.
    28 октября 1961 года в лондонское отделение ЦРУ было послано сообщение, составленное Джеком Мори от имени Аллена Даллеса и одобренное самим Даллесом. Это была попытка выработать соглашение о работе системы раннего оповещения. Отдавая дань беспокойству англичан по поводу риска, который был неизбежен при передаче столь важной информации раннего предупреждения «стрелявшим без разбора», как англичане говорили о потребителях информации, Управление все же стояло на своем. Англичане никогда открыто не говорили о командовании стратегическими ВВС, но основная ответственность за стратегический ядерный ответ на советскую военную инициативу лежала на КСВВС и военно-воздушных силах, завысивших оценку советской ядерной мощи и первыми выступивших за стратегию упреждающего удара по СССР.
    Сообщение Даллеса допускало, что необходимо найти нужный баланс между опасностью неправильного использования и еще большей опасностью задержки подобной информации, иначе могут возникнуть чрезвычайно сложные проблемы. По приказу Управления шеф лондонского отделения ЦРУ Фрэнк Уизнер заявил англичанам, что ЦРУ не может связать себе руки обязательством запретить распространение информации раннего оповещения, которая может стать решающей. Необходимо несколько часов, чтобы собрать Объединенный разведывательный комитет, и нужно еще несколько часов для связи между Вашингтоном и Лондоном, а даже эти часы могли означать успех или неудачу атаки. Когда информацию раннего оповещения передадут в ЦРУ и Штаб разведки Соединенных Штатов, если там ее сочтут угрожающей, надо будет немедленно связаться с правительственными чиновниками, не относящимися к разведывательному сообществу.
    ЦРУ обещало, что в дальнейшем, безусловно, будет учитывать взгляды англичан в особых делах, но, скорее всего, окончательное решение должно зависеть от ситуации, сложившейся к моменту, когда Пеньковский передаст раннее предупреждение. ЦРУ настояло на том, чтобы отчет мог свободно попасть к президенту, если того требовали обстоятельства.
    Предусматривалось, что Пеньковский поместит материал в тайник ЦРУ, но в случае, если он передаст материал англичанам, ЦРУ обстоятельно объяснило им, что необходимо послать сообщение представителям МИ-6 в Лондоне и Вашингтоне и передать их определенным офицерам в советском отделе, «не ожидая его интерпретации или оценки на любом уровне».
    Вопрос был решен 31 октября 1961 года в Лондоне на встрече сэра Дика Уайта, главы МИ-6, Аллена Даллеса, пока еще директора ЦРУ, и его преемника Джона Макоуна, приехавшего в Лондон для встречи с сэром Диком. Фрэнк Уизнер, глава лондонской резидентуры ЦРУ, и его заместитель Карлтон Б. Свифт тоже пришли на встречу, как и сэр Хью Стефенсон из Министерства иностранных дел и его коллеги Чарльз Рэнсон, Джон Тэйлор и Норман Дарбишир.
    Сэр Дик возвышенно, в своем неподражаемом стиле, тонко намекнул американцам, что сотрудники Британской секретной разведслужбы, безусловно, лучше своих американских коллег, хотя и терпимо к ним относятся. Сэр Дик объяснил процедуру «Дистанта», которая была создана в Лондоне ОРК, и прокомментировал, что эта система разработана для полной уверенности, что отчеты раннего оповещения, полученные от «Героя», будут оценены и приняты до того, как попадут к министрам, как это происходит с политической информацией, переданной «Героем». При использовании «Дистан-та» сэр Норман Брук, секретарь кабинета, будет немедленно проинформирован о получении раннего оповещения. Это даст ему возможность созвать нужных членов кабинета и обсудить отчет сразу же после оценки Объединенного разведывательного комитета.
    Аллен Даллес сказал, что канал, по которому будет передаваться информация, — через британскую разведку или ЦРУ, из Москвы или из любой другой точки, в том числе вне Советского Союза, откуда может послать сообщение «Герой», — не будет сильно влиять на время, которое останется в их распоряжении, и любая сторона должна немедленно передать сообщение другой. Он продолжил: ЦРУ поступало бы с подобными отчетами так, как предложил Лондон в разработанной процедуре «Дистант», но, как директор Центрального разведуправления, он не может не передать президенту, напрямую или как председателю Совета национальной безопасности, материал от этого информатора, даже если информация еще не оценена. В этом случае ЦРУ непременно подчеркнет тот факт, что материал еще не получил оценки.
    Даллес объяснил англичанам, что Кеннеди имеет четкое представление об условиях, в которых находится московский информатор, и лично заинтересован в материале. Президент выказал особый интерес к русскому варианту изложения его недавних венских переговоров с Хрущевым, содержащемуся в документе, который передал Пеньковский.
    Сэр Дик не для отчета, а лишь желая узнать о возможностях КГБ в прослушивании, спросил: не думает ли ЦРУ, что русская версия была сделана по записям? Могли ли они пользоваться для этой цели небольшим записывающим устройством? Даллес сказал, что ЦРУ так не считает; по их ощущениям, отчет был основан на записях переводчика. Однако, добавил он, слова сэра Дика нельзя не учитывать.
    Даллес добавил, что кроме президента он одновременно проинформирует об отчете раннего оповещения государственного секретаря и секретаря обороны. Макоун, подчеркнув, что он согласен с Даллесом по поводу того, что президент должен быть в курсе, сказал, что, видимо, существуют две различные системы отношения к разведматериалу на высших правительственных уровнях в Лондоне и Вашингтоне. В результате пришли к решению воздержаться от передачи необработанного разведматериала от «Героя» членам американской администрации.
    Сэр Дик подчеркнул, что британская разведка, в сущности, занимается лишь сбором информации, ее задача — передать эту информацию в Объединенный разведывательный комитет. ОРК, в свою очередь, даст материалу оценку и передаст его в Кабинет. СИС и Британское разведывательное сообщество в целом считали, что политический подход Пеньковского был весьма схематичен: от политиков, о чьих планах он сообщал, его всегда отделяла как минимум одна ступень. Таким образом, существовала вероятность того, что он мог быть невольно введен в заблуждение. Более того, в то время, когда он получал информацию, она могла быть правильной, но в нашем изменчивом мире его отчет мог уже устареть за время, пока им будут заниматься. СИС подчеркнула, что «Герой» без колебаний поправил некоторые свои отчеты по Ирану. Особенно надо было следить за датами его отчетов, и Берлин был прекрасным тому примером.
    В заключение Даллес предупредил: «Все мы должны учитывать, что в подобных операциях возможна провокация». Он добавил, что ЦРУ не думает, что эта операция относится к подобным. Сэр Дик согласился{106}.
    Небо закрывали тяжелые облака, собирался снег. Дженет Чисхолм ждала Пеньковского в сквере у Цветного бульвара 9 декабря, но он не пришел. Не пришел он на этой неделе и на другое место встречи — в комиссионный магазин и в кулинарию «Праги». Рори Чисхолм связался с Лондоном, который проинформировал Вашингтон. Все забеспокоились, все ли в порядке с Пеньковским: поднимался гаденький страх, что его арестовали или перевербовали. Но проверять было нельзя, иначе Пеньковский был бы засвечен. Оставалось лишь ждать.
    Прошла неделя. Днем 16 декабря Дженет Чисхолм пришла к Цветному бульвару, она жила недалеко, на Садовой-Самотечной. Она безумно обрадовалась, увидев Пеньковского, — он ждал ее на промозглом холоде. Она пошла за ним в переулок. Когда они убедились, что их никто не видит, они обменялись письмами, и Пеньковский дал Дженет восемь роликов пленки и фотоаппарат, который надо было починить. Он сказал, что не смог прийти на прошлой неделе, потому что задержался из-за нелетной погоды.
    На следующей неделе, 23 декабря, они снова встретились в заснеженном сквере, и все повторилось, но на этот раз миссис Чисхолм пришла со своим сыном. Ему было два с половиной года. Ей пришлось уговаривать малыша не возиться в сугробах, чтобы они могли пойти за Пеньковским.
    Все было так же. Дженет одевалась просто, чтобы не выделяться. Пеньковский заходил в переулок, где было немного машин, но пешеходы всегда были опасны. Войдя в подъезд, он устроился на лестнице, чтобы видеть всех, кто спускался сверху или входил в подъезд. Однажды он намеренно вошел в другой подъезд, увидев, что в тот входят четверо. Больше особых происшествий не было.
    В тот день, за два дня до Рождества, Дженет Чисхолм с сыном вошла вслед за Пеньковским. Они были вместе секунд двадцать. Пеньковский принес письмо на трех страницах, пять пленок и открытки с новогодними поздравлениями американским и британским офицерам спецгруппы. Она передала ему материалы в коробке из-под русских сигарет. То, что он передал, Дженет положила в сумку, и он помог ей. Они перекинулись парой слов о семье, здоровье. Пеньковский сказал, что они снова, как обычно, встретятся на следующей неделе. Им никто не мешал. Дженет ушла с сыном; все выглядело так, будто они зашли погреться. Потом она вернулась домой{107}.
    25 декабря 1961 года около 21.00 жена американского военного атташе сообщила, что по телефону, номер которого был известен «Герою», дважды звонили, ничего не говоря, с интервалом в три минуты. Когда она сняла трубку, никто не ответил, но в трубку не дули — не было сигнала, что в тайнике есть материалы. Других звонков не было. Когда проверили телеграфный столб № 35, там не нашли букву «X». ЦРУ передало Шерголду о происшествии.
    27 декабря Шерголд сообщил об удачной встрече с «Героем» 23 декабря. В связи с этой встречей Шерголд почувствовал, что звонки 25 декабря были ложной тревогой. Он обратил внимание ЦРУ на то, что не совпадали два знака: не было буквы «X» на столбе — сигнала, что можно забрать материалы из тайника, — и между звонками был перерыв в три минуты. 30 декабря миссис Чисхолм пошла с младшими детьми в сквер и встретилась с Пеньковским, он не упомянул о звонках рождественским вечером. Она дала ему письмо и получила от него письмо и две пленки.
    5 января 1962 года Пеньковский и Дженет встретились впервые в новом году. Это произошло в комиссионном магазине, и, как обычно, они прошли в подъезд жилого дома. Она передала ему открытку с новогодними поздравлениями от группы. Пеньковский опустил к ней в сумку три ролика пленки.
    Их следующая встреча произошла в кулинарии ресторана «Прага» 12 января. Дженет прошла за ним по Арбату и вошла в подъезд. Она передала письмо, фотоаппарат «Минокс» и восемнадцать роликов чистой пленки. Пеньковский передал ей четыре ролика пленки и письмо на одной странице и сказал, что на следующей неделе, 19 января, она должна прийти прямо к подъезду этого дома. Когда Дженет пришла, она увидела, что Пеньковский стоит в телефонной будке, проверяя, не следит ли кто за ними. Она вошла в подъезд. Пеньковский последовал за ней. Он отдал Дженет четыре ролика пленки, а она передала ему письмо. Пеньковский сказал ей, что уедет до 20 января в Ленинград и в следующий раз они встретятся 2 февраля. На это время миссис Чисхолм возвращалась в Англию на врачебный осмотр.
    Частые встречи Пеньковского и миссис Чисхолм все больше беспокоили офицеров советского отделения ЦРУ, занимавшихся этим делом. 12 января офицер по особым делам, сменивший Джорджа Кайзвальтера после Парижа, написал памятную записку о том, что передавать слишком большое количество материала опасно. Пеньковский в письме, переданном 23 декабря, описывал, как на несколько минут остался один в кабинете генерала Бузинова, помощника Варенцова, и увидел в куче секретных бумаг отчет Варенцова с грифом «совершенно секретно»[7]. Он достал «Минокс» и сфотографировал статью Варенцова. Этот случай, писал новый офицер по делу, «всего лишь последняя и наиболее драматическая иллюстрация к проблеме, которая тревожит всех, связанных с этим делом: колоссальный и все увеличивающийся риск, на который мы позволяем идти «Герою», когда он ищет и передает материалы разведки. Еще одно подтверждение — руководство по атомному оружию на 420 страницах, которое мы недавно запросили у «Героя», а сейчас оказывается, что для нас это не более чем побочный интерес. Наши частые предупреждения, чтобы «Герой» был осторожнее и в первую очередь думал о своей собственной безопасности, реже встречался с «Энн», и вместе с тем наши просьбы переснять какие-то страницы документов — все это выглядит как «хватит, хочу еще» и, безусловно, так и понимается «Героем».
    Ясно, что в настоящее время самая большая опасность заключается в частых встречах с «Энн» и в фотостараниях «Героя», — безусловно, это в большой степени взаимосвязано. Необходимо заметить, что за последние 11 недель (с 20 октября по 5 января включительно) «Герой» встречался с «Энн» десять раз, и она несколько раз приходила на место встречи по другим поводам. За этот же период «Герой» передал 27 роликов пленки. Уровень риска не является постоянной величиной, он прямо пропорционален регулярности и частоте встреч и количеству отснятого и переданного материала».
    Офицер утверждал, что «то, что риск в определенный момент операции был оправдан, не значит, что он необходим сейчас». Он упомянул, что у переводчиков и аналитиков, оценивающих материал, завал работы. «Потребители не могут даже нормально усвоить имеющийся материал». И, добавил он, «мне кажется, что вполне возможно, что мы достигли такого состояния, когда получение некоторых статей военных наставлений приносит нам скорее убытки».
    Информация Пеньковского становится «все более своевременной, подробной и доказательной», говорилось далее. Таким образом, риск тоже возрастал.
    «В свете вышесказанного мне кажется, что мы спокойно можем прекратить фотографирование на несколько месяцев. Это позволит «Герою» «успокоиться» и даст нам возможность разобраться с имеющейся информацией. Кажется, все в порядке, и будущее представляется более безоблачным, чем когда-либо, — «Герой» продвинется по службе и перед ним откроется широкий доступ к секретной информации. У нас есть повод тщательно проверить, оправдан ли наш риск, когда мы требуем все больше военных наставлений (в этой связи записи ясно показывают, что сам «Герой» не способен определить степень риска, на который он может и должен идти)».
    Офицер предложил немедленно потребовать, чтобы «Герой» прекратил фотографировать документы до дальнейших запросов и занялся исключительно собственными отчетами. Он потребовал также, чтобы встречи с «Энн» проходили не чаще чем раз в две недели{108}.
    15 января, всего через три дня после памятной записки о том, чтобы Пеньковский сократил свои встречи с миссис Чисхолм, Морис Олдфилд передал Джеку Мори сообщение от Гарольда Шерголда.
    «Сообщаем, что «Энн», кажется, забеременела. Это явно скажется на ее роли как сейчас, так и в дальнейшем.
    Сейчас это будет выражаться в том, что вскоре она перестанет посещать балетный класс, который оправдывал ее встречи по пятницам и понедельникам, если они проходили в городе. Мы рассмотрели возможность того, что она будет продолжать встречи по тем же дням, отправляясь за покупками. Это могло бы подойти, но есть одно препятствие. У «Энн» есть няня, из Англии, которая весьма хотела бы посещать балетные классы; до сих пор она не могла туда ходить, потому что ей надо было сидеть дома и заниматься с младшим ребенком. Если «Энн» перестанет их посещать, будет очень трудно, практически невозможно найти оправдание, почему туда не сможет ходить няня.
    «Энн» могла бы встречаться с «Героем», выходя за покупками по другим дням недели — во вторник, среду или пятницу. Мы попросили «Энн» пользоваться тем же расписанием до конца января. В феврале проблема разрешима, так как основные встречи будут в сквере, и она может туда приходить. На этот месяц мы предлагаем попросить «Героя» перенести альтернативную встречу с понедельника на вторник...
    В дальнейшем нам, возможно, придется смириться с тем, что «Энн» выйдет из игры раньше, чем мы думали, то есть в июне или начале июля. У нас есть замена, но та женщина только полтора месяца как родила. Мы хотели бы, чтобы ребенку было шесть или семь месяцев, прежде чем вводить мать в игру. Она, как и «Энн», бывший секретарь СРС и жена нашего представителя, еще не введенного в должность»{109} .
    Шерголд представил новый распорядок встреч на одобрение в ЦРУ. Мори в ответ заговорил о сокращении встреч с Чисхолм и инициатив Пеньковского, опасаясь его разоблачения. 23 января Шерголд ответил:
    «За время нашего общения с «Героем» мы по разным поводам пытались дать ему советы в интересах его собственной безопасности. Обычно... он соглашался с нами, благодарил нас за заботу и так далее, но через несколько дней неизбежно возвращался к тому же и пытался убедить нас, что то, что он хочет сделать, правильно. Ни разу мы не смогли отговорить его.
    В декабре мы подобным же образом осторожно предупредили его, что он слишком часто встречается с «Энн». Он поблагодарил нас за заботу о его безопасности и продолжал все так же появляться раз в неделю. Если мы предупредим его еще раз, он, скорее всего, выразит благодарность, но продолжит в том же духе. Предупредив его еще раз через такой небольшой промежуток времени, мы добьемся лишь того, что он начнет раздражаться.
    Мы согласны... что действия, предложенные ЦРУ, соответствуют всем правилам. Однако они предполагают, что агенты — личности идеальные и мыслят логически. На наш взгляд, подобные агенты существуют редко, если существуют вообще. «Герой» не всегда осознает, что он агент. Он на словах признает, что служит нам, признает наши инструкции и советы, но думает, что сам знает лучше, и его не переубедить.
    Все, что мы узнали от «Энн» и Винна о поведении «Героя» на территории своей страны, убеждает нас, что он действительно знает порядок вещей и умеет с ним справляться. На наш взгляд, основной риск — фотографирование, а не передача материала. Даже если в этом мы неправы, мы не думаем, что дальнейшее предупреждение заставит его действовать по-другому.
    «Герой» упивается тем, что он делает, мечтает быть лучшим из всех, кто был до него (возможно, не понимая, что он, скорее всего, уже достиг этого статуса), и видит в своих встречах с «Энн» символизацию своих отношений с американцами и с нами. Это важно для него.
    Мы абсолютно согласны с ЦРУ, что не нужно заставлять его рисковать еще больше, требуя сфотографировать отсутствующие страницы или перефотографировать те, что плохо получились. В будущем необходимо быть весьма избирательными, прося его передать определенный документ или вид документа.
    Суммируя вышесказанное, мы чувствуем, что повторять предупреждение было бы тактической и психологической ошибкой с нашей стороны. Если в ближайшие месяцы мы увидимся с ним, давайте будем убедительнее».
    2 февраля Пеньковскому было передано письмо с новыми требованиями. Его попросили представить данные по нынешнему состоянию программы по советским антибаллистическим ракетам и размещению ракет в Восточной Германии, подробности учений стран Варшавского Договора в октябре и ноябре и оценку Советами этих учений. В письме особо просили выяснить, какие были замечены недостатки, какие проблемы и что планировалось сделать для их решения. Пеньковского попросили также написать отчет по некоторым политическим вопросам, в том числе о фракционной борьбе в Центральном Комитете, о положении Молотова — в 1957 году Хрущев исключил его из Президиума, и теперь он был советским представителем в Международном агентстве по атомной энергии в Вене, — и о новых расследованиях смерти Сергея Кирова, лидера ленинградских коммунистов, убитого по приказу Сталина в 1934 году. Поиски убийц Кирова и «врагов народа», которые их поддерживали, послужили для Сталина предлогом «великой чистки» 30-х годов[8]. Пеньковскому был передан полный список документов, которые были получены от него после последнего письма. Эта чрезвычайная мера была вызвана тем, что он не вел записей, а количество сфотографированных им документов и руководств было столь обширным, что ему нужно было следить за тем, чтобы не делать дубликатов и быть более избирательным. Ему дали также номер телефона капитана ВВС США Алексиса Дэвисона, атташе воен-но-воздушных сил в посольстве, который будет ждать звонка с ранним предупреждением по телефону 43-26-94.
    Письмо от 2 февраля требовало, чтобы Пеньковский был более внимателен к своей личной безопасности, и подчеркивало важность этого. Напряжение между США и Советским Союзом по поводу Берлина слегка снизилось, когда 17 января были отозваны 12 советских танков, стоящих у стены, — за двое суток до этого были выведены американские танковые силы. Но Берлин оставался больным вопросом, совершенно непредсказуемым, и Советский Союз продолжал препятствовать прохождению самолетов союзников в Западный Берлин, вызывая протест англичан, французов и американцев против «агрессивных и опасных действий Советов». В письме к Пеньковскому был также сделан запрос информации по маневрам стран Варшавского Договора, по боеготовности и эффективности советских сил в Европе.
    За три дня до написания этого письма Пеньковскому, 29 января, в Женеве состоялась конференция по запрещению ядерных испытаний. Конференция провела 353 заседания за три года. Попытки выйти из тупика, в котором оказалась система контроля над ядерными испытаниями, ни к чему не привели. Отчеты Пеньковского о советских достижениях в области ядерного оружия и их намерениях, таким образом, были чрезвычайно важны.
    В конце января 1962 года Квентин Джонсон, начальник операций советского отдела ЦРУ, вылетел в Лондон для встречи с Гарольдом Шерголдом. Цель поездки — обсуждение дела под кодовым названием «Герой»; они пришли к соглашению, что количество сфотографированных Пеньковским документов было слишком рискованным для дела. Джонсон и Шерголд встретились с миссис Чисхолм — она приехала в Лондон ненадолго на консультацию гинеколога — и обговорили с ней московские действия, после чего она вернулась и продолжала приходить на места встреч.
    Джонсон, профессионал, обладающий живым воображением, был доволен впечатлением, которое произвела на него миссис Чисхолм. Он сказал, что она «совершенно не волнуется из-за своего участия в операции». Джонсон спросил, следят ли за ней и какое оправдание своим действиям она использует. Она заметила, что за ее мужем следили постоянно, но за ней не часто. Джонсон отметил, что, видимо, ей хорошо удавалось маскироваться — то, что она заходила в подъезд, можно было оправдать тем, что ей нужно было поправить одежду или увести сына погреться. «Дженет никогда не фиксировала, какие окна выходят на место встречи, но чувствовала, что обычное движение на этих улицах не привлекало внимания к их встрече», — записал Джонсон в отчете{110}.
    На встрече в Лондоне Шерголд сообщил Джонсону, что планирует отозвать Дженет и ее мужа из Москвы в июне 1962 года из-за ее беременности. Для замены можно было взять другую пару — Джервеза Кауэлла и его жену Памелу, тоже работавшую секретарем в Британской разведслужбе.
    — У них тоже трое детей, — объяснил Шерголд. — Двое слишком взрослые, чтобы использовать их как прикрытие, но третий будет еще в коляске, когда они сюда приедут.
    Шерголд согласился, что надо не только тайно встречаться на улице, но и посещать официальные приемы или, при возможности, переключиться только на официальные встречи. В любом случае изменения, видимо, вызовут задержку связи{111}.
    Джонсон возражал, доказывая, что было бы благоразумно вообще воздержаться от действий в ближайшие несколько месяцев или даже год. Шерголд не поддержал этого мнения, говоря, что Пеньковский воспримет подобное предложение как утрату доверия. Он контролирует себя, знает, что нужно делать в Москве, и не примет приказов, по словам Шерголда. Джонсон сказал, что с американской точки зрения Пеньковскому надо передохнуть и поберечь свой пыл до другого времени.
    Вернувшись в Вашингтон, Джонсон встретился со своими коллегами в советском отделе, чтобы обсудить свой разговор с Шерголдом. Джонсон сообщил своим коллегам, что он «как-то успокоился по поводу ее (миссис Чисхолм) контактов с Пеньковским». Меморандум ЦРУ, резюмирующий встречу, гласил:
    «Шерголд думает, что Пеньковский не примет предложение ЦРУ прекратить встречи по следующим причинам:
    А. Личный контакт с кем-то, кого он знает, субъективно очень важен для «Героя».
    Б. «Герой» не принял предыдущее предложение о сокращении количества личных встреч.
    В. Группа по особым делам не смогла убедить «Героя» сократить число личных контактов в Париже.
    Г. «Герой» не выносит тайники из соображений безопасности, а также потому, что получает удовлетворение от личных встреч».
    Джо Бьюлик — он был с Пеньковским в Париже — выслушал отчет Джонсона и возразил, что не Пеньковский, а сам Шерголд требовал, чтобы встреч в Париже было больше, чем значилось в плане. Бьюлик заметил также, что Пеньковский действительно не любил тайники, но лишь до тех пор, пока у него были другие средства связи. Бьюлик чувствовал, что англичане меньше, чем американцы, хотели защитить Пеньковского и готовы были использовать его, несмотря на риск слишком частых встреч{112}.
    Пеньковский не пришел на запланированную встречу с Чисхолм 2 февраля в сквер на Цветной бульвар. Тогда она пошла на альтернативные места встреч 5 и 6 февраля. Пеньковского не было. 9 и 16 февраля Пеньковский также не появился.
    СИС в Лондоне получила эту информацию от Рори Чисхолма и попросила его «осторожно проверить», когда из СССР уехала англо-американская делегация, которой занимался Пеньковский. Морис Олдфилд, сотрудник МИ-6 в Вашингтоне, связался с Мори и предложил, чтобы ЦРУ тоже попыталось выяснить, что произошло с Пеньковским. Олдфилд предупредил, что англичане «могут воспользоваться нашим научным атташе или коммерческим советником в Москве, чтобы выяснить, где находится «Герой», обратившись в его офис». Шерголд с нетерпением ждал ответа от Мори{113}.
    «Энн» получила инструкции продолжать выходить на встречи с «Героем» по разработанному плану. «До сих пор, — сообщил Олдфилд, — она ничего особенного не заметила. Шерги отмечал, что это может доказывать, что все прекрасно, и что по неизвестным причинам, например по болезни, «Герой» просто не может прийти».
    20 февраля Олдфилд снова написал Мори: «Я только что услышал от Шерги, что «Героя» сегодня не было на условленном месте» (кулинария над рестораном «Прага»){114}.
    Пеньковскому было передано новое закодированное сообщение по радио: «„Энн” придет на встречи в сквер по понедельникам в 16.00 в соответствии с планом и на основные встречи в 13.00 по пятницам в условленных местах, когда сможет, но не каждую неделю. Мы волнуемся из-за вашего отсутствия и надеемся, что все в порядке. Привет».
    Только 9 марта 1962 года ЦРУ выяснило, почему Пеньковский больше не приходит на встречи. После встречи с «Энн» 19 января он заметил машину, разворачивавшуюся на улице с односторонним движением. На заднем сиденье машины было двое в темных пальто. Он понял, что за «Энн» следят.
    «Энн» сообщила, что и она 19 января заметила машину, которая, возможно, следовала за ней, когда она поехала с балетного урока на автобусе; но больше она ее не видела. Она не знала, что Пеньковский видел эту машину и после этого, в тот же день: за «Энн» следили.
    Пеньковский беспокоился за «Энн» и попытался с ней связаться. С 20 по 28 января он работал с американской делегацией в Ленинграде и в Москве. Во время поездки и на приемах Пеньковский приметил одного американца, который, как он думал, сможет ему помочь, и проводил с ним много времени. Он предложил американской делегации устроить коктейль и пригласить британского научного атташе доктора Сениора. 27 января американский экономический атташе устроил коктейль, на котором был и Пеньковский. К сожалению, доктор Сениор не пришел, и Пеньковский не смог ничего передать миссис Чисхолм.
    Ранним утром 28 января, когда делегация должна была уехать, Пеньковский позвонил в гостиницу американскому бизнесмену, с которым у него установились рабочие отношения. Американец упаковывал вещи, когда приехал Пеньковский. Пеньковский попросил его передать в Лондон сообщение. Пеньковский объяснил, что это сообщение должно быть передано человеку, который ответит на телеграмму, присланную американцем, когда он приедет в Лондон. Телеграмму надо послать на имя «Лабориси» — это имя Пеньковскому дала группа.
    Пеньковский написал американцу текст телеграммы: «Пожалуйста, встречайте меня (время и место должен был написать американец, отправлявший телеграмму). Алекс».
    Потом нужно было передать человеку, ответившему на телеграмму, сообщение от Пеньковского. Оно было написано по-русски: «Осторожнее, автомобиль с номером ... (американец не мог вспомнить номер) следует за вами, и теперь он следит за вами все время».
    Американский бизнесмен записывал все, что говорил Пеньковский, потом вошел портье за чемоданами, и разговор прервался. В Шереметьево американец, убежденный, что это всего лишь одна из провокаций, о которых его предупреждали, сказал Пеньковскому, что не выполнит его просьбу, и уничтожил записи. Пеньковский был ошеломлен. Он пал духом.
    Потом Пеньковский попросил американца обязательно позвонить ему в Государственный комитет, когда тот приедет в Советский Союз. Американец, конечно, не собирался контактировать с Пеньковским, все еще думая, что это, скорее всего, провокация. Американец вспоминает, что до этого, когда они ехали из Ленинграда в Москву, Пеньковский сказал ему: «Они (советские) вас не любят: вы слишком много знаете».
    Пеньковский также проинформировал американца, что он приедет на тридцать вторую Международную автомобильную выставку в Женеву, с 15 по 25 марта, и что он подал документы для получения визы на Всемирную ярмарку в Сиэтле, она открывалась 21 апреля.
    Но ничего этого не было известно до 9 марта 1962 года, когда МИ-6 связалась в Лондоне с американским бизнесменом, который ездил в Москву. Его спросили, когда он в последний раз видел Пеньковского. Бизнесмен, который когда-то работал на ЦРУ и не хотел больше иметь с ним дела, работая в частном секторе, сказал МИ-6, что встречался с Пеньковским как раз перед отъездом из Москвы. Он также сообщил все, что запомнил из слов Пеньковского.
    ЦРУ послало нового офицера по особым делам, заменившего Джорджа Кайзвальтера, в Лондон, чтобы допросить американского бизнесмена и встретиться с Шерголдом[9]. Шерголд считал, что «Герой» намеренно прервал контакт из-за слежки за «Энн», но все остальное было нормально. Тот факт, что «Герой» сопровождал американскую делегацию в аэропорт 28 января, спустя девять дней после того, как он увидел слежку, ясно это доказывал, считал Шерголд.
    Шерголд и ЦРУ согласились, что надо прекратить контакты «Героя» с «Энн». Она не должна больше ходить на встречи или иметь при себе любой компрометирующий материал. Чтобы резко не изменять ее поведение, она должна ходить в комиссионку, в «Прагу» и в сквер во время, когда должны были состояться встречи, но по другим дням. Если она случайно увидит «Героя» и он даст ей понять, что хочет, чтобы она последовала за ним, она ни в коем случае не должна этого делать. МИ-6 боялась, что Пеньковского перевербовали и что «Энн» может быть арестована КГБ.
    Готовилось сообщение по радио для «Героя», извещающее его, что от американского бизнесмена получена его информация.
    Были предприняты приготовления для возможной женевской встречи. Бьюлик и Шерголд должны были приехать туда в воскресенье, 11 марта{115}.
    С 16 по 31 марта Пеньковскому по радио передавали сообщение номер 6:
    «Начало текста номер шесть. Мы получили ваше сообщение о слежке и о возможных поездках. Не надо (повтор) не надо встречаться в Москве, как раньше. До скорой встречи. Конец».
    Пока Шерголд и Бьюлик ждали Пеньковского в Женеве, они обсуждали будущую работу с ним. По собственной инициативе Шерголд требовал теперь отказаться от встреч на улице как основного способа контакта и довольствоваться меньшим количеством материала ради повышения безопасности. ЦРУ резюмировало женевские встречи Бьюлика и Шерголда: «Каковы бы ни были трудности в прошлом, видимо, в будущем с Шерголдом не возникнет подобных проблем». Шерголд также согласился на предложение американцев послать Пеньковскому набор открыток, которые он мог отправлять в особых случаях по определенным адресам в Англии. Адреса были обычными, но МИ-6 и ЦРУ получали на них почту от своих агентов. На открытках уже будет написан текст по английски. Каждая открытка будет означать простое сообщение, ключом к которому будут подпись, фотография на открытке и адрес. Решили, что наиболее важными сообщениями будут: «Я нахожусь под подозрением», «Я уезжаю», «Я снова готов работать» и «Я скоро приеду на Запад». Были отобраны открытки для каждого случая, и Шерголд согласился подготовить их — на них разным почерком будут написаны безобидные туристические письма, с различными адресами в Англии, на первый взгляд тоже безобидными{116}.
    Эти тщательные приготовления вскоре оказались ненужными. Пеньковский не поехал в Женеву на Международную автомобильную выставку.

Глава четырнадцатая. Подозрение и слежка

    28 марта Пеньковский был приглашен на коктейль к Дэвиду Сениору, атташе по науке из британского посольства. Коктейль устраивался по случаю приезда делегации Британской исследовательской ассоциации хлебопекарной промышленности. Подобные мероприятия были обычной дипломатической практикой в отношении любой отраслевой группы, чтобы познакомить ее членов с советскими представителями той же отрасли и оказать им моральную поддержку. Новая стратегия сбора разведывательных данных заключалась в том, чтобы использовать такие мероприятия для получения материалов от Пеньковского и передачи материалов ему; только шпион такого крупного масштаба, как Пеньковский, мог отважиться на подобную дерзость. Провал сильно осложнил бы дипломатические отношения. Незадолго до этого Хрущев предупредил американского посла Томпсона: если американское посольство будет замешано в шпионаже, «мы не дадим вам работать»{117}. Хрущев отказался признать советскую шпионскую деятельность против американцев в Москве и во всем мире.
    На том коктейле присутствовало сорок семь гостей, двадцать два британских делегата, десять сотрудников посольства, включая Чисхолма, и пятнадцать советских официальных лиц, восемь из которых были из конторы Пеньковского. В соответствии с обычной советской практикой Пеньковский примерно в течение часа почти не ходил по комнатам. Из-за подозрительности, характерной для того времени, русские держались группками, и Сениор, как хозяин, подводил к ним то одного, то другого гостя.
    Вечеринка была в разгаре, и русские расслабились. Пеньковский оказался рядом с Дженет Чисхолм и ее мужем. Увидев, что Пеньковский приближается к ним вместе с одним из коллег, Рори Чисхолм занял советского чиновника разговором и увлек его в другую комнату, оставив Пеньковского наедине с Дженет, беременность которой теперь уже была заметна.
    Поздоровавшись с ней, Пеньковский сказал:
    — Вы, должно быть, утомились. Почему бы вам не отдохнуть несколько минут в спальне хозяйки?
    Дженет улыбнулась и, извинившись, вышла из комнаты. Войдя в спальню, она через две-три минуты услышала, как Пеньковский сказал хозяйке:
    — Какая чудесная квартира! Вы мне ее не покажете?
    Когда ему показывали спальню, он извинился за то, что потревожил Дженет, подмигнул ей и, повернувшись, чтобы уйти, показал пачку сигарет, которую держал в руке за спиной. Пачка была видна только Дженет. Она взяла пачку из его руки «с удовольствием собаки, получающей кость из рук хозяина»{118}.
    Пачку, в которой находились одиннадцать роликов отснятой пленки и сложенное письмо на одной странице, Дженет положила в сумочку, завершив тем самым операцию передачи материала. На нее произвели глубокое впечатление профессиональное мастерство и дерзость операции, безукоризненно выполненной и превосходно рассчитанной по времени. Пеньковский вместе с хозяйкой вновь присоединились к гостям, а Дженет появилась чуть позднее из другой комнаты{119}.
    Через два дня после приема Сениор, выполняя просьбу Рори Чисхолма неукоснительно сообщать все подробности о зарубежных командировках сотрудников Государственного комитета, протянул Чисхолму визитную карточку Пеньковского. Одна из служебных обязанностей Сениора заключалась в том, чтобы помогать сотрудникам Комитета в организации поездок и встреч с британскими организациями и компаниями. Сениор также сообщил ему подробности о планируемых поездках Пеньковского в США в апреле и в Англию осенью. Сениор заметил, что Пеньковский попросил миссис Сениор показать ему квартиру. «Когда он говорил это, ваша жена отдыхала в спальне», — добавил он, явно не одобряя поведения Пеньковского.
    Миссис Чисхолм не могла знать содержания письма, которое получила на приеме, до тех пор, пока пакет не был переправлен в Лондон, пленка проявлена, а соответствующие отрывки письма переправлены ее мужу в зашифрованном виде. Материалы, полученные от Пеньковского, никогда не вскрывались, не обрабатывались и не прочитывались в Москве, но опечатывались и пересылались прямо в Лондон с дипкурьером.
    В письме, переданном на приеме, Пеньковский писал, что в январе после встречи с «Энн» «я обратил внимание на машину, въезжавшую в переулок. Машина развернулась в нарушение всех правил уличного движения, и один из мужчин, находившихся в машине, выглянул и внимательно огляделся вокруг. «Энн» уже ушла. Помедлив пару минут, машина повернула на Арбат и уехала в направлении Арбатской площади. На всякий случай я ее запомнил».
    12 января, писал Пеньковский, ни до, ни после их встречи наружного наблюдения не было.
    19 января после встречи «Энн» шла по одному из арбатских переулков в сторону Арбата. Пеньковский писал: «Убедившись, что с ней все в порядке, я свернул из переулка на Большую Молчановку и направился в сторону Арбатской площади. Не успел я выйти на Большую Молчановку, как увидел ту же самую машину, в которой находился один человек в черном пальто. Я ушел, даже не проверив, есть ли за мной наблюдение. Машина коричневого цвета с номерным знаком МЩ 62-45».
    Пеньковский делал вывод: «Слежка ведется за «Энн», возможно, периодически». Он настаивал на том, чтобы прекратить встречи на улице на три-четыре месяца. «Энн» тем временем должна «продолжать вести себя естественно и приходить в места встреч, однако ей не следует носить при себе оперативные материалы, поскольку «хулиганы» (КГБ) могут выхватить у нее сумочку».
    Пеньковский рекомендовал приглашать его один-два раза в месяц на приемы, которые устраивали американские, английские или канадские представители. «Если возникнет что-нибудь важное и срочное, я передам это через тайник». Это была именно та процедура, о которой англо-американская группа условилась в Женеве, когда Пеньковский не явился. О том, что он, возможно, тоже находится под наблюдением, не упоминалось.
    В своем письме Пеньковский сообщал, что на 19 апреля запланирована его поездка в США с целью посещения в Сиэтле Всемирной выставки-ярмарки «XXI век». Он писал также, что в феврале предполагается послать его на две недели в Италию с Гвишиани, а также планируется поездка в Женеву с целью посещения автосалона, который открывается 24 марта. Письмо заканчивалось словами: «С теплыми пожеланиями с надеждой на скорую встречу с моими дорогими друзьями» и было датировано 26 января 1962 года, но у него не было возможности передать его до 28 марта. Пеньковский написал также письма 5 марта и 28 марта и передал их лично Дженет на вечеринке у Сениора.
    В письме от 5 марта он сообщал, что его поездка в Италию отложена, а поездка в Женеву отменена. Он все еще надеялся съездить в Америку 19 апреля, однако «сейчас дела складываются плохо, потому что контрразведка КГБ копается в биографии моего отца. Они продолжают поиски места его захоронения. Найти им не удается, и они предполагают, что, возможно, мой отец жив и что поэтому в дальнейшем было бы нецелесообразно посылать меня в командировки за границу. Мое высокое начальство считает эти опасения беспочвенными. Они защищают меня от всех этих домыслов «соседей». Скоро все должно решиться.
    В марте я должен встретиться с «Энн» на приеме. Я передам подробную информацию о себе и планах на будущее, которые зависят от того, когда прекратится поднятая вокруг меня возня».
    В своем письме от 28 марта, написанном в тот самый день, когда он встретился с Дженет в квартире Сениора, Пеньковский все еще не утратил оптимизма и надежды получить разрешение на поездку в Сиэтл на ярмарку 19 апреля. Его документы на получение визы были представлены Государственному комитету и ГРУ и утверждены ими. Он писал: «КГБ придется сказать свое слово 15 апреля. Если поездка состоится, все будет хорошо. Если поездку не разрешат, тогда мое положение резко ухудшится. Придется уйти из Комитета, и осенью этого года, когда исполнится 25 лет моей службы в армии, меня уволят. Мы должны спланировать нашу дальнейшую работу с учетом всех этих превратностей судьбы. Если я не приеду в США, то после 20 апреля надо будет организовать мое приглашение на прием, во время которого я смогу передать информацию о своих планах на будущее»{120}.
    3 апреля Джек Мори и Джо Бьюлик отправились в Госдепартамент, чтобы ускорить выдачи визы «Герою». Они встретили Роджера Хилсмана, возглавлявшего Бюро разведки и исследований, и сказали ему, что, насколько им известно, их советский источник обратился за визой. Они хотели бы убедиться, что в визе ему не отказано. Бьюлик и Мори подчеркнули деликатность ситуации и спросили, нельзя ли провернуть дело таким образом, чтобы не выдать оперативный интерес ЦРУ к их источнику. Хилсман рекомендовал им обратиться за помощью к послу Чарльзу Болену, специальному советнику президента Кеннеди по советским делам. Бьюлик напомнил, что Пеньковский был в свое время военным атташе в Турции и что он, несомненно, числится в архивных документах Госдепартамента как офицер разведки. Болен заявил, что процедура выдачи или отказа в выдаче визы весьма загадочна и непредсказуема и что ему не хотелось бы привлечь чье-нибудь внимание в конторе, занимающейся выдачей виз, к тому, что ЦРУ проявляет интерес к одному советскому гражданину.
    Болен сказал, что лучше всего было бы известить Дика Дэвиса, который в то время был одним из заместителей государственного секретаря по европейским делам, поскольку именно он подписывает всю почту в Москву с утверждением виз, и это позволило бы сэкономить время на переписку. Затем Болен попросил назвать фамилию человека, о котором идет речь. Когда Бьюлик и Мори несколько замялись, не решаясь назвать ее, Болен заметил, что «просто смешно так скрытничать, потому что этого человека без труда можно вычислить, прочитав телеграмму со списком обратившихся за визами». Тогда Мори назвал послу Болену и Хилсману «подлинное имя этого человека, подчеркнув крайнюю необходимость соблюдения строжайшей секретности»{121}.
    Мори и Бьюлик сообщили Болену о трудностях дальнейшей связи с Пеньковским и о том, что они надеются заручиться согласием посольства на использование его сотрудников для поддержания контактов с ним. Болен сказал, что это создаст немалую проблему, и поинтересовался, нет ли какого-нибудь другого пути поддержания с ним связи. В этот момент напористо и убедительно заговорил Хилсман, напомнив, что согласно меморандуму, принятому на совещании, «информация, которую передавал «Герой», уникальна и представляет собой чрезвычайную ценность, что это, несомненно, самая результативная разведоперация из всех, которые были ему известны до сих пор, и что, за возможным исключением технических источников, еще никто и никогда не давал материала, который был бы столь же важен для национальных интересов. Это, кажется, убедило Болена, он попросил посмотреть некоторые из последних сообщений Пеньковского»{122}.
    Когда Мори доложил об этой встрече Дику Хелмсу, тот был встревожен, что личность Пеньковского раскрыта. «У нас, возможно, не было иного выбора, однако в дальнейшем я хотел бы, чтобы со мной советовались, прежде чем предпринять подобный шаг», — сказал он. Хелмс попросил Мори позвонить Дику Дэвису и напомнить ему, что в этом деле необходимо проявлять максимальную осмотрительность{123}. Даже президенту не было известно имя «надежного и занимающего прочное положение советского чиновника». Так уж повелось, что директор ЦРУ не знал фамилий шпионов Управления, действовавших внутри Советского Союза{124}.
    5 апреля штаб-квартира ЦРУ предписала московской резидентуре подыскать новые места для тайников. Поиск мест для тайников был указан в перечне поручений как дело самой первоочередной важности, поскольку тайники могли стать ценным способом поддержания связи с «Героем». Учитывая, что за сотрудниками американского посольства велось усиленное наблюдение, найти новые места для тайников, чтобы «Герой» мог оставлять там свои и изымать оттуда предназначающиеся ему материалы, было совсем не легкой задачей. Только ради такого шпиона, как «Герой», предъявлялись столь высокие требования и ЦРУ шло на такой большой риск.
    Также 5 апреля сэр Дик Уайт, находясь в Вашингтоне по другим делам, посетил штаб-квартиру ЦРУ, чтобы встретиться с Хелмсом и сотрудниками советского отдела, занимавшимися деятельностью Пеньковского. Оставался открытым вопрос о том, как следует отнестись к заблаговременному предупреждению Пеньковского о советском нападении и что следует предпринять в связи с этим. Хелмс начал совещание, выразив надежду, что «мы сможем достичь договоренности по этому жизненно важному для обеих служб вопросу».
    Мори особо подчеркивал, что любое подобное сообщение следует рассматривать в контексте происходящих событий и что США будут настаивать на том, что в любых обстоятельствах к сообщению следует отнестись сдержанно. Однако он добавил, что у них нет иного выбора, кроме как принять это сообщение и обсудить его с отделом текущей разведки, который затем, возможно, предложит его для первоочередного рассмотрения Комитету бдительности, а может быть, и Разведывательному комитету Соединенных Штатов.
    Сэр Дик Уайт ответил, что американская процедура почти идентична английской, где сообщение передается на командный пост Министерства обороны для его рассмотрения начальниками штабов; вполне вероятно, что будет также созвано совещание Объединенного разведывательного комитета. Сэр Дик отметил также, что, поскольку сообщение, видимо, будет передано из Москвы одновременно обеими службами, его оценка будет проводиться в одно и то же время обеими сторонами. Он сказал, что англичане более всего обеспокоены тем, что если информация будет направлена непосредственно в Белый дом, то президент, возможно, позвонит премьер-министру до того, как Объединенный разведывательный комитет даст сообщению оценку.
    Объяснение Мори, что такая информация направляется президенту только после всесторонней ее оценки и критического анализа, несколько успокоило сэра Дика. Обе стороны сочли маловероятным, чтобы отдельное непроверенное сообщение от «Героя» добралось до столь высокого уровня, если только оно не будет поддержано достаточно достоверной дополнительной информацией.
    В архивных документах на полях меморандума относительно совещания с сэром Диком имеются недатированные, написанные от руки примечания, сделанные неопознанным сотрудником ЦРУ: «Возможно, введен в заблуждение. Звучит так же убедительно, как и менее важные сообщения»{125}. Некто, читая архивные материалы, счел своим долгом сделать предостерегающую приписку к истории.
    Узнав из письма Пеньковского, что он предполагает прибыть в Сиэтл на ярмарку 19 апреля, ЦРУ начало лихорадочно готовиться к его приезду. В Сиэтле был снят безопасный дом, и для тех, кому предстояло работать в связи с этой операцией, были разработаны легенды.
    Для Пеньковского были подготовлены подробные инструкции о том, как выйти на контакт сразу же по прибытии в Англию или Америку.
    Джо Бьюлик съездил в Лондон, чтобы обсудить с Шерголдом детали этих подготовительных мероприятий. На тот случай, если Пеньковский окажется в Лондоне проездом, Бьюлик просил МИ-6 встретить Пеньковского и проинструктировал Шерголда о том, каким образом Пеньковскому следует установить контакт в Сиэтле. Пеньковскому предписывалось следующее: «Войдите в Сиэтлскую публичную библиотеку с Четвертой авеню (между улицами Спринг и Мэдисон). Поднимитесь на эскалаторе на два пролета и выйдите из здания на Пятую авеню, где увидите фонтаны и скамейки. Присядьте на скамейку и подождите несколько минут. Как только увидите одного из ваших друзей, следуйте за ним. Если у него в руке будет газета, это означает опасность, и в тот вечер встреча у нас не состоится. Если вдруг библиотека будет закрыта, пройдите вдоль здания до фонтанов и сядьте там на скамью».
    ЦРУ также подготовило инструкции на тот случай, если Пеньковский остановится в Вашингтоне: «Идите к памятнику Вашингтона в направлении от Консти-тьюшн-авеню и Пятнадцатой улицы. Обойдите вокруг монумента. Вы увидите одного из своих друзей. Если у него в руке будет газета, не вступайте с ним в контакт. Если газеты в руке не будет, идите за ним к ожидающей вас машине». На случай прибытия Пеньковского в Вашингтон Бьюлик подготовил для него тайную встречу с генеральным прокурором Робертом Кеннеди, который дал на это свое согласие, узнав, что Пеньковский желал бы встретиться с английской королевой и президентом Кеннеди. Встреча с президентом не планировалась и никогда не имела места{126}.
    ФБР и ЦРУ совместными усилиями организовали сложную систему наблюдения за всеми самолетами, прибывающими из Европы, но Пеньковский не появился ни в апреле, ни в мае.
    31 мая 1962 года британское представительство в Москве праздновало 36-летие королевы Елизаветы в помещении своего посольства.
    Здание было построено в 1893 году богатым купцом по фамилии Харитоненко, торговавшим сахаром, а улица раньше именовалась Софийской набережной по названию церкви Св. Софии, расположенной в нескольких сотнях метров от здания. После смерти французского коммунистического лидера Мориса Тореза в 1964 году набережная была переименована и названа в его честь.
    Фасад посольства, выкрашенный в желтый и белый цвета, с мозаичными изображениями греческих богов является превосходным примером итальянского влияния на творчество русского архитектора Федора Шехте-ля. Первый британский посол в Советском Союзе сделал этот дом своей резиденцией в 1919 году, и с тех самых пор в нем располагалось посольство{127}.
    Обычно в хорошую погоду посол сэр Фрэнк Робертс и его супруга приветствовали гостей на лужайке перед домом, но в тот день беспрестанно лил дождь. Гости входили в здание посольства и поднимались по широкой лестнице красного дерева в банкетные залы на втором этаже. Посольство украшали роскошные ковры, черное дерево, старинные стулья с высокими спинками и мраморные бюсты бывших послов, что создавало в доме дореволюционную атмосферу. Присутствие 600 гостей в нескольких залах, предназначенных для приемов, усложняло задачу Дженет Чисхолм и Пеньковского. Инструкции для Пеньковского относительно проведения встречи были подготовлены, однако передать их ему не представилось возможности. И Пеньковский, и Чисхолм понимали, что им, безусловно, следует искать друг друга на приеме, даже если они не знали заранее, будут ли там присутствовать. Встретившись, они на минутку задержались, миссис Чисхолм попросила Пеньковского следовать за ней в гардеробную. В отчете об этом эпизоде сказано, что «после краткого обмена несколькими словами «Герой» действительно последовал за «Энн» на расстоянии в 10—15 человек».
    Дженет провела его через три зала для приемов и дала ему возможность увидеть, как она спускается по главной лестнице. Когда они добрались до холла перед главным входом, Дженет услышала, что Пеньковский спросил у молодого английского дипломата, как пройти в гардеробную. Его проводили в восточное крыло посольского особняка, где напротив входа его перехватила Дженет. Обмен материалами состоялся в одной из ниш гардеробной. Пеньковский передал Дженет пакет, который был спрятан под пиджаком, а она передала ему письмо от англо-американской группы контроля, двенадцать роликов чистой пленки и перевод на русский язык книги Ральфа Лэппа «Человек и космос».
    Пеньковский вернулся на прием. Дженет осталась в кабинете своего мужа, который находился в том же крыле посольского особняка, что и гардеробная. Минут тридцать спустя в кабинет пришел Рори Чисхолм, и Дженет отдала ему материалы Пеньковского. Пеньковский передал ей семь роликов отснятой пленки, отчет на четырех страницах, шифровку на двух страницах из отрывного шифровального блокнота и письмо на трех страницах[10].
    Письмо Пеньковского, адресованное «моим дорогим друзьям», было написано 15 мая 1962 года. В нем он писал, что надеялся увидеться с ними в апреле, но несколько событий вынудили его отменить поездку. В январе планировалось начать его подготовку с целью замены одного из сотрудников в Международной комиссии по атомной энергии при Организации Объединенных Наций в Нью-Йорке или Вене. Ее отменили, объяснив ему, что сначала нужно съездить в США, чтобы Государственный комитет получил возможность увидеть реакцию ФБР на его присутствие там. В ГРУ Пеньковскому сказали, что у них имеются перехваты американской почты из Турции, в которых его фамилия дважды указывалась американцами как фамилия офицера ГРУ. «На этом основании, — писал Пеньковский, — меня просили повременить с поездкой в Сиэтл до апреля».
    В апреле он написал: «Серов лично предложил мне возглавлять делегацию в Сиэтл. Мы обратились за визами. Моя группа и я визы получили. Совершенно неожиданно последовал телефонный звонок и письмо из Центрального Комитета о том, что направлять эту делегацию в Сиэтл несвоевременно и что поездка на эту ярмарку откладывается до сентября 1962 года».
    Проанализировав ситуацию, Пеньковский высказал предположение, что причина отсрочки кроется в следующем: «Центральному Комитету стало известно, что американцы готовятся предпринять какие-то провокации против советских представителей на ярмарке. Не поехал ни один из нас. Далее последовал отказ от обещания прислать делегацию. Было решено до поры до времени бойкотировать ярмарку в Сиэтле.
    После этого в середине апреля друзья из Комитета и ГРУ предложили послать меня в качестве руководителя группы от Комитета на советскую промышленную выставку в Бразилию. Руководство Комитета и ГРУ согласились. Все документы были направлены в Центральный Комитет, и виза была получена. Я даже успел получить командировочные. За два дня до отлета некто из КГБ позвонил Серову лично и заявил следующее: «Пока нецелесообразно посылать его на Американский континент, поскольку есть сведения, что американцы им очень интересуются. Были зафиксированы частые телефонные звонки перед тем, как ему выдали визу в Сиэтл; на выставке можно ожидать всяких провокаций против него». Серову ничего не оставалось делать, как «принять к сведению» эти предупреждения и воздержаться от направления меня в Бразилию. (Кроме того, следует учитывать положение самого Серова.) В поездке мне было отказано. А группа вылетела на выставку. Пока было решено не строить никаких планов относительно моих поездок куда-либо, а мне продолжать работать в Комитете. Предположительно «соседи» (КГБ) располагают информацией о том, что мой отец не умер и находится за границей. Эта информация появилась в конце 1961 года. Сразу же начавшийся поиск места захоронения моего отца оказался безрезультатным: могилу отыскать не удалось. Не были найдены и документы, удостоверяющие смерть отца. Мое высокое начальство не придает этому особого значения и полагает, что мой отец умер».
    Прошлое его отца по-прежнему омрачало перспективы Пеньковского. Время бежало. Он написал: «В сентябре 1962 года исполнилось 25 лет моей службы в армии. Если «соседи» будут продолжать копаться в моей биографии, меня могут отправить в запас или в лучшем случае переведут из ГРУ на какую-нибудь другую работу.
    Я сыт всем этим по горло, у меня уже не хватает ни сил, ни энергии для моих друзей и покровителей. Мне очень хочется приехать к вам. Я сегодня же бросил бы все и уехал со своей семьей из этого паразитического мира. Как быть дальше? Прошу вашего совета».
    Пеньковский хотел посоветоваться, в какой город в случае увольнения из армии ему было бы лучше перебраться вместе с семьей, с тем чтобы было легче претворять в жизнь свою мечту: «Может, мне переехать в Батуми, Сухуми, Одессу или Ригу, а может быть, куда-нибудь на Восток? Если меня уволят, то мне придется переселяться зимой 1962/63 года».
    Он спрашивал также: «Сколько у меня на счету денег за выполненную работу? Если вдруг обстановка ухудшится, где мне укрыться?
    До сентября я наверняка буду в Комитете. За это время необходимо отработать вопросы связи на будущее. С кем мне следует поддерживать контакт для обмена, если не будет «Энн»? Пока с «Энн» нецелесообразно встречаться на улице».
    В том случае, если его неожиданно уберут из Комитета, писал Пеньковский, он будет регулярно появляться в заранее условленном месте встречи 21-го числа каждого месяца ровно в 21.00. «Я буду ждать вашего человека с соблюдением всех условий, которые я изложил вам в записке, переданной в августе 1960 года. Тайник № 1 остается в силе. (Описание двух тайников и еще двух новых мест для встреч 21-го числа каждого месяца я передам позднее.)»
    Он просил группу прислать фотопленку и небольшой пистолет, который было бы удобно носить с собой. «Мы будем продолжать работу до последней возможности».
    Пеньковский сообщал, что Винн мог бы приехать в Комитет и Министерство внешней торговли снова в 1962 году, и сетовал на то, что ему трудно понимать зашифрованные радиопередачи.
    В заключение он сообщал группе: «Жена родила вторую дочку. Попытайтесь прислать пальто, платьице, костюм, зимнее детское одеяло и ботиночки на годовалую девочку».
    «Крепко жму ваши руки». И подпись: «Ваш друг Олег Пеньковский».
    В отчете о проведенной встрече, представленном Морисом Олдфилдом Джеку Мори, указывалось: «Из этого нужно извлечь следующий урок: мы считаем, что при условии предварительного инструктажа этот план передачи и получения материала был бы абсолютно надежен, тогда как в случае импровизации многое идет не так, как следует, и «Энн» считает, что импровизированных передач материала в помещении следует избегать».
    Шерголд предложил, учитывая опыт контакта с «Энн» в день рождения королевы, не использовать для оперативных целей предстоящий американский прием 4 июля. Бьюлик согласился, и Винн, который должен был прибыть в Москву в начале июля, получил инструкцию сказать Пеньковскому, чтобы тот не пытался ничего передать в Спасо-хаусе (резиденции американского посла), где должен был состояться прием{128} .
    У Пеньковского появилось ощущение, что он попал в западню. Он чувствовал, что многочисленные телефонные звонки якобы по поводу его американской визы и опасения Центрального Комитета относительно американской провокации, которая якобы могла коснуться его, по меньшей мере, означали две вещи: у КГБ появилось подозрение относительно его действий, и «соседи» хотели понаблюдать за ним, чтобы проверить, не обработали ли его американцы. Или же они действительно поверили, что американцы планируют припугнуть его, потому что знают, что он сотрудник ГРУ. Однако в Комитете все шло хорошо. И у него по-прежнему были высокие покровители в лице маршала Ва-ренцова и генерала Серова.
    Письмо Пеньковского от 15 мая повлекло за собой целый ряд совещаний и попыток рассеять его опасения. Даже если бойкот ярмарки в Сиэтле был результатом охлаждения советско-американских отношений и объяснялся озабоченностью советской стороны по поводу американских провокаций, то отмена остальных поездок Пеньковского за рубеж была зловещим предзнаменованием. В лучшем случае КГБ считает, что Пеньковский известен американской разведке как сотрудник ГРУ или что он неблагонадежен из-за своих биографических данных. В худшем случае КГБ взял его «под колпак» за шпионскую деятельность и теперь уже не выпустит за пределы Советского Союза. Шерголд и Бьюлик договорились как можно скорее написать Пеньковскому письмо и подбодрить его. Они подтвердили приглашение на прием к американскому послу 4 июля и поделились планами о том, чтобы направить Гревила Винна в Москву «под надежным прикрытием». Винн будет проинструктирован, как передать и получить сообщения.
    Для того чтобы обеспечить Пеньковскому нового американского связного в дипломатических кругах, ЦРУ 24 июля направило в Москву опытного офицера Родни Карлсона, который должен был работать «под крышей» в качестве сотрудника американского посольства. Карлсон должен был установить контакт с Пеньковским через Государственный комитет. Таким путем Пеньковский и сотрудники Комитета получили бы приглашение на американские торжества, и у него появилась бы возможность обменяться там с Пеньковским сообщениями и пленками. Заполучить такую хорошую «крышу», как официальный пост представителя Госдепартамента в посольстве, для сотрудника ЦРУ было делом нелегким, поскольку Госдепартамент традиционно возражал против проведения нелегальных операций через московское посольство. Посол Томпсон настаивал на том, чтобы сотрудники посольства использовались только для крупных и важных мероприятий, а не для вылазок на рыбалку{129}.
    В июне Пеньковский при поддержке ГРУ обратился за визой для поездки на двадцать дней на Кипр в связи с открытием советского павильона на Международной ярмарке в Никосии. Выезд был запланирован на 10 июля.
    В понедельник, 2 июля, в полдень Г ревил Винн вновь прилетел в Москву, чтобы встретиться с членами Государственного комитета и сотрудниками Министерства внешней торговли и обсудить вопрос о демонстрации в Москве своей передвижной выставки британской промышленной продукции, которая размещалась на изготовленных по специальному заказу стеллажах на колесах. Пеньковский не встретил его у трапа самолета в Шереметьеве, как это бывало в предыдущих случаях. Вместо этого он ждал Винна в зале ожидания аэропорта, где он официально приветствовал его от имени Государственного комитета. Пеньковский, показав свой пропуск, провел его, как он это делал всегда, через паспортный контроль и таможню. Они сели в старый черный автомобиль, и Пеньковский устроил целое представление для водителя, показывая ему старинные Церкви и новые учреждения и учебные заведения, пока они ехали по широкому Ленинградскому проспекту к центру Москвы, а затем к гостинице «Украина». По пути к гостинице на заднем сиденье машины Пеньковский передал Винну девять роликов отснятой пленки. Винн передал Пеньковскому письмо, 3000 рублей наличными и 20 роликов чистой пленки «Минокс». Он также привез с собой сверток с детской одеждой для второй дочери Пеньковского, Марины, родившейся 6 февраля 1962 года.
    Здание гостиницы «Украина», похожее на витиевато украшенный многослойный бетонный свадебный торт, стоит на Кутузовском проспекте, на берегу Москвы-реки как фирменный знак архитектурного вкуса Сталина. Телефоны в гостиничных номерах работают через центральный коммутатор, откуда они контролируются КГБ.
    Пеньковский не только воспользовался своим удостоверением Государственного комитета, чтобы заполучить для Винна номер получше, но даже сам проводил его в номер.
    Не успели они войти в гостиную номера, как Пеньковский включил радио и разразился рыданиями. Винн жестом поманил его в ванную комнату, где они открыли на полную мощность краны над раковиной и ванной, чтобы шум воды был как можно сильнее. Они надеялись, что таким образом их разговор невозможно будет разобрать, даже если КГБ его подслушивает, что было вполне вероятно. Пеньковский выглядел больным, усталым и очень нервничал. Он сказал Винну, что устал и напуган и что все очень сильно изменилось. На сей раз, сказал Пеньковский, его поездку опять отменили в последний момент. Он имел в виду поездку на Кипр. Из КГБ позвонили непосредственно Серову и предупредили, что Пеньковский может оказаться объектом провокации. У Серова не было иного выхода, кроме как отменить поездку, объяснил Пеньковский. Они с Винном договорились встретиться снова в 9 вечера. Винн закрыл краны в ванной, и Пеньковский ушел.
    Винн принял душ, сменил одежду и решил прогуляться. Выйдя на улицу, он вспомнил, что позабыл кое-что в номере. Дежурная по этажу, в распоряжении которой находились ключи от номеров, увидев его, смутилась. Она сказала, что ключа нет на месте, и отправилась его искать. Он был вынужден ждать десять минут, прежде чем ключ «нашелся» и ему позволили войти в номер. Войдя, Винн заметил,' что его чемодан обыскивали, однако там не было ничего противозаконного или подозрительного.
    Бывая в Москве, Винн обычно приглашал трех постоянных британских корреспондентов на обед в ресторан гостиницы «Националь», неподалеку от Красной площади. Росс Марк, который в то время был корреспондентом «Дейли экспресс» в Москве, вспоминал, что Винн всегда пристраивался к журналистам. «Это был франтоватый невысокий человечек, обычно в темном костюме, который, по мнению англичан среднего сословия, следует носить, чтобы придать себе лоск, — вспоминал Марк. — Он был компанейским парнем и вполне безобидным. Но нам никогда не удавалось расколоть его, чтобы узнать, что же такое он продает русским»{130}.
    В 8 вечера Винн зашел в клуб британского посольства, в шутку прозванный «пивнушкой», который размещался в примыкающем к посольству здании, чтобы встретиться там с Рори Чисхолмом. Пропустив рюмочку-другую, они вышли в мужской туалет, где Чисхолм передал ему небольшой пакет для Пеньковского. В нем находились написанная по-русски статья о развитии противовоздушной обороны в США и Советском Союзе, которую, как предполагалось, Пеньковский опубликует в одном из военных журналов. Статья основывалась на секретном боевом армейском уставе США для батальона ракетной противовоздушной обороны «Найк-Херкьюлиз (FM 44-95)», который русская разведслужба заполучила от одного шпиона и поместила в специальное хранилище артиллерийской библиотеки. Теперь его содержание предполагалось частично включить в статью, которую предстояло опубликовать Пеньковскому. Если бы вдруг возникли какие-нибудь вопросы, это объяснило бы, зачем Пеньковскому потребовался доступ к материалам спецхрана.
    Статья, написанная для Пеньковского, включала также материал о советской зенитной управляемой ракете СА-2 класса «земля — воздух» и статьи из «Военной мысли». Это дало бы Пеньковскому возможность прослыть человеком весьма осведомленным. Публикация такой статьи в военном журнале давала Пеньковскому надежду получить чин генерала.
    Контрразведка ЦРУ горела желанием узнать, каким образом устав «Найк-Херкьюлиз» попал в библиотеку. В письме, сопровождавшем статью, группа просила Пеньковского «достать нам образцы рукописи на английском языке или типографские оттиски, которые помогли бы нам установить, по какому каналу документ «FM 44-95» попал в специальное хранилище»{131}.
    Винн возвратился в свой номер в гостинице «Украина», а в 9 вечера пришел Пеньковский, чтобы забрать Доставленный пакет. Пеньковский включил радио, и они отправились в ванную, где он пустил воду, открыв краны. Пеньковский, как потом вспоминал Винн, снова начал плакать. Он сказал, что ему придется уехать из Советского Союза. «Теперь история с моим отцом оборачивается против меня, и я не надеюсь, что мне продлят работу в Комитете в сентябре, когда исполнится 25 лет моей службы в армии». Скажут, что он исчерпал себя; он будет вынужден уйти в отставку и получать 200 рублей в месяц. Он потеряет контакты со старыми друзьями. Он не сможет оставаться в Москве.
    Винн показал Пеньковскому фотографии женщины, которая должна была заменить Дженет Чисхолм в Москве. Зовут ее Памела Кауэлл. Она жена Джервеза Кауэлла, нового сотрудника МИ-6 в Москве. Он также показал фотографию Родни Карлсона, нового американского помощника атташе, который тоже будет с ним на связи. Пеньковскому было сказано, что Карлсон будет присутствовать на американском приеме 4 июля и что ему следует поискать среди гостей человека, у которого будет особая булавка для галстука с красными камнями, которую ему показывали на такой уже давнишней встрече в Лондоне. Увидев эту булавку, Пеньковский может быть уверен, что он разговаривает именно с тем, с кем нужно.
    В письме Пеньковскому от 2 июля содержалась также информация о том, каким образом следует взаимодействовать с Памелой Кауэлл.
    «Фотографии Памелы и ее мужа вам покажут. Пожалуйста, запомните, что ни при каких обстоятельствах ее мужа не следует использовать в качестве связного. На случай ваших встреч с миссис Кауэлл на вечеринках, устраиваемых на частных квартирах англичан, мы предлагаем следующую схему действий:
    В туалетах каждой английской квартиры в Москве имеются жестяные коробочки с дезинфицирующим средством «харпик» (бытовой чистящий порошок). Мы позаботимся о том, чтобы одна такая коробка была снабжена тайником, в котором можно было бы спрятать материал, поступающий от вас к нам и от нас к вам. Мы надеемся, что образец такой коробки будет готов к отъезду Винна, с тем чтобы он мог показать вам, как им пользоваться. Через сорок минут после того, как вы придете на вечеринку, миссис Кауэлл пройдет в туалет и заменит обычную жестянку с «хар-пиком» той, которую она принесет с собой в сумочке. В коробке, которую она оставит в туалете, будут находиться письмо и материалы (например, фотопленки) для вас. Увидев, что она вернулась, вы через некоторое время должны пойти в туалет, взять предназначенный для вас материал из коробки с «харпиком» и положить свой материал на его место; тайник в коробке может вместить до двенадцати фотопленок «Минокс» и отпечатанное на машинке письмо. Как только миссис Кауэлл увидит, что вы вернулись, она при первом же удобном случае снова зайдет в туалет и поменяет коробки, поставив на место ту, которая находилась там первоначально. Эта схема, которую мы просим вас принять, будет применяться только в частных квартирах англичан. Она позволит обойтись без импровизаций».
    Чисхолм передал Винну образец жестяной коробочки с «харпиком», оборудованной специально изготовленным тайником для писем и материалов. Винн показал его Пеньковскому и продемонстрировал, как снимается с донца полая часть, в которую можно спрятать материалы. Затем Пеньковский взял коробку и, практикуясь, несколько раз открыл донце, а потом возвратил Винну.
    Пеньковский и Винн договорились встретиться снова в 9 вечера 3 июля у памятника Карлу Марксу напротив Большого театра. Винн пришел точно в 9 часов. В 9.10 подъехал в такси Пеньковский и поздоровался с ним. Он поездил по всему району, чтобы проверить, нет ли за ним слежки. Погода в тот вечер была не по сезону прохладной, но приятной, и они пошли пешком от центра к саду «Эрмитаж». В саду есть два театра и маленький ресторанчик. Они поужинали на втором этаже и просидели там до 11 часов, до закрытия ресторана. Потом еще погуляли минут двадцать в опустевшем саду. Пеньковский говорил о своем будущем. Он попросил Винна «сообщить моим друзьям, что, как бы ни сложились обстоятельства, до сентября я буду продолжать работать». Пеньковский повторил свою просьбу прислать пистолет и сказал, что как бы ему ни хотелось, чтобы его семья была с ним вместе, но теперь он готов уехать из Советского Союза даже без семьи{132}. По-видимому, он не мог объяснить причину этого, но чувствовалось, что состояние у него подавленное. Он рвался прочь из Советского Союза. Даже ценой генеральских погон, даже если он будет менее полезен Западу, он все же надеялся уехать.
    На следующее утро, 4 июля, погода была солнечной и приятно прохладной. Винн прошелся пешком до здания Государственного комитета на улице Горького, где на 10 утра было назначено обсуждение вопроса об организации его передвижной выставки в Москве. В течение примерно двух часов два члена Комитета, с которыми Винну никогда не приходилось встречаться, подробно расспрашивали его о том, какие компании будут участвовать в выставке. Они интересовались этим от имени Государственного комитета, сказав, однако, что окончательное решение может быть принято только после того, как Винн представит полный список фирм, участвующих в выставке, а также товаров, которые будут экспонироваться. Винн поднял вопрос об обмене техническими делегациями.
    Встреча закончилась безрезультатно. В тот день Винн больше не видел Пеньковского. Вечером он присутствовал на приеме, который устраивали на открытом воздухе в «Доме Америки», а Пеньковский ушел на прием к американцам в Спасо-хаус, резиденцию посла.
    Посол Ллуэллин Томпсон — высокий человек с непринужденными манерами, за которыми скрывались аналитический склад ума и глубокое знание советской действительности, — занимал эту должность с июня 1957 года; обычно новая администрация, приходя к власти, назначала нового посла, но президент Кеннеди высоко ценил Томпсона и попросил его остаться на посту, когда был избран президентом в январе 1961 года. У посла сложились превосходные отношения с Никитой Хрущевым. Ему было известно о секретной роли Пеньковского, однако лицо его сохраняло дипломатическую непроницаемость, когда он пожал Пеньковскому руку и обменялся с ним любезностями, возглавляя выстроившихся в цепочку хозяев приема, приветствующих гостей.
    Пеньковский пришел вместе с Василием Васильевичем Петроченко, заместителем начальника отдела внешних сношений Государственного комитета. Петроченко тоже был сотрудником ГРУ. Они прошлись по лужайке перед особняком, украшенным белыми дорическими колоннами в стиле новый ампир, построенным в 1914 году одним богатым купцом и промышленником. Спасо-хаус получил свое название по расположенной поблизости русской православной церкви Спаса-на-Песках. Окрестности в двух километрах к западу от Кремля все еще остаются островком прошлого. Великолепная резиденция американского посла расположена на тихой маленькой Спасопесковской площади. В XVII веке в этом районе проживали царские сокольничие и псари.
    Пеньковский скользнул взглядом по лицам гостей, высматривая Рода Карлсона — высокого худощавого человека с напряженным взглядом, как на фотографии, которую ему показал Винн, с опознавательной булавкой в галстуке, украшенной красными камнями. Карлсон — опытный сотрудник разведки, которому также показали фотографии Пеньковского, — тоже ждал его появления.
    Пеньковский осторожно продвинулся в толпе, остановившись с группой сотрудников Государственного комитета, и заметил Карлсона. Позднее, когда гости стали расходиться, им удалось ненадолго остаться наедине. Они представились друг другу и обменялись рукопожатием. Пеньковский торопливо сказал, что у него нет ничего с собой для Карлсона, но кое-что будет, когда они встретятся в следующий раз. Карлсон сказал, что ему тоже сегодня нечего передать. Встреча прошла успешно. Они установили контакт: это был трамплин для следующей оперативной встречи. Пеньковский перевел разговор в русло светского общения, «рамок которого он далее и придерживался»{133}.
    На следующий день, 5 июля, наступило настоящее московское лето, теплое, с внезапными ливнями, после которых небо быстро очищалось и вновь ярко светило солнце. В 4 часа Пеньковский пришел в номер Винна в гостинице «Украина» и передал ему шесть собственных фотографий для паспорта, два ролика отснятой пленки, письмо на одной странице и две страницы из своего шифровального блокнота.
    Винн передал Пеньковскому пластинки популярного русского певца и поэта Александра Вертинского, эмигрировавшего в 1919 году, через два года после революции, чьи альбомы не продавались в Москве, потому что его творчество считалось упадническим. ЦРУ закупило в Нью-Йорке пластинки, с тем чтобы Пеньковский раздал их маршалу Варенцову, генералу Серову и другим высокопоставленным лицам. Пеньковский ушел через пятнадцать минут, договорившись с Винном встретиться около ресторана «Пекин» на Садовом кольце, у площади Маяковского, в 9 вечера.
    Винн провел остаток дня и начало вечера, гуляя по Москве; материал, переданный ему Пеньковским, он носил с собой. В 20.30 он зашел в бар «Дома Америки». Там его поджидал Рори Чисхолм. Допив свой стакан, Чисхолм первым направился в мужской туалет. Винн последовал за ним и передал материал, полученный от Пеньковского{134}.
    Примерно в 20.45 Винн поймал такси возле «Дома Америки» и попросил отвезти его на угол улицы Горького и площади Маяковского. Выйдя из машины, он пересек площадь, направляясь к входу в гостиницу «Пекин» на Брестской улице. Не увидев Пеньковского в вестибюле, Винн вышел, обошел вокруг здания и вернулся к входу в ресторан. Пеньковского все еще не было. Побродив еще немного по окрестным переулкам, он вернулся к «Пекину», подойдя с той стороны, где находится вход в ресторан. Приблизившись к входу, он увидел двух мужчин, стоявших у дверей. Винн медленно пошел по направлению к гостинице, останавливаясь на пути и разглядывая витрины. По-видимому, те двое следовали за ним. Так Винн впервые заметил, что за ним следят.
    Когда Винн подошел к «Пекину», он увидел, что Пеньковский направляется к нему с другой стороны. На нем были солнцезащитные очки и светлый плащ. В руке он нес кейс. Винн постарался сделать так, чтобы подойти к входу одновременно с Пеньковским. Когда они встретились взглядами, Пеньковский незаметным жестом показал, что они не должны вступать в контакт. Пеньковский вошел в ресторан и сразу же увидел, что все места заняты. У входа стояли люди, ожидая, когда освободятся места. Он вышел из ресторана и повернул за угол. Винн, последовавший за ним в ресторан, сделал вид, что ищет свободный стол, затем вышел вслед за Пеньковским. И снова Винн увидел двух мужчин, которые следили за ним. Они стояли на противоположной стороне улицы рядом с милиционером. Винн, внимательно посмотрев на них, убедился, что именно они шли за ним. Он не отрывал глаз от Пеньковского и не оглядывался. Пеньковский, однако, оглянулся два или три раза. Винн решил, что лучше всего ему возвратиться в свою гостиницу и подождать, когда Пеньковский сам установит с ним связь.
    Винн остановил такси, но водитель не захотел везти его в гостиницу «Украина», слишком мало было расстояние. Пытаясь уговорить водителя, Винн заметил, что Пеньковский направляется к жилому зданию. Он отпустил такси и пошел за Пеньковским, который остановился на повороте дорожки, ведущей к домам, и показал Винну жестом, чтобы тот следовал за ним. Когда они вошли во двор и оказались одни, Пеньковский подошел к Винну и сказал: «Я видел, что за вами следят. Мы должны немедленно прекратить встречу. Увидимся завтра утром*. Вы должны улететь первым же рейсом».
    Пока Винн и Пеньковский разговаривали, двое мужчин, следивших за Винном, появились в начале дорожки, ведущей к домам. Увидев их, Пеньковский повернулся и исчез в подъезде жилого дома. Когда преследователи Винна увидели, что он стоит и смотрит на них, они остановились в замешательстве. Один из них отскочил назад и скрылся, другой ушел не торопясь. Винн вернулся на Садовое кольцо и пошел пешком, пока не удалось поймать проходящее такси. Он попросил водителя отвезти его к ресторану «Прага» на Арбате. Поглядев в заднее стекло такси, он заметил, что два его преследователя смотрят вслед отъезжающему такси. Больше Винн их не видел, не заметил он и никакой машины, которая бы увязалась за такси.
    На Арбатской площади такси остановилось у светофора, и Винн, заметив еще одно такси на другой стороне улицы, расплатился с водителем и пересек улицу, чтобы сесть в другую машину. Сделав крюк по проспекту Калинина, Винн попросил водителя отвезти его в «Дом Америки», куда и прибыл в 21.20. Он проверял, нет ли за ним хвоста, но не обнаружил ничего подозрительного.
    Рори Чисхолм все еще был в «Доме Америки». Винн заказал стаканчик и подождал, пока Чисхолм, который находился там в компании сотрудников американского и британского посольств, найдет возможность поговорить с ним. Примерно час спустя Чисхолм направился в туалет. Винн последовал за ним и рассказал о том, что произошло у гостиницы «Пекин». По дороге в гостиницу Винн слежки не заметил.
    На следующий день в 6 утра позвонил Пеньковский, чтобы узнать, все ли в порядке. Он сказал, что не сможет заехать за Винном в гостиницу, и попросил его добраться до аэропорта Шереметьево самостоятельно. Винн рассчитался за номер и был уже в аэропорту у главного входа, когда в 7.30 приехал Пеньковский. Увидев Винна, Пеньковский внезапно переключился на свою официальную роль представителя Государственного комитета, сопровождающего иностранного гостя. В официальной манере он уладил все формальности с билетом Винна и проводил его через таможню и паспортный контроль. У них осталось всего несколько минут, чтобы выпить по чашечке кофе, до того как объявили посадку на рейс самолета на Копенгаген, на котором улетал Винн.
    В кафетерии Пеньковский был сильно возбужден. Он сказал Винну, что совершенно уверен в том, что слежка была не за ним, а за Винном. Позавчера, сказал он, его вызвал к себе Евгений Левин, его начальник в Комитете, полковник КГБ, и засыпал его вопросами о Винне. Левина особенно интересовало, почему Винн приехал на сей раз один, а не с делегацией. Винн уже делал так несколько раз, а это весьма странная тенденция, сказал Левин. Пеньковский объяснил, что Винн вынашивает проект своей новой передвижной выставки и подыскивает компании, которые будут там представлены. Левина это, по-видимому, не убедило, и он сказал, что Комитет пока подождет и посмотрит, что получится у Винна, если у него вообще что-нибудь получится.
    «Чрезвычайно важно, чтобы вы как можно скорее направили в Комитет самую полную информацию о вашей передвижной выставке и о компаниях, которые согласились участвовать в проекте, — предупредил Пеньковский Винна. — Сейчас для вашей собственной безопасности важно, чтобы у вас были какие-то конкретные результаты». Настроение Пеньковского изменилось. Депрессия сменилась негодованием на грубую слежку КГБ, явно рассчитанную на то, чтобы запугать их. В конце концов он использовал Винна в интересах Государственного комитета, и КГБ нечего было соваться не в свое дело. С присущим ему оптимизмом Пеньковский заверил Винна, что пожалуется Левину на то, как обошлось с ними наружное наблюдение вчера вечером. Винну следует показать автофургоны, предназначенные для передвижной выставки, по возможности большему числу сотрудников советского посольства, причем сразу же по возвращении в Лондон. «Гревил, нас не должны часто видеть вместе, но вам необходимо приехать сюда снова в сентябре», — сказал Пеньковский, провожая Винна к выходу на летное поле{135}.

Глава пятнадцатая. Эндшпиль: карибский ракетный кризис

    Пеньковский был на пределе. Винн, попавший под серьезное подозрение в Москве, возвратился в Англию. Дженет Чисхолм уехала домой рожать четвертого ребенка. Пеньковский ждал приглашения на следующую встречу со своим новым американским связным Родни Карлсоном. Если возникнут чрезвычайные обстоятельства, он мог воспользоваться системой раннего предупреждения: сделать пометку на условленном телеграфном столбе на Кутузовском проспекте, позвонить по определенному номеру и трижды подуть в трубку.
    Отчет Винна перед МИ-6 о поездке в Москву и о душевном состоянии Пеньковского был чрезвычайно мрачен. Его рассказ о грубой слежке у «Пекина» 5 июля и о поспешном отъезде из Москвы на следующее утро потряс англо-американскую группу.
    20 июля директор ЦРУ Джон Макоун встретился с Кеннеди в Белом доме и, используя для обозначения Пеньковского кодовое название «Чикади», доложил президенту, что «самые последние сообщения, полученные 4 и 6 июля, наряду с другой информацией дают основания полагать, что «Чикади» попал в беду. Мы пришли к выводу, что его подозревают, что, возможно, за ним установлена слежка и, может быть, он разоблачен, так что его нельзя больше использовать в качестве контрагента. Поэтому мы самым тщательным образом анализируем его последние сообщения, охватывающие определенные аспекты военной доктрины, сопоставляя их с данными, полученными из всех источников, имеющихся в нашем распоряжении, и не распространяем их, пока не будет сделано заключение относительно их достоверности»{136}.
    После шестидневной оперативной проверки материал Пеньковского был признан надежным. Документы, которые он сфотографировал совсем недавно, были переведены и распространены среди сообщества разведслужб. Англичане и американцы согласовали комплекс «дальнейших планов» в отношении Пеньковского, где предусматривалось следующее:
    1. Связь с «Героем» должна поддерживаться в любом случае.
    2. На «Героя» не должно оказываться никакого давления с целью получения разведданных, особенно в том случае, если ему придется уйти в отставку.
    3. Если «Герой» выедет за границу, мы должны быть готовы к тому, что он пожелает там остаться, и мы не должны принуждать его к возвращению в СССР.
    4. Если «Герой» останется в Комитете, мы приложим все усилия к тому, чтобы ограничить личные контакты с ним светским и профессиональным общением.
    5. Мы рассмотрим возможности тайного вывоза его из СССР в случае его отставки.
    6. Роль Винна в дальнейшем будет сводиться к поддержке «Героя» в Комитете, а его роль тайного связного прекратится{137}.
    ЦРУ и Интеллидженс сервис из кожи вон лезли, чтобы удержать своего человека на плаву.
    1 августа президент Кеннеди объявил, что США готовы создать систему национальных контрольных постов под международным контролем для наблюдения за выполнением запрета ядерных испытаний; это была важная уступка. Четыре дня спустя, 5 августа, Советский Союз в одностороннем порядке возобновил ядер-ные испытания в атмосфере, произведя взрыв мощностью в сорок мегатонн в Арктике. 9 августа Советский Союз официально и в категорической форме отверг компромиссные предложения Кеннеди относительно договора о запрещении ядерных испытаний.
    10 августа директор ЦРУ Джон Макоун продиктовал памятную записку для Кеннеди, в которой выразил уверенность в том, что советские баллистические ракеты средней дальности будут развернуты на Кубе. 22 августа президент публично подтвердил сообщения о том, что несколько тысяч советских техников и «большое количество» предметов материально-технического обеспечения прибывают на Кубу. На следующий день он подписал меморандум № 181 о мерах национальной безопасности, призывающий к изучению обстановки и принятию мер «в свете новых доказательств активизации деятельности (советского) блока на Кубе». Меморандум предписывал исследовать вероятные военные, политические и моральные последствия развертывания на Кубе ракет, способных поразить цели в США. Меморандум также требовал анализа имеющихся военных альтернатив на случай, если США решат ликвидировать такие ракеты.
    27 августа Пеньковский был приглашен на прием к американскому атташе по вопросам сельского хозяйства. Его квартира размещалась в пристройке к желтому, украшенному лепниной зданию посольства на улице Чайковского. Квартиры в здании посольства являли собой оазис американской цивилизации — от мебели и бытовых приборов до еды и безалкогольных напитков производства самых респектабельных фирм.
    Квартира с тремя спальнями, двумя ванными комнатами, гостиной и кухней была по московским стандартам великолепной. Прием с 6 до 8 вечера устраивался в честь американской делегации табаководов. Пеньковский прибыл один около половины седьмого и, прокладывая себе путь среди толпы приглашенных, стал медленно пробираться к Карлсону, подтянутому молодому атташе. Он немного поболтал по-русски с Женей Даниловой, переводчицей из Государственного комитета. А Карлсон вышел в ванную комнату и загрузил тайник. Он тщательно прикрепил клейкой лентой завернутый в водонепроницаемую бумагу пакет, содержащий поддельный внутренний советский паспорт и письмо от группы, к нижней части крышки спускового бачка в самой большой из ванных комнат. Карлсон вновь появился среди гостей из другой двери и стал медленно продвигаться к противоположной стороне комнаты, где Пеньковский разговаривал теперь с одним из сотрудников посольства. Все трое постояли минутку вместе, затем сотрудник посольства двинулся дальше. Пеньковский сразу же обратился к Карлсону по-английски: «У меня есть для вас маленький пакет. А у вас есть что-нибудь для меня?» «Да. Пойдите в ванную комнату: выйдите через эту дверь и направо. Под крышкой спускового бачка».
    Как только Карлсон произнес слово «ванная», Пеньковский сказал: «Да, да». Подошли двое американцев, и разговор пришлось перевести на какую-то безобидную тему. Несколько минут спустя Пеньковский, воспользовавшись своим обычным предлогом, сказал: «Какая чудесная квартира. И столько комнат! Можно мне ее посмотреть?»
    Карлсон и еще один сотрудник посольства сказали «разумеется!» и отправились втроем — Пеньковский впереди. Когда они проходили мимо ванной, Карлсон сказал: «А это самая большая ванная комната». Пеньковский вошел внутрь, огляделся, вышел, и все трое направились в холл, где хозяин показывал квартиру Даниловой. Все вместе они зашли в детскую, затем вернулись в холл и прошли мимо ванной. Пеньковский спросил, можно ли ему воспользоваться туалетом. «Конечно!» — ответил Карлсон. К тому времени хозяин вместе с Даниловой уже вернулись к гостям. Карлсон посторонился, чтобы пропустить сотрудника посольства, и сказал ему: «Идите. Полагаю, что там ему помощь не потребуется». Теперь Карлсон остался в холле один. Он вошел в ванную, где находился Пеньковский, и запер дверь.
    Пеньковский передал Карлсону небольшой пакет. Достав его из кармана, он спросил: «А для меня у вас есть что-нибудь?» «Ш-шш», — предостерегающе прошептал Карлсон и указал на сливной бачок. Пеньковский не шевельнулся. Карлсон снял крышку с бачка, перевернул ее и положил на коврик на полу. Он достал конверт вместе с запасным куском клейкой ленты, оставленной там для того, чтобы Пеньковскому было чем прикрепить свой пакет. Пеньковский сунул конверт в карман, попрощался и ушел, как только Карлсон отпер дверь. В холле не было ни души. Карлсон снова запер дверь, спустил воду в туалете, водворил на место крышку бачка и задержался еще минуты на три, чтобы вымыть руки. Затем медленно открыл дверь. К счастью, в холле по-прежнему никого не было. Он оглянулся и заметил, что две щетки для волос, лежавшие на крышке туалета, были оставлены на краю раковины. Он положил щетки на прежнее место и вышел из ванной. Пройдя по длинному коридору, он вернулся в гостиную через дверь на противоположной стороне.
    Из московской резидентуры немедленно полетело оперативное сообщение в штаб-квартиру ЦРУ: «Двусторонний обмен состоялся на приеме благополучно.
    «Герой» передал семь пленок и три оперативных сообщения. Высылаем диппочтой 28 августа».
    В своем отчете об операции Карлсон отметил, что «„Герой”, очевидно, немного нервничал... и слишком торопился». Пеньковский говорил только по-английски, и Карлсону показалось, что Пеньковский был настроен на такой же способ передачи материалов, как и раньше, и не слышал ничего, кроме того, куда ему нужно было идти, чтобы провести операцию по обмену материалами. Однако Карлсон полагал, что никто другой этого не заметил.
    После обмена, состоявшегося в ванной комнате, по словам Карлсона, он «благополучно» вернулся к гостям. Он сообщил, что во время разговора с Пеньковским и одним из советских коллег Пеньковский сказал: «Мы приедем в Америку».
    «Когда? Мы с радостью встретим вас там», — сказал Карлсон.
    «Когда-нибудь, когда-нибудь», — бодро ответил Пеньковский{138}.
    Одним из письменных материалов, полученных от Пеньковского, оказалось длинное письмо, написанное 25 августа 1962 года, в котором говорилось: «Скоро исполнится год с нашей последней встречи. Я чувствую себя без вас очень одиноким и в данное время не знаю, позволит ли нам судьба увидеться еще раз. Я и все члены моей семьи находимся в добром здравии. Я бодр и работоспособен».
    По-видимому, не сознавая зловещего смысла, Пеньковский писал: «Я уже привык к тому, что время от времени замечаю за собой слежку. «Соседи» продолжают проявлять ко мне пристальное внимание. По какой-то причине они взяли меня «под колпак». Что-то заставило их сделать это. Я теряюсь в догадках и предположениях. Я далек от того, чтобы преувеличивать опасность и серьезность причин. Ведь я оптимист, тем не менее пытаюсь объективно оценить ситуацию. Я высоко ценю тот факт, что вы делаете то же самое в моих интересах. Что касается моего положения, хочу подчеркнуть, что я не разочарован ни в жизни, ни в работе. Я полон сил и желания продолжать нашу общую и, как вы пишете, важную и нужную работу. Это цель моей жизни. И если мне удастся внести маленький вклад в наше Великое Дело, то большего удовлетворения и быть не может».
    Пеньковский писал группе: «Не стоит сейчас принимать решение о прекращении фотосъемки. Необходимо продолжать эту работу до тех пор, пока у меня не отберут пропуск».
    «Если не считать слежки, — писал Пеньковский, — для меня все складывается неплохо и в ГРУ, и в Государственном комитете». Он получил благодарность и денежную премию. Он все еще надеялся, что его в ближайшее время пошлют за границу в краткосрочную командировку. Были возможности поехать в Японию или Австралию, в США на книжную ярмарку или во Францию с Гвишиани. Эти поездки должны были состояться в период с сентября по декабрь 1962 года. Пеньковский писал, что он ждет от Гвишиани предложения поехать в одну из этих командировок и попытается поговорить с кем-нибудь из КГБ и Центрального Комитета, где утверждение кандидатур на зарубежные поездки также контролирует КГБ. «Одному Богу известно, каков будет ответ. Если КГБ снимет с меня подозрение, то они санкционируют поездку. А если нет, они «посоветуют», что со мной делать: оставить ли меня в Комитете или убрать, но оставить в армии, или же уволить меня совсем.
    Если они уберут меня из Комитета и начнут оформлять увольнение, я предприму последнюю попытку остаться в армии на любой другой работе и обращусь с последней просьбой к Малиновскому, к С. С. (Сергею Сергеевичу Варенцову), к Серову и к другим генералам. Если не поможет и это, я не останусь в Москве. Я прошу вас понять меня и санкционировать эти действия и решения».
    Далее Пеньковский посвятил особый раздел своего письма Винну и его проблемам. Он написал, что все шло нормально, но за день до отъезда Винна Левин (представитель КГБ в Государственном комитете) сказал ему, что его люди (КГБ) заинтересовались целями поездки Винна. «Я ответил ему, что помимо Комитета Винн должен посетить Совет по торговле или Министерство внешней торговли в связи с организацией передвижной выставки. Левин сказал, что ему все это известно, но что по какой-то причине они все-таки заинтересовались В. Я узнал все это во второй половине дня, после того как передал Винну часть материала. Я назначил ему свидание на 21.00 в тот же самый день, чтобы поужинать с ним на прощанье. Я работал с В. официально, и органам (КГБ) было об этом известно; в таких случаях предполагается, что «соседи» не ведут за нами слежку. Приближаясь к «Пекину», я заметил, что за В. следят, и решил уйти, но потом испугался, что у него, возможно, есть материал для меня, который он должен передать мне до отъезда из Москвы. Я решил войти в ресторан и поужинать с В. на виду у всех. Войдя в вестибюль, я понял, что он «окружен» (это означает, что наружное наблюдение ведется либо демонстративно, либо непрофессионально). Увидев, что свободных столиков нет, я решил уйти, будучи в полной уверенности, что В. последует за мной. Мне только хотелось узнать, есть ли у него материал для меня, а затем расстаться с ним до утра, предупредив, что провожу его. Пройдя метров 100—150, я вошел в большой проходной двор с садом. В. последовал за мной, и оба мы сразу же увидели двух «топтунов», которые шли за нами. Перекинувшись парой слов, мы с В. расстались. Меня возмутила столь наглая слежка, и на следующий день, проводив В., я официально доложил своему начальству о том, что сотрудники КГБ помешали мне поужинать с иностранцем, которого мы уважаем, давно знаем, с которым я давно работаю и с которым у нас установились отношения взаимного доверия и т. п. Я сказал, что наш гость чувствовал себя неуютно, когда заметил, что к нему проявляют такое «внимание». Мое начальство согласилось, что это позор, и Левин тоже был возмущен слежкой. Левин сказал, что Комитет и я как его представитель оказывали В. необходимые знаки внимания и что они (КГБ) не имеют к нему никаких претензий. Но В., по-видимому, привлек к себе внимание органов неосмотрительными действиями».
    Затем Пеньковский пожаловался на неспособность Винна организовать передвижную выставку более оперативно, с тем чтобы его пригласили в Москву в 1962 году. Он написал также, что уже после отъезда Винна ему стало известно, что тот приглашал к себе в гостиничный номер советских юношу и девушку. «Не знаю, о чем он с ними разговаривал и какую цель преследовал, завязывая знакомства подобным образом. Может, он чувствовал себя одиноким? Этих молодых людей подвергли допросу»{139}.
    Пеньковский критиковал Винна также и за то, что тот не обменял ни одного английского фунта, «хотя я уверен, что вы снабдили его деньгами на поездку. Каждый день он брал у меня по 30—40 рублей (27—36 фунтов стерлингов), к тому же я полностью оплатил его номер в гостинице. Когда он просил денег, отказать ему было неудобно. Возможно, кто-нибудь заметил, что он не обменивал валюту, хотя жил, ел, развлекался и за все расплачивался в рублях».
    В заключение Пеньковский настоятельно просил группу заставить Винна срочно отправить в Комитет все требуемые документы и приложить список участвующих фирм, с тем чтобы можно было организовать выставку в Москве или Ленинграде. «Я прошу вас проконтролировать действия В. и помочь ему прислать документы о предполагаемой выставке и рекламные проспекты хорошего качества и привлекательно оформленные. Необходимо, чтобы все выглядело солидно, тогда многие подозрения относительно В. исчезнут».
    Пеньковский написал, что, если его не направят за границу в краткосрочную командировку, он со второй половины сентября уйдет в отпуск до конца октября. «На период моего отпуска я буду числиться в Комитете, независимо от того, какие будут приняты решения относительно моего будущего. После отпуска я вернусь в Комитет и все еще смогу бывать на приемах. После отпуска на одном из приемов я сообщу вам о своей дальнейшей судьбе».
    Далее, говоря о своем будущем, Пеньковский высказал англо-американской группе все, что наболело. «Дорогие друзья, я хочу попросить вас о большом личном одолжении. Прошу вас сделать для меня исключение из правил. Я безмерно благодарен за то, как оплачивается моя работа в настоящее время и как ее предполагается оплачивать в будущем, когда я приеду к вам. Мое теперешнее жалованье плюс пенсия в размере этого жалованья — все это очень хорошо и достаточно для моей будущей жизни в столь дорогом для меня мире, за незыблемость существования которого я борюсь вместе с вами. Когда я приеду к вам, у меня будет на счету 35—40 тысяч (долларов). Мне кажется, что такой суммы недостаточно, чтобы начать все с нуля, особенно если учесть, что я хочу сразу же активно заняться частной предпринимательской деятельностью. Когда я приеду, мне хотелось бы иметь больше средств. Прошу вас отобрать из сделанных мной 5000 фотокадров не менее сотни самых лучших и самых ценных.
    Добавьте к ним все предыдущие рукописные материалы (подлинность и ценность которых, я полагаю, уже проверена и подтверждена) и передайте все это моим самым высоким начальникам для общей оценки и установления для меня материального поощрения в виде единовременной выплаты с учетом важности всех документов в целом. В связи с этим я хотел бы напомнить вам о следующем. Существующая система оплаты за период моей работы в России была согласована нами в первые дни нашей совместной работы, когда, скромно оценивая мои возможности как агента, мы пришли к общему заключению, что моя деятельность в основном ограничится рамками ГРУ и что я смогу добывать подлинные документы, представляющие ценность только для разведки.
    В результате дальнейшего развития нашей совместной работы, а также благодаря вашей предусмотрительности и руководству выявились новые возможности, и мы вышли далеко за рамки первоначальных планов и предположений. Мы получали и продолжаем получать многие другие материалы, которые имеют явную ценность для нашего командования. Прошу вас принять это во внимание, когда будет рассматриваться моя просьба. Меня беспокоит, что я смогу оставить своим детям и внукам, и мое жизненное благосостояние мне не безразлично, однако что останется после меня родным? Хочу сразу же заверить вас, что, если в моей просьбе будет отказано, качество моей работы не снизится и мой энтузиазм не уменьшится ни на йоту и что я буду продолжать работать так же, как сейчас. Верьте этому, в этом моя сила».
    Пеньковский, обращаясь к вещам более прозаическим, просил также прислать четыре хромовые батарейки для транзистора и писал, что нашел, как ему кажется, «два очень хороших тайника» — один возле церкви, которую часто посещают иностранцы, а другой неподалеку от могилы Сергея Есенина на Ваганьковском кладбище. «Я не хочу появляться в местах, где расположены эти тайники, для более подробного их осмотра, пока за мной еще наблюдают. Описания пришлю позднее».
    Пеньковский написал, что он работает над статьей на основе перевода работы Лэппа «Человек и космос», который был передан ему Дженет Чисхолм 31 мая на приеме в честь дня рождения королевы. Этот материал, отмечает Пеньковский, «помог мне открыть многие двери и утвердить за собой репутацию человека, который стремится сделать что-то новое... Крепко обнимаю вас и жму ваши руки, ваш друг, 25.8.62».
    В конверте, переданном Карлсоном, Пеньковский обнаружил длинное письмо от группы и советский паспорт на имя Владимира Григорьевича Бутова, сотрудника одного из проектных институтов Москвы. Паспортом, специально изготовленным ЦРУ для Пеньковского, следовало воспользоваться в том случае, если ему придется скрыться из Москвы. В паспорте была наклеена его фотография — одна из тех, которые он ранее передал через Винна{140}.
    29 августа, на другой день после встречи Пеньковского с Карлсоном, Советский Союз объявил о том, что в 1962 году объем его морских перевозок на Кубу вдвое превысит общий объем 1961 года. 1 сентября было объявлено о подписании соглашения о поставках на Кубу оружия и направлении туда военных специалистов. В результате активизации советской деятельности на Кубе поползли слухи, и на одной из пресс-конференций журналисты попросили президента прокомментировать возможное значение таких шагов. Соединенные Штаты, сказал Кеннеди, используют «все необходимые средства», чтобы предотвратить агрессию со стороны Кубы против любой части Западного полушария, добавив, однако, что наращивание военного потенциала Кубы не носит сколько-нибудь значительного наступательного характера.
    В среду, 5 сентября Пеньковский появился на приеме, организованном американским посольством в честь делегации специалистов США по электроэнергетике, возглавляемой министром внутренних дел Стьюартом Юдаллом. Прием проходил в Спасо-хаусе, и у Пеньковского не было возможности передать письмо или пленки Карлсону, который тоже присутствовал там. Планировка резиденции посла не позволяла Пеньковскому и Карлсону вместе выйти в мужской туалет. Когда Карлсон отправился в ванную, чтобы оставить письмо для Пеньковского под крышкой сливного бачка, ему не удалось прикрепить пакет к крышке, так как клейкая лента не приклеивалась. Да и Пеньковский не подал ему знака о том, что хочет что-то передать.
    Пеньковскому и Карлсону все-таки удалось перекинуться парой слов относительно предполагаемого приезда делегации американских табаководов. Карлсон сказал, что свяжется с Пеньковским. Он разрабатывал приемлемое прикрытие для своих отношений с Пеньковским. Пеньковский сказал Карлсону, что надеется увидеться с ним завтра вечером на просмотре английского кинофильма и добавил по-английски: «Там много хороших мест». Англичане и американцы периодически устраивали просмотры новейших фильмов, на которые приглашались и русские. Однако Карлсон не был приглашен, потому что в британский список гостей были включены только советские граждане и сотрудники британского посольства.
    На следующий день министр внутренних дел Стьюарт Юдалл встретился с Никитой Хрущевым, который сказал ему: «Теперь что касается Кубы, то там имеется кое-что, что может иметь самые неожиданные последствия»{141}. В тот вечер Пеньковский присутствовал на просмотре английского фильма «Вкус меда» с Глендой Джексон в главной роли, который проходил в рабочем помещении атташе по науке и культуре. Джервез Кауэлл только на этой неделе прибыл в Москву, чтобы сменить Чисхолма в британском посольстве. Они переглянулись с Пеньковским во время фуршета, предшествовавшего демонстрации фильма, но ни слова друг другу не сказали. Пеньковскому были показаны фотографии жены Кауэлла Памелы, но на просмотре она не присутствовала. Никакой процедуры передачи материала Кауэллу не было разработано, а поэтому Пеньковский высматривал миссис Кауэлл, которой, как предполагалось, он должен был передать материал через тайник в коробке «харпика» в ванной комнате. В своем отчете в Лондон Кауэлл писал:
    «Показ фильма был организован для русских гостей, приглашенных сотрудниками научного и консульского отделов посольства. Просмотр начинался в 18.30, гости были приглашены к 18 часам. В течение всего этого времени гости прибывали один за другим, а поэтому контакты были отрывочными. Наиболее пунктуальные успели до начала фильма обменяться рукопожатиями с присутствующими, а опоздавшим удалось лишь поздороваться с теми, с кем они контактировали официально. «Герой» появился где-то в середине прибытия гостей. Он коротко обменялся со мной приветствиями и взглянул на меня, когда проходил мимо, уделив мне не больше внимания, чем любой другой гость, бывавший на приемах и раньше, мог бы уделить какому-нибудь новому лицу, но, поскольку он был «Героем», я хорошо его запомнил. Мне показалось, что для одного вечера этого достаточно и, если я буду пытаться еще раз подойти к нему, у него создастся впечатление, что у меня кое-что для него есть. Поскольку там в течение большей части вечера присутствовала всего одна жена дипломата из британского посольства, то я был вполне уверен, что он правильно оценит ситуацию как возможность для нас обоих появляться на приеме».
    Из семидесяти приглашенных русских пришло всего двадцать четыре человека, однако в их числе был Левин, сотрудник КГБ высокого ранга, работавший в Государственном комитете по науке и технике, с супругой. У Пеньковского были веские основания вести себя осторожно. Когда англичане направили отчет Кауэлла в Вашингтон, они рассмотрели необходимость ответить на письмо Пеньковского от 5 сентября и отреагировать на его острую озабоченность тем, сколько денег у него будет, когда он приедет на Запад. Было решено подготовить и согласовать ответ к 10 сентября, чтобы успеть перевести его на русский язык и доставить в Москву на случай возможной встречи с Пеньковским 13 сентября.
    Англичане подробно проинформировали американцев о деятельности Винна. Один из его автофургонов с передвижной выставкой был в пути, странствуя по Восточной Европе, и выставка завоевала вполне достаточную популярность. Винн заказал место для своей выставки на Британской торговой ярмарке в Бухаресте, которая должна была открыться в самом начале октября, однако поездку в Советский Союз в том году он не планировал. «Винн напишет Левину, сообщит ему во всех подробностях о своей поездке в Бухарест и о том, какие фирмы участвуют», — говорилось в сообщении из Лондона.
    Для того чтобы соблюсти установленный крайний срок для совместного письма Пеньковскому — к полудню в понедельник, 10 сентября 1962 года, — Гарольд Шерголд подготовил черновик:
    «Дорогой друг,
    горячо благодарим вас за ваше содержательное письмо и ценный материал, который вы передали нам недавно. Качество ваших снимков, как всегда, превосходно.
    Нас крайне заинтересовало сообщение о возможности вашей поездки в одну из четырех стран в текущем году, и мы искренне надеемся, что на сей раз вы получите разрешение на выезд.
    Нам хотелось бы увидеться с вами вновь не меньше, чем вам хочется увидеться с нами, и, куда бы вы ни поехали, мы тоже приедем туда, чтобы встретиться с вами.
    Мы самым тщательным образом изучили ваши замечания по поводу финансовых проектов на будущее. По-видимому, мы недостаточно четко сформулировали наши предложения в письме, поскольку вы не сделали ожидаемых выводов. У вас не должно быть ни малейшего сомнения в том, что наши правительства очень щедро расплатятся с вами. В самых высоких кругах совершенно ясно было заявлено, что ваша деятельность признана очень успешной и что ценность вашего материала крайне высока. Хотя мы предпочли бы отложить детальное обсуждение вашего финансового обеспечения до личной встречи, наше руководство во исполнение вашей просьбы санкционировало выделение вам в качестве вознаграждения 250 000 долларов США, которые будут отложены для вас до вашего приезда на Запад. Мы также обдумали вопрос об обеспечении ваших детей и внуков. При нашей следующей встрече мы обсудим все эти финансовые вопросы более подробно.
    Мы приняли к сведению ваши замечания относительно Винна и сделаем все возможное, чтобы он выполнял свое задание должным образом. Однако вам следует знать, что он вступил в переписку с Всесоюзной торговой палатой и получил от них ответ о том, что выставку в Советском Союзе можно планировать только на 1963 год. Поэтому он не может строить подробные планы относительно участвующих фирм и выставок на данной стадии, хотя несколько фирм, которые вас заинтересуют, проявили большой интерес к таким выставкам. А пока он планирует отправить один из своих автофургонов с передвижной выставкой на ярмарку, которая откроется в октябре в Бухаресте. В самое ближайшее время он напишет письмо Левину и подробно проинформирует его о сложившейся ситуации, хотя не сможет по приведенным выше причинам представить список участников и товаров, которые будут экспонироваться на предполагаемой выставке в СССР».
    Далее в письме содержался анализ работы Пеньковского: «Разумеется, мы были рады получить остальные страницы Устава, потому что он, несомненно, является основополагающим документом. Другие руководства и справочники тоже представляют ценность. Мы, однако, в общих чертах уже были знакомы с вопросами, которые там рассматриваются, благодаря другим материалам, которые вы нам передавали. Учитывая это, а отчасти также и то обстоятельство, что у вас есть выбор в рамках спецхрана секретного отдела библиотеки, вам следует знать, что статьи из «Военной мысли», как совершенно секретные, так и секретные, а также комплекты «Военных новостей» представляют большую ценность, и нам было бы желательно получить номера той же серии за 1961 и 1962 годы, которых у нас еще нет. Нас заинтересовали бы любые аналогичные сборники статей, касающихся, например, ПВО (противовоздушной обороны) или военно-морского флота, если они имеются в спецхране. К сожалению, мы не успели ничего сказать вам относительно лекций, прочитанных в ГРУ Серовым, Роговым и т. п. Мы в них весьма заинтересованы и были бы рады получить дальнейшие документы, особенно касающиеся незаконных операций. (Мы подчеркиваем, что изложенные выше указания не следует понимать как просьбу активизировать вашу деятельность в этом направлении; наши предыдущие замечания по этому поводу остаются в силе, и следует делать только такие снимки, которые вы сочтете безопасными и возможными.)
    Куба и Берлин. В дополнение к берлинскому вопросу, в отношении которого по-прежнему важны сведения по военно-дипломатическим приготовлениям и графику операций, сейчас мы весьма заинтересованы в получении конкретной информации относительно военных мероприятий СССР в целях превращения Кубы в военную базу наступательного характера. В частности, мы хотели бы узнать, будет ли Куба оснащена ракетами класса «земля — земля».
    Все ваши друзья думают о вас постоянно и с сочувствием относятся к трудностям, с которыми вы сталкиваетесь. В то же время они гордятся тем, как вы преодолеваете эти трудности и продолжаете бороться за то, что считаете правым делом. Всегда помните, что они мысленно находятся рядом с вами. «Энн» шлет вам горячий привет и просит передать, что у нее родился сын. Мать и сын чувствуют себя хорошо. Все мы шлем вам свои самые горячие приветы и еще раз выражаем надежду на скорую встречу с вами».
    Бьюлик полностью одобрил текст, и письмо Пеньковскому было переведено на русский язык.
    Памела Кауэлл, известная под кодовым именем «Пэнси», прибыла в Москву 12 сентября. На следующий вечер была назначена прощальная вечеринка Дэвида Сениора, британского атташе по науке, чья служебная командировка подошла к концу. Кауэллы, как и Пеньковский со своей женой Верой, получили приглашение.
    На 15 сентября планировался также прием, который давал временно исполняющий обязанности экономического советника посольства США Кэрол Вудс. Не будучи осведомленным о шпионской деятельности Пеньковского, Вудс автоматически включил его в список приглашенных советских сотрудников Государственного комитета. Как только Родни Карлсон узнал о предстоящем приеме, он позаботился, чтобы его имя внесли в список приглашенных. Карлсон планировал получить материал от Пеньковского и передать ему письмо, если Пеньковскому не удастся установить контакт с Памелой Кауэлл 13 сентября.
    Однако случилось так, что 14 сентября Майкл Стоукс позвонил из Лондона и сказал Джо Бьюлику, что Пеньковский не пришел 13 сентября на прием, который устраивал атташе по науке. «Присутствовали очень немногие из приглашенных русских», — пояснил Стоукс. Шерголд сообщил лондонской резидентуре ЦРУ: «Либо «Герой» счел, что ему не следует присутствовать на обоих приемах — и 13, и 14 сентября, — либо по какой-то причине ему не позволили быть на приеме 13 сентября, либо вообще сократили число тех, кто должен был там присутствовать, потому что из довольно большой группы приглашенных сотрудников его конторы на прием пришло всего двое. Сейчас мы ожидаем результатов встречи 15 сентября»{142}.
    16 сентября в Вашингтоне была получена короткая телеграмма из Москвы: «„Герой” не появился». Пеньковский говорил, что он, возможно, уедет в отпуск. Люди, которые были с ним связаны, хотя и беспокоились, но могли лишь надеяться на лучшее. Они предположили, что Пеньковский появится, как было запланировано, после отпуска, в конце октября.
    Рост поставок на Кубу советского оборудования порождал в Вашингтоне подозрения и споры. 31 августа Кеннет Китинг, сенатор от республиканцев из Нью-Йорка, заявил в сенате, что имеются доказательства присутствия на Кубе советских ракетных установок. Китинг настоятельно призывал Кеннеди принять меры и предложил, чтобы Организация американских государств направила на Кубу группу экспертов для расследования. Вскоре Китинг предпринял кампанию против администрации Кеннеди, обвинив ее в сокрытии факта присутствия на Кубе советских наступательных ракет. Он так и не раскрыл источник своей информации и отказался документально обосновать свои обвинения, которые, тем не менее, стали главным козырем в кампании, предпринятой в связи с выборами в Конгресс. Несколько лет спустя, вспоминая обвинения Китинга, Дик Хелмс сказал, что он был уверен, что Китинг «блефовал, основываясь на сообщениях кубинских беженцев. Я подробно изучил его обвинения, потому что меня ежедневно допекали вопросом о том, откуда Китинг черпает свою информацию. Сенаторам, как известно, и не такое сходит с рук»{143}.
    4 сентября советский посол Анатолий Добрынин позвонил генеральному прокурору Роберту Кеннеди. Президент использовал своего младшего брата Бобби для передачи частных сообщений и для улаживания сложных и деликатных дел. Таким образом президент имел возможность доводить до сведения общественности свои мнения и тревоги, обходясь без прямого президентского вмешательства. Бобби Кеннеди рассказал Добрынину «о глубокой озабоченности президента тем, что происходит» на Кубе. Добрынин сказал генеральному прокурору, что президенту не следует беспокоиться, потому что он, Добрынин, получил от Никиты Хрущева поручение заверить президента Кеннеди, что на Кубе не будет размещено ни ракет класса «земля — земля», ни каких-либо иных наступательных вооружений. Добрынин также сказал брату президента, что наращивание советского военного потенциала несущественно и что Хрущев не предпримет ничего, что могло бы нарушить отношения между США и СССР накануне президентских выборов. Председатель Хрущев, объяснил Добрынин, любит президента Кеннеди и не захочет поставить его в затруднительное положение{144}. Добрынин передал аналогичные сведения референту из Белого дома Теодору Соренсону и представителю в Организации Объединенных Наций послу Эдлаю Стивенсону. В тот же день, получив информацию от своего брата, президент Кеннеди сделал заявление о том, что нет никаких данных, подтверждающих присутствие на Кубе «наступательных ракет класса «земля — земля» или какого-либо другого заслуживающего внимания наступательного потенциала». «Если бы дело обстояло по-иному, — предупредил он, — возникли бы самые серьезные проблемы»{145}.
    Хрущев продолжал проводить политику обмана. В сентябре в официальном советском заявлении было сказано, что «Советскому Союзу нет необходимости перемещать свое оружие, предназначенное для отпора агрессии и нанесения ответного удара, в какую-нибудь другую страну, например на Кубу». Советское заявление призывало Соединенные Штаты «не утрачивать самоконтроля и трезво оценить, к чему могут привести их действия»{146}. В тот же период Георгий Большаков, сотрудник КГБ, работавший в Вашингтоне в качестве советника по вопросам информации «под крышей» советского посольства, и редактор журнала «Советская жизнь», сказал Роберту Кеннеди, что на Кубе наступательных ракет не имеется. Большаков встречался с Хрущевым и Микояном в Пицунде, на берегу Черного моря, когда они отдыхали там в середине сентября, и Хрущев поручил ему заверить президента, что «ни одна ракета, способная поразить цель в Соединенных Штатах, не будет размещена на Кубе». Микоян добавил, что на Кубе размещаются только оборонительные ракеты класса «земля — воздух»{147}.
    Единственным из старших членов администрации Кеннеди, подозревавшим Хрущева в размещении на Кубе наступательных ракет класса «земля — земля», был директор ЦРУ Джон Макоун. 10 августа, подвергнув тщательному анализу фотографии, сделанные с самолета У-2, и секретные разведывательные донесения, включавшие материалы Пеньковского и наблюдения кубинских агентов за тем, что, по-видимому, было ракетами, которые разгружали с судов и перевозили далее на грузовых автомобилях, Макоун продиктовал меморандум президенту Кеннеди, выразив уверенность в том, что «на острове монтируются установки, предназначенные для запуска наступательных ракет»{148}. Несмотря на предостережения референтов, которые рекомендовали опустить в меморандуме выражение уверенности до тех пор, пока информация не будет полностью подтверждена документально, Макоун настоял на своем. На заседании Национального совета безопасности 17 августа, на котором присутствовал президент, Макоун заявил, что Советы, несомненно, размещают на Кубе ракеты «земля — земля». Госсекретарь Дин Раск и министр обороны Роберт Макнамара высказали мнение, что потенциал имеет чисто оборонительный характер{149}.
    Доводы Макоуна основывались на том, что он называл «фактором здравого суждения». У него не было неопровержимых данных, подтверждающих присутствие на Кубе наступательных ракет, но У-2, пролетавшие над территорией Кубы, чтобы наблюдать за развертыванием советских сил, обнаружили стартовые площадки для ракет класса «земля — воздух», предназначенных для противовоздушной обороны. Пеньковский говорил англо-американской группе о советских планах относительно ракет класса «земля — воздух» еще в 1961 году в Лондоне и раздобыл для них справочник о боевых возможностях ракет SA-2. Макоун задумался: что же защищают эти ракеты, если они не обороняют аэродромы? Он пришел к выводу, что на Кубе должны находиться советские наступательные стратегические ракеты.
    «Очевидная цель присутствия ракет класса «земля — воздух» заключалась в том, чтобы отвлечь наше внимание, чтобы мы не могли рассмотреть, что там происходит. Там уже находились 16 000 человек вместе со всем артиллерийско-техническим обеспечением, а потом стали приходить суда. На Кубу нечего было везти, кроме ракет. Таковы мои рассуждения. Мы не видели ракет, потому что они были на судах, а там у нас нет агентов. Мы действительно не видели собственными глазами, что находилось на судах, однако кое о чем можно догадаться. Это одна из догадок», — сказал Макоун{150}.
    Позиции, занятой Макоуном, нельзя было позавидовать. «Я решительно утверждал, что советские наступательные ракеты присутствуют на Кубе, а вся администрация Кеннеди мне возражала — все демократы. И я, единственный республиканец, отстаивал резко противоположное мнение. Я потратил уйму времени, чтобы убедить президента и его брата Роберта Кеннеди в том, что я не являюсь источником информации для сенатора от республиканцев (Кеннета Китинга)[11].
    Макнамара, Раск и другие, продолжал Макоун, аргументировали свою позицию тем, что, мол, «они (Советы) никогда не размещали ни одной ракеты за пределами своей территории. Это правда. Но я возражал, что Куба представляет собой тот единственный участок земли, контролируемый Советами, где можно разместить ракету, способную нанести удар по Вашингтону или Нью-Йорку, но до Москвы она не долетит. Естественно, они не хотели размещать ракеты в Албании или Восточной Германии из боязни, что местное население приберет их к рукам и направит удар на Москву»{151}.
    Макоун был так расстроен, что поехал повидаться с конгрессменом-республиканцем от штата Мичиган Джералдом Фордом, который в то время был членом Комитета по бюджетным ассигнованиям, утверждавшего бюджет ЦРУ.
    «Я собирался на собственную свадьбу и был совершенно вне себя, потому что не мог получить подтверждения своей догадки. Я сказал Джерри Форду: «Я не могу никого заставить заняться этой проблемой, а она, по-моему, весьма серьезна». Форд ответил: «Я постараюсь сделать так, чтобы президент вас выслушал». Я сказал: «Не надо, ведь я могу увидеться с президентом в любое время». Я встретился с президентом с глазу на глаз и изложил ему свою точку зрения. На следующее утро, 10 августа 1962 г., президент созвал совещание СНБ (Совета национальной безопасности). Каждый из присутствующих уже слышал, как я во весь голос предупреждал об опасности, — Раск, Макнамара, Банди. Я изложил свою точку зрения. Президент сказал: «Джон уезжает, и я хочу, чтобы чрезвычайный план операций был разработан так, чтобы в случае, если Джон окажется прав, мы могли бы сразу же начать действовать». Как оказалось позднее, это была отсрочка. Я потерял всякую надежду, потому что обычно чрезвычайный план кладется под сукно. Поэтому я не очень был доволен совещанием, состоявшимся накануне моего отъезда в Сиэтл, куда я летел на собственную свадьбу»{152}. Вопрос о советских наступательных ракетах на Кубе назревал как нарыв, а тем временем 29 августа состоялось бракосочетание Макоуна с Тейлиной Пиггот. 1 сентября Макоун и его молодая супруга отбыли из Нью-Йорка на пароходе «Франция» в свадебное путешествие по югу Франции. «Я дал указание совершать облеты Кубы ежедневно, но не успел наш пароход покинуть причал, как мое указание было отменено Раском и Макнамарой, особенно Раском, который боялся, что будет страшный скандал, если собьют самолет США с гражданским пилотом».
    Макоун прервал свой медовый месяц, чтобы 6 сентября встретиться в Париже с заместителем министра обороны Роузвеллом Джилпатриком и советником по национальной безопасности Макджорджем Банди. Он предупредил их, что, по его мнению, Советский Союз размещает ракеты на Кубе. Макоун направил из Франции телеграмму, в которой советовал предпринять специальную оценку разведданных, вновь высказав уверенность, что обнаруженные на Кубе площадки для запуска ракет класса «земля — воздух» служат прикрытием для развертывания наступательных ракет класса «земля — земля». Заместитель Макоуна генерал-лейтенант Маршалл Картер игнорировал совет своего начальника. Доклад, который он направил через Разведуправ-ление Соединенных Штатов Совету национальной безопасности и президенту, не включал рекомендацию Макоуна, поскольку производивший оценку сотрудник ЦРУ не смог найти бесспорных подтверждений тому, что Артур Шлезингер-младший впоследствии назвал «предчувствием» Макоуна.
    В специальной национальной оценке разведданных (SNIE 85-3-62) отмечалось следующее:
    «Создание на территории Кубы значительной ударной мощи с вооружениями средней и промежуточной дальности представляло бы собой резкое отступление от советской практики, поскольку такое оружие до сих пор не развертывалось даже на территориях государств-сателлитов. Возникли бы серьезные проблемы управления и контроля. Пришлось бы также содержать на Кубе подозрительно большое число советского персонала, что, по крайней мере сначала, было бы связано с политическим обязательством в Латинской Америке. Возможно, Советы полагают, что политический эффект от открытого вызова Соединенным Штатам, каким является размещение советской ядерной ударной силы в таком взрывоопасном месте, с лихвой оправдает все затраты, если только все это сойдет им с рук. Тем не менее можно с почти полной уверенностью сказать, что они отдают себе отчет в том, что это не может не вызвать со стороны США самой опасной реакции»{153}.
    Возвратившись домой, Макоун обнаружил, что во время его отсутствия облетов Кубы не производилось. «Казалось, что все как-то утратили интерес к этому вопросу. Я возмутился, и мы немедленно приступили к систематическим облетам. Мы столкнулись с тем, что без конца оттягивалось решение вопроса о гражданских летчиках. Этот вопрос удалось решить, передав У-2 в распоряжение ВВС. Пилотов У-2 нужно было научить, что именно искать на Кубе. Около десяти дней шла бюрократическая борьба, да и сильная облачность над Кубой отнюдь не помогала нам, однако вопрос был все-таки решен благодаря результатам первого облета, совершенного 14 октября».
    В тот же день — это было воскресенье — советник президента по вопросам национальной безопасности Макджордж Банди появился в передаче Эй-би-си «Вопросы и ответы». Ему не было известно о данных, полученных в результате облетов У-2, и он отрицал возможность существования на Кубе стартовых площадок для ракет средней дальности. «Я знаю, что в настоящее время нет никаких доказательств, и я думаю, что сейчас нет вероятности того, что кубинское и советское правительства попытаются совместными усилиями разместить там крупный наступательный потенциал»{154}.
    Группа специалистов из Национального центра фоторазведки подвергла анализу фотографии, сделанные во время облета У-2 14 октября, и обнаружила схему, совпадающую со схемой размещения площадок для ракет СС-4 средней дальности в Советском Союзе. После сверки со справочником по ракетам СС-4, который в 1961 году был получен от Пеньковского, доказательство можно было считать неопровержимым. Пеньковский скопировал схему с помощью фотокамеры «Минокс» и передал ее через Дженет Чисхолм.
    Утром 16 октября Ричард Хелмс посетил генерального прокурора Роберта Кеннеди в его офисе, чтобы обсудить с ним вопрос о въезде в Соединенные Штаты одного перебежчика. На генеральном прокуроре была сорочка с короткими рукавами, а пиджак был перекинут через спинку кресла. Когда вошел Хелмс, Бобби Кеннеди спросил его:
    — Дик, правда ли, что на Кубе обнаружили русские ракеты?
    — Да, — отметил Хелмс.
    — Дерьмо! — выругался Кеннеди{155}.
    В то же утро, несколько позднее, его советники показали президенту Кеннеди фотографии строительства пусковых установок для ракет средней дальности СС-4 в Сан-Кристобале на Кубе. Для непривычного глаза эти фотографии напоминали вскопанное футбольное поле. Аналитики же увидели в этой схеме ракеты СС-4 с радиусом действия 1100 миль, способные поразить Вашингтон. Из справочника по ракетам, который Пеньковский передал в 1961 году, ЦРУ были известны все эксплуатационные характеристики ракет СС-4, работающих на жидком топливе{156} .
    Три дня спустя, 19 октября, ЦРУ подготовило подробную памятную записку о пусковых площадках для ракет СС-4 на Кубе, которая основывалась преимущественно на информации, полученной от Пеньковского. То, что увидела группа специалистов по аэрофотосъемке на снимках, сделанных с самолета У-2, было характерной схемой развертывания, или «следов присутствия», СС-4, которая была изображена в справочнике по ракетам, переданном Пеньковским. Это подтверждалось и сделанными со спутника фотографиями установок СС-4 в Советском Союзе. Если расположение стартовых площадок можно было определить по аэрофотоснимкам, то изменения в состоянии площадок можно было с точностью проанализировать, попросту обратившись к детализированным данным, содержащимся в секретных документах, переданных Пеньковским. Таким образом, «тройная проверка», положительное подтверждение класса ракет, развертываемых на Кубе, и их эксплуатационных характеристик стали возможными главным образом благодаря работе Олега Пеньковского.
    «Справочник Пеньковского» помог ЦРУ приблизительно прикинуть для президента Кеннеди, сколько времени потребуется для завершения монтажа установок. «Мы обнаружили там энергетические и топливные коммуникации, удары при прохождении звукового барьера и все другие подробности, информацию о которых содержал справочник. Представленная оценка дала президенту Кеннеди три дополнительных дня, — вспоминал потом Дик Хелмс. — В тот момент предстояло решить важнейший вопрос: направлять ли ВВС для захвата ракетных баз и всех кубинских воздушных сил. Благодаря материалу, полученному от Пеньковского, мы имели возможность сказать президенту: вот что мы обнаружили, им потребуется столько-то дней, чтобы быть готовыми к запуску. Это оставляло президенту Кеннеди время для маневра. Не припомню ни одного случая, когда бы разведка приносила столь непосредственную пользу, как в то время. Материал Пеньковского находил прямое применение, поскольку он попадал точно в сердцевину процесса принятия решений»{157}.
    Памятная записка ЦРУ от 19 декабря снабдила исполнительный комитет Совета национальной безопасности подробной информацией о ракетах СС-4. В информационной записке указывалось, что ракеты СС-4 имеют дальность действия в 1020 морских миль при точности КРВ (круг равных вероятностей) от 1 до 1,5 мили. Боеголовки в 3000 фунтов обладают мощностью взрыва от 25 килотонн до 2 мегатонн. Жидкотопливные пусковые установки способны дать второй, а в некоторых случаях и третий залп. Период до повторного запуска составляет пять часов. Обычно на одну стартовую площадку приходится по две ракеты. «Период с момента команды до запуска колеблется от восьми до двадцати часов. В состоянии боевой готовности ракеты могут находиться любое время от двух с половиной до пяти часов с момента запуска[12]. После этого, учитывая неустойчивость топлива, оно должно быть удалено и заменено. Президенту доложили, что имеются три пусковые площадки для СС-4 с четырьмя пусковыми установками на каждой площадке и с двумя ракетами на каждую пусковую установку. Две пусковые площадки уже готовы к эксплуатации{158}. Данные фоторазведки, проведенной самолетом У-2, также подтвердили начало строительства пусковых площадок для баллистических ракет промежуточной дальности. Эти ракеты, обладающие радиусом действия в 2100 миль, были способны поразить почти любой город в Соединенных Штатах, а также многие города Канады и Южной Америки.
    Подробная информация Пеньковского о ракетах СС-4 включала время повторного запуска. Это подтверждало решающее значение обсуждавшегося в исполнительном комитете предложения подвергнуть бомбардировке площадки для запуска ракет. В том случае, если бы бомбардировщикам не удалось полностью уничтожить пусковые площадки с первого удара, комитет хотел бы иметь возможность сообщить президенту, сколько времени потребовалось бы для того, чтобы подготовить ракеты ко второму запуску. Поскольку на каждую ракету в потенциале приходилось по одному американскому городу, этот вопрос имел жизненно важное значение{159}.
    В ходе обсуждения вопроса о ракетах на Кубе президент сказал Макоуну: «Вы с самого начала были правы».
    — Только неправильно обосновывали это, — заметил министр обороны Макнамара{160}.
    «В высоких правительственных кругах отмечалась довольно большая напряженность, и по этой причине я не спросил Макнамару, что он под этим подразумевал. А надо было бы спросить», — вспоминал Макоун{161}. Уолтер Эдлер, исполнительный помощник Макоуна, все же спросил у Макнамары, что тот имел в виду. Макнамара ответил: «Сам не знаю. Надо же было что-нибудь сказать»{162}.
    Президент Кеннеди, обратившись к американскому народу в 19 часов 22 октября, сказал:
    «За последнюю неделю были получены неопровержимые доказательства того факта, что в настоящее время на этом лишенном свободы острове строится ряд пусковых площадок для наступательных ракет. Целью создания этих баз может быть только одно: обеспечить возможность нанесения ядерного удара по Западному полушарию... Такое поспешное превращение Кубы в крупную стратегическую базу, присутствие там мощного, явно наступательного, обладающего большим радиусом действия оружия массового поражения, способного нанести неожиданный удар, несомненно представляет собой угрозу для мира и безопасности всех американцев...
    Но это тайное, поспешное и небывалое по масштабам наращивание потенциала коммунистических ракет в районе, который, как известно, имеет особые связи с Соединенными Штатами и государствами Западного полушария, осуществляемое в нарушение советских заверений и вопреки политике, проводимой Америкой и государствами Западного полушария, это неожиданное, принятое в обстановке секретности решение разместить стратегическое оружие впервые вне советской территории представляют собой преднамеренное и провокационное, ничем не оправданное изменение статус-кво, с которым наша страна не может согласиться. Мы не хотим, чтобы наше мужество и наши обязательства никогда больше не заслуживали доверия ни у друга, ни у врага»{163}.
    В период с 16 октября по 2 ноября последовала серия заседаний исполнительного комитета, чтобы дать оценку советским намерениям и возможностям, а тем временем Советы демонтировали ракеты и ликвидировали пусковые площадки. На этом этапе информация Пеньковского сыграла решающую роль в оценке потенциала советских ракет на Кубе и общей ядерной мощи Советов. Аналитики имели возможность читать ее со знанием дела, потому что в ней содержались исходные разведданные, на которых строились их заключения.
    Рэй Клайн, заместитель начальника ЦРУ по вопросам разведки, был ответственным за подготовку информационных записок для президента Кеннеди. Он полагал, что первоначальные снимки ракет СС-4, размещенных в Сан-Кристобале, до конца разобраться в которых удалось только благодаря Пеньковскому, были ключом к благополучному разрешению кризиса. Впоследствии Клайн спрашивал Бобби Кеннеди и Макджорджа Банди, насколько, по их мнению, ценным было одно лишь это доказательство. Оба в один голос отметили: «Оно полностью оправдывает все затраты страны на ЦРУ за все предыдущие годы»{164}.
    Посол Чарльз Болен, которому стало известно о личности Пеньковского еще в начале 1962 года, был назначен послом во Францию. В начале кризиса, 17 октября, он пришел в канцелярию президента с официальным прощальным визитом. Президент показал Болену сделанные с самолета У-2 снимки пусковых площадок для ракет СС-4 в Сан-Кристобале и сказал ему:
    — Хотя данных, по-видимому, недостаточно, наши эксперты смогли точно определить характер установок.
    В своих мемуарах Болен впоследствии заметил: «Бесценным для анализа снимков был материал, полученный от Олега Пеньковского, возможно, самого результативного западного шпиона, который работал в Советском Союзе»{165}.
    22 октября 1962 года Джо Бьюлик отправил в московскую резидентуру записку, предписывая напомнить «Герою», что информация о намерениях Советов в ядер-ной области имеет первоочередное значение. Пришло время воспользоваться системой «раннего предупреждения». В постскриптуме к письму, которое должен был доставить Пеньковскому Карлсон, Бьюлик писал: «Вам будет приятно узнать, что наше письмо написано накануне исторического заявления президента Кеннеди 22 октября. Поскольку ситуация меняется со дня на день, невозможно прислать вам перечень конкретных вопросов. Тем не менее вам должно быть ясно, что вся конкретная информация о военных и дипломатических мерах, планируемых Советским Союзом на Кубе или в других частях мира, имеет жизненно важное значение».
    Вступить в контакт с Пеньковским не удавалось, поскольку в Государственном комитете его не было и он нигде не появлялся. Наиболее оптимистичным объяснением ситуации было то, что он, по-видимому, находится в очередном отпуске и где-нибудь отдыхает. Худший вариант — он арестован. Не полагаясь на волю случая, Джо Бьюлик после обращения Кеннеди дал телеграмму в московскую резидентуру ЦРУ: «Предложите „Герою” воспользоваться процедурой „раннего предупреждения”. Будьте наготове. Весь персонал на местах».
    Примерно в 9 утра 2 ноября по определенному телефонному номеру, который был дан Пеньковскому, чтобы предупредить о том, что он заполнил тайник на Пушкинской улице, были приняты два условных звонка, сопровождавшихся молчанием в трубке. В отличие от тех случаев в декабре 1961 года, когда через нерегулярные интервалы раздавались подобные телефонные звонки «без слов», на сей раз на условленном месте, на сером телеграфном столбе № 35 по Кутузовскому проспекту, появился нарисованный мелом крестик. Пеньковский подавал сигнал о том, что он оставил срочное послание в тайнике, расположенном в доме 5/6 на Пушкинской улице. Было решено произвести выемку из тайника. Для проведения этой операции выбрали Ричарда Джекоба, сотрудника ЦРУ двадцати пяти лет, работавшего в качестве архивариуса «под крышей» американского посольства. Он должен был провести эту операцию в тот же день в 15 часов. Джекоб, ответственный за подготовку дипломатической почты и организацию ее отправки и приема в аэропорту, не ложился спать до 4 утра и сидел в аэропорту Шереметьево в ожидании прибытия диппочты. Прилет откладывался из-за погодных условий и плохой видимости. Джекоб спал, когда Хью Монтгомери, заместитель главы московской резидентуры ЦРУ, пришел к нему на квартиру и попросил прибыть в посольство. Монтгомери и Джекоб встретились в «пузыре» — подвесной звуконепроницаемой комнате из плексигласа, предназначенной для конфиденциальных разговоров и считавшейся недоступной для советских электронных средств подслушивания. Монтгомери показался Джекобу напряженным и «удрученным». Разговор был немногословным, и имя Пеньковского не упоминалось ни разу. Однако Джекоб понял, что тайник загружен именно Пеньковским. Перед отъездом в Москву он получил инструкции на этот счет. Он случайно видел Пеньковского 4 июля в Спасо-хаусе на приеме, который давал посол Томпсон.
    Пеньковский пришел тогда на прием вместе со своим начальником Василием Петроченко, возглавлявшим отдел внешних сношений Государственного комитета по координации научно-технических работ. Джекоб вспоминал: «Петроченко, казалось, наблюдал за Пеньковским. Я поговорил с Петроченко, потом он подвел меня к Пеньковскому, который стоял с Хью Монтгомери. Я хотел избежать встречи с Пеньковским, однако мне это не удалось, и Петроченко представил меня ему. Мы обменялись приветствиями, а затем я уехал».
    Москва была для Джекоба местом первой загранкомандировки по линии ЦРУ: он хорошо говорил по-русски, так как в течение пяти лет изучал этот язык в Дартмуте и продолжал его изучение в армии, где занимался разведработой. В Форт-Миде, штат Мериленд, его научили, как вести себя во время допроса: «Не говорить ничего, что было бы неправдой, и не сообщать подробностей, которые могли бы быть использованы против вас».
    Джекоб был психологически подготовлен для Москвы консервативно настроенными русскими педагогами в Дартмуте, многие из которых были эмигрантами из Санкт-Петербурга, превозносившими жизнь при старом режиме и на чем свет стоит ругавшими большевиков. Однако был у него также профессор-марксист, который в восторженном тоне объяснял ему великие цели Советского государства. Москва была непростым местом для работы, и назначение подействовало на Джекоба возбуждающе. Ему было известно, что посольство в Москве находится под интенсивным наблюдением и контролируется с помощью подслушивающих устройств, однако Джекоб не позволял себе тревожиться по этому поводу. Он был твердо намерен не повторить ошибок того злосчастного сотрудника под кодовым именем «Компас», которого Джекоб называл не иначе как «бедолага».
    «Русские — последователи Павлова, — говорил Джекоб. — Они создают обстановку психоза и нервозности, чтобы ты лишился возможности действовать и поддался вербовке. Я ехал в Москву поездом, чтобы иметь возможность почувствовать атмосферу страны. Мне хотелось увидеть необъятные русские просторы и постичь, хотя бы отчасти, национальный характер русских. Я прибыл в Москву снежным январским утром 1962 года. Меня никто не встречал. Забрав свои чемоданы, я вышел из здания вокзала и попал под сильный снегопад. Девять-десять русских стояли в очереди, ожидая такси. Один из них, оглядев меня и мою одежду, спросил, не иностранец ли я. Когда я ответил, что я американец, они подтолкнули меня к началу очереди: «Вы иностранец — проходите без очереди». Этот незначительный инцидент произвел на меня большое впечатление. Вот они, русские, демонстрирующие не только свое гостеприимство, но и собственный комплекс неполноценности, стремясь показать, что и они умеют быть любезными. Такого никогда не случилось бы во Франции или Германии».
    Джекоб вспоминал, как он изо всех сил старался, чтобы никто не заподозрил в нем сотрудника ЦРУ. Он преуменьшал свое знание русского языка и делал вид, что хотел бы усовершенствовать его, чтобы впоследствии преподавать русский. Всем русским секретарям в канцелярии посольства он сказал, что собирается прожить год в Советском Союзе, а затем, вернувшись в Соединенные Штаты, стать преподавателем русского языка.
    Когда однажды молоденькая бельгийка, жена одного из американских дипломатов, нагрубила ему и сказала, чтобы он знал свое место, он воспользовался этим случаем, чтобы убедить окружающих, что он не является сотрудником разведки. «Я ее ненавидел, но в то же время был благодарен ей. Всякий раз, когда она меня оскорбляла, я старался вести себя корректно и говорить примирительным тоном. Я сообразил, что если со мной будут публично плохо обращаться, то русским никогда и в голову не придет, что я работаю на ЦРУ, — рассказывал Джекоб. — Они знают, что КГБ использует своих сотрудников в качестве шоферов или на таких работах, как отправка почты, но в советском посольстве никому и в голову не придет относиться к таким людям свысока: их положение известно и к ним относятся с уважением».
    2 ноября небо было покрыто свинцовыми тучами, предвещавшими первый снег в этом году. Дул порывистый ветер, но заморозков еще не было. Под дешевым американским синтетическим плащом на Джекобе был надет свитер. Плащ не выглядел ни дорогим, ни заграничным. «Огромным его преимуществом были карманы, — вспоминал Джекоб. — Помимо обычных карманов еще были прорези, через которые можно было просунуть руку. Таким образом, если бы мне потребовалось отделаться от того, что я взял, я мог бы просунуть руку через прорезь и, вместо того чтобы положить материал в карман, выронить его».
    План заключался в следующем: Джекоб должен был поехать на Кузнецкий мост в машине вместе с Робертом К. Джерменом, сотрудником посольства, занимавшимся вопросами книготорговли, которому ничего не было известно о Пеньковском или о том, что Джекоб собирается опорожнить тайник. Пока Джермен ходил по книжным магазинам на улице, по которой плыли толпы покупателей, Джекоб дошел до Пушкинской и вошел в книжный магазин на углу Пушкинской и проезда Художественного театра. В магазине было два выхода: один со стороны проезда, а другой, угловой, со стороны Пушкинской. Джекоб воспользовался входом со стороны проезда, прошел сквозь магазин и вышел на Пушкинскую в надежде оторваться от наружного наблюдения, если оно за ним велось. Он внимательно осмотрел перекресток. «Моей первой мыслью было понаблюдать за пешеходами по обеим сторонам Пушкинской — с моей стороны и с противоположной. И там, и здесь толпа текла равномерным потоком, нигде не было заметно людей, болтающихся без дела, или иных подозрительных личностей. Миновав мясной магазин, я увидел три «Волги», припаркованные у обочины, первая из которых находилась примерно в двадцати метрах от проезда. Первые две машины были пусты, а в последней за рулем сидел человек».
    В последующем отчете об операции Джекоб писал, что, «не заметив ничего подозрительного или отклоняющегося от нормы», он вошел в подъезд дома 5/6 по Пушкинской улице, расположенный между мясным и обувным магазинами.
    «Мне было поручено произвести выемку из тайника, если только, по моей собственной оценке, за мной не велось явного наблюдения. Когда я вошел на плохо освещенную площадку перед лестницей, я заметил женщину средних лет с хозяйственной сумкой. Она стояла ко мне спиной и ждала вторую женщину, которая спускалась по лестнице. Отыскав глазами радиатор отопления, я поставил на него правую ногу и стал завязывать шнурок, выжидая, когда обе женщины уйдут. Затем я полностью переключил внимание на радиатор, который находился примерно в трех шагах справа от двери, а конец его доходил почти до самой двери. Я просунул руку за радиатор, но не сразу обнаружил тайник, очевидно, потому, что слишком низко опустил руку. Со второй попытки я сразу же нащупал спичечный коробок. Я крепко зажал его в правой руке и, приподняв проволочный крючок, высвободил его из скобы. Крепко зажав коробок в кулаке, я повернулся и сделал шаг в направлении двери. В этот момент четверо мужчин резко распахнули дверь. Первый немедленно схватил меня за руку, которую я успел просунуть в прорезь плаща, и, сорвав мой плащ с одного плеча, попытался схватить мой кулак. К тому времени я уже выпустил коробок и сделал шаг назад, чтобы он мог упасть на пол. За пятнадцать секунд двое заломили мне за спину руку, а третий, стоявший за моей спиной, зажал мне шею. Четвертый мужчина стоял передо мной, прижимая меня спиной к стене. Каждый из них действовал чрезвычайно профессионально, без суеты: не было ни криков, ни разговоров, не считая нескольких неразборчивых односложных слов.
    Меня сразу же вывели из здания и затолкали в светло-серую «Волгу», которая была припаркована у обочины прямо перед подъездом, но она была не из тех, которые я видел припаркованными на улице. Когда меня выводили, я заметил пятого человека — он был в очках и, по-видимому, руководил операцией.
    Внутри машины я оказался втиснутым между двумя мужчинами, а руки мои были скручены сзади. Третий человек, сидевший на переднем сиденье, одной рукой сильно давил мне на грудь, а четвертый был за рулем. Поездка до отделения милиции длилась сравнительно недолго — примерно пятнадцать минут. Едва сели в машину, как человек, сидевший справа от меня, сказал: «Ублюдок все выбросил». Несколько минут спустя обнаружилось, что водитель не знает, как проехать к отделению милиции, и человек на переднем сиденье стал объяснять ему.
    Около отделения милиции машина въехала на тротуар и остановилась в нескольких шагах от главного входа. Меня вытолкали из машины, и четверо мужчин повели меня, зажав со всех сторон, в комнату № 225, в которую мы прошли через небольшой кабинет. Никаких объяснений нашему внезапному появлению дано не было».
    В кабинете находились двое мужчин, и четверо «телохранителей» доложили о чем-то, объяснив, как показалось Джекобу, причины вторжения. Джекобу впервые представился случай рассмотреть повнимательнее сопровождавших его людей. На двоих были надеты темно-синие телогрейки, какие носят в Москве чернорабочие. На третьем было темно-синее пальто, а на четвертом — светло-коричневая спортивная куртка и спортивная сорочка с расстегнутым воротом. На всех, кроме человека в спортивной сорочке, были надеты спортивные шапочки. Во время этой краткой церемонии к каждому из сопровождавших Джекоба людей обращались, употребляя слово «гражданин». Один из сопровождающих представил спичечный коробок, а затем их всех отпустили.
    В этот момент в кабинет вошел еще один человек. Джекобу приказали сесть на стул с прямой спинкой, повернувшись спиной к двери. В кабинете были письменный стол, шкаф в углу, письменный стол поменьше и низкий столик с графином воды и несколькими стаканами. В помещении московского отделения милиции на стене висели портреты Брежнева, Ленина и Хрущева.
    Когда к нему обратились, Джекоб сказал, что у него дипломатический паспорт, и потребовал, чтобы ему позволили связаться с посольством. Один из чиновников спросил несколько безразличным тоном: «С каким посольством?». Джекоб: «С американским посольством». Наружное наблюдение КГБ, которое заметил Пеньковский, велось за Дженет Чисхолм; очевидно, сотрудники КГБ ожидали британского агента и были удивлены, обнаружив американца. Джекоб, человек волевой и хорошо подготовленный, отказался что-либо говорить, сказав лишь, что он американский дипломат и желает связаться со своим посольством.
    Переводчик, коренастый мужчина лет пятидесяти с правильными чертами лица, говоривший по-английски с американским акцентом, спросил Джекоба, говорит ли он по-русски. «Я ответил, что говорю по-английски, не отрицая напрямую, что говорю по-русски». Третий человек был среднего роста с мягкими славянскими чертами, однако с весьма властным выражением лица и военной выправкой. Он вскрывал на маленьком столике изъятый из тайника коробок. Как обучили Пеньковского, вся конструкция состояла из тонкой проволоки, загнутой крючком сверху. Примерно на пять дюймов ниже крючка проволока была три-четыре раза обмотана вокруг обычного советского спичечного коробка, который, в свою очередь, был завернут в белую бумагу и заклеен кусочком клейкой ленты. Русский в сером костюме и галстуке размотал проволоку и вскрыл коробок. Он извлек туго свернутый лист бумаги форматом 7Х Ю дюймов, на котором был напечатан на машинке текст из двадцати или тридцати строк; Джекоб мог разглядеть это со своего стула. Помедлив несколько секунд и не проявив никакого удивления, беспокойства или волнения, человек, ведущий допрос, начал читать текст вслух, хотя и- невнятно.
    В записке, которую ему прочитали, Джекоб отметил три основных элемента: «1. Наш друг не смог связаться с нами, потому что готовится к поездке в командировку. 2. Он хотел бы, в дополнение к паспорту и другим документам, получить пистолет. 3. Он предполагает уехать из СССР и хочет, чтобы мы организовали ему теплую встречу». Джекоб терялся в догадках: то ли ему читали подлинный текст, то ли его умышленно старались ввести в заблуждение. Он прикинул, что время, которое потребовалось на прочтение текста, соответствует его визуальной оценке длины записки. К тому лее зачитанные вслух слова, обращения «мои дорогие друзья» и подпись «ваш друг», ничем не раскрывавшие личность автора, были похожи на стиль Пеньковского.
    Джекоба инструктировали относительно чрезвычайных обстоятельств угрозы советского нападения — единственной ситуации, в которой от Пеньковского потребовалось бы воспользоваться тайником, чтобы передать предупреждение. Слушая текст записки, Джекоб напряженно следил, нет ли какого-либо упоминания о подобных обстоятельствах. Только третий пункт, где Пеньковский говорит, что, возможно, уедет из СССР, мог с натяжкой иметь отношение к предупреждению, однако там не упоминалось о конкретном месте, куда он предполагал отправиться.
    Когда записка была прочитана (хотя он не был уверен, что текст был зачитан полностью), Джекоба спросили по-русски, кто ее написал. Отвечая через переводчика, он повторил, что хотел бы связаться с американским посольством.
    «Об этом поговорим потом, — с раздражением сказал человек, ведущий допрос. — А пока вам лучше ответить на вопросы». Тогда Джекоб достал свое дипломатическое удостоверение личности и потребовал, чтобы о его задержании сообщили в посольство. Русский спросил, как зовут американского посла. Джекоб ответил, что вполне достаточно будет позвонить в посольство.
    Джекоб был заранее подробно проинструктирован, что в случае задержания он должен лишь заявить о своем желании связаться с американским посольством. Следуя этой инструкции, он отказался говорить по-русски или признаться тем, кто его допрашивал, что он понимает русскую речь. Он реагировал на задаваемые по-русски вопросы озадаченным выражением лица или недоуменным пожатием плеч. Русские спросили Джекоба, как его имя, поскольку на дипломатическом удостоверении личности были указаны только инициалы «Р.К.».
    Человек, сидевший за письменным столом, начал составлять документ, который русские называют «актом», где описывалась попытка Джекоба опорожнить тайник. Он трудился над ним около часа, а в это время допрос продолжали двое других. Джекоб отказался назвать свое полное имя и вновь потребовал, чтобы позернили в посольство. Затем последовала смехотворная сцена, когда допрашивающий попытался выяснить его имя, утверждая, что с посольством свяжутся скорее, если они получат эту информацию.
    «Я сказал, что я единственный Джекоб в посольстве и что это не помешает связаться с посольством. В заключение этой сцены последовало замечание от переводчика, который сказал, что я, по-видимому, так стыжусь своей грязной работы, что не хочу даже называть своего имени. Никакой реакции не последовало. Переводчик спросил, сколько мне лет. Когда я никак не отреагировал, он решил задеть мое самолюбие несколько риторическим вопросом: «30, 40 лет?» Я не реагировал. Оба вопроса — об имени и возрасте — задавались многократно и в разных формах. Иногда я не реагировал никак. Иногда повторял свое требование связаться с посольством. Наконец и допрашивающий, и переводчик стали называть меня «автоматом», а допрашивающий вдруг пришел к неожиданному выводу, что мое поведение похоже на то, которое у американцев ассоциируется с советской системой. Никакой реакции».
    В этот момент допрашивающий, заглянув в удостоверение личности, спросил, правда ли, что Джекоб является секретарем-архивариусом в посольстве. А переводчик добавил: «Секретарем-архивариусом или шпионом? Может, лучше написать последнее?» Потом переводчик спросил Джекоба, кто его начальник, кто дал ему поручение и давно ли он занимается шпионажем. Джекоб никак не отреагировал на его слова.
    Переводчик сделал еще одну попытку, спросив Джекоба, сколько времени он находится в Москве. Джекоб повторил свое требование связаться с посольством.
    Несколько минут спустя допрашивающий, по-видимому, закончил составление акта. В кабинет вошли еще двое советских чиновников и стали совещаться с допрашивающим, что-то исправляя в акте, а потом одобрили окончательный текст. Пока они трудились, переводчик и третий человек из этой группы сидели в креслах в конце стола и, прерывая разговор фырканьем и хохотом, беседовали о том, что грязной карьере Джекоба теперь пришел конец, что ему придется приобретать какую-нибудь чистую специальность, что его начальники будут не в восторге от результатов его работы и что ему придется отвечать за свои промахи. И что вообще американская разведка поставлена из рук вон плохо. Джекоб и на это никак не отреагировал.
    В этот момент допрашивающий объявил, что акт готов, и в комнату впустили четверых мужчин, которые схватили Джекоба у тайника. Зачитали акт, где, кроме всего прочего, указывалось местонахождение тайника за радиатором. Это свидетельствовало о том, что КГБ было известно, где находится тайник, еще до того, как Джекоб произвел выемку{166}. Переводчик спросил Джекоба, надо ли перевести акт на английский язык. Допрашивающий сказал, чтобы он не беспокоился. «Он (Джекоб) понимает и русский вариант». Джекоб* прервал его: «Я не имею намерения подписывать этот акт, независимо от того, переведете ли вы его на английский язык или нет». А затем добавил: «Я также хотел бы заявить, что никогда в жизни не видел предметов, которые находятся у вас на столе», имея в виду спичечный коробок и записку, которая была в него вложена. Допрашивающий пожал плечами и жестом пригласил четверых мужчин, схвативших Джекоба, подписать документ. Допрашивающий сделал на документе приписку о том, как подумал Джекоб, что он отказывается подписать акт. Потом четверо «сопровождающих» покинули кабинет.
    Русский, вошедший в кабинет, когда акт был написан, и руководивший редактированием текста, стоял теперь в четырех шагах от Джекоба, пристально глядя на него. Его густые темные вьющиеся волосы были хорошо ухожены, на нем был темно-синий костюм отличного покроя. Ему было около пятидесяти. Это был человек крепкого телосложения с резко очерченным красивым лицом. Джекоб вдруг понял, что это тот самый человек — только теперь он был без очков, — который руководил его захватом у тайника. Он продолжал пристально смотреть на Джекоба, и Джекоб решил ответить ему тем же. «И тут я поднял на него глаза и, не улыбаясь, без следов каких-либо эмоций на лице уставился на него, заставив опустить глаза. Думаю, это состязание продолжалось около двух минут, и я просто решил, что если он хочет глазеть на меня, то я тоже буду на него смотреть и намерен заставить его первым отвести глаза, что он и сделал две минуты спустя. Не знаю, как мне это удалось, потому что меня разбирал смех. Просто я решил в тот момент, что как бы то ни было, а я, не произнося ни слова, попытаюсь проявить капельку инициативы. Затем он взглянул на меня и изрек: „Ну вот, ваша грязная карьера закончилась’’»{167}.
    Переводчик снова потребовал, чтобы Джекоб назвал свое имя. «Чего вы боитесь?» — разозлился он. Человек с вьющимися волосами пробормотал вполголоса по-русски: «Трус, трус, трус» и «абсурдность». Он и допрашивающий обменялись несколькими словами по поводу того, что Джекоб еще молод и зелен и что ему придется многое объяснить в Вашингтоне. Переводчик сказал Джекобу: «Надеюсь, это ваш последний шанс поговорить по-русски с настоящими русскими». Как раз в этот момент, примерно в 17.15, в кабинет вошел лысеющий человек в светло-сером костюме, который представился как сотрудник Министерства иностранных дел. Джекоб сразу же насторожился. «Мне подумалось, что они, возможно, пробуют на мне еще один из своих методов и что это просто один из их мальчиков и они меня ему представят. Они, естественно, считают — и это совершенно правильное предположение, — что, как только я решу, что разговариваю с представителем МИДа, я утрачу бдительность, по крайней мере расслаблюсь до такой степени, что, возможно, расскажу больше, чем раньше. Поэтому я с самого начала предположил, что он не из Министерства иностранных дел. Я сказал ему: «Меня зовут Джекоб, и я хочу немедленно связаться с американским посольством». Он повернулся к остальным присутствующим и, казалось, находился в замешательстве, как будто был напуган всем происходящим. Они ему объяснили, что я занимался шпионажем и был задержан. Затем он сказал: „Я свяжусь с вашим посольством”».
    Когда пять минут спустя представитель МИДа возвратился в кабинет — это было примерно в 17.30,— он сказал, что позвонил в посольство. Допрос прервался примерно на десять минут, а затем человек из МИДа спросил Джекоба по-английски, говорит ли он по-русски. Джекоб снова сказал, что он говорит по-английски. Затем сотрудник МИДа спросил: «А г-н Семлер (недавно прибывший в американское посольство сотрудник Министерства иностранных дел) говорит по-русски?»
    Джекоб предположил, что это представляет для русских оперативный интерес, и насторожился. «Я подумал: вот оно в чем дело, начинается. Они намерены выжать из меня кое-какие сведения о сотрудниках посольства. Поэтому я просто ответил: «Я не знаю». Прошло еще десять минут без дальнейших вопросов, а затем Джекобу предложили сигарету и стакан воды. Джекоб отказался и попросил сотрудника министерства назвать ему фамилию человека, с которым тот говорил в американском посольстве. Сотрудник ответил: «Я говорил с какими-то девушками-телефонистками и с оператором коммутатора». Джекоб подумал: «Этот парень не звонил в посольство». Он взял инициативу в свои руки и спросил по-английски: «Когда вы позвонили в посольство? Назовите точное время, потому что, если никто из посольства не прибудет сюда в течение пятнадцати минут после указанного вами времени, я намерен предположить, что вы не звонили в посольство». Сотрудник Министерства иностранных дел смутился и оглянулся на остальных. Потом он вышел из кабинета и отсутствовал две-три минуты. Возвратившись, он сказал: «Я говорил с г-ном Дэвисом, первым секретарем. Они приедут сюда за вами».
    У допрашивающего Джекоб вызвал раздражение, не оправдав его надежд. Окинув американца недобрым взглядом, он сказал: «Вы очень плохо вели себя. Это будет вашей последней возможностью поговорить с хорошими русскими. Лично я надеюсь, что вам больше никогда в жизни не представится подобного случая. Лучше бы вам воспользоваться этой возможностью. Я ведь знаю, что вы говорите по-русски». Джекоб ничего не ответил. Не прошло и пятнадцати минут, как зазвонил телефон. Трубку поднял допрашивающий. «Они едут», — объявил он. Первый секретарь Ричард Дэвис и сотрудник консульства прибыли, чтобы вызволить Джекоба. Дэвис отказался выслушать обвинения против Джекоба. Твердо и не скрывая раздражения, Дэвис заявил протест представителю Министерства иностранных дел в связи с нарушением дипломатической неприкосновенности Джекоба. Джекоб заметил, что допрашивающий смотрел на него «с выражением глубокого презрения. Так все кончилось, и мы уехали»{168}.
    Джекоб не опознал человека, руководившего операцией по его захвату, генерал-лейтенанта Олега Грибанова, возглавлявшего Второе главное управление КГБ, который отвечал за внутреннюю безопасность и контрразведку. Грибанов — энергичный, очень подвижный человек — имел репутацию любителя выпить, хитрого интригана и славился нецензурной бранью в адрес подчиненных. К моменту ареста Пеньковского он уже имел почти двадцатилетний стаж работы. Именно Грибанов подловил в свое время французского посла Мориса Дежана, проведя классическую операцию, которая началась в 1955 году. Для этой операции Грибанов сменил фамилию, став Горбуновым, и заполучил жену «для служебного пользования», которая была майором КГБ и работала в Париже. Они вместе развлекали Дежанов и организовали соблазнение посла Лорой, профессионалкой из КГБ. Ее муж, офицер КГБ, застал их с Дежаном при компрометирующих обстоятельствах и угрожал возбудить против посла публичный судебный процесс. В этот момент Грибанов вмешался в качестве друга и пообещал замять дело, прибрав таким образом французского посла к рукам. Грибанов лично руководил обыском и арестом Пеньковского[13]. Он координировал расследование этого дела с генерал-лейтенантом Николаем Чистяковым, начальником следственного отдела КГБ.
    На следующее утро в субботу, 3 ноября, после заседания исполнительного комитета в Белом доме директор ЦРУ Джон Макоун неофициально встретился с Кеннеди и Раском и рассказал им о событиях, развернувшихся в Москве. Макоун объяснил им действие системы «раннего предупреждения», предусмотренной «на случай неожиданного возникновения опасной ситуации». Макоун сказал президенту, что, «когда один из младших сотрудников посольства опорожнял тайник, его задержали и в течение трех часов допрашивали; допрос происходил в вежливой форме и против него не выдвигалось обвинений и не применялось физического насилия; затем он был освобожден». После ареста Джекоба сотрудниками КГБ ЦРУ пришло к заключе-нию, что «Герой», по всей вероятности, был разоблачен и в попытке спасти себя выдал предварительно согласованную процедуру передачи информации. Макоун сказал президенту, что Пеньковский выдал КГБ местонахождение тайника и способ установления контакта, однако по-прежнему неизвестно, сообщил ли он КГБ все подробности о системе «раннего предупреждения».
    Реймонд Гартхофф, аналитик ЦРУ и Госдепартамента, который был автором исследования о кубинском ракетном кризисе, сказал, что 22 октября, в тот день, когда, как утверждает КГБ, они арестовали Пеньковского, «у него было время, чтобы передать по телефону сигнал, которым следовало воспользоваться только в случае крайней опасности — надвигающейся войны... Таким образом, когда он сам оказался на грани разоблачения, он, очевидно, решил сыграть роль Самсона и обрушить башню на головы всех остальных. Такая попытка оказалась бы тщетной. Однако 22/23 октября были не совсем обычными днями. К счастью, те, кто руководил работой Пеньковского в западной разведке, на оперативном уровне решили не поверить последнему сигналу Пеньковского и обойти его молчанием. Даже высшие круги ЦРУ не были проинформированы о дерзком прощании Пеньковского». Пеньковский не звонил 22 октября. Гартхофф перепутал даты. Он позвонил 2 ноября, и этот звонок был сделан явно под контролем КГБ, чтобы попытаться выследить, кто будет опорожнять тайник. Как только задержали Джекоба, стало ясно, что Пеньковский арестован и что телефонный звонок является провокацией. ЦРУ именно так и расценило это, и Макоун сообщил об этом Кеннеди.
    В примечании Гартхофф говорит: «Источником этой информации является один из сотрудников секретной службы ЦРУ, непосредственно руководивший оперативной деятельностью Пеньковского; я хорошо знал его как человека надежного. Он рассказывал мне об этом строго конфиденциально вскоре после случившегося. Как это часто бывает в подобных случаях, а также учитывая все еще не снятую печать секретности и сильно сократившееся число источников информации четверть века спустя, я не смог ни подтвердить эти сведения, ни опровергнуть их. Я верю, что это правда»{169}. Гартхофф ошибался по всем пунктам, начиная с даты (2 ноября, после кульминационного момента кризиса, а не 22 октября) и кончая его уверенностью в том, что Макоун не расскажет об этом президенту.
    В воскресенье Джекоб был публично обвинен в шпионаже и выдворен из Советского Союза. Макоун писал в памятной записке для отчета: «Ситуация, о которой подозревало ЦРУ, на самом деле возникла, и мы можем лишь сделать вывод, что „Герой”, по всей вероятности, полностью разоблачен и что данный источник в дальнейшем не будет представлять никакой ценности. И теперь мы должны также самым тщательным образом пересмотреть последние сообщения (что мы и делали в течение последних нескольких месяцев), чтобы убедиться, что информация не «подкинута» нам, чтобы обмануть нас или ввести в заблуждение»{170}.
    4 ноября в квартире Джервеза Кауэлла, нового представителя МИ-6 в посольстве, зазвонил телефон. «Говорит ваш друг, — сказал по-русски мужской голос, — я должен с вами увидеться. Встретимся в цирке». Кауэлл ничего не ответил. Он знал, что Джекоб задержан и что Пеньковский, вероятнее всего, арестован. Кауэлл сообщил об этом звонке МИ-6 в Лондон, откуда информация была передана в ЦРУ. Это было еще одним подтверждением прокола Пеньковского, поскольку в плане операции никакой встречи в цирке не предполагалось. Видимо, в КГБ закидывали удочку наугад, надеясь выловить контакты Пеньковского в британском посольстве.
    Джекоб был выдворен из Советского Союза как «персона нон грата». Он покинул Москву 6 ноября 1962 года. На архивных фотографиях он опознал человека, который вскрыл спичечный коробок, извлеченный из тайника, как Владимира Михайловича Комарова, известного под именем Владимира Ковшука, сотрудника Второго главного управления КГБ. Ковшук активно работал против американцев в Советском Союзе с 1950 года, кроме периода с марта 1957-го по январь 1958 года, когда он был первым секретарем советского посольства в Вашингтоне. Его «крышей» в Москве был американский отдел в Министерстве иностранных дел.
    В Будапеште 2 ноября 1962 года Гревил Винн устраивал коктейль для венгерских официальных лиц, посетивших его передвижную выставку британских промышленных товаров в парке Варошлигет. Винн был полон решимости поездить в течение осени со своим изготовленным по особому заказу автофургоном по Восточной Европе, чтобы убедить советских чиновников в Москве в своей надежности и вновь получить приглашение в Москву на 1963 год. Винн уже проезжал через Будапешт в начале октября и принял меры, чтобы возвратиться в Венгрию, показавшись сперва на Британской торговой ярмарке в Бухаресте 16—25 октября. После Бухареста Винн отправился в Вену, где провел три дня со своей женой, а потом 29 октября возвратился в Будапешт.
    Автофургон Винна прибыл в Венгрию без него, так как он с женой остался на уик-энд в Вене. Из Вены он позвонил в Лондон, чтобы узнать, безопасно ли возвращаться в Будапешт, поскольку от Пеньковского с начала сентября не было ни слова. Винн утверждал, что в Лондоне никто не ответил на его звонок по номеру, который был дан ему МИ-6{171}. Сотрудники, знакомые с этим делом, говорят, что Винн действительно говорил с кем-то и ему посоветовали не возвращаться за «железный занавес»{172}. Причина его возвращения в Будапешт, как впоследствии утверждал Винн, заключалась в том, что он ожидал приезда туда Пеньковского и встречи с ним, назначенной на заправочной станции за городом. Винн говорил, что он планировал спрятать Пеньковского в тайнике, устроенном под передними сиденьями машины, а затем пересечь границу и увезти его в Австрию{173}. Тайник, по словам Винна, размещался под фальшивым стендом для батареек. Ни один из оперативных работников ЦРУ или МИ-6, включая бывшего заместителя директора по вопросам планирования Ричарда Хелмса, не подтвердил наличия в фургоне подобного тайника. Все они утверждали, что никогда таковой не планировался и что в архивных документах ничего не говорится об использовании автофургона для тайного вывоза Пеньковского и нигде не упоминается о плане встречи Пеньковского с Винном в Будапеште{174}. С Пеньковским не было никаких контактов с 6 сентября.
    ЦРУ и МИ-6 действительно разработали несколько возможных вариантов вывоза Пеньковского из Советского Союза. Они обсуждали вопросы о подготовке для него документов на имя гражданина Польши или Венгрии, о бегстве его под видом матроса торгового флота или о вывозе его в деревянном грузовом контейнере дипломатическим рейсом, однако ни один из этих планов не был реализован. Почему Винну вздумалось планировать встречу с Пеньковским, когда Пеньковскому так часто отказывали в поездках за границу, остается загадкой. Однако Винн утверждал, что он поехал в Будапешт в надежде встретиться с Пеньковским{175}.
    Когда Винн спускался по ступеням выставочного павильона вместе со своим переводчиком Амбрусом, уже темнело, и в парке Варошлигет стояла вечерняя тишина. «Внезапно я остро почувствовал опасность. Ладони стали влажными. И я знал, почему. Потому что венгерские гости, которых я развлекал в течение последних двух часов, внезапно, как по команде, исчезли с вечеринки», — напишет впоследствии Винн в своих мемуарах{176}. Спустившись по лестнице, Винн обернулся, чтобы сказать что-то Амбрусу, но тот исчез.
    «Я увидел его на противоположной стороне подъездной дорожки. Между ним и мною, как по волшебству, появились четверо мужчин. Все они были низкорослы и полноваты, и у всех мягкие фетровые шляпы были надвинуты под одинаковым углом. Один из них тихо произнес: «Господин Винн?» Я ответил: «Да, это я», а затем, почувствовав опасность, позвал Амбру-са. Тот откликнулся: «Все в порядке. Они хорошо говорят по-английски» и ушел. Если бы я побежал, они пристрелили бы меня на месте. Рядом с нами остановился автомобиль. Это был «Москвич» советского производства. У ворот стояла еще одна машина. Я получил подножку, и мне скрутили руки. Задняя дверца ближайшей машины была открыта, меня затолкали внутрь. Упав головой вперед, я ухватился за ручку противоположной дверцы и, открыв ее, крикнул своему шоферу Чарльзу. Он стоял около автофургонов. Меня учили, что, если такое случится, я должен любой ценой дать кому-нибудь знать об этом. Я закричал во весь голос и за секунду до того, как дверцу захлопнули, увидел, что Чарльз оглянулся, помахал рукой и побежал в направлении машины. Потом меня ударили тяжелым ботинком по почкам и чем-то металлическим — в висок»{177}.
    Винна поместили в венгерскую тюрьму, а оттуда передали сотрудникам КГБ, которые перевезли его самолетом в Москву 4 ноября 1962 года и поместили в тюрьму на Лубянке. Западная пресса сообщила об аресте Винна 6 ноября 1962 года.
    После ареста Винна у ЦРУ и МИ-6 не осталось сомнений в том, что Пеньковский разоблачен и, вероятнее всего, содержится под арестом и подвергается допросам, однако подробности того, что именно случилось с ним, оставались загадкой до 11 декабря 1962 года, когда советская печать объявила о его аресте и опубликовала советскую версию шпионской деятельности Пеньковского. В попытке спасти Пеньковского и Винна ЦРУ предложило план их обмена на Гордона Лонсдейла (Конон Молодый), советского нелегала, который был арестован 7 января 1961 года и содержался в британской тюрьме, отбывая приговор (25-летнее заключение). Англичане надеялись отдельно договориться с русскими об обмене Винна на Лонсдейла.
    Выступая под видом канадского бизнесмена, Лонсдейл был нелегалом, который работал с двумя другими нелегалами, Питером и Еленой Крогер — американцами, которые были советскими шпионами, их звали Морис и Л орна Кох, а также Гарри Хьютоном, бывшим британским моряком, и его приятельницей мисс Этелью Ги. Хьютон и Ги работали в одном из учреждений британских ВМС, которое занималось разработкой подводного оружия, где они доставали секретные планы и диаграммы самой современной радарной и подводной техники для Лонсдейла. Они были осуждены и приговорены к заключению за шпионаж{178}.
    Переговоры должны были проводиться через Владимира Семичастного, председателя КГБ, и генерала Ивана Серова, главу ГРУ, однако англичане были не готовы изменить свою традиционную политику, заключавшуюся в отрицании участия в разведывательных операциях. Сэр Дик Уайт одобрил ответ МИ-6, отвергающий предложение ЦРУ.
    Англичане не могли ждать от советских властей выдачи Западу советского гражданина, уличенного в шпионаже против своей страны, тем более что он признался в своем предательстве. Предложить подобное советской разведслужбе и правительству означало бы заранее обречь на провал любое предложение об обмене. Существует общее правило: прежде чем рассматриваются кандидатуры шпионов для обмена, их должны осудить и вынести приговор.
    Британское Министерство иностранных дел отрицало в Палате общин какую-либо причастность Винна к разведоперациям. Американское предложение, содержащее также угрозу предать гласности кое-какую деликатную информацию, имеющуюся в распоряжении англо-американских разведслужб, опровергло бы утверждение британского министерства. Даже если в центре внимания при проведении такой кампании гласности будут находиться материалы, касающиеся Пеньковского, неизбежно станет известной и роль Винна, потому что связь между этими двумя людьми, как утверждали англичане, была известна слишком многим.
    Вопрос об обмене Гревила Винна на Гордона Лонсдейла потребовал бы длительных переговоров, которые нельзя было начать до тех пор, пока Винну не будет предъявлено обвинение и вынесен приговор. Переговоры об обмене пришлось бы вести по той же схеме, что и переговоры об обмене пилота самолета У-2 Гари Пауэрса на советского шпиона Рудольфа Абеля, состоявшемся 10 февраля 1962 года. Англичане твердили, что непродуманный подход к обмену оказался бы губительным. По их мнению, переговоры должны проводиться таким образом, чтобы обеим сторонам можно было отрицать свою сопричастность. Русские не признали, что Лонсдейл шпион, а британцы продолжали бы отрицать, что Винн шпион. Таким образом, обе стороны могли бы участвовать в переговорах на равных условиях, и с течением времени можно было бы добиться освобождения Винна.
    С точки зрения англичан, план никуда не годился. В МИ-6 долго разрабатывались операции, которые могли бы помочь «нашим двум друзьям», однако на практике так ничего и не пришлось осуществить{179}.
    В пятницу, 16 ноября 1962 года, в 17.15 Джон Макоун встретился с глазу на глаз с Джоном Кеннеди в Белом доме, чтобы обсудить вопросы, касающиеся разведки. За виски с содовой, пока президент покуривал гаванскую сигару, глава ЦРУ сообщил ему об аресте Гревила Винна и о мерах, принятых ЦРУ для анализа и оценки материалов Пеньковского в целях установления их подлинности. Ни один из материалов, переданных Пеньковским, по-видимому, не был умышленно «подсунут» им в целях дезинформации, сказал Макоун.
    Деятельность Пеньковского завершилась. Его карьере солдата свободы, присягнувшего на верность Западу, пришел конец. Он был предателем, уличенным в измене Родине. Едва ли можно было ожидать, что к нему проявят снисхождение. В его биографии приводится высказывание сэра Мориса Олдфилда, который якобы сказал, что за такого, как Пеньковский, оставалось лишь благодарить небо. Те сведения, которые он передавал, казались чудом. Именно поэтому ему так долго не доверяли по обе стороны Атлантики. Казалось немыслимым, чтобы он мог так рисковать, не только фотографируя сверхсекретные документы, но в некоторых случаях передавая нам и их оригиналы{180}.
    В целом продолжительность личных встреч с Пеньковским во время трех его командировок в Лондон и Париж составила около 140 часов, и отчеты о них уложились примерно в 1200 страниц расшифрованных записей. Он передал в общей сложности 111 роликов отснятой пленки. Как ни поразительно, снимки на 99 процентов были разборчивыми. Пленки наряду с другими переданными им материалами в письменной и устной форме составили, по оценкам, не менее 10 000 страниц отчетов разведки. В резюме работы Пеньковского ЦРУ отмечало: «Он чрезвычайно ответственно относился к тому, что от него требовали, и умудрялся собрать значительный объем информации, которая иногда выходила за пределы того, что ему было положено знать. Его позитивные разведданные неизменно заслуживали высокой оценки, вплоть до последнего материала (и включая его), полученного 27 августа 1962 года. Результаты его контрразведывательной деятельности, хотя они никогда и не оценивались в целом, также высоко котировались. В августе 1963 года операция Пеньковского характеризовалась как самая результативная секретная операция из когда-либо проводившихся ЦРУ или МИ-6 против советской стороны»{181}. Тридцать лет спустя эта оценка все еще не утратила своей силы.

Глава шестнадцатая. СУД

    «Встать. Суд идет». Генерал-лейтенант юстиции В. В. Борисоглебский, председательствовавший на суде над Олегом Владимировичем Пеньковским и Мейнардом Гревилом Винном, вошел в зал судебных заседаний Военной коллегии Верховного суда СССР на улице Воровского и занял свое место. В зале присутствовало около трех сотен тщательно отобранных советских граждан и ограниченное число дипломатов и журналистов. Судебный процесс открылся 3 мая 1963 года в 10 утра.
    Шесть месяцев прошло с тех пор, как сотрудники КГБ похитили Винна в Венгрии и самолетом доставили его в Москву. Никакого официального сообщения об аресте Пеньковского, происшедшем 22 октября, не появлялось до 12 декабря, когда «Правда» опубликовала заметку о том, что Винн признался и что оба они предстанут перед судом. Советские власти разрешили жене Винна увидеться с ним на Рождество. Англичане сочли это исключительной привилегией.
    Тот же судья председательствовал на судебном процессе над Гари Пауэрсом в 1960 году. Пауэрса судили в Колонном зале Дома союзов, и аудитория тогда насчитывала 2000 человек, в числе которых были специально приглашенные советские и зарубежные гости. Нынешнему процессу тоже было предназначено стать показательным, хотя и в меньших масштабах. Сейчас приходилось прилагать немалые усилия, чтобы подсудимые не вышли из-под контроля и следовали сценарию, который их заставили отрепетировать{182}.
    Потребовался час с четвертью, чтобы полностью зачитать текст обвинительного акта, в котором Олег Владимирович Пеньковский обвинялся в измене, а Мейнард Гревил Винн в пособничестве и подстрекательстве{183}. В обвинительном акте говорилось, что «в результате морального разложения» Пеньковский решил стать агентом «империалистических разведывательных служб». В нем говорилось, что Пеньковский встретился с четырьмя британскими и американскими офицерами разведки в гостинице «Маунт Роял» в Лондоне 20 апреля 1961 года. Были названы имена английских разведчиков Грилла (Гарольд Шерголд) и Мейла (Майкл Стоукс) и американцев Ослафа (Бьюлик) и Александра (Джордж Кайзвальтер). Имена эти произносились на суде приблизительно так, как ему показалось, они были названы. Бьюлик был уверен, что Пеньковский пытался таким образом обезопасить группу, хотя, по правде говоря, ему никогда и не называли настоящих полных имен членов англо-американской группы. В акте говорилось, что он встречался с сотрудниками разведслужб трижды. На самом же деле за период с 20 апреля по 6 мая 1961 года у него состоялось с ними семнадцать встреч, которые продолжались в общей сложности 52 часа 7 минут. Как ни парадоксально, несмотря на интенсивную слежку за Пеньковским, КГБ так и остался в неведении относительно истинных масштабов его измены и для аргументации дела в основном полагался на показания Пеньковского.
Судебный процесс по делу Пеньковского