Скачать fb2
Дикая Лиза (Муж выходного дня)

Дикая Лиза (Муж выходного дня)

Аннотация

    Лиза очнулась и не поняла, где она. Кругом запутанный дымом лес и обгоревшие обломки самолета… Похоже, она чудом осталась в живых после авиакатастрофы! Но куда она летела и зачем? Вспоминать было некогда: Лиза услышала детский плач. Коляска зацепилась за дерево на краю обрыва. Это же ее сын! Рискуя жизнью, Лиза спасла мальчика. Вещи, обнаруженные среди багажа упавшего самолета, помогли ей обустроить лагерь, да и опыт бойца спецназа, где она когда-то служила, чего-то стоил. Но как выбраться из глухой тайги?.. Директор крупного военного завода Морозов ждал бывшую жену с маленьким ребенком. После сообщения о гибели самолета надежда оставалась только на спасателей. И она оправдалась: в тайге была обнаружена женщина с маленьким ребенком. Когда Лизу доставили в город, Морозов убедился: она спасла его сына, которого считает своим. Мужчина принял решение взять ее к себе в дом, конечно, только ради ребенка. Он продолжал упорно верить в этот самообман…


Ирина Мельникова Дикая Лиза

    OCR: Angelbooks, SpellCheck: Larisa_F
    М.: Эксмо, 2007
    ISBN 978-5-699-17847-6
    Серия: «Вера, надежда, любовь»
    Ранее роман «Дикая Лиза» выходил под названием «Муж выходного дня»

Аннотация

    Лиза очнулась и не поняла, где она. Кругом запутанный дымом лес и обгоревшие обломки самолета… Похоже, она чудом осталась в живых после авиакатастрофы! Но куда она летела и зачем? Вспоминать было некогда: Лиза услышала детский плач. Коляска зацепилась за дерево на краю обрыва. Это же ее сын! Рискуя жизнью, Лиза спасла мальчика. Вещи, обнаруженные среди багажа упавшего самолета, помогли ей обустроить лагерь, да и опыт бойца спецназа, где она когда-то служила, чего-то стоил. Но как выбраться из глухой тайги?.. Директор крупного военного завода Морозов ждал бывшую жену с маленьким ребенком. После сообщения о гибели самолета надежда оставалась только на спасателей. И она оправдалась: в тайге была обнаружена женщина с маленьким ребенком. Когда Лизу доставили в город, Морозов убедился: она спасла его сына, которого считает своим. Мужчина принял решение взять ее к себе в дом, конечно, только ради ребенка. Он продолжал упорно верить в этот самообман…
Что должен уметь разведчик:

    — совершать прыжки с парашютом, десантироваться по канату с зависшего вертолета, управлять дельтапланам, парапланом, катамараном, моторной лодкой;
    — в совершенстве знать военную топографию, уметь ориентироваться на любой местности по компасу и карте, по местным предметам, быстро и правильно засекать нужные объекты, указывать координаты разведанного объекта по радио;
    — определять принадлежность личного состава противника по форме одежды и знакам различия, а техники — по опознавательным знакам и внешнему виду, по звукам определять местонахождение, численность и характер действий противника;
    — знать тактику действий подразделений вероятного противника, уметь пользоваться его оружием и техникой;
    — отлично владеть техникой маскировки и способами бесшумного передвижения по любой местности;
    — владеть всеми способами ведения разведки: наблюдением, подслушиванием, засадами, налетами, разведкой боем;
    — скрытно и бесшумно преодолевать инженерные заграждения полевого и городского типа, вброд или на подручных средствах преодолевать водные преграды, хорошо плавать;
    — совершать длительные марш-броски…, метко стрелять, далеко и точно метать гранату и нож, искусно действовать прикладом и ножом, в совершенстве владеть приемами рукопашного боя;
    — владеть «военной альпинистикой»;
    — владеть умениями и навыками обеспечения жизнедеятельности и выживания в экстремальных условиях…


    Судя по справочникам Анатолия Тараса, все это должен знать и уметь РАЗВЕДЧИК, крепкий, сильный, специально подготовленный мужчина, который не имеет права терять над собой контроль даже в самой запредельной ситуации. А если в такой ситуации оказалась женщина? Что в таком случае советуют справочники?

Пролог


    Сигнал исчез с экрана диспетчерского локатора через десять минут после взлета самолета. Диспетчер, опытный, с многолетним, безаварийным стажем работы, не поверил своим глазам. Всего лишь пару минут назад командир корабля сообщил, что самолет набрал нужную высоту, и что дела на борту обстоят нормально. Сообщил вполне буднично, без волнения. Словом, так, как всегда об этом сообщает любой командир любого воздушного судна, занявшего свой эшелон и следующего по курсу без помех. Но сигнал исчез, и не появился ни через десять секунд, ни через четверть часа теперь уже на экранах диспетчерских локаторов Новокузнецкого аэропорта, над которым должен был проследовать злополучный самолет. Тогда о происшествии сообщили вверх по всем инстанциям.
    Естественно, одновременно с пропажей сигнала исчезла связь с экипажем, и в этом диспетчер усмотрел злые козни судьбы, потому что, собираясь вчерашним утром на работу, взглянул на календарь и поспешил похвастаться жене, что завтра исполнится десять лет его службы в аэропорту и наверняка его будут поздравлять, тем более что он этого заслужил безупречной работой…
    И знал ведь, идиот, что дурная примета хвалить самого себя, но нет, не сдержался. И вот получил по рогам по полной программе. Последний рейс смены и столь неприятный сюрприз — ЧП, да еще какое! Транспортный Ил-76, как всегда, загруженный военными под завязку техникой и тремя джипами для командования военного округа. К тому же, девять членов экипажа да шестнадцать пассажиров… Выходит, двадцать пять человек, из них двое детей, грохнулись где-то в тайге? Диспетчер уже не верил, что все обойдется. Если сигнал исчез, то, как не моли Бога, беды не миновать.
    Это старая истина, равно, как и то, что без разбора полетов теперь тоже не обойтись, хотя он не чувствовал за собой никакой вины. Все его действия, как диспетчера, были грамотны, точны и профессионально выверены, но все же беспокойство не отпускало его. Как всегда будут искать козла отпущения, а кто им, в конце концов, окажется? Конечно же, диспетчер — безответная рабочая лошадка.
    Так думал Леонид Огурцов — руководитель диспетчерской группы, в чью смену произошла эта трагедия. Через два часа, когда самолет не приземлился в аэропорту назначения, ни у кого уже не было сомнения, что он потерпел катастрофу. А еще через час в воздух поднялись вертолеты военных и МЧС. Под ними лежала бесконечная, подернутая сизой дымкой тайга. Осень щедро прошлась своей кистью по распадкам и еланям, выкрасив их в невозможно яркие тона: полыхали багрянцем осинники, плавились золотом березняки и тополиные рощицы по берегам рек и на островах.
    Но людям было не до таежных красот. Наоборот, обилие красок мешало сосредоточиться и обнаружить место падения самолета: сломанные верхушки деревьев, дым от пожаров, там, где упали обломки…
    Стрекоча, как гигантские сороки, вертолеты гребенкой прошлись тем самым курсом, которым следовал исчезнувший самолет. Вертолетчики были не менее суеверны, и пока не обнаружили явного места катастрофы, предпочитали называть самолет исчезнувшим.
    Несколько дней подряд в горах шли дожди. В тайге все набухло влагой, поэтому больших пожаров могло и не быть. Особенно, если «Ил» упал в озеро или врезался в скалистые отроги Кузнецкого Алатау.
    Спасатели, которые тем же курсом двигались по тайге на вездеходах, успели опросить местных жителей и охотников, не заметил ли кто что-нибудь необычное в небе в обозначенные часы, не слышал ли грохота взрывов и другие странные звуки, но пока ни одного толкового свидетеля обнаружить не удалось. Вернее, не узнали ничего стоящего внимания. В этих богом забытых таежных деревеньках видели все, что угодно, от летающих тарелок до маленьких зеленых существ с рожками, хвостом и копытцами, но ничего похожего на терпящий аварию самолет никто не заметил. Правда, самолет пропал в пять часов утра, но даже самые добросовестные хозяйки, вставшие подоить коров ни свет, ни заря, тоже ничего толком не слышали, кроме мычания скотины да звона молочных струй о дно подойников.
    В общем, был самолет, и не стало самолета. Словно птица крылом смахнула, словно маг какой вскинул свою палочку, и превратил гигантское тело воздушного лайнера и все, что в нем находилось, многие тонны керосина, груза, и почти три десятка человек, в пыль, в молекулы, в ничто…
    Еще через час о пропаже самолета доложили Президенту и Председателю Совета Безопасности, а также министрам обороны и ЧС, чуть позже без всяких подробностей сообщили в новостях Центрального телевидения. Еще через час в следующем блоке новостей показали карту района предполагаемого падения самолета. Правда, телевизионщики пока не знали одного, того, что район хотя и был определен, но упавшего самолета в нем не оказалось…

Глава 1


    Все вокруг, казалось, провоняло гарью и керосином. Тело, начиная от головы до пяток, нестерпимо болело. Женщина открыла глаза и поначалу не поняла, где находится. Она лежала в крайне неудобной позе, почти вверх ногами, уткнувшись лицом во что-то жесткое, которое при более тщательном рассмотрении оказалось клетчатой сумкой, в которой челноки перевозят свои товары. Причем, сумка эта была не одна, и женщина попросту оказалось заваленной ими с головой.
    Она попыталась выбраться из этого завала, но сначала нужно было освободить ногу, застрявшую между сумками и рваным обломком металла, похоже, автомобильной дверцей, но безжалостно кем-то исковерканной и нависшей дамокловым мечом над ее головой.
    Но, несмотря на изматывавшую ее боль, она все же смогла увернуться от удара, когда потянула ногу вниз, и следом за этим движением, дверца рухнула на сумки, распоров, как лезвием, одну из них.
    После этого, женщина окончательно пришла в себя. Правда, голова продолжала гудеть, как колокол, но она уже стала различать отдельные звуки. Перед этим они сливались в один, тревожный гул. А сейчас они распались на завывание ветра, шум деревьев и… тоненький плач, которые скорее смахивал на скулеж брошенного лохматой мамкой щенка.
    Женщина насторожилось, и тотчас почувствовала, как набухла ее грудь от прилившего вдруг молока. Плакал ребенок, и она отреагировала на его плач гораздо быстрее, чем поняла, что на самом деле означают эти звуки. Горячая струйка скользнула по животу, грудь заломило. Не обращая внимания на боль, она быстрее заработала руками, освобождаясь от клетчатого плена. И первое, что она увидела, выбравшись наружу, было куском голубого, покрытого редкими перьями облаков неба, заключенного в раму из искореженного металла, чьи острые углы и завернутые стружкой края обшивки, однозначно подтверждали, что их сотворила сила взрыва.
    Она передвигалась на коленях, потому что слабость не позволяла ей подняться во весь рост. Голова кружилась, тошнота подступала к горлу, но женщина продолжала ползти по направлению к источнику взволновавшего ее звука. Наконец она оказалась на краю того, что несколько часов назад было хвостом самолета. Совсем небольшой фрагмент его завис между двух гигантских кедров и зубчатой вершиной скалы. Кусок металла, все, что осталось от огромного воздушного лайнера, каким-то чудом удерживался на краю пропасти, а чуть дальше, зацепившись за ветку, висела верхняя часть детской прогулочной коляски, и в ней заливался криком ребенок.
    Женщина все-таки поднялась на ноги. До ребенка было не больше двух метров. Но между ними лежала настоящая пропасть, а ей не на что было опереться, чтобы дотянуться до него. Она посмотрела вниз, где топорщился вершинами молодой ельник. Сквозь него проглядывали огромные глыбы базальта. До земли метров десять, но прыгать вниз однозначно опасно, можно не только переломать ноги, но и свернуть себе шею.
    Она опять смерила взглядом расстояние до ребенка, потом протянула к нему руки и едва не закричала от ужаса. Теплая фланелевая рубаха в крупную зеленую клетку была изодрана в клочья. Рукава отсутствовали вовсе, а сами руки представляли собой сплошной синяк, который пересекали несколько глубоких царапин и ссадин с уже подсохшей кровью.
    Женщина в ужасе поднесла их к лицу, отказываясь верить собственным глазам. Затем ее взгляд скользнул ниже. Оказалось, что ее джинсы в столь же плачевном состоянии, что и рубаха. А ноги мало чем отличались от рук, потому что огромные кровоподтеки и ссадины украсили их не менее щедро. Тогда она задрала рубаху, и обнаружила, тот же самый набор на бедрах и на ребрах. Вероятно, это было следствием удара самолета о скалу, вернее, его хвостовой части, которая угрожающе подрагивала и поскрипывала при каждом ее неосторожном движении.
    Ребенок продолжал заливаться плачем, а она ничего не могла поделать. Голова болела все сильнее, мысли путались, и ни одной стоящей не задерживалось в ней надолго, как бы она того не хотела.
    Грудь ломило от переполнившего ее молока. Железы отвердели, и каждое движение рукой отдавалось в них глухой тягучей болью. Ребенок на мгновение замолчал, словно переводил дух какое-то время, но через минуту принялся голосить с еще большей силой, а ее грудь откликнулась новым молочным приливом. Не спасал даже бюстгальтер, который намок и тер ей под мышками. К тому же молоко насквозь пропитало рубашку на груди, отчего она стала колом, позволяя прохладному ветерку беспрепятственно гулять по всему ее телу.
    Женщина огляделась по сторонам. Что же делать? Она хорошо понимала, что не сможет находиться здесь бесконечно и наблюдать, как ребенок заходится плачем. При этом она никак не могла вспомнить, почему оказалась в самолете. Ведь только вчера ее везли в роддом, но, отсутствие живота и обилие молока в груди подтверждали: она успела таки родить. Да и ребенок, судя по крикам, был уже большеньким. Ее ребенок? Но почему она совсем не помнит, как рожала его, и почему оказалась в самолете?
    Женщина прижала пальцы к вискам. Что-то не складывалось в ее голове. Поначалу она даже не могла вспомнить, как ее зовут. И очень обрадовалась, когда в памяти всплыл голос мужа. «Лиза! Лизок!» — прозвучала в ее ушах настолько отчетливо, что она вздрогнула. Неужто он где-то поблизости?
    Но тут же отбросила подобные мысли, срок его командировки на Кавказ истекал зимой, а сейчас на дворе осень, она же должна была родить… Когда же все-таки она должна была родить?
    Виски заломило от напряжения, а ребенок уже не плакал, а поскуливал, видно, совсем обессилел от голода. И тогда она приступила к решительным действиям. Первым делом она скинула на землю сумки с челночным тряпьем. Правда, они упали вразброс, и все же она надеялась, что не переломает ноги, если придется упасть вниз. Затем она подползла к краю спасшего ей жизнь обломка самолета. Он резко накренился вниз, и тогда, не долго думая, женщина прыгнула. Без толчка, не сгруппировавшись на случай падения. Но видно Бог хранил ее и в этот раз. Ей удалось зацепиться за ветку рядом с коляской. Ветка оказалась не слишком надежной и выгнулась под ее тяжестью. Но руки у женщины были сильными, а сама она молодой и ловкой, поэтому мгновенно перебралась на нижние, более толстые ветки. Несмотря на боль во всем теле, двигалась она свободно, отметив про себя, что отделалась только ушибами, и это само по себе было добрым знаком.
    Ей не составило особого труда дотянуться до коляски. Ребенок оказался большеньким, месяцев десяти или чуть меньше. Он таращился на нее круглыми глазенками и пытался подняться. Спасло его то, что он был закрыт пологом, иначе давно бы вывалился из коляски. Лиза осторожно подхватила его одной рукой, ребенок загулил и улыбнулся. Она прижала его к груди и принялась осторожно спускаться вниз, то и дело, задирая голову вверх, чтобы увидеть, что происходит с рваным обломком металла, зависшим над ее головой.


    Она только-только успела добраться до земли и тотчас бросилась бежать к скалам, чтобы уйти, как можно дальше от опасного места. Ребенок на ее руках притих. Она прижимала его к груди и молила судьбу, чтобы позволила им укрыться под скальным козырьком, прежде чем обломок самолета рухнет на землю.
    Но страшный грохот раздался быстрее, чем она предполагала. Лиза рванулась к огромной глыбе, и уже, не помня себя, закатилась за нее. И пришла в чувство от громкого крика ребенка. Она держала малыша мертвой хваткой и, видно, сделала ему больно, потому что он извивался в ее руках и голосил во всю силу своих маленьких легких.
    — Тише, тише, — прошептала она и поцеловала ребенка в замурзанную щечку. Он тут же замолчал, а она, положив ладонь ему на головку, осторожно выглянула из-за камня.
    Обломок самолета, срезав, как бритвой, ветки гигантских деревьев и моховой покров на скалах, ушел в пропасть, где до сих пор валились камни, и страшное эхо билось о скальные стенки ущелья.
    Часть сумок исчезла, захваченная падающими вниз обломками, но три или четыре из тех, которые отлетели чуть дальше, остались. Лиза поднялась на ноги, но ребенок на ее руках вновь заплакал, и тогда она задрала рубашку и приложила его к правой груди. Он сосал долго и жадно, поглядывая на нее черными с густыми ресницами глазенками. Боли в этой груди отступили, но левую распирало от избытка молока, и горячая струйка бежала по ее животу, не переставая.
    Но ребенок мало, что был голоден. Его шерстяной костюмчик промок насквозь. Малыша надо было немедленно переодеть и закутать во что-то более теплое, прежде чем его прохватит ледяной ветер. Его порывы становились все сильнее и сильнее, и когда первые волнения, связанные со спасением улеглись, Лиза почувствовала, что продрогла до мозга костей. И не удивительно, ведь ее одежда превратилась в жалкие лохмотья.
    Наконец, малыш отвалился от ее груди. Глазки его подернуло поволокой, но мокрые штанишки мешали ему заснуть. И тогда Лиза осторожно положила его на мох. Ребенок обиженно захныкал, но это был не тот горький и безнадежный плач, от которого заходилось ее сердце, и поэтому она рискнула оставить его одного.
    Первая попавшаяся ей сумка была набита кожаными куртками, но на самом дне она обнаружила два спортивных костюма, один из них был поношенный, и пакет с трикотажными мужскими шапочками. Все это было, как нельзя, кстати, независимо от размеров. Во второй она обнаружила упаковки полотенец и клеенчатые занавесы для ванн. Тоже неплохо, подумала она, тотчас сообразив, что полотенца вполне можно приспособить вместо пеленок и подгузников. В третьей сумке были только большие мягкие игрушки, но она, повертев их в руках, прикинула, что если их распороть и выбросить набивку, то получиться вполне приличная одежонка для малыша.
    Она перетащила сумки к тому месту, где оставила ребенка. Десантный нож, который она постоянно носила пристегнутым к лодыжке, оказался на месте, и Лиза мгновенно, как опытный таксидермист расправилась с большой обезьяной, распоров ей живот. Она не стала выбрасывать поролон, которым была набита игрушка и решила позже подумать, как его тоже приспособить. И только тогда раздела малыша. Это был мальчик, и он радостно загулил, когда она сняла с него мокрые штанишки. К счастью, он совсем не пострадал. Лиза внимательно осмотрела его тельце и не обнаружила ни синяков, ни царапин. Он весело смеялся, болтал ножками и все пытался ухватить ее за нос, когда она слишком низко склонялась над ним. Лиза не ошиблась. Ему было месяцев десять. И он крепко стоял на ножках, но сам, видимо, еще не ходил.
    Лиза, как могла, обтерла его подолом своей рубахи, который оторвала именно для этих целей. Вода из лужицы, в которой она намочила тряпку, была очень холодной. И она, прежде чем воспользоваться тряпкой, подержала ее некоторое время на своем животе. Отчего еще больше продрогла, но не могла же она напугать малыша, тем более, простудить его.
    Справившись с этой процедурой, она обернула его попку мягким полотенцем, вложив дополнительно кусок поролона из внутренностей обезьянки. Теперь мальчику было сухо и тепло. Вдобавок Лиза натянула на него импровизированный комбинезончик из шкурки обезьянки. Он пришелся ему впору, и ребенок моментально закрыл глаза и засопел носом. Она поцеловала малыша в лоб, закутала его в самую маленькую из курток и осторожно положила на мох. И только после этого занялась собой.
    Она сняла лохмотья и натянула на себя новый спортивный костюм, а поверх его куртку от старого. Он, видимо, принадлежал мужчине, потому что в кармане она обнаружила начатую пачку сигарет. Костюмы были ей великоваты, но она мгновенно согрелась, а когда надела поверх них еще мужскую кожаную куртку, а на голову — шерстяную шапочку, подумала, что теперь ей сам черт не брат.
    Лиза склонилась над мальчиком. Малыш спал и был очень забавен в пушистой шубке игрушечного зверька. Лиза присела рядом. Наступило время все обдумать и решить, что делать дальше. Она закрыла глаза…
    …узкая каменистая дорога. Впереди ныряет с ухаба на ухаб бронетранспортер, и сзади тоже бронетранспортер, а между ними грузовик с брезентовым верхом. Олег за рулем, а рядом она. Страшная боль то и дело пронзает ее живот. «Дыши, дыши ртом, — просит Олег. Он не смотрит в ее сторону, потому что не может отвести взгляд от дороги, машину и так бросает из стороны в сторону. При каждом толчке она стискивает зубы, чтобы не закричать от очередного приступа боли. „Терпи, терпи, родная…“, — слышит она его слова… И все! Огненная вспышка пронзает небо, страшный удар, и она летит, летит в пропасть…
    Лиза вздрогнула и открыла глаза. Что такое? Что случилось? Почему она ничего не помнит, кроме этой поездки на грузовике? Явно же, что она родила? И этот ребенок? Несомненно, он похож на Олега. Да и чьим еще он может быть, если ее грудь так распирает от молока. Но почему она не помнит, как жила эти девять или десять месяцев, и как они назвали мальчика? Хотя, какие могут быть сомнения? Дима, Димок, так звали друга Олега, который погиб еще в первую чеченскую войну…
    Лиза потерла лоб. И ее пальцы коснулись узкого шрама. Откуда он взялся? Раньше его не было. Сердце ее тревожно забилось. С ней случилось что-то, чему она не знала объяснения. И эта катастрофа… Она понятия не имела, на каком самолете летела, и куда?
    Она подтянула к себе то, что осталось от ее одежды. Никаких документов, ни ее, ни ребенка, ни билетов, ни медицинских справок — ничего, что могло бы помочь восстановить в памяти события, которые привели ее в этот абсолютно дикий мир, где только лес да скалы, да еще бледно-голубое осеннее небо.
    Лиза поднялась на ноги и подошла к краю пропасти. На дне узкого и глубокого каньона бесновалась река. Лучи солнца почти не проникали сюда, и все ж она разглядела несколько кусков алюминиевой обшивки, застрявшей между валунов, а на противоположной стороне каньона среди камней она заметила несколько выжженных участков, видно, там тоже приземлилось несколько обломков. Но она пока не заметила ни одного трупа, или фрагментов тел, как это всегда бывает при катастрофе самолета. Если на борту самолета и были пассажиры, то все они, вероятно, упокоились на дне ущелья, равно, как и члены экипажа.
    Лиза зябко передернула плечами. По какой-то причине им с сыном повезло, но как она оказалась в хвостовой части? И почему ребенок был в коляске, а не у нее на руках? Голова снова заболела, и Лиза решила не мучить себя вопросами. Похоже, вокруг не было ни одной живой души, которая могла бы на них ответить.
    Она взобралась на высокую скалку и огляделась. Вокруг нее разлеглись на все четыре стороны света бесконечные гряды заросших густым лесом сопок. А впереди просматривались и вовсе высокие горы, с острыми гребнями, чьи вершины были уже покрыты снегом.
    Она никогда не бывала в подобных местах. И знала точно, что эти горы не Кавказ. Его «зеленку» невозможно ни с чем спутать, но это и не Урал, где прошло ее детство. Высоченные пихты и ели закрывали горизонт. Среди них тут и там высились тоже пихтовые деревья с более пушистыми и лохматыми кронами. Она подошла к одному из них, тому самому, искалеченному обломком упавшего самолета, и подняла валявшуюся у самых ног ветку. И поняла, где она, потому что держала в руках настоящую кедровую ветку с уже сформировавшимися шишками. Она находилась в Сибири. И погибший самолет, выходит, должен был доставить ее в Иркутск, где жила мама Олега?
    Но почему вдруг он вздумал расстаться с ней и с сыном? Какие обстоятельства заставили его изменить свое решение? Ведь раньше Олег даже слышать не хотел об этом, потому что был в ссоре с матерью. Она не простила ему, что он бросил первую семью ради Лизы.
    Лиза опустилась на мох рядом с сыном. Слишком сложно для ее раскалывающейся от боли головы, что-то сейчас вспомнить и осмыслить. И все же надо было решать, что делать дальше? Наверняка, к месту катастрофы вот-вот прибудут спасатели. Возможно, ей следует оставаться на одном месте, чтобы дождаться людей… Но сколько дней пройдет, прежде, чем их обнаружат? День, два, а если неделя? У нее заныло под ложечкой, и Лиза поняла, что голодна…
    Она не слишком задумывалась, как добыть себе пропитание. Когда-то ее отучили от брезгливости, и Лиза знала, что не умрет с голоду, даже если для этого придется питаться улитками. Причем, улитки были как раз лучшим вариантом, чем богатая протеином, но более мерзкая на вид живность.
    Из оружия у нее был только нож, но еще со школы она знала, что в тайге полно медведей и прочего опасного зверья, поэтому на всякий случай перевесила его на пояс. Слабое утешение, но все-таки она чувствовала себя увереннее, когда ее верный «Колян» был при ней. «Коляном» его тоже прозвал Олег, потому что раньше он принадлежал ему, а еще раньше — неизвестному чеченскому боевику, после которого остались на рукоятке две буквы «К» и «Л».
    На самом деле, это был обычный нож выживания с прямым, довольно широким и длинным клинком, на обухе которого имелись пилка и выемка-зацеп шокового воздействия при ударе. Нож, который умел все! При необходимости он мог выступить в роли рабочего инструмента, скального крюка, охотничьего и боевого оружия, столового прибора, наконец. Впрочем, назначений у него оказалось много, и каждое было направлено на то, чтобы обладатель ножа сумел выжить в любой непредвиденной ситуации, случись она зимой или летом, в недоступных горах или в азиатской пустыне, в сибирской тайге или в арктической тундре. «Колян» успешно заменял своей хозяйке топорик при рубке кустарника, им было сподручно чистить рыбу, свежевать животных и птицу, нарезать лапник, строгать колышки для палатки…
    Рукоятка у «Коляна» была пустотелой и хранила в себе обычный набор для выживания. Запаянные в полиэтилен два десятка спичек с кусочком терки, завернутые в вощеную бумагу две половинки лезвия безопасной бритвы, три булавки, три метра ниток, одна сапожная игла с куском суровой нитки, три рыболовных разного размера крючка, около шести метров рыболовной лески, три грузила и упаковка из двух презервативов.
    Ножны тоже несли свою нагрузку и содержали дополнительно сигнальное зеркальце и рогатку для отстрела мелкой дичи.
    Этот нож Олег преподнес ей, как свадебный подарок, исключительно полезный для невесты. Но и он и вправду несколько раз очень сильно выручал ее. Лиза закрыла глаза и застонала от боли, снова пронзившей ее мозг. Нет, пока она не должна вспоминать ни Олега, ни всего того, что связало их вместе.
    Все ее силы сейчас, мысли и чувства должны быть сведены воедино и нацелены на то, чтобы выжить самой и спасти их сына.


    Она прилегла рядом с ним и всмотрелась в раскрасневшееся от сна лицо малыша. Он был прехорошеньким ее сынишка. С узкими черными бровками, которые сходились на переносице, когда он хмурился. С пухлыми щечками и губками, которыми он так забавно чмокал во сне. В краешке рта скопилась слюнка, и она осторожно сняла ее пальцем. Затем слегка коснулась теплой щечки губами и поднялась на ноги.
    Следовало более тщательно оглядеться и присмотреть место для ночлега. Солнце уже перевалило зенит, и было никак не меньше четырех часов пополудни. А по-прежнему, кавказскому опыту она знала, как быстро темнеет в горах и как в них бывает холодно после захода солнца.
    Она двигалась по спирали так, как ее когда-то учили исследовать местность, не уходя далеко от исходного пункта и держа под наблюдением выемку в камнях, где спал ее сын. Таким образом, Лиза обследовала все мало-мальски пригодные места для их ночного убежища и остановила свой выбор на скальном карнизе, том самом, до которого она не успела добежать, спасаясь от падающих наземь обломков самолета.
    За час она успешно справилась с задачей. С помощью «Коляна» она заготовила несколько охапок пихтовых лап, затем притащила пяток валежин и прислонила их к карнизу. Накрыла это сооружение занавесами для ванн, придавила внизу камнями — получилось нечто, похожее на палатку или на охотничий балаган. Внутри она выстелила пол лапником, прикрыв его двумя кожаными куртками, еще одну она оставила вместо одеяла. И придирчиво оглядела убежище, в котором им предстояло прожить до тех пор, пока не подоспеет помощь.
    Затем она перенесла в него сумку с игрушками, и в последнюю очередь сына, который так и не проснулся. Но, устроив его в укрытии, Лиза успокоилась. Теперь она могла отойти чуть дальше, чтобы разведать обстановку. Она не боялась, что на ребенка могут напасть дикие звери. Осенью они сыты, и вряд ли осмелятся появиться здесь днем, тем более, вокруг все провоняло самым ненавистным для лесных дикарей запахом — огнем и керосином.
    Постоянно оглядываясь и прислушиваясь, Лиза миновала открытое пространство, и поднялась в скалки, с которых хорошо просматривались ярко-голубые и красные куски полиэтилена, прикрывавшие их убежище. Впрочем, здесь трудно было заблудиться или уйти в сторону. Рев беснующейся на дне каньона реки должен быть слышен за километр, если не больше. И все же она не решилась заглядывать вглубь тайги, а пошла вдоль берега ущелья, вниз по течению водного потока. Причем делала это почти инстинктивно, потому что в ее сознании прочно закрепилось еще одно, очень важное понятие: даже самая маленькая речка обязательно, куда-нибудь впадает. И чаще всего, в более крупную речку. И чем крупнее река, тем больше вероятность встретить на ее берегах людей.
    Вскоре ей преградили путь заросли низкого, искореженного горными ветрами и метелями пихтарника. Она постояла мгновение, думая, стоит ли углубляться в эти на первый взгляд непролазные дебри, но впереди маячила высокая гряда из нагромождения огромных камней, с которой она могла увидеть гораздо больше…
    Пихтарник она преодолела быстрее, чем ожидала. Среди деревьев оказалось много заросших мхом прогалин и скрытых ручьев, но она вскоре научилась угадывать их русла по более яркой растительности, и не проваливаться в них. Но главное, впервые за многие годы она поняла, что может передвигаться по лесу без опаски. И не нужно перебегать от одного валуна к другому, пригибаясь и придерживая оружие, чтобы не дай Бог, что-то звякнуло или брякнуло, и выдало бы врагу ее местонахождение.
    Удивительное дело, но она забыла и про головную боль и то, что тело ее представляло собой почти сплошной кровоподтек. Несмотря ни на что, они выжили вместе с сыном, у нее были целы руки и ноги, и это было неимоверной удачей, пока необъяснимым с позиций здравого смысла везением. Возможно, это единственный случай на миллион, если представить с какой высоты самолет упал на землю.
    По камням было легко передвигаться, перепрыгивай с одного на другой, вот и вся премудрость. И хотя ее кроссовки набухли от влаги, подошвы не скользили на их шершавой, будто наждак поверхности, покрытой вдобавок грубой коркой лишайников. Лишь в двух или трех местах, где Лиза не смогла подтянуться на руках, она воспользовалась ветками карликовых деревьев. Они затягивали свободное пространство между камней густой упругой сетью.
    Наконец, она достигла вершины гряды. Чуть ниже ее лежало небольшое, затянутое мхом каменистое плато, упиравшееся противоположным краем в почти отвесную скальную стену подножие огромного гольца со снежной вершиной, сверкавшей, как головка рафинада, под лучами заходящего солнца.
    Он казался таким близким, но Лиза знала, что в горах расстояния обманчивы. И чтобы добраться до гольца надо миновать не только плато, но и темно-зеленую поросль тайги, что кокетливым дамским шарфиком разлеглась у его основания. А это километров пять, если не больше.
    Но не эта вершина привлекла внимание Лизы. Почти у самых ее ног виднелись страшные проплешины, черные пятна гарей с серыми зольными краями. Они еще исходили мелким дымком. А в воздухе витали еще более страшные запахи горелого металла и сладковатые — трупные.
    Лиза застыла на месте. Ей уже приходилось поднимать трупы и фрагменты человеческих тел из-под обломков вертолетов, извлекать их из искореженных взрывом танков и бронетранспортеров. Причем обычно этим занималась масса людей: военные, медики, милиция… Но здесь было другое. Здесь она была одна. А все, что осталось от людей и самолета спеклось с камнями, с угольями сгоревших деревьев в единое целое.
    Она сняла с головы шапочку, прорезала ножом отверстия для глаз, и натянула ее на лицо, чтобы хоть как-то защитить себя от страшного смрада. Только теперь она подумала, что катастрофа произошла не сегодня, останки людей начали разлагаться, а это значит, что она сутки, если не больше, провела без сознания. И покачала головой, как такое мог выдержать ребенок, голодный, мокрый? Или он тоже был не в себе какое-то время?
    Хватаясь за ветки деревьев, Лиза стала спускаться вниз. Она даже представить себе не могла, что любая женщина на ее месте, тотчас бы свалилась в обморок, или бежала бы опрометью от столь ужасного зрелища. Но Лиза знала, что она должна сделать все, даже невозможное, чтобы спасти останки людей от потравы зверей. Ведь когда-нибудь сюда придут спасатели, и после придется эти останки идентифицировать, чтобы родственники могли похоронить своих близких.
    Из-под ее ног порскнули в разные стороны мелкие зверьки, а с камней медленно и с недовольными криками поднялись на крыло неизвестные ей крупные птицы. Кажется, она появилась вовремя и не позволила всласть попировать жадной на мертвечину лесной живности.
    Она не стала рыть могилы, просто, если удавалось обнаружить что-то, похожее на человеческие останки, она заваливала их камнями и выкладывала небольшую пирамидку из тех же камней, внутрь которой втыкала ветку. Даже, если она не доживет до того момента, когда здесь появятся люди, они очень быстро определят, что это за знаки. Правда, обломков самолета оказалось совсем немного. Они лежали веером, расширяясь в сторону пропасти. И это еще раз подтвердило ее догадку: основные фрагменты разбившегося самолета покоятся на дне каньона.

    Более двух часов, если судить по солнцу, она занималась своим скорбным трудом. Рядом с одним, почти полностью сохранившимся телом, но без головы и ног, она обнаружила мужскую барсетку с толстой пачкой денег и документами на имя полковника Анатолия Шатунова. И от неожиданности села прямо в грязную с радужными разводами лужу. Толик Шатунов? Командир иркутского спецназа ФСБ? Господи! Она с ужасом огляделась по сторонам. Она слишком хорошо знала Анатолия, чтобы поверить в его смерть. Его не зря прозвали «Поплавком» за умение выскакивать из любой ситуации без особых потерь.
    И все же документы, если они не подделка, в отличие от людей, не обманывают. Она перебрала бумаги, и застонала, как от мучительной боли. Похоже, с этим самолетом летела вся группа Шатунова. И поэтому все для нее стало на свои места. Кому еще мог доверить Олег свою жену с грудным ребенком? Конечно же, своему другу Анатолию Шатунову, с которым они не один пуд чеченской пыли проглотили, ни одни башмаки стоптали на каменистых тропах мятежной Ичкерии.
    Она заложила тело Анатолия камнями, хотя была не слишком уверена, что оно принадлежала ему. Барсетка могла оказаться рядом с трупом другого человека. Ее она решила прихватить с собой, так как бумаги могли погибнуть от влаги, а ведь они были пока единственными, сохранившимися после катастрофы самолета документами.
    Кроме документов она обнаружила в барсетке зажигалку, и таблетки, которые ребята из спецназа употребляли в тех случаях, когда обстановка требовала обходиться долгое время без сна. Все это было очень кстати, особенно, зажигалка, потому что запас спичек, который хранился, как НАЗ [2], в рукоятке «Коляна», был слишком мал, чтобы чувствовать себя в относительной безопасности. Теперь в любом случае она могла зажечь костер, чтобы согреться, а без огня им с Димой пришлось бы не сладко.
    Она затолкала зажигалку в один из презервативов, и спрятала ее на груди. Второй кондом можно поместить в носок или в шапочку и использовать, как ведро, если потребуется принести воды, а если надуть, как воздушный шарик, то и для страховки при переправе через реку.
    Лиза удовлетворенно хмыкнула. Оказывается, не так уж мало она знает, и старые еще уроки не совсем выветрились из ее головы. Некоторое время она сидела на корточках, рядом с последней пирамидой, отдыхала и одновременно размышляла, как ей поступить дальше. Дима мог уже проснуться и исходить криком. Воспоминание о сыне ознаменовалось новым приливом молока, и она подумала, что необходимо его сцедить, чтобы не подхватить мастит. В ее положении это было смерти подобно. Тем не менее, она решила обежать плато по периметру, чтобы никогда больше не возвращаться сюда. Теперь это дело спасателей извлекать из-под камней то, что она упрятала от потравы.
    Она очень спешила и чуть не проскочила мимо жестяного контейнера. От удара о камни он развалился на части, но содержимое его почти не пострадало: с полсотни шоколадных плиток и с десяток упаковок бисквитов. Она терпеть не могла сладкого, но обрадовалась этому подарку едва ли не сильнее, чем тому, что осталась жива вместе с сыном. Теперь при нужде она могла продержаться пару недель, а то и больше, благо, что воды вокруг было предостаточно. Кроме того, в реках должна водиться рыба, а под ноги попались несколько грибов, судя по поклеванным птицами шляпкам, вполне съедобных.
    Лиза сняла куртку и сложила в нее неожиданный подарок. Оглядела из-под руки горизонт. Голец затягивало серой дымкой. Надо спешить обратно. К вечеру вполне мог зарядить дождь, а ей предстояло накормить малыша, заготовить дрова для костра, и успеть, еще до темноты, осмотреть ближайшие от их убежища окрестности.
    Покончив со скорбными обязанностями, Лиза тотчас постаралась изгнать из головы неприятные видения. В своей жизни они наблюдала слишком много смертей, и научилось избавляться от связанных с ними стрессов, иначе она давно бы сошла с ума. И это было самым гнусным на войне. Человек — существо, быстро адаптируемое к любым условиям, и постепенно начинает воспринимать, как должное, все мерзости фронтового быта и цинизм взаимоотношений.
    Обратный путь она преодолела быстрее, возможно, потому что возвращалась к сыну, о котором успела соскучиться. Малыш и впрямь проснулся. Он сбросил с себя куртку и ползал по их убежищу на коленках. Это напугало Лизу, она подхватила Диму на руки и прижала к себе. Это ей урок, нельзя ни в коем случае оставлять его одного. Несмышленыш еще, он мог вполне выползти наружу и упасть в камни.
    К тому же он опять был опять мокрым. Но, оказавшись у ее груди, мальчик принялся требовательно теребить куртку матери и жалобно хныкать. И все побежало по уже накатанной дорожке. Она накормила малыша, переодела его в сухое, теперь уже в шубку медвежонка, поиграла с ним немного, иначе он никак не хотел засыпать. Дима уже понимал игрушки и прямо-таки вцепился в маленького, в ладонь матери зайчонка, с которым так и заснул в обнимку.
    До темноты оставалось совсем немного. Лизе пришлось передвигаться бегом, чтобы набрать приличную кучу сухих веток и тонкого валежника для костра. Затем она сцедила молоко и обернула грудь полотенцем. Никто не учил ее, как нужно поступать в подобных случаях, но природа сама подсказывала ей, что нужно делать, чтобы не простудить грудь. Ведь молоко было единственным питанием для ее ребенка.
    Солнце уже скрылось за горами, но небо еще было светлым, когда она простирала одежонку сына и свой бюстгальтер в бегущем неподалеку ручье, и развесила их на колья рядом с костром, который разводила уже в полных сумерках. Но стоило отблескам пламени весело заплясать на скалах и на стволах окружавших их убежище огромных кедров, Лиза умиротворенно вздохнула и присела рядом с сыном. Она непомерно устала. Голова кружилась, но не болела. И она вспомнила, что за делами так и не успела поесть.
    Лиза отломила половину плитки шоколада, но не устояла перед соблазном и съела ее целиком. Рот наполнился тягучей слюной, но она запила шоколад водой из ручья, а затем съела один бисквит из четырех, что находились в упаковке, и прилегла рядом с сыном, обняв его тепленькое тельце. Сквозь навалившуюся дремоту, она подумала, что надо бы ночью проснуться и подбросить дров в костер. Но на сегодня это были ее последние, беспокойные мысли. И сон сморил Лизу прежде, чем она успела додумать их до конца.

Глава 2

    Несколько раз за ночь Лиза просыпалась и подбрасывала дрова в костер. Более всего она боялась простудить сына. Но он оказался очень спокойным ее малыш. За ночь ни разу не проснулся, и штанишки у него были сухими. Это подтверждало одно, что он здоров и ночью не замерз. Но ей всю ночь поддувало под спину. Синяки и ушибы тоже давали о себе знать, так что ночью Лиза спала плохо. Кроме того, ей мешали забыться кошмары. Стоило Лизе закрыть глаза, как тут же на нее набрасывались огромные монстры с ощеренными зубастыми пастями, с черной и блестящей, точно ртуть, кожей.
    Она пыталась отбиться от них, и все время бежала-бежала куда-то сквозь дым, огонь, падала в воронки от авиабомб и снарядов, на дне которых стояла вязкая черная вода с тем же мертвым ртутным отблеском …
    Утро отметилось резким криком какой-то птицы. Лиза выпрямилась, и посмотрела на небо. Вдали пронзительно закричала сойка, ей вторила все та же птица, которая разбудила ее, с пронзительно-скрипучим, как несмазанные дверные петли, голосом. Дятел долбил неподалеку дуплистое дерево, казалось, кто-то стучал поблизости молотком. Утренний воздух был свеж и прохладен, от чего она замерзла еще сильнее и плотнее закуталась в куртку. Затем она выползла из своего убежища, поднялась на ноги и огляделась.
    Густая молочная пелена тумана затянула низины и каменные россыпи, кусты и подножие ближних скал. Густые кроны деревьев, казалось, плавали в огромных белых волнах: их основания и нижние ветви тоже поглотил туман. Но Лизино с сыном убежище находилось чуть выше. Оно хорошо обдувалось ветром, и туман скатывался вниз, оставляя за собой редкие, цвета разбавленного молока, лохмотья, зацепившиеся за редкие кусты и валежник.
    Дальние горы и вовсе скрывала мутная пелена насевших на них облаков. Лиза поежилась, и занялась костром. Вместо него осталась лишь груда углей, затянутых слоем пепла. Но она берегла спички, поэтому тщательно разгребла угли и нашла несколько, в которых огонь едва заметно, но теплился. Раздуть его не составило труда, тем более, что с вечера она заготовила ворох сухой щепы и мелких смолистых веточек, и спрятала их в изголовье. От них огонь вспыхнул мгновенно, а через пять минут сдобренный сушняком костер заполыхал в полную силу.
    Более всего ей хотелось сейчас чего-нибудь горячего, чаю, а лучше чашку супчика или ухи. Лиза посмотрела на остатки жестяного контейнера, который на всякий случай прихватила с собой. В принципе его можно было приспособить для того, чтобы принести и вскипятить в нем воду. Кроме того, он вполне годился, чтобы сварить уху, конечно, если удастся поймать рыбу. Но Лиза не слишком надеялась на такую удачу, так как подходов к реке в том месте, где она находилось, обнаружить не удалось. Поэтому следовало более тщательно разведать местность, возможно, получится найти какие-то ее притоки или озера, где водится рыба.
    Лиза посмотрела на сына. Она понимала, что в этом возрасте дети спят гораздо меньше. Скоро малыш проснется. После переодевания в чистую одежонку и завтрака, ему захочется поиграть. Следовало придумать, как освободить себе руки, и в то же время не оставлять Диму одного.
    Ей многое пришлось пережить в своей жизни, и она никогда не надеялась на быструю удачу, тем более по собственному опыту знала, что удачи не ходят парами. Поэтому не слишком верила, что поисковые группы быстро их обнаружат. Конечно, останки самолета ищут, Лиза могла только предполагать, какие силы при этом задействованы, но если их не отыскали в течение первых суток, где гарантия, что отыщут в ближайшие дни?
    Впрочем, она боялась только одного — проливных осенних ливней и длительных туманов. Тогда поиски спасателей окажутся безрезультатными, а ей и вовсе придется туго в промокшем насквозь и похолодевшем лесу.
    Но солнце, наконец, поднялось над вершинами гор, растопив остатки тумана. Тотчас ощутимо потеплело, а воздух наполнился благовониями восточных кумирен. Он был слегка горьковатым, с ароматами смолы и хвойных бальзамов, терпко-пряным от растущих повсюду можжевельников и рододендронов. В воздухе стойко держались запахи грибов, прели, мха, и слегка аммиака. Небо было абсолютно безоблачным, но по прежнему своему опыту Лиза знала, насколько обманчивы бывают чистые горизонты в горах.
    Хорошая погода значительно повышала шансы спасательных служб отыскать разбившийся самолет. И Лиза попыталась увеличить их шансы. Несмотря на боль от ушибов, она все же вскарабкалась на дерево, росшее поблизости от их убежища, и привязала к одной из веток самый яркий из занавесей для ванн, ярко-красный, в крупный белый горошек. Она надеялась, что он будет заметен издалека, тем более с вертолета. Она почти не сомневалось, что вертолеты спасателей ищут их именно в этом районе.

    Затем день покатился по уже накатанной дорожке. Лиза вскипятила воду в контейнере, добавила в нее каких-то пахучих травок, и с удовольствием на этот раз позавтракала, запивая шоколад и кусочек бисквита этим весьма своеобразным по вкусу «чаем». Она сделала последний глоток, и в этот момент проснулся Дима. Она кормила сынишку, переодевала его, поиграла с ним немного, а сама все время оглядывалась на скалы, у подножия которых они переночевали. Вчера впопыхах она не заметила, в каком опасном месте разбила свой лагерь.
    А ведь она знала, что нельзя устраиваться у подножия сыпучих скал, в местах возможных камнепадов. Чуть выше их убежища она обнаружила свежие осыпи, что изрядно ее испугало. Начнись дождь или случись сильный ветер нового схода каменной лавины не избежать. Поэтому первым делом она решила оборудовать новое убежище в стороне от опасных скал.
    Лиза выбрала два близко стоящих дерева и уложила в развилки толстых ветвей длинную потолочную жердь, освободив ее с помощью ножа от сучьев. Сверху на жердь она набросила занавеси для ванн, закрепив их концы на земле заостренными колышками с отходящим в сторону сучком. Для надежности придавила края камнями, а внутри устлала пол лапником. Переднюю и заднюю стенку соорудила тоже из занавесей, но укрепила их подобием частокола из длинных жердей, который на манер деревенского плетня переплела жгутами из ошкуренных веток карликовой ивы. Вход в шалаш оставила совсем узкий, чтобы не проникал ветер. Затем соорудила кострище, чуть ниже и в стороне от шалаша (чтобы в случае ветра искры не летели в его сторону), обложила его камнями, и только тогда перенесла оставшиеся вещи и заготовленные с вечера дрова в их с Димой новое жилище.
    За работой она устала, к тому же по-прежнему давали знать о себе ушибы, и она прилегла ненадолго рядом с Димой. Хотелось подремать, но она пересилила себя. Надо было успеть до темноты заготовить побольше дров, а еще она собиралась разведать ближайшие окрестности, чтобы отыскать рыбную речушку или, если повезет, озеро. Про эту, главную на сегодняшний день, цель она не забывала ни на минуту. Но для переходов по тайге и рыбной ловли опять же требовалось освободить руки и одновременно придумать нечто вроде люльки, в которой она могла бы при нужде переносить за спиной сынишку.
    Ее изготовлением она занялась, когда Дима снова заснул. Из нескольких веток она сплела подобие стульчика только без ножек и вставила его в одну из сумок. Получилось нечто, отдаленно напоминавшее станковый рюкзак. Но Лиза называла его все-таки люлькой, потому что не могла подобрать более подходящего названия. Возилась с ним она около двух часов, но Дима крепко спал, и она решила отлучиться, чтобы набрать дров для костра.
    Было очень тепло. Ярко-голубое небо казалось абсолютно чистым, но иногда налетал прохладный ветерок, и Лиза не решилась снять куртку. Самым опасным в ее положении было застудить грудь и заболеть, и, более того, оставить малыша без молока. Время подходило к обеду, когда она подтащила к кострищу последнюю ветку. Огромная куча сушняка, наконец, утешила ее душу, но более всего Лиза радовалась тому, что вновь почувствовала себя здоровой и сильной. Она совершенно не думала о том, как сейчас выглядит, синяки на лице абсолютно ее не заботили. Внешность для нее всегда была делом второстепенным, и она никогда не придавала большого значения макияжу или другим ухищрениям, которыми обычно пользуются женщины, чтобы обратить на себя внимание. Вернее, она никогда не прибегала к подобным уловкам, и не имела по этому поводу никаких комплексов. И сейчас более важным считала то, что руки и ноги у нее действуют, голова не болит, а сердце бьется ровно, и его ритм не слишком изменяется даже при нагрузках.
    Правда, она проголодалась, но решила совместить обед с ужином: имевшиеся в наличие продукты следовало экономить, к тому же она надеялась отыскать неподалеку рыбное местечко.
    Усадив Диму в люльку, Лиза направилась в противоположную от падения самолета сторону. Изредка она оглядывалась, красное полотнище на вершине огромного дерева видно было издалека, и она в очередной раз за этот день порадовалась, что ей повезло остаться живой вместе с сыном. Вскоре она поднялась на каменистый холм. С него открывался взгляд на все четыре стороны света, и куда ни кинь глаз, повсюду разлеглись бесконечные гряды лесистых гор, увенчанных скалистыми останцами. Вблизи горы были темно-зелеными с яркими заплатками логов и еланей. Пестрые осинники и березняки затопляли собой долины, а выше царствовала темнохвойная тайга, мрачная издалека и, казалось, непроходимая. И речи не могло быть, чтобы идти сквозь эти бесконечные горы. Лиза понимала, что измотает силы прежде, чем перевалит первый хребет, а их на ее пути бесконечное множество, тех, что уходят и прячутся в синем мареве далекого горизонта, точно застывшие волны на безбрежных просторах океана.
    Лиза некоторое время стояла на вершине холма, вдыхая свежий бодрящий воздух и наблюдая за большими птицами, которые, распластав крылья, кружили в воздухе, почти вровень с ней, а то вдруг резко падали вниз. Некоторые из них взмывали вверх с добычей, трепещущим в когтях живым комочком — мышкой или бурундуком. Скорее всего, это были беркуты или коршуны. Лиза была не сильна в орнитологии, хотя Воронов показывал ей и соколов, и кобчиков, и коршунов. Но они никогда на них не охотились, поэтому Лиза ни разу не видела пернатых хищников вблизи, кроме огромного орла, который жил во дворе старого охотника Микешки вместо цепного пса.
    Лиза подняла голову и всмотрелась в небо. Прошло уже около суток, как она пришла в себя после аварии, но ни разу не слышала звука моторов, небо было действенно чистым, и его не пересекали белые следы реактивной струи. Над этим районом, похоже, не летали даже военные самолеты. И тут она вспомнила про сигнальное зеркальце. Ей еще ни разу не приходилось им пользоваться, но Олег показал ей, как это делается. И Лиза постаралась вспомнить уроки мужа.
    Зеркальце входило в состав аварийного набора и представляло собой металлическую пластину, отполированную и покрытую каким-то составом, который почти идеально отражал солнечный свет. В центре пластины находилось круглое, чуть больше спичечной головки отверстие. Зеркальцем можно было пользоваться даже в полнолуние, а когда Лиза навела солнечный зайчик на клочок сухой травы, он задымился и почти мгновенно вспыхнул. Эта новая функция зеркала обрадовала ее даже больше, чем возможность подать сигнал бедствия. В прошлом солнечные зайчики были ее врагами. И приходилось прибегать к разным хитростям и уловкам, чтобы не выдать себя бликами на оптическом прицеле или линзах бинокля. Правда, вскоре на вооружение поступили оптические прицелы, которые не давали бликов, но и тогда Лиза не забывала, насколько коварно бывает солнце, и по этой причине больше любила работать в пасмурные дни. Но сейчас ей ничего не грозило, и поэтому она с некоторым удовольствием пробежалась световым зайчиком вдоль линии горизонта. Спасатели могли заметить этот посланный наугад сигнал гораздо раньше, чем она услышит или увидит их самолет.
    В пользовании зеркалом были свои премудрости, и Лиза на всякий случай потренировалась. Первоначально она выбрала объект: им оказался огромный камень-останец, который возвышался на одной из ближайших к ней вершин. Затем она вытянула руку в направлении камня и «посадила» его на ноготь отведенного в сторону большого пальца. Поворачивая плоскость зеркала, Лиза, наконец, добилась, чтобы отраженный солнечный луч попал на камень. И очень обрадовалась, когда заметила, что на его поверхности что-то блеснуло в ответ. Возможно, выходы кварца или слюды.
    Она проделала подобное упражнение несколько раз, причем выбирала разные предметы: деревья, пни, отдельно лежащие камни. И когда наловчилась проделывать это достаточно быстро, рискнула провести эксперимент на двигающемся предмете, поэтому парящие в небе хищники оказались как нельзя кстати.
    Лиза поймала взглядом большую птицу и, удерживая большой палец на ней и одновременно в солнечном луче, повела ее, следуя каждому взмаху крыльев. Но вскоре это занятие надоело ей, к тому же следовало торопиться. Солнце уже сваливалось к западу, а в желудке у нее было пусто. Лиза миновала еще одну горку и тут заметила внизу сверкающие блики, которые пробивались сквозь густые кроны деревьев. Похоже, она вышла к озеру, так как столь обширная водная гладь не могла принадлежать реке. Ее поверхность была спокойной, и Лиза не слышала того рокота, которого издают горные реки в борьбе с валунами, заполонившими их русла.


    Обнаруженный ею водоем и впрямь оказался озером. Оно было огромным, километра два в поперечнике. Но ни это обрадовало Лизу. Еще спускаясь по склону к берегу, она заметила множество кругов, расходящихся по воде, это плавилась рыба. Судя по количеству кругов, озеро кишело рыбой. Правда, рыбу нужно было еще добыть и достаточно быстро, чтобы вернуться в лагерь до темноты. Впрочем, ей не составило труда изготовить простейшую удочку, а вместо наживки использовать ручейников, которых в изобилии водились в озере. Все дно у берега было усыпано их домиками, похожими на обломки сучков.
    Она не знала, что за рыба здесь водится, но наживку, видимо, выбрала правильно: стоило ей закинуть удочку, как рыба тотчас взяла приманку. Через мгновение она сжимала в руках скользкое извивающееся тело, освобождая его от крючка Серебристая, с темными точками по бокам рыба чем-то смахивала на горную форель, но была крупнее.
    А день тем временем близился к концу. Все длинней и длинней становились сентябрьские тени. Солнце еще рдело багровым пламенем над землей, но в его лучах уже не было прежней ослепительной яркости, ни того знойного тепла, которым оно славится летом. И все ж земля, казалось, мурлыкала, наслаждаясь покоем и миром последних дней бабьего лета. Лиза добыла уже более десятка рыбин, каждая весила около ста граммов, это был вполне приличный улов. Она могла поймать и больше, но у нее не было соли, и рыба просто могла протухнуть. И, все-таки, она обеспечила себя не только ужином, но и завтраком.
    Она нанизала рыбу на гибкий прутик, а по дороге к убежищу набрала пару горстей брусники и веточек черной смородины. Листья слегка побурели, но запаха своего не утратили, поэтому Лиза надеялась, что удастся попить настоящего лесного чая. Эти запахи она помнила с тех пор, когда на пару с Егором Николаевичем училась скрадывать глухарей по лесным распадкам и логам.
    Лиза вспомнила про Воронова, и сердце ее болезненно заныло. Пять лет уже, как нет в живых старого вояки, а она до сих пор видит его во сне, может, потому, что так и не побывала на его могиле? Она наклонилась и подобрала застрявшее в зарослях брусничника глухариное перышко. Похоже, здесь кормились глухари?
    Она остановилась и огляделась по сторонам. Небольшая лужайка была усыпана багровыми ягодами. И перьев здесь было достаточно, и помета… Видимо, эта полянка было своеобразной глухариной столовой, поэтому имело смысл дождаться ее посетителей.
    Дима по-прежнему спал в самодельной люльке, и Лиза в который раз порадовалась, что малыш, похоже, легко перенес выпавшие на его долю испытания.
    Она достала из-за пазухи рогатку, подобрала на тропе с пяток подходящих камушков, затем отошла в кусты и присела на корточки. Так отдыхать ее тоже научил Воронов. Люльку со спящим Димой она снимать не стала, хотя та изрядно оттянула ей спину.
    Прошла еще одна, затем вторая и третья минута безмятежного покоя, нарушаемого лишь легким шуршанием листвы, и, наконец, из чащи вывернул огромный глухарь, выступавший по-царски величественной походкой. Его черный наряд отливал золотом. Лиза затаила дыхание, когда вслед за глухарем вынырнула серо-коричневая самка и точь-в-точь, как восточная женщина, засеменила по тропе вдогонку за своим краснобровым властелином. Тут же почти без перерыва послышался шум трепыханья множества крыльев. Шесть или семь прилично подросших глухарят присоединились к глухарке. И тут же вся эта пестрая братия принялась оживленно сновать по лужайке.
    Лиза привстала, вложила камень в резинку, и, натянув ее, медленным движением руки подняла рогатку до уровня глаз. Камень скользнул бесшумно и попал точно в голову глухаря, и тот свалился, как подкошенный. Птицы испуганно заорали, в воздухе захлопали тяжелые крылья, и все семейство мгновенно поднялось на крыло и бросилось искать спасение в гуще деревьев. Но на земле остался лежать великолепный глухарь. Лиза подошла к нему, и некоторое время стояла над мертвой птицей. Прежде хмурое и грустное ее лицо оживилось и даже осветилось радостью. Теперь у нее есть мясо, а бульоном из птицы она могла напоить сына, потому что чувствовала: одного материнского молока ему уже маловато.
    Сынишка завозился у нее за спиной, загукал и принялся теребить ее за волосы.
    — Сейчас, сейчас, — засмеялась Лиза, и, сняв с плеч люльку, взяла сына на руки. Дима засмеялся, обнял ее за шею. — Подожди, немного, — сказала она ласково и посадила его на мох. Но малыш тотчас встал на колени и потянулся к убитому глухарю. — Нет, так не пойдет! — опять засмеялась Лиза и подняла глухаря с земли. Птица весила прилично, и она снова пожалела, что у нее нет соли, тогда мясо можно было бы засолить и даже закоптить. Она уложила птицу в люльку, сбоку подвесила кукан с рыбой, а потом вырвала два особо крупных и ярких пера из хвоста глухаря и воткнула себе в волосы: ну, чем ни скво — боевая подруга индейского воина?
    Дима захныкал, видимо, обиделся, что у него отобрали такую замечательную игрушку. Лиза присела на мох рядом с сынишкой, он потянулся к ней, и она взяла его на руки. Малыш поужинал, и Лиза тотчас сняла с него штанишки и подержала на руках, чтобы он справился со всеми делами. Дима уже хорошо понимал, что от него требуется, и целый день провел в сухих штанишках, что, конечно же, сняло часть забот с его матери.
    Дальше Лиза понесла его на руках. Люлька с добычей приятно оттягивала плечи, а на душе было легко и спокойно. Теперь она знала, что им ничто не грозит, по крайней мере, в течение ближайших дней. Но если бы она могла знать, как на этот раз просчиталась!


    Она прошла с полкилометра. Впереди виднелись скалы, вблизи которых она соорудила свое новое убежище. Оставалось миновать небольшую россыпь каменных глыб, вскарабкаться на каменное плато, и до их с Димой временного жилья оставалось не более ста шагов.
    И тут она увидела медведя. Но сначала она заметила кучу еще дымящегося помета. Сердце ее ушло в пятки. Лиза поняла, что за зверь пометил звериную тропу, которая весьма удачно привела ее к озеру. Еще на Урале Егор Николаевич показал ей медвежью дорогу, которую вела к удобному горному перевалу, обходила крутые откосы и скалы, а также непроходимые лесные чащи и завалы сухостоя. Такие тропы, как пояснил старый охотник, наверняка приводят к рыбным рекам и озерам, к самым ягодным местам. Вероятно, она существовала с незапамятных времен, потому что была около полуметра шириной, хорошо утрамбована, лишена травы. Лиза, впервые попав на такую дорогу, приняла ее за ту, которая выходит к человеческому жилью, но тогда рядом с ней был Воронов. И когда он показал ей отчетливые следы медвежьих лап на непросохшей после недавнего ливня тропе, почувствовала себя неуютно, хотя держала в руках прекрасный охотничий карабин — подарок за победу в зональном первенстве по биатлону.
    Со слов Егора Николаевича она знала, что мало кто из животных осмелится пройти по этой тропе. Лишь человек, да и то вооруженный, решится иногда встать на пути медведя. Но даже взрослый, сильный мужчина не способен противостоять медведю в одиночку и с единственным оружием в руках — ножом. Поэтому, вполне естественно, испугалась. Ей даже показалось, что из темной чащи леса кто-то за ней наблюдает, но приписала это своему воображению, и все-таки прибавила шагу.
    Она поднялась на поросшее мхом и низкорослым лесом плато, и здесь, в просвете между деревьями заметила огромного зверя с темно-бурой, почти черной шерстью. Медведь был толст. Шерсть его лоснилась. Совсем немного осталось времени до того дня, когда метели и ледяные ветры загонят его в берлогу, но сейчас он, как и вся окружавшая его природа, наслаждался последними теплыми деньками, и чувствовал себя в полнейшей безопасности.
    Никто из обитателей местной тайги не смеет нападать на эту, на первый взгляд, неповоротливую тушу более четырех центнеров весом, с сильными лапами, вооруженными двадцатью острыми, как лезвие бритвы, когтями, клыками в палец взрослого человека длиной, и прочими атрибутами хищного зверя. Никто не станет оспаривать его власть и права, за исключением разве его собратьев, точно таких же бурых медведей, как и он сам. С такими соперниками он готов сражаться всегда при малейшем намеке на посягательство с их стороны на эти места, которые он всегда считал своими.
    И пока его не одолели в честном поединке более молодые и сильные медведи, этот медведь представлял собой и судью, и властелина, абсолютного владыку в богатых долинах, на зеленых еще полянах, в густых кедровниках и синих пихтачах, на берегах рек и озер, у подножия нетающих все лето снежников и серых каменных осыпей, среди моховой тундры и непроходимых стлаников — безраздельного повелителя над всеми окружавшими его живыми существами.
    Воронов с восторгом рассказывал Лизе, как в старину охотники выходили на медведя с легкой пальмой [3] да с ножом. Но если не удавалось нанести смертельный удар сразу, то гибель человека была неминуема — удержать разъяренного медведя на рогатине невозможно.
    Лиза остановилась и вытащила «Коляна» из ножен, затем похлопала Диму по спинке и прошептала:
    — Тише, тише!
    Пригнувшись, она бегом миновала открытое пространство, и присела в кустах карликовой березки под защитой двух массивных глыб, которые прикрывали ее с тыла. На этот раз она сняла люльку с плеч, вручила сыну два глухариных пера, и он тотчас занялся ими.
    Лиза осторожно приблизилась к самому краю зарослей и принялась наблюдать за медведем. Более всего ее беспокоило, что он шел в направлении их лагеря. Там оставались шоколад и несколько бисквитов. Зверь непременно их обнаружит, и Лиза с содроганием представила, во что превратится их шалаш, если там похозяйничает жадный и бесцеремонный зверь.
    Но пока медведь был увлечен своим повседневным делом. Он охотился на сеноставок, бурундуков и прочую мелкую лесную живность, которая спешила укрыться от него под камнями. Огромный зверь чрезвычайно серьезно и неторопливо переворачивал плоские камни, облизывал их языком, и переходил к другим, пожирая тысячи кислых муравьев, сладкие корешки, сочных белых личинок, а если повезет, зазевавшихся мышей.
    Иногда он находил и разгребал лапой норки, в которых хранились запасы кедровых орехов, и поедал их с не меньшим аппетитом, по-человечьи заталкивая орехи в рот лапой, и с удовольствием чавкал ими.
    Не миновал стороной он и богатый брусничник, старательно подобрав языком всю до единой ягоды. Вся эта, на первый взгляд, ничтожная пища поглощалась им в неимоверных количествах и перерабатывалась после в огромные запасы жира, которые нужны медведю, чтобы вовремя залечь в берлогу.
    Со стороны казалось, что гладкий толстый зверь вполне спокоен и доволен жизнью. Больной и раздраженный зверь — всегда худой. Такого медведя опытный охотник отличит с первого взгляда, и с ним лучше не встречаться в одиночку. Именно они чаще всего превращаются в людоедов и склонны караулить свои жертвы и нападать на них из засады, причем почти всегда сзади.
    Лиза вспомнила это, и почувствовала себя и вовсе неуютно. Она оглянулась. Дима, свернувшись в комочек, спал, привалившись к люльке с убитым глухарем. И Лиза продолжила свое наблюдение за медведем. Предстоящая ночь в лесу уже не казалась ей безопасной, и она со страхом ждала наступления темноты. Солнце зависло над горами, вот-вот стемнеет, а медведь все не покидал поляны. Одно успокаивало: он ходил по ней кругами, и походка его шаг за шагом становилась все ленивее и ленивее. Казалось, он засыпал на ходу, и Лиза немного успокоилась. Возможно, он уже набил свой желудок и вскоре уберется в чащу, сытый и умиротворенный, чтобы завалиться спать.
    Но тут судьба приготовила ей новое испытание. И оно пришло с появлением второго медведя. Он пятился задом со стороны более высокого плато, того самого, где вчера она обнаружила обломки самолета и останки погибших. Лиза пригляделась и едва сдержалась, чтобы не закричать. Похоже, зверь раскопал одно из сделанных ею захоронений, и тащил свою добычу к расщелине, чтобы завалить ее камнями и сучьями, на тот случай, когда снова проголодается. Лиза зажала нос ладонью, чтобы не ощущать страшный трупный дух, но первый медведь тотчас поднял огромную голову и насторожился. Это был самый сладостный из всех запахов, запах мертвечины, любимого медвежьего лакомства.
    Куда только делась его вялая поступь и вальяжный вид? Медведи плохо видят на дальнем расстоянии, но запахи способны различать издалека. Вот и сейчас он некоторое время внюхивался в воздух, стараясь определить более точное нахождение предполагаемой добычи. Но рядом с лакомством находился соперник, и первый медведь отметил это низким, утробным ревом. Густая шерсть на его загривке ощетинилась, и он несколько раз нервно переступил лапами.
    Лиза замерла. Кажется, назревала драка, и хотя можно было предполагать, что первый медведь бросится навстречу второму, и некоторое время им будет не до посторонних запахов, все же боялась, что ветер переменится, и медведи обнаружат наблюдателя. Теперь она не могла вернуться к лагерю, путь ей преграждали два готовых сцепиться хищника, но оставаться рядом с местом схватки двух лесных гигантов тоже было смерти подобно. И все-таки она решилась остаться. Правда, положила нож на камень перед собой. Если придется защищаться, то она просто так со своей жизнью и жизнью сына не расстанется.
    Второй медведь услышал рев первого медведя. Но вместо того, чтобы отступить, а то и удрать, он лишь развернулся, прикрыв добычу собственным телом. Этим он как бы дал знак, что оставлять ее не намерен. Он был меньше по размерам, возможно, моложе и, скорее всего, никогда не получал трепку от своих собратьев. В крайнем случае, он повел себя слишком самоуверенно, и смелости ему придавал запах добычи, которую он не хотел отдавать никаким образом.
    Словом, молодой медведь не двинулся с места и ответил сопернику еще более грозным ворчанием.
    Затаив дыхание, Лиза наблюдала как старый медведь медленно и совершенно спокойно двинулся в сторону молодого. Метров за пять до соперника первый медведь поднял голову, и низкий раскатистый рев вырвался из его пасти. Молодой оскалил клыки и слегка осел на толстый зад, но по-прежнему оставался на месте, прикрывая подходы к добыче.
    Сойдясь настолько близко, что между их мордами оставалось чуть больше метра, оба зверя замерли на мгновение и, казалось, поедали друг друга глазами, стараясь внушить сопернику ужас. То, что случилось дальше, настолько перепугало Лизу, что она на эти несколько минут, в течение которых продолжалась драка, превратилась в камень, забыв обо всем на свете. Она не слышала, что Дима проснулся и недовольно хнычет, не обнаружив рядом с собой матери. Но все звуки потерялись в диком реве, которые испустили оба хищника. Лиза опомнилась на какое-то время, схватила сына, прижала его к груди, и продолжала, заворожено, наблюдать за схваткой. Она поняла, что медведям теперь нет никакого дела до того, что их окружает. Каждый из них видел перед собой соперника, и только его одного.
    Первым бросился в атаку хозяин этих мест — старый медведь. Молодой слегка подался назад и неожиданно повалился на спину, но его соперник был опытным бойцом и не поддался на эту уловку. Он отскочил в сторону, не дав молодому медведю возможности распороть его брюхо задними лапами, и, рванув того за плечо клыками, одновременно нанес страшный удар правой лапой по морде. Но острые, как ножи, когти молодого медведя все-таки зацепили его, и из раны на спине брызнула кровь, щедро оросив собой камни.
    Страшный рев, который несколько раз отразился от скал и глухой стены леса, казалось, потряс землю и воздух. Старый медведь неожиданно резво отскочил назад и вдруг поднялся на задние лапы. Этим он снова предостерег своего соперника. Тот еще мог убраться восвояси, но именно жадность не позволила ему отступить. И тогда Лиза поняла, что схватка предстоит жестокая, не на жизнь, а на смерть. Никто из дуэлянтов не желал отступать, и это означало одно, кто-то из них обязательно и скоро умрет.
    Старый медведь рассвирепел. Продолжая оставаться на задних лапах, он начал приближаться к молодому, покачивая из стороны в сторону головой и размахивая передними лапами. Он широко разинул пасть, приподняв губы и обнажив страшные клыки и красные десны. Мускулы на носу напряглись, а между глаз залегла складка: медведь был в крайней степени ярости. Теперь его не могло остановить даже наведенное на него ружье охотника. В бешенстве он никого и ничего не видел и не слышал, кроме своего противника.
    Но молодой медведь тоже поднялся на задние лапы, и пасть ощерил не менее грозно. Лиза успела заметить, как два огромных зверя бросились друг на друга, и непроизвольно закрыла глаза, изо всех сил прижимая сынишку к себе.
    Схватка продолжалась не более четверти часа, но это время показалось ей бесконечным. Огромные звери пускали в ход свои могучие передние лапы, рвали друг друга зубами и задними лапами. Лиза слышала их яростный рев, сквозь который различала, как трещали кости, лязгали зубы, а потом решилась открыть глаза. И увидела, как молодой медведь повалился вдруг набок, а более старый схватил его за горло.
    Молодой все еще пытался отбиться, хватал врага за плечо слабеющими челюстями, но старый не отпускал и все сильнее сжимал его горло зубами. В какой-то момент молодой изловчился и полоснул врага по животу задней лапой. От такого удара вывалились бы кишки у оленя, не говоря уже о горном козле, но у старого медведя на животе осталась лишь кровоточащая полоса. Он с диким ревом отскочил в сторону. Молодой, истекая кровью, попытался подняться, но старый вновь ухватил его зубами, теперь уже за нос. Раздался ужасный треск, и все было кончено! Дуэль закончилась победой более опытного и закаленного в драках соперника. Молодой медведь остался лежать на земле с неестественно вывернутыми передними лапами. Но победитель не ушел. Несколько минут он продолжал рвать когтями и зубами неподвижную тушу, пока не понял, что противник давно мертв.
    На место схватки было страшно смотреть. Моховой покров был сорван, камни выворочены из своих гнезд, повсюду валялись клочья шкуры и куски мяса, а молодой медведь оказался разодранным чуть ли ни пополам.
    — Ужас, какой ужас! — прошептала Лиза трясущимися от пережитого страха губами, и перекрестилась.
    Она видела, как уходит с поля боя исконный хозяин этих мест, истекая кровью и покачиваясь. Конечно, ему теперь было не до отвоеванной добычи. Но убитого медведя он тоже не тронул. И ночью сюда на запах крови могли прийти другие хищники. Лиза подождала некоторое время, и когда медведь скрылся за камнями, чуть ли не бегом направилась к лагерю.
    До него оставалось совсем немного, когда новый звук привлек ее внимание. Сначала Лиза подумала, что ослышалась, приняла грохот речного потока за этот слишком долго ожидаемый рокот авиационного мотора. Но когда подняла голову, то увидела вертолет. «Вертушка», похоже, шла на посадку в районе плато, на котором она обнаружила обломки самолета. До него было километра два или чуть больше, но она, не раздумывая, бросилась вперед, опасаясь одного, что не успеет к вертолету до наступления темноты.

Глава 3

    Лиза успела. Правда, пришлось избавиться от глухаря и рыбы. Она даже сбросила куртку, чтобы легче было бежать, и освободилась от неуклюжей люльки, несла Диму на руках. Боязнь не успеть заставила ее забыть о собственных болячках. Она должна была достичь плато, во чтобы то, ни стало.
    Вертолет тем временем завис над местом падения обломков. Она надеялась, что спасатели непременно заметят ее туры и поймут, что кто-то из пассажиров остался в живых. Лиза подняла голову. Флаг из занавески слегка обвис, но его было видно издалека — еще одно подтверждение тому, что кто-то нуждается в помощи. Она оставила достаточно знаков, по которым можно было догадаться о присутствии поблизости человека и рассчитывала, что при любых условиях ее не оставят в беде. Даже если не получится сегодня, обязательно вернутся завтра…
    И все-таки Лиза спешила. Вот-вот опять стемнеет, и ей решительно не хотелось коротать вторую ночь в горах, оставаться один на один с этими мрачными скалами, нелюдимой тайгой и свирепыми хищниками. Совсем недавно она убедилась, насколько они беспощадны.
    Дима недовольно хныкал. Возможно, Лиза излишне крепко прижимала его к себе, но она боялась, что малыш может выскользнуть из ее рук во время стремительного подъема по камням. Ведь она могла оступиться, поскользнуться, даже подвернуть ногу, поэтому в голове у нее сейчас были всего две мысли: как быстрее добраться до вертолета, и не пострадать во время движения. Не дай Бог завалиться среди камней и потерять при этом сознание. Это прямая гибель для нее и для Димы…
    Наконец, она миновала густые заросли карликовой березки и ивы. Ей не хватало дыхания, горло и губы пересохли, сердце билось в запредельном режиме, словно она, не рассчитав силы, вышла на более сложную дистанцию. Но раньше она могла сойти с нее, и что ей грозило при этом? Выговор тренера, упреки спортивных чиновников, отлучение от соревнований… Но теперь главной наградой в этой выматывающей гонке была ее собственная жизнь и жизнь ее сына. Она не смела покинуть дистанцию, и единственное послабление, которое позволяла себе: делать короткие передышки и иногда, по возможности, спрямлять маршрут.
    Ей оставалось преодолеть небольшой участок высокогорной тундры, за камнями уже виднелась верхняя часть вертолета и его повисшие лопасти. Это был «МИ-8». В этом Лиза не могла ошибиться. Сердце ее готово было выскочить из груди, но в этот момент она забыла об усталости. Она задыхалась от восторга предстоящей встречи с людьми. Она никогда не подозревала, что этому можно так радоваться. Ведь это были абсолютно незнакомые ей люди, но они были людьми , у которых она могла попросить помощи. Могла ощутить их сострадание, почувствовать ответную радость оттого, что они с сыном остались живы.
    И вертолет, и она казались такими маленькими на фоне заснеженных пиков и огромных полей каменных россыпей и горной тундры. Ноги проваливались в толстый мох и в бочажки ледяной воды. Заходящее солнце окрасило горные отроги в розовые тона, когда Лиза достигла выросшей прямо по курсу невысокой каменной гряды. Она скрывала от нее вертолет, но Лизе казалось, что она различает шум работающего мотора и человеческие голоса. Последние звучали возбужденно, но разобрать слова было невозможно из-за рокота реки.
    Но разве это важно? Еще сто метров, самое большее — двести, и она окажется на вершине гряды. Лиза представила себе то замешательство, которое отразится на лицах спасателей, когда они увидят женщину с ребенком, спускающуюся к ним по камням… Судорожно перевела дыхание, и поняла, что уже не задыхается. К ней снова вернулись самообладание и выдержка. Их ей подарила надежда. Она погладила Диму по головке и поцеловала его. Бешеная пробежка по тайге и камням неожиданно усыпила его. И Лиза перешла с бега на быстрый шаг. Она теперь успеет, во что бы то ни стало, но успеет. И если даже спасатели вернутся в вертолет, она не опоздает, потому что им понадобится некоторое время на посадку в машину, и на то, чтобы поднять ее в воздух.
    Лиза без особых усилий преодолела несколько десятков метров до подножия гряды и, не снижая темпа, стала подниматься вверх. Дима сладко посапывал на ее руках. Неожиданно путь ей преградила широкая и глубокая расщелина — неожиданное и неприятное препятствие. Она остановилась на мгновение, раздумывая, как поступить. Она понимала, что перепрыгнуть расщелину невозможно, не было места для разбега, тем более она не рискнула бы проделать это с ребенком на руках. Спуститься вниз, а после вскарабкаться вверх? В таком случае ее путь к спасению растягивался на час, если не больше.
    Лиза с досадой огляделась по сторонам и снова остановила свой взгляд на этой проклятой, так некстати вставшей на ее пути, каменной щели. Сумерки заполнили собой дно расщелины, и она не могла определить ее глубины. Там, на дне, ее могли поджидать более неприятные сюрпризы вроде отвесных скальных стен и осыпей камней. Словом, она могла остаться там навеки, потому что любой человек, обладающий хотя бы маломальским опытом передвижения в горах, знает: не стоит рисковать в тех местах, где тебя не могут подстраховать в случае опасности.
    Она даже не пробовала кричать. Все звуки отразятся от камней, это все равно, что кричать в вату. Лиза беспомощно озиралась по сторонам. Оставался единственный выход, идти вдоль расщелины. Наверняка, она где-то кончается, а может, и сужается до такой степени, что ее удастся перепрыгнуть. Сделав выбор, Лиза не мешкала ни минуты, и пошла влево. Выбор ее не был осознанным, скорее, инстинктивным, как всякое живое существо, она стремилась к свету. Ведь именно слева от нее все еще сияло солнце, подсвечивая своими лучами низкие тучи на горизонте. Казалось, там полыхал гигантский лесной пожар. И когда Лиза почувствовала запахи дыма, сначала не удивилась, а даже обрадовалась, ведь дым в ее случае означал спасение. Она почти достигла места падения обломков. И только эта гнусная щель в камнях, да возвышавшаяся за ней скалистая гряда отделяли ее от спасателей.
    Нетерпение съедало ее, она просто изнывала от плохих предчувствий и то и дело посматривала в сторону плато: не появится ли над ним взлетающий вертолет. Казалось, судьба вновь отвернулась от нее. Но Лиза не потеряла способности рассуждать трезво и недоумевала, почему спасатели не покидают плато? Конечно, собрать останки погибших — святое дело, но отчего прилетевшие не обратили внимание на то, что они захоронены, а на каменных турах имеются опознавательные вешки? Неужто, никому в голову не пришло, что кто-то из пассажиров остался в живых? Неужто, ее «флаг» остался незамеченным?
    Лиза терялась в догадках и чуть не проскочила то место, где расщелина сузилась до двух-трех шагов. И она решила рискнуть, прыгнуть без разбега. Прежде она проделывала это без особого труда, но она никогда не пробовала прыгать с десятикилограммовой тяжестью на руках. Но выхода не оставалась! Придется рискнуть! Лиза напряглась и, перехватив сына правой рукой, прижала его к груди. Энергичный взмах левой рукой (конечно, это совсем не то, что правой), небольшой разбег, толчок ногой, и она оказалась на противоположной стороне расщелины.
    Из-под ног посыпались мелкие камешки, Лизу качнуло назад, каким-то чудом она удержалась на краю, и успела схватиться свободной рукой за кусты можжевельника. Слегка подтянувшись, она мгновенно миновала опасный участок и оказалась на ровной поверхности. Отпустив ветку, она прижала Диму к себе обеими руками. Только сейчас она почувствовала неимоверный ужас. Ведь она удерживала сына только одной рукой, и он вполне мог вывернуться и упасть на дно расщелины.
    Лиза присела на камень, продолжая прижимать к себе сынишку. Дима проснулся и принялся требовательно теребить ее куртку — просил кушать. Она освободила грудь, и пока сынишка ужинал, сидела в изнеможении, закрыв глаза и отрешившись от всего земного. Мелкие, потревоженные Лизой в момент приземления, камешки продолжали осыпаться вниз. И их змеиное шуршание неожиданно привело ее в чувство. Ужас, который она испытала, не был сравним ни с чем, что она пережила в своей прежней жизни. Только сейчас она поняла, как безрассудно рисковала своей жизнью и жизнью сына. Ведь они могли погибнуть за несколько минут до спасения!
    Лиза не видела вертолет, и не слышала рева двигателей. Теперь она двигалась в каком-то странном оцепенении. Ее лихорадило, и ее состояние передалось сынишке. Он недовольно хныкал и ерзал на ее руках, и в какой-то момент она ощутила, что штанишки у него промокли. Но сменная одежда осталась в люльке, Лиза даже не помнила точно, где ее оставила. Поэтому пришлось следовать дальше, и чтобы успокоить малыша она ласково что-то шептала ему и поглаживала по спинке.

    Плато открылось неожиданно. Вертолет оказался совсем близко, в метрах ста, не больше. Внезапно обессилев, Лиза присела на камни. Ноги отказались служить ей, голова кружилась, а в глазах плыли, сплетаясь в диковинные цепи, гирлянды, складывались, как в калейдоскопе, разноцветные пятна.
    Она медленно приходила в себя, и все же воспринимала действительность, как картинку на экране телевизора. И, кажется, себя тоже видела со стороны. Лизе пришлось основательно напрячься, чтобы сконцентрировать свое внимание. И тогда она разглядела, что вокруг вертолета и чуть поодаль сновали люди, человек двенадцать, в камуфляже. Они занимались странным делом, стаскивали обломки самолета к вертолету и грузили их на борт. Некоторые, слишком большие куски алюминия, разрезали на мелкие части с помощью сварки.
    Вторая группа вела себя еще более удивительно: они ломали и ровняли с землей туры, которые Лиза вчера с таким трудом сооружала, чтобы спасти останки людей от потравы диким зверем. Поначалу она даже не поняла, что происходит? Люди с вертолета вели себя совсем не как спасатели, которые первым делом пытаются отыскать живых людей или то, что от них осталось, а после уже занимаются обломками. Эти же, судя по всему, пытались уничтожить следы катастрофы.
    Продолжая в недоумении наблюдать за ними, Лиза старалась найти объяснение подобному поведению. Страх помимо воли снова проник в ее душу. Впервые она подумала, что для этих людей ее появление совсем нежелательно, ведь она единственный оставшийся в живых свидетель катастрофы. И хотя она абсолютно ничего не помнила, но знала, кто летел этим самолетом, ведь в ее руки по счастливой случайности попали документы погибших бойцов спецназа…
    Но кому понадобилось скрывать, что самолет рухнул именно в этом месте? Саму катастрофу невозможно утаить, поэтому какой смысл в заметание следов? И кто эти люди, кто их послал сюда, почему они опередили настоящих спасателей?
    Неестественное в подобной ситуации поведение людей в камуфляже не просто насторожило ее, она почувствовала опасность. Никто никогда не учил ее, по каким признакам или деталям можно определить надвигающуюся угрозу. Просто древние инстинкты, которые позволили выжить ее предкам в недружелюбном мире, никогда не дремали в ней. Среда, в которой прошли ее детство и юность, а после и молодость, не позволяла им заглохнуть, и даже способствовала их развитию. Ее зрение, слух, реакция всегда были на порядок, а то и два выше, чем у ее ровесниц, а теперь вкупе с материнским чувством, да еще в условиях, в которых мало кто выживает в одиночку, и вовсе возросли в геометрической прогрессии…
    Лизе казалось, что она вновь попала на войну. С той же осторожностью она передвигалась между камней, стараясь не производить шума и лишних движений, точно также оглядывалась по сторонам, прислушивалась, а мышцы ее напрягались, и рука непроизвольно тянулась к висевшему на поясе «Коляну».
    Она прижимала Диму к груди и молила Бога, чтобы он не заплакала во весь голос. Но мальчик словно чувствовал страх матери, и помалкивал, таращась на мир круглыми от удивления глазенками. Конечно, Лиза опять рисковала, но она должна была обезопасить и его, и себя. И пусть ее подозрения окажутся беспочвенными, должна подобраться к вертолету тайком. И хотя это было менее быстро, но во сто крат надежнее. И даже, если ей снова придется уйти в тайгу, она должна выяснить, что здесь происходит ?
    Грохот и лязг обломков самолета, которые люди старательно загружали в вертолет, заглушали все остальные звуки. Чтобы услышать друг друга, они вынуждены были кричать и отчаянно жестикулировать. Они спешили, и то и дело посматривали в сторону багрового диска, наполовину скрывшегося за горизонтом.
    Лиза присела на корточки за большим камнем. До вертолета оставалось не больше пятидесяти метров. Она хорошо различала лица тех, кто находился к ней ближе остальных. Обычные лица… В основном славянского типа, но вот промелькнуло несколько бородатых и загорелых физиономий с характерными чертами жителей Кавказских гор. Впрочем, не это ее удивило! Хотя именно кавказцы заправляли погрузкой обломков в машину. Но, самое главное, большинство из них были вооружены. Лиза не сразу заметила автоматы. У всех они были закинуты за спину. Но, в какой-то момент, один из людей, чернобородый, одетый в армейский камуфляж, с зеленой косынкой на голове, что-то резко выкрикнул и, передернув автомат на грудь, лязгнул затвором.
    «Грузчики» задвигались быстрее, а Лиза вдруг села прямо в мох и принялась тереть виски пальцами. Она до сих пор ничего не понимала. Куда она попала? Кто эти люди? Ведь она не могла ошибиться? Человек с автоматом выкрикнул:
    Она обвела взглядом горы? И от догадки у нее заледенели пальцы на ногах, а в голове стало пусто, словно все мысли внезапно улетучились… С чего она решила, что самолет летел в Сибирь? Он мог направляться, куда угодно, ведь она абсолютно ничего не помнила, ни взлета самолета, ни момента падения, ни тех, кто летел вместе с ней. И эти горы вполне могли оказаться все тем же Кавказским хребтом, только его более дикой и малонаселенной частью. Лишь в этом случае здесь могли оказаться чеченские боевики, и сбитый самолет, скорее всего, их рук дело. Недаром, они прилетели сюда первыми и действуют без опаски, потому что этот район наверняка контролируется незаконными бандформированиями.
    Поставив все на свои места, Лиза, наконец-то получила объяснение поведению прибывших на вертолете людей. Они прилетели сюда, чтобы поживиться, и ничего боле. Отсюда их желание уничтожить сооруженные ее руками каменные надгробия, ведь там похоронены останки неверных, и собрать все до единого обломка алюминия — в скупке за них отвалят приличную сумму.
    Лиза знала несколько случаев, когда в Чечне или в Дагестане сдавали на лом искореженные взрывом части подбитых вертолетов, нисколько не заботясь, что на них видны еще следы крови. А погибших пилотов так и не удавалось после обнаружить, они исчезали бесследно. Впрочем, иногда бойцы спецназа находили тайные схроны, и вытаскивали оттуда исхудавших до невозможности, грязных людей с потухшими взглядами. Это были люди, которых давно считали погибшими, среди них находились и те, кто воевал в воздухе, и те, кто протопал пешком или преодолел на боевых машинах не одну сотню километров по дорогам и тропам мстительной и буйной в своих амбициях Ичкерии.
    Боевики (теперь эти люди были для нее только боевиками, и никем другим) покончили с погрузкой лома в вертолет. Затем выстроились в очередь к вертолету за канистрами то ли с керосином, то ли с бензином. И когда они, разбредясь по плато, принялись обливать горючим мох, чахлую растительность, развороченные туры и лежавшие под ними останки пассажиров, Лиза поняла, что ее догадка подтвердилась. Лесной пожар скроет все следы трагедии. Очень скоро эти места уйдут под снег, и все поиски будут отложены до весны, если не навсегда.
    — Асланбек, Асланбек! Увш куз бу! — Лиза услышала вдруг громкий крик и развернулась на девяносто градусов, чтобы понять от кого он исходит. И увидела человека, который несся со всех ног со стороны гряды и кричал, что было сил: — Увш куз бу! Увш цанах ца бахна! Циг довзанта бейрак бу! [5]
    Доли секунды Лиза оставалась на месте, но их ей хватило, чтобы узнать человека все в том же армейском камуфляже и высоких солдатских ботинках, который в этот момент спрыгнул с вертолета на землю. Она узнала бы его, даже в том случае, если бы его не назвали по имени. Он был высоким и стройным, с густой черной бородой и маленькой черной шапочкой на выбритой голове. Асланбек Хабиев, младший брат Фадыла Хабиева, самого жестокого в своей фанатичности полевого командира. Именно его отряд ликвидировали погибшие бойцы Иркутского спецназа…
    Конечно, в Чечне много людей с черной бородой и гладко выбритыми головами, но Асланбека, по кличке Три-с-полтиной, ни с кем нельзя было спутать. Он был инвалидом с рождения. У его правой руки отсутствовало предплечье, и она была вполовину короче, чем у остальных людей. Говорят, это — следствие лишений, которые пережила его мать, репрессированная в конце Отечественной войны и сосланная в числе тысяч своих соотечественников в Казахстан.
    Но этот недостаток не помешал ему стать одним из самых ярых и сильных противников России на Кавказе. Он начинал бороться с ней еще при Советской власти, и за ним охотились, как на волка, «волкодавы» из ГРУ и спецподразделений КГБ, а затем и ФСБ. Но Асланбек был неуловим и беспощаден… И он не стал полевым командиром только потому, что предпочитал действовать в одиночку, а когда не мог справиться один, набирал группу столь же отчаянных, как он, головорезов, зачастую смертников, «камикадзе»… На его счету было несколько крупных терактов, громких убийств и похищений в разных частях России. Его боялись, как огня, потому что нарушителей своих приказов он причислял к предателям, и расправлялся с ними, как с предателями, перерезая одним взмахом кинжала горло, а то и вовсе отделяя ее от туловища…
    Ужас, который Лиза испытала при виде Асланбека, утроил ей силы. Она метнулась назад, к лагерю. И пришла в себя уже в десятке шагов от самодельного шалаша. В страхе она не потеряла рассудок, и, оказавшись рядом со своим жилищем, хладнокровнее, чем можно было предполагать, принялась собирать вещи. В первую очередь она прихватила одежду сына, затем натянула на себя одну из оставшихся курток. Свою она оставила где-то в тайге, когда спешила к вертолету. Затем сложила вещи и несколько занавесей в спортивные брюки, которые перевязала внизу тесьмой. Получился своеобразный вещевой мешок, к которому она приторочила лямки — ручки от вещевых сумок. На все это ушло не более двадцати минут. К тому же, она все время тревожно прислушивалась и поглядывала в сторону плато. Она знала, что чеченцы непременно устроят облаву. Они хорошие следопыты и моментально обнаружат ее базу. Поэтому Лиза сделала все, чтобы уничтожить большинство следов, которые могли бы помочь боевикам определить, сколько человек, и кто именно спасся при катастрофе самолета. Но она уже успела изрядно наследить в лесу, а ее преследователи вполне способны обнаружить брошенные вещи и ее сегодняшнюю добычу. Ведь она не предполагала, что спешит навстречу врагам…


    Чеченцы шли цепью, шли молча, но их выдали те самые птицы со скрипуче-пронзительными голосами, которые разбудили ее на рассвете. Они подняли невообразимый гвалт, переполошив всю лесную живность. Лиза успела удивиться, что бывалые вояки не учли подобной опасности. Но ноги уже несли ее в сторону от лагеря. Вопреки логике обыкновенного человека она бежала не прочь, она бежала навстречу чеченцам, обходя их по дуге. Она знала, что безопаснее всего суметь оказаться в тылу преследовавшего ее противника. Тем более, она знала их количество, они же не знали о ней ничего, и передвигаться должны были с гораздо большей тщательностью и осторожностью, рискуя нарваться на пулю или на нож. Ведь в живых мог остаться любой боец отряда Анатолия Шатунова. А один «шатун», как их называли и друзья, и враги, способен был выстоять против десятка ловких и сильных соперников…
    Солнце скрылось за горами. В ущельях уже копошились сумерки, но отроги гор были освещены закатом. Ночной полет вертолета, да еще в горах, штука рискованная, но Лиза понимала, азарт погони заставит чеченцев забыть об опасности. Им ничего не стоит переночевать в лесу. Боевики — люди неприхотливые, они привыкли к трудностям полевого бытия… И им вполне может прийти в голову рыскать по лесу и день, и два, и неделю, а то вызовут подмогу… Словом, Лиза не слишком надеялась на счастливый исход, и все же предприняла все попытки, чтобы сбить «загонщиков» со следа.
    Она весьма удачно зашла им в спину, и даже заметила одного боевика, крайнего, с правого фланга. Учитывая фактор внезапности, она, пожалуй, сумела бы справиться с ним и завладеть его автоматом. Но подумала и отказалась от этой идеи. Обнаружив убитого товарища, боевики озвереют и не успокоятся, пока не догонят и не расправятся с убийцей.
    Поэтому она просто пошла в сторону плато. Двигаясь вдоль реки, она могла выйти к какому-нибудь населенному пункту: аулу, станице, поселку… Она предполагала, что здесь, в глубине Кавказских гор, ей вряд ли обрадуются, но в населенном пункте можно было раздобыть питание, а если повезет, то оружие или лодку. Не стоило даже пытаться украсть лошадь, тогда ее немедленно нагонят верховые владельцы. Следы подков в лесу очень заметны, а в здешних местах — кража лошади тягчайшее преступление. И если Лизу не отдадут боевикам, то расправятся, как с конокрадом. Тут не играет, роли, что она женщина. Ее забьют камнями или просто столкнут в пропасть…
    Рыжие отсветы на горных склонах исчезли, но небо продолжало оставаться светлым. Лиза не слышала никаких звуков, кроме рокота водного потока на дне ущелья. На небе высыпали первые, самые крупные и по-осеннему яркие звезды. Дима спал на ее руках, лямки самодельного рюкзака слезали с плеча. Лиза машинально их поправляла, и шла, как машина, не замечая усталости…
    Ориентируясь на звезды, она упорно и планомерно продвигалась вслед за рекой на северо-запад. Довольно долго она пробиралась сквозь настоящие дебри, подступавшие к самому краю ущелья. Мохнатые лапы стегали ее по лицу, время от времени лес сменяли прогалины, усыпанные огромными камнями. Наконец, она дошла до скальных уступов, которые гигантскими ступенями круто поднимались к очередному плато, заросшему мхом и чахлыми низкорослыми деревцами, и стала карабкаться по ним вверх. Легкие и сердце, казалось, работали на пределе. Требуя покоя, отказывались служить ноги, но она не давала себе отдыха.
    И мозг, и тело требовали действия, причем страх перестал играть роль движителя. Она вообще уже не чувствовала страха, который непонятно когда умер в ней. Появился новый, более сильный импульс. Он вселял в нее мощную и неустанную энергию, и этим импульсом были ее собственная жизнь и жизнь ее сына.
    Она почти бессознательно подчинялась какому-то велению. А веление это говорило ей, что она должна проявлять максимум стараний и усилий, чтобы спастись в этой дикой мешанине цепких кустарников, деревьев, скал, верховых болот. Спастись в одиночку, потому что на многие десятки и даже сотни километров не было никого, кто бы знал о ее существовании и стремился оказать ей помощь. Те, что прилетели на вертолете, были не в счет. Это были враги, которые хотели ее убить.
    Но она не знала, что боевики уже обнаружили ее убежище. И по едва заметным признакам и следам ног, они поняли, что спаслась женщина. В самолете летели две женщины. Одна из них, изнеженная, избалованная дама, ни в коем случае не сумела бы разбить лагерь и очень умело его обустроить. На это способна была только вторая — одна из немногих женщин, что ни в чем не уступали мужчинам на войне. А в каких-то моментах даже превосходили их…
    Асланбек знал, что в свое время голову Лизы оценивали в десять тысяч долларов. Но ставки росли с каждым днем, а Лиза вдруг исчезла. По вполне житейской причине. Она забеременела. И все же боевики продолжали охотиться за ней, потому что понимали, с ее характером станется вновь вернуться в Чечню. А на счету Лизы были более двух сотен очень точных выстрелов, унесших жизнь многих боевиков, наемников и полевых командиров. Она сама не знала, сколько врагов отправила в мир иной, потому что отметин на ложе снайперской винтовки никогда не делала, но предполагала, что много. И, если не слишком гордилась этим, то понимала, что каждым выстрелом спасала жизни десяткам, если не сотням других людей.
    Поэтому те, кто обнаружил ее лагерь, и догадались, что Лиза Варламова по какой-то счастливой случайности осталась жива, непременно должны были догнать ее и расправиться с ней. И сделать это немедленно. Боевики не знали, по какой причине, и когда Лиза покинула лагерь. Если она ушла до появления вертолета, то, скорее всего, не подозревает об опасности, и поэтому передвигается по тайге вполне безмятежно…
    Самый реальный маршрут для нее — на север. На юге, до самой границы с Монголией нет никаких селений, даже избушек охотников, потому что здесь территория биосферного заповедника, и охота десять лет уже как запрещена. Асланбек был уверен, что Волчица не успеет слишком далеко уйти от преследователей, ведь это только новичку кажется, что отыскать в тайге человека, сложнее, чем прыщик на заднице у медведя.
    Асланбек ни секунды не сомневался, что у него получится расправиться с Лизой. У Фадыла не получалось, но тогда Лиза была не одна. На задание она всегда выходила под прикрытие двух автоматчиков, или автоматчика и бойца с ручным пулеметом.
    Лучше, конечно, если бы эта мерзкая девка ни о чем не догадывалась. Тогда ее можно взять голыми руками, во время сна, например. Но Асланбек склонен был предполагать худшее. Лиза заметила вертолет и успела разглядеть и понять, что за «спасатели» пожаловали к месту катастрофы. Тогда она настороже и схватить ее будет нелегко. Три-с-полтиной хорошо понимал: если Лиза Варламова узнает, что ее преследуют, она будет драться до последнего…

Глава 4

    С наступлением ночи к Лизе вернулись безграничная тоска одиночества. Это чувство уже посетило ее единожды накануне, перед сном. Но тогда она думала о скором спасении, ждала появления спасателей или военных. Ведь кто-то должен был рано или поздно появиться в районе катастрофы. Она верила, и от этого ей было легче переносить свое одиночество. Теперь в ее одиночестве было ее спасение, и все-таки очень трудно, просто неподъемно тяжело ощущать себя изъятой из мира людей. Она понимала, что их с Димой имена уже значатся в списке погибших, а их спасение было казусом, который просто невозможно себе представить. Число пассажиров, спасшихся в подобных авиакатастрофах, можно пересчитать по пальцам одной руки. И если Лизе и ее маленькому сыну не удастся спастись вторично, то никто и никогда не узнает, где и как они погибли…
    Но с другой стороны, судьба уже не раз хранила и оберегала Лизу. Неужели для того, чтобы ее, в конце концов, затравила свора поганых псов, с которыми она сражалась в Чечне? Она была солдатом, она соблюдала законы войны, но, возможно, ситуация в которой она оказалась, кара за те грехи, которые она вольно или невольно совершила в своей жизни? Но причем тут ее сынишка? Почему он должен умереть?…
    Сердце ее мучительно ныло. Ей было бы обидно до слез за подобную несправедливость, если бы она умела плакать. Но в том-то и суть любой несправедливости, чтобы лишить человека веры в высшую справедливость. Если Господь забыл о тебе, значит, так тебе и надо… Значит, такова твоя планида, судьба, такова твоя доля… Значит, этого ты заслужил…
    Далеко за полночь ей удалось найти убежище под большим камнем. Этот камень возвышался над грудой своих собратьев. Внизу протекал ручей, по обеим сторонам которого теснились высокие пихты и кедры. С вечера небо затянуло тучами, и Лиза опасалась, что пойдет дождь или снег. И когда верховой ветер прогнал тучи за горизонт, а в просветах между ними сначала проглянула луна, а за ней показались звезды, Лиза заметила, как ярко сверкала вода в ручье, и белели огромные валуны по его берегам. От полной луны в тайге было светло, как днем, но впечатление портили длинные черные тени деревьев, которые перечеркнули лежавшую перед ней поляну…
    Почти сутки Лиза ничего не ела. В запасе у нее оставались только шоколад и бисквиты, но она знала, что ей придется долго двигаться без остановки, чтобы уйти на безопасное расстояние от места катастрофы и от чеченцев. Она не могла себе позволить длительных остановок, чтобы наловить рыбы или добыть птицу. Ведь их еще надо было приготовить, а для этого следовало развести костер… То есть затратить какое-то время, которого у нее не было. К тому же огонь и дым видны издалека, их сложно замаскировать, и это требует затраты сил, которых у нее осталось и так не слишком много…
    Лиза предполагала, что боевики бросятся вдогонку, но не думала, что они осмелятся на ночные поиски. И чтобы максимально увеличить расстояние между ней и преследователями, решила идти ночью и на протяжении всего последующего дня, насколько хватит сил, и делать только короткие остановки, чтобы покормить или переодеть Диму. Она ни минуты не сомневалась, что боевики Асланбека мгновенно или почти мгновенно вычислят, кто она такая, и сделают все, чтобы не позволить ей уйти.
    Мохнатые кроны деревьев смыкались над ее головой, образуя почти сплошной, сводчатый кров. Даже в самый солнечный день внизу было сумеречно и тихо. На земле плотным слоем лежала сухая бурая хвоя. Только меж узловатых, далеко разбежавшихся от ствола корневищ, прижимался к земле брусничник с темно-зелеными глянцевыми листиками и крупными багровыми с розовым бочком ягодами. Кедрачи оседлали пологий гребень невысокого горного кряжа и расселились по обоим его склонам. Лиза старалась ступать по корневищам и хворосту, чтобы не сбить рыхлую хвою и не оставить следов. Это значительно замедляло движение, и поэтому ей потребовалось более двух часов на то, чтобы дойти по гребню до вершины распадка, сбегавшего в долину узкой, но бурной речки — притока той, в которую упал самолет.
    Между камней звенел невидимый ручей. Он струился в расщелинах между серыми гранитными валунами. Громоздясь друг на друга, они устилали все дно распадка.
    И опять Лиза вспомнила Воронова.
    — Черт дорогу себе спьяну мостил, — говорил обычно Егор Николаевич, когда они попадали в подобные россыпи камней, — вот и удалась, кочковата да бугриста!
    Встречались на ее пути валуны, поросшие седовато-голубым мхом. На них Лиза ступала по-особому бережно, чтобы не сорвать пушистый покров, а то обходила их стороной, продираясь сквозь заросли красной смородины. Многие ягоды уже сморщились, побурели, кусты затянуло серой паутиной, но хватало еще полновесных, сверкающих на солнце рубинами кистей. Лиза попробовала на ходу сорвать несколько ягод, положила их в рот и тотчас сплюнула — рот свело оскоминой, и она перешла на бруснику, чернику и уже редкую, перезревшую, и попадающуюся лишь местами черную смородину.


    Наконец, Лиза рискнула остановиться, всего на пару часов, для отдыха. Под камнем было холодно и неуютно, но костер развести она так и не отважилась, хотя ничто не выдавало присутствия чужих людей в лесу. Лишь иногда глухо и безнадежно вскрикивала вдалеке какая-то птица, попискивала, шмыгая в траве, мелкая лесная живность, из соседней чащи глянула на нее пара блестящих глаз, задержалась на мгновение, и столь же бесшумно скрылась, как и появилась. Лиза не смыкала глаз, давали знать о себе пережитые днем потрясения. Удивительно, но теперь она не так боялась встречи с медведем, как с боевиками. Но под утро, когда луна уплыла на другую сторону неба, усталость сморила Лизу. Но спала она самую малость. С ближних деревьев внезапно с шумом и громким хлопаньем крыльев снялась большая птица, пронеслась над поляной, и разбудила ее.
    Испуганно озираясь по сторонам, Лиза вскочила на ноги. Ей показалось, что кто-то ломится через кусты. Захныкал сынишка, видно она задела его, когда поднималась, но Лиза некоторое время не обращала на него внимания, потому что обшаривала внимательным взглядом подступившие к поляне деревья и кустарники. Рука, в которой она сжимала рукоятку «Коляна», занемела от напряжения, но Лиза не замечала этого. Но вокруг по-прежнему было тихо.
    На востоке робко проклюнулась заря: небо там едва зарозовело. И как это бывает на рассвете, в лесу было очень холодно и сыро от зависшего над землей тумана. Облака его укрывали ближайшие горы. Лиза зябко поежилась и вернулась к сыну. Она не выспалась, и усталость вновь напомнила о себе. Она, конечно, могла выпить одну из таблеток, которую обнаружила в сумочке у Шатунова, но побоялась, что это отразится на сыне. Поэтому, покормив и переодев его, она занялась изготовлением новой люльки, прежде всего, чтобы не заснуть.
    Теперь дела у нее продвигались быстрее, ведь она уже имела определенные навыки. Через час окончательно рассвело, и тогда Лиза снова отправилась в дорогу сквозь болотистую тайгу, завалы камней и буреломы. Она уже научилось выбирать единственно правильный путь среди нескончаемых и опасных препятствий: обходить стороной прячущиеся среди пожухлой травы бочажки с ледяной водой, перепрыгивать небольшие трещины и огибать коварные осыпи. Она шла и шла, не снижая темпа, и боялась теперь только одного: встречи с людьми. Потому что в ее положении они могли оказаться только врагами, желавшими ее смерти. Вполне вероятно, что ее убьют не сразу, а посадят в яму. Испокон веку так обходились с рабами и аманатами — заложниками, потому что разбой и получение выкупа за жизнь пленников — самые древние промысли в этих краях…
    Лиза не знала, что вертолет, загруженный металлоломом по самую макушку, улетел только утром, оставив после себя во всю полыхающий лесной пожар. Чеченцы действительно подожгли лес, чтобы укрыть место катастрофы. Но накануне, до наступления темноты, они планомерно прочесали лес и скалы вблизи Лизиного лагеря. Обнаружили и то место, где обломок, спасший ей жизнь, ушел в пропасть, и первую ее стоянку нашли, и брошенного глухаря, и, рыбу, и люльку, даже куртку подобрали. Самое неприятное было в том, что они действительно быстро догадались: женщина идет по тайге с ребенком. Это значило, что она не так свободна в маневрах, ребенок в определенной степени связывал ей руки, с другой стороны, она — мать, и драться будет ни на жизнь, а на смерть.
    И все-таки, Лиза была женщиной, к тому же пережившей физическое и душевное потрясение. Как не крути, но ей не справиться с пятью крепкими молодыми парнями, которых Асланбек оставил в тайге с единственной целью: догнать ее и убить. Вертолет улетел, а пятеро боевиков остались. Асланбек дал им двое суток, чтобы выполнить приказ. Затем вертолет вернется и заберет их в положенное время. По карте определили район встречи — водораздельный хребет, который являлся границей заповедника. За ним начиналась активно освоенная местными жителями тайга. Стены ущелья здесь заметно понижалось. Пологие берега позволяли спуститься к реке без особых проблем, и даже перебраться по камням на другой берег. Охотничьи тропы могли привести к промысловой избушке или к лесной дороге, по которой часто проезжали лесовозы. Недалеко располагались деляны местного леспромхоза…
    Словом, ни в коем случае нельзя было позволить Лизе перевалить через хребет. Но она об этом приказе не знала, хотя полагала, что ее не оставят в покое. Асланбек Хабиев никогда не забывал расправиться со свидетелями. Убивали и взрослых, и детей, даже собак уничтожали, потому что собаки долго помнят зло, и способны через несколько лет опознать обидчика …
    Они вышли в путь почти одновременно: Лиза с сыном и ее преследователи. Полуголодная женщина и пятеро сильных, сытно позавтракавших молодых бандитов. В их арсенале были автоматы с запасными магазинами: в общей сложности почти шестьсот смертей на две человеческие жизни — женскую и детскую, боевые ножи, которые могли резать проволоку, ракетницы, надувной плотик для переправы через реки, трехдневный запас продуктов, и все это против ее одного-разъединственного «Коляна»…


    Утром расстояние между Лизой и ее преследователями составляло около десяти километров, к обеду чуть больше пяти… За все время пути она присела только три раза, чтобы покормить сына. Боевики же двигались по тайге без остановок, поэтому расстояние между Лизой и ее преследователями быстро сокращалось.
    Но ни Лиза, ни боевики не знали, что по тайге движутся еще две группы. Одна из них, как и Лиза, уходила от преследования, вторая состояла из бойцов спецподразделений милиции и УИНа.
    Накануне утром был совершен дерзкий побег из исправительной колонии строгого режима. Из трех бежавших заключенных, двое были рецидивистами, чей общий стаж пребывания в лагерях составлял чуть ли ни тридцать лет, но оставшиеся на двоих двадцать семь лет, они решили провести не за колючей проволокой, а на воле. Побег готовили долго и тщательно, не обошлось без предательства одного из конвойных, который за большие деньги помог им покинуть территорию ИТК. Произошло это во время большого показательного праздника. Его руководство колонии устроило для своих подопечных и их родственников.
    Но у этого праздника была еще одна цель, которая давно являлась секретом Полишинеля. Дело в том, что эта колония числилась «красной», то есть заправляли в ней не «воры», а администрация. И заправляли весьма круто, потому что колония вдобавок ко всему считалась образцово-показательной. А секрет был в том, что ее начальник Лавренев давно уже спал и видел себя в кресле начальника краевого УИНа [6]. Поэтому на праздник ждали самого губернатора и очень важных чиновников. Но гости не догадывались, что с определенного момента прежде «красная» зона прилично побурела. Особенно это проявилось с появлением «на зоне» вора в законе Митрухина по кличке «Митруха». Те, кому это следовало знать, знали, что на время праздника, благодаря определенному компромиссу, достигнуто перемирие. Но это весьма относительное согласие крайне хрупко и неустойчиво.
    Взаимоотношения начальника колонии и Митрухи изначально не сложились, и если первый стал подумывать, уже не о кресле начальника краевого УИНа, а как бы благополучно уйти на пенсию и баллотироваться в депутаты местного Законодательного собрания, то второй определил свой срок пребывания за колючей проволокой в полгода. Именно столько времени ему понадобилось для подготовки побега. Готовили его, естественно, на воле, оставшиеся до поры до времени на свободе крутые братки из бывших спортсменов.
    Молодая поросль вкуса тюремной баланды не пробовала, пила редко, если курила, то только дорогие сигареты, наркотиками не баловались, мускулы накачивала уже не в подвалах, а в современных тренажерных залах. Но, отнюдь, не стала от этого милосерднее. Наоборот, славилась особой жестокостью и изощренностью в достижении своих, само собой, криминальных целей, давно перещеголяв в этом «синяков», чей жизненный путь отмечают синие татуировки на теле — своеобразный пароль для посвященных. «Синие» жили «по понятиям», «братки» не признавали ни понятий, ни законов.
    Но Митруха, который после очередной отсидки очень удачно вписался в криминальный бизнес маленького городка, выросшего рядом с одним из гигантов отечественной металлургии, сделал ставку как раз не на коллег-рецидивистов, а на молодежь. И создал боевую группу, в которую вошли ранее не судимые молодые парни, отслужившие армию, некурящие, непьющие, сильные и волевые, не отягощенные моральными установками и нормами поведения: Митруха дал им все, что пожелали их бандитские души: деньги, машины, девочек, а взамен получил преданных и готовых выполнить любой приказ «бойцов». В их задачу входила ликвидация преступных авторитетов и других конкурентов, претендующих на лидерство в городе, и контроль за всем, что представляло из себя приличных размеров ценность.
    Казалось, бандитское счастье продлится вечно. Но и на старуху бывает проруха. Как это частенько бывает, взяли Митруху на мелочи, а раскрутили на всю катушку. И поехал он в места не столь отдаленные от его родного городка. Там ему суждено было провести семнадцать лет в черной робе под крики вертухаев, лай овчарок и испытать прочие «прелести» лагерного бытия в компании себе подобных отморозков.
    Правда, как замышлялось, так и получилось. Но ровно на четыре часа. Потому что, удиравшим на заранее ждавшей их машине зэкам, дорогу перегородили КамАЗом, из-за которого ударили по колесам автоматные очереди… Начальник УИНа, оказался гораздо хитрее, чем предполагал Митруха. «Жадный» конвойный на самом деле давно являлся его особо доверенным сотрудником, и уже пару раз выполнял подобные заказы, избавляя начальство от головной боли, а общество от особо опасных преступников… Беглецов ликвидировали бы без особых церемоний. Попытка к бегству, и вся недолга! Но на этот раз Митрухе и его приятелям повезло, потому что на горы упал туман и ухудшил видимость. Словом, беглецы ушли в тайгу, и были уже на последнем издыхании, потому что брели сквозь горы вторые сутки, а бойцы спецназа с собаками неотрывно сидели у них на пятках.
    Митруха не льстил себя надеждами. В подобных операциях всегда используют собак, поэтому предпринял несколько ухищрений, чтобы сбить собак с толку. Несмотря на усталость и ворчание Башкира и Кныша, у которых далекий пока собачий лай вызывал животный ужас, он три раза за время движения по тайге заставил их пройтись по петле, радиусом метров в двести. В таком случае собаки некоторое время будут ходить по «восьмерке». Если попадался ручей, то они шли по воде, и Митруха все время следил, чтобы идти не против ветра, а по ветру.
    Иногда он останавливался и обрабатывал следы, в том месте, где они выходили из воды или останавливались на отдых, борной кислотой. Когда же она закончилась, поливал их бензином, который нес с собой в небольшой канистре. В случае, если преследователи приблизятся вплотную, можно с таким же успехом устроить лесной пожар, и укрыться за стеной огня и дыма. Митруха надеялся, что подобная «профилактика» заставит собак отказаться работать по следу…
    Конечно, они вполне могли пройти мимо, не заметив друг друга, и это был бы самый удачный вариант, как для Лизы, она бы вышла прямо на бойцов спецназа, так и для группы Митрухи, которая столкнулась бы с чеченцами. Конечно, последствия этой встречи были менее предсказуемы, чем в случае с Лизой, но можно предполагать, что одни бандиты быстро нашли бы общий язык с другими бандитами.


    Но все получилось иначе. Уже смеркалось, когда Лиза вышла к таежной избушке — уже три года как заброшенному зимовью. Стекла в единственном окошке наполовину отсутствовали, но дверь, обитая старым ватным одеялом и поверх него кусками толя, была в порядке, Над крышей виднелась железная труба. Значит, печка, скорее всего, тоже сохранилась. Лиза чрезвычайно обрадовалась. Впервые за последние дни она обрела крышу над головой, где она и Дима могли укрыться от непогоды. Это ветхое жилище оказалась, как нельзя кстати. С запада заходила огромная туча с рваными белыми краями. Задул ледяной ветер. Ночью вполне мог выпасть снег…
    Только Лиза не предполагала, что судьба приготовила ей еще одно испытание. Бандиты заметили ее в тот момент, когда женщина преодолевала очередную, поросшую карликовым лесом горку. До зимовья оставалось метров сто-сто пятьдесят. Они первыми нашли избушку. Более часа уже они не слышали лая собак, а налетевшая непогода позволяла им надеяться, что погоня в таком случае осложнится, и преследователи остановятся на ночлег, потому что собаки при высокой влажности не работают. Это давало им небольшую передышку и надежду провести несколько ночных часов в относительно теплом и сухом укрытии.
    Избушка на первый взгляд казалась необитаемой: все подступы к ней заросли высокой травой. Но внешне она выглядела крепкой, хотя Митрухе не понравилось, что задняя стена ее выходила к лесу, заросшему густым подлеском. Если преследователи вопреки здравому смыслу выйдут ночью к избушке, то захватят беглецов без всяких проблем.
    Бандиты были вооружены ножами, кроме того, у них имелись автомат Калашникова, и пистолет «ПМ». Но они понимали, что в сравнении с арсеналом спецназа их оружие все равно, что рогатка против гранатомета.
    Но голод и усталость давали о себе знать. В группе началось брожение. Первым проявил свое недовольство самый молодой участник побега по кличке Кныш. Он должен был провести на зоне около шести лет — срок относительно небольшой по сравнению с Митрухой и его старым знакомым Башкировым — лидером преступной группировки одного небольшого подмосковного городка. Они несколько раз встречались на свободе по своим криминальным делам, и на нары попали почти одновременно. Правда, деяния Башкира, или Башки, как его называли собратья по ремеслу и те, кто за ними охотились, были оценены менее достойно, и срок его оказался на семь лет меньше, чем у Митрухи.
    Кныш им нужен был постольку, поскольку был сыном крупного банкира. Несколько раз деньги папы позволяли ему благополучно избежать наказания, но, наконец, его задержали со столь крупной партией наркотиков, что деньги папы и его авторитет оказались бессильны, и шустрый отрок поехал на лесоповал. Кныш не был уверен, что папа с радостью воспримет известие об его побеге, но клятвенно заверил Митруху и Башкира, что родитель непременно отвалить им крупную сумму в долларах, если они сподобятся доставить его непутевое чадо в Тыву. У папы-банкира были хорошие связи с тамошним президентом, а у Кныша — приличная «крыша» в лице влиятельных чиновников, чьи сынки промышляли тем же самым бизнесом.
    На самом деле, ни Митруха, ни Башкир, не верили в подобную благодарность, но знали, если папа заартачится, эти деньги отнимут у него силой. Но был еще один резон связаться с избалованным и капризным Кнышем. В тайге — главное не деньги. В тайге главное — провиант. И бандиты надеялись, на «живые консервы», или «корову», как блатные называют молодых участников побега, которых забивают в случае невозможности добыть пропитание. Кныш пока не догадывался о свое печальной доле, и заявил, что не сделает больше ни шагу.
    Будь у Митрухи сейчас чуть больше сил, Кнышу бы не сдобровать. Но ему недавно исполнилось пятьдесят лет. Давали знать о себе годы, которые Митруха отбарабанил на зоне. Но те немногие, проведенные на воле, здоровья ему не прибавили. Жизнь Митруха вел неумеренную: много ел, а пил и того больше, прожигал ее в кабаках и в саунах с нетребовательными женщинами. А стрессов в его жизни было столько, столько ударов судьбы, что он потерял им счет, поэтому в пятьдесят лет выглядел почти семидесятилетним стариком, плешивым, но жилистым и очень подвижным.
    Первое время он шел по тайге ходко, криками и руганью подгоняя рыхлого, быстро потеющего Кныша, и Башкира, который при последнем задержании получил пулю в бедро, и с тех пор заметно прихрамывал. Но потом Митруха тоже стал сдавать, подвели сердце и легкие…


    Избушке Митруха обрадовался не меньше, чем его приятели, но проявил большую осторожность. Окружавшие избушку заросли были настолько густыми, что способны были укрыть булыжную мостовую, а не то, чтобы тропку, протоптанную человеком. И с чего они взяли, что избушка нежилая? Только потому, что в окне не хватает стекол? Но их могли по разным причинам на время выставить. К примеру, потому, что печная труба засорилась, дым повалил не наружу, а вовнутрь… Правда, в этом случае дверь открывают настежь…
    Так размышлял тертый жизнью Митруха, видевший подвох в любых подарках судьбы. До открытия сезона промысловой охоты оставалось меньше месяца, и почему бы здесь не объявиться охотнику, пожелавшему добраться до зимовья по воде, пока не замерзла река? С тем же успехом избушка могла оказаться жилищем староверов. Подобные ему уединенные поселения до сих пор встречаются в глухой тайге.
    И когда беглые бандиты заметили человека, который спускался по каменистому горному склону к избушке, Митруха решил, что был прав в своих подозрениях, и не позволил своим подельникам рисковать головой. Таежники — люди бывалые, с оружием не расстаются…
    Бандиты настороженно наблюдали за незнакомцем. В сгущающихся сумерках они не могли разглядеть его лица, но заметили главное: человек шел с поклажей за спиной, значит, будет, чем поживиться. К тому же, он был чуть выше среднего роста, худощав, без огнестрельного оружия, и вряд ли сумел бы оказать серьезное сопротивление. Когда он вышел на поляну перед избушкой, то трава укрыла его с головой, и лишь по колыханию листьев и метелок соцветий, бандиты определили, что он движется к избушке.
    Кныш нетерпеливо заегозил на месте, но Митруха сердито сверкнул глазами, и показал ему кулак. Вполне могло оказаться, что человек не один. Странное сооружение за его спиной смахивало на рюкзак, и где гарантия, что через четверть часа на эту поляну не вывалит горластая ватага туристов. С другой стороны человек двигался как-то странно, постоянно останавливался, это тоже было заметно по соцветиям, которые прекращали покачиваться и на время замирали. Однажды бандитам почудилось нечто, похожее на детский плач, но беглецы не придали этому значения. Видимо, потому, что давно не слышали детского плача? Или по той причине, что не могли себе представить ребенка в глухой тайге? Поэтому решили, что кричит какая-то птица.
    Наконец, человек достиг избушки. Поднявшись на крыльцо, он огляделся по сторонам (бандиты видели его теперь по пояс), снял с плеч свою поклажу, и тут они испытали настоящий шок, потому что человек вытащил из «рюкзака» совсем еще маленького ребенка.
    — Баба! — прошептал потрясенно Кныш. — Ей-богу, баба!
    Но и без комментариев Кныша Митруха понял, что перед ними женщина. И судя по тому, что к избушке никто больше не спустился, она шла по тайге в одиночку и без оружия. Нормального человека это могло насторожить, но Митруха был бандитом, и его не волновало, по какой причине женщина осталась одна. Главное, что она была легкой добычей, а голод заставил бандитов забыть об осторожности.
    Женщина на крыльце тем временем расстегнула куртку, освободила грудь и принялась кормить малыша.
    Вид обнаженной женской груди, такой пышной и упругой даже издалека, вмиг выветрил чувство голода, заменив его другим ощущением, и, чтобы от него избавиться, мужчина готов пожертвовать сытным обедом и бутылкой доброго вина.
    — Я пойду, а? — глаза Кныша лихорадочно блестели, и он нервно облизывал губы.
    — Сиди! — прошипел Башкир: — Я пойду! — И даже попытался подняться на ноги, забыв о том, что здесь решает не он.
    Митруха молча рванул его за рукав робы. Башкир упал на колени, отчего кусты затрещали, и с них посыпались остатки листвы. Женщина мгновенно насторожилась. Неизвестно откуда в руке у нее появился нож. Она некоторое время вглядывалась в темную чащу леса, пытаясь определить источник шума.
    Но бандиты уже покинули это место. Окружив поляну полукольцом, они продолжали наблюдать за женщиной с более близкого расстояния. Теперь она была наготове и мгновенно реагировала на малейшие шумы или шорохи. Конечно, не составляло большого труда снять ее выстрелом из ружья или автомата. Но выстрелом они могли выдать себя, кроме того, Митруха подозревал, что женщина знает, как пользоваться ножом, Клинок у нее был солидный — настоящее боевое оружие, и по тому, как она держала его в руке, бандиты поняли, что пользовались им не только в кулинарных целях.


    Темнота сгущалась, и Лиза, оглядев еще раз поляну, вошла в избушку. Внутри та неплохо сохранилась. У стены — деревянные полати, у окна — заваленный сухой листвой стол, за чугунной печуркой небольшой, но до утра должно хватить, запас дров. Она обнаружила на полочке два довольно приличных огарка и очень им обрадовалась. При наличии свечи гораздо легче развести костер даже в дождливую погоду. Лиза занавесила разбитое окно курткой и зажгла огонь. И тут заметила подвешенный на балке полотняный мешочек, в котором обнаружила пару горстей позеленевших сухарей, пачку «Беломора» и коробок спичек в полиэтиленовом пакете, а также половину упаковки соли и чай в жестяной коробочке.
    Более всего она обрадовалась соли. Ее должно было хватить надолго, если расходовать экономно. В этот момент сквозняком раздуло пламя свечи, и по стенам заплясали причудливые тени. Лизе стало немного не по себе. До сих пор ей не давал покоя подозрительный шум в кустах. Она никак не могла понять, кто там скрывался. Если это были чеченцы, то зачем им прятаться? В этом случае, ее давно уже не было бы в живых. Но если это был спугнутый ею зверь, то он тоже не стал бы отсиживаться некоторое время в кустах, он убежал бы сразу. Притом он стал бы ломиться сквозь чащу и наделал бы гораздо больше шуму…
    Отметив для себя это непонятное явление, Лиза ни на секунду о нем не забывала. Из прежнего опыта она знала: все непонятное таит в себе опасность. Поэтому была начеку даже тогда, когда переодевала сына. Соорудив из курток уютное гнездышко на полатях, она уложила в него уснувшего малыша, а сама пристроилась у окна. На этот раз она выпила ту таблетку, которую обнаружила в сумочке Шатунова. Зрение и слух у нее обострились, усталость ушла.
    Конечно, это все было временно, всего на несколько часов, но она не смела заснуть. Чувство опасности не уходило, и она, потушив свечу, приподняла край куртки и принялась наблюдать за прилегающей к избушке поляной. Трава стояла сплошной стеной, но выплывшая из-за гор луна все еще была полной, и хотя тучи то и дело загораживали ее, в некоторые моменты на поляне было светло, как днем.
    Но трава загораживала обзор и могла укрыть целый взвод противника. Тогда Лиза решила взобраться на чердак, благо, что потолка в избушке не было. От него остались три балки и по паре досок с той и другой стороны. Лиза ухватилась за балку, подтянулась и оказалась наверху перед маленьким, в ладонь шириной оконцем. Теперь она видела не только поляну, но и опушку леса.
    Прошло с полчаса или чуть больше. Луна полностью скрылась за тучами, но тишина стояла такая, что Лиза слышала собственное дыхание. Наконец, она решилась спуститься вниз, и эти несколько мгновений, которые она потратила на то, чтобы вернуться назад, едва не стоили ей жизни. Именно в это время три быстрые тени скользнули из кустов в траву, а одна из них, пригнувшись, бросились к крыльцу…
    Лиза подошла к нарам, склонилась к сыну. Башкир рванул на себя дверь, скрипнула половица, и женщина, не отдавая себе отчета, развернулась и прыгнула навстречу вошедшему. Она понятия не имела, кто перед ней. Единственным ее желанием было заслонить собой сына. Она оказалась лицом к лицу с неизвестным. Она не поняла старый он или молодой, мужчина то или женщина. Ей хватило одного: в руке незнакомца она разглядела нож, а на шее у него болталось ружье.
    Она толкнула его в грудь, но Башкир устоял на ногах, хотя на долю секунды потерял равновесие.
    — Сука! — похрипел он и рванулся навстречу.
    Лиза отскочила назад, но тут ей под ноги попалось полено, она запнулась и упала на спину.
    Бандит ухватил ее за руку, потянул на себя, но она вывернулась из его рук, откатилась в сторону полатей и вскочила на ноги. Даже в пылу схватки она не забывала о сыне. Краем глаза она заметила, что он проснулся и возится на полатях, пытаясь подняться. В этот момент бандит вновь набросился на нее. Схватив ее за руки, он ломал ее, пытаясь повалить на пол, а она никак не могла дотянуться до голени, чтобы выхватить нож. Башкир был невысокого роста, жилистым мужиком, довольно сильным и ловким, к тому же в тесном пространстве трудно было развернуться, чтобы нанести ему удар ногой или кулаком наотмашь. Кроме того, она боялась, что они упадут на полати и покалечат малыша.
    Бандит по-медвежьи обхватил ее, прижав руки к туловищу, и Лиза, извернувшись, схватила его зубами за щеку и рванула. Башкир вскрикнул от боли и разжал руки. И тогда она, недолго думая, заехала ему кулаком между глаз. Башкир зашатался, схватился рукой за стол. Удар оказался не по-женски сильным, и у него посыпались искры из глаз. Но он очень быстро пришел в себя, кроме того, ярость утроила его силы. Взревев, он рванул из-за пазухи пистолет и снял его с предохранителя.
    — Кончу суку! Порву!
    Но он не знал, что Лиза успела выхватить клинок из ножен, и в тот момент, когда Башкир положил палец на спусковой крючок, нож вошел ему в горло точно под кадык, в основание шеи. Лиза метнула его, не задумываясь, точно так, как учил ее когда-то муж, и даже в темноте не промахнулась. Бандит коротко вякнул и свалился к ее ногам. Лиза, шумно дыша, опустилась на пол. Ноги отказались ей служить. Но на полатях жалобно захныкал Дима, и она, забыв обо всем, бросилась к нему.
    — Надо уходить! Немедленно уходить! — единственная мысль билась в ее мозгу. Она не пыталась строить догадок, что за человек напал на нее, откуда он взялся в этих глухих местах. Она чувствовала опасность и понимала, что должна тотчас покинуть избушку, где только что убила человека. Она принялась лихорадочно закутывать малыша и собирать вещи, и тут за ее спиной треснула доска. Это хилая ступенька не выдержала стремительного рывка Кныша. Лиза коротко охнула и подняла нож…


    Укрывшиеся в густой траве Митруха и Кныш, напрасно ждали сигнала Башкира. Башкир исчез в проеме дверей и не появлялся. Да, они слышали его крики и ругань, шум борьбы, но женщина при этом молчала. Ни криков тебе, ни визга, ни стонов. Застигнутая врасплох женщина, если ее пытаются к тому же изнасиловать, молчать не будет, конечно, если ее не лишили сознания. Эта молчала, но явно сопротивлялась, иначе с чего Башкиру яростно материться и крушить внутренности избушки. Конечно, можно было предположить, что баба от него ускользнула, и Башкир вне себя от отчаяния. Но шум и крики в избушке стихли столь же внезапно, как и начались, и бандиты различили вдруг тоненький плач ребенка. Все было более чем странно, но это заметил только Митруха. Кныш изводился от нетерпения и недовольно бурчал:
    — Заездит бабу, старый пень! Непременно заездит! — И умоляюще посматривал на Митруху. — Пусти меня, а? А то сдохнет баба, нам ничего не останется!
    И Митруха, наконец, не выдержал:
    — Заткнись! — рявкнул он, почти не понижая голоса: — В штанах высохнет, а новую башку никто тебе не приставит! — Но затем сбавил тон и приказал: — Валяй! А то дорвался, сукин сын!
    Кныш резво метнулся с места, и Митруха озадаченно хмыкнул. Надо же, каков пащенок! То едва ноги передвигал, а тут ломанул, словно и не было полсотни нехоженых таежных километров за плечами.
    Митруха проследил, как Кныш поднялся на крыльцо. После себя он оставил даже не тропу, а торную дорогу, тем самым, улучшив обзор главарю. Он так спешил, что даже забыл закрыть за собой дверь. Тотчас раздался слабый вскрик, Митруха заметил какое-то движение в дверном проеме, и снова воцарилась тишина, словно и Башкир, и Кныш канули в яму.
    Прислонившись спиной к дереву, Митруха принял более удобное положение и, поставив автомат между колен, принялся наблюдать за избушкой. Несмотря на бурную жизнь и массу неразборчивых связей, Митруха был брезгливым человеком, и у него пропал аппетит на эту несчастную женщину. Пользоваться ею после Башкира и Кныша? Нет, уж увольте! Митруха во всем привык быть первым, и если сейчас уступил это первенство, то лишь потому, что кожей чувствовал опасность. И на подельниках решил проверить, насколько она реальна. Правда, ждал подвоха не от женщины, а скорее от своих преследователей. Почему-то у него пропала уверенность, что непогода и ночная темнота их остановят.
    Прошло с четверть часа, пошел мелкий снег, и сразу сильно похолодало, но это уменьшало шансы СОБРа и его собак найти беглецов. Известно, собаки хорошо работают по темноте, но бессильны в непогоду. Поэтому все свое внимание он сосредоточил на избушке, в которой по-прежнему было тихо, как в могиле. Это сравнение заставило Митруху поежиться. Он не понимал, почему не появляется Башкир? Ведь они договаривались, что он выйдет на крыльцо, и если дела обстоят нормально, помашет ему рукой. Но Башкир до сих пор не появился, и Митруха чувствовал, что у него вот-вот иссякнет терпение. Что там стряслось? Что за баба попалась, если два мужика, пускай изголодавшихся по женской любви, но уставших до невозможности, до сих пор не могут от нее оторваться?
    Миновало еще минут десять. Снег повалил сильнее, в мгновение ока, накрыв травы и кусты тонким белым покрывалом. У Митрухи уже зуб на зуб не попадал от холода. Яростно про себя матерясь, он, крадучись, направился к избушке. Но подходил к ней с другой стороны, с той, в которой было окно. Пригнувшись, он пробежал вдоль стены, но окно было чем-то занавешено изнутри. Он осторожно отвел стволом автомата край куртки и заглянул сквозь окно в избушку. Но луну в этот момент окончательно затянули тучи. Темнота была такая, хоть глаз коли, и он ничего не рассмотрел помимо того, что у порога что-то белело. И его опять поразило то, что он по-прежнему не слышал ни единого звука: ни учащенного дыхания, ни ругани, как это бывает, если жертва сопротивляется, а мужчина пытается удержать ее… Мертвая тишина, да вдобавок еще темно, как у негра под мышкой…
    Митрухе стало жутко. Он испытал, чуть ли не животный ужас, не меньший, чем тот, который он пережил, когда увидел, что дорогу им перегородил КамАЗ…
    И все же он не потерял голову и начал медленное движение назад к открытой двери.
    Достигнув крыльца, он позвал громким шепотом:
    — Башкир! Кныш!
    Но никто не ответил. И тогда, недолго думая, Митруха передернул затвор автомата и, минуя ступеньки, взлетел на крыльцо. И тотчас увидел двух приятелей, которые точно гигантские куклы валялись у самого порога с неестественно вывернутыми руками и ногами.
    Митруха одновременно сделал шаг вперед и выругался:
    — Ё-моё!
    И тут он заметил в глубине избушки женщину, отметил ее белое лицо, и ребенка, которого она прижимала к своей груди. Он вскинул автомат и, нажав на спусковой крючок, всадил треть магазина в стену, точно в то место, где только что стояла женщина.
    И это было последнее, что он успел в своей жизни. Лиза отпрянула в сторону и снова метнула нож. Словно мощнейший электрический разряд пронзил его шею, и бандит Митрухин рухнул на своих приятелей.


    Через час почти одновременно с разных сторон к избушке вышли чеченцы и бойцы спецназа. Боевики услышали лай собак и не стали рисковать, тотчас повернули обратно. Они не знали о том, что случилось в избушке, и были уверены, что Лиза встретилась со спасателями и оказалась теперь вне досягаемости. Через два часа перехода по заснеженной тайге, они устроились на ночевку в глухом распадке, не подозревая, что Лиза в это время прошла мимо них, только метров на двести выше по гребню горы, и вновь углубилась в тайгу, когда почувствовала запах кострового дыма. После нападения бандитов ее нервы были натянуты, как гитарная струна, в каждом человеке она видела противника. Но теперь у нее было чем ответить на каждый враждебный или опасный для ее жизни выпад.
    Груз ее удвоился, но это была приятная тяжесть. Имея подобный арсенал, она ничего не боялась. Она — Елизавета Варламова, старший прапорщик спецподразделения «Краповые береты», одна из его лучших снайперов, воевавших в Чечне, и награжденная по такому случаю двумя орденами Мужества и медалью «За отвагу». Лиза Варламова по прозвищу «Волчица». Но сейчас она и впрямь чувствовала себя волчицей, одинокой, но очень опасной. И как волчица готова была порвать и пристрелить любого, кто бы осмелился посягнуть на их с сыном жизни и свободу.

Глава 5

    Виталий Александрович Морозов — генеральный директор огромного военно-промышленного комплекса, выстроенного в начале восьмидесятых в глухой сибирской тайге в семидесяти километрах от богатого революционными традициями краевого центра, сидел в своем кабинете за большим полированным столом в одном халате и шлепанцах на босую ногу, курил и страшно не хотел ехать на службу. Канули в Лету времена не только революционных традиций, но и госзаказа. В течение десяти лет Морозов всяческими правдами и неправдами спасал уникальное, по сути, предприятие, единственное в своем роде в системе Министерства оборонной промышленности, спасал коллектив бесценных специалистов, спасал, наконец, сам город, именуемый в былые времена «закрытым», и значившийся в секретных реестрах под особым номером, равно как и весь комплекс.
    Но в последние два года дела пошли в гору, появились заказы, правда, пока зарубежные. Несмотря ни на что, в Азии и Африке оставалось много «горячих точек» и зон перманентного напряжения. Там продолжали, то и дело, вспыхивать национальные и межнациональные конфликты, не затухали религиозные распри, разборки нефтяных магнатов и междоусобные войны наркокартелей. Все это подавалось под сладкими соусами установления конституционного порядка, борьбы за права человека, ликвидации особо опасных видов оружия, но подоплека оставалась одна, древняя, как мир подоплека — корысть и нажива, потому что, как бы ни была справедлива война, все равно найдется тот, кто прилично на ней заработает. Тем не менее, и правым, и виноватым требовалось новое, современное вооружение, эффективное и надежное, которое являло бы из себя груду металла без тех очень сложных и дьявольски хитроумных электронных систем, которые производил комплекс за очень приличные суммы в иностранной валюте.
    Морозову уже не приходилось метаться по стране и ближнему зарубежью в поисках заказов, он прекратил биться в дубовые двери и просиживать стулья в приемных высоких начальников и министров. Его взгляд перестал быть затравленным, и теперь, как в советские времена, он мог позволить себе держать его поверх голов некоторых чиновников, пытавшихся еще недавно вытирать о него ноги. С ним считался губернатор, его уважали в Москве, и в Министерстве порой с сожалением говорили о том, что таких, как Морозов, осталось, раз-два и обчелся, а ведь на подобных «зубрах» держится вся отрасль…
    В свои сорок три года он имел все, о чем можно мечтать: высокие звание и должность, очень приличный оклад, красивый дом, две машины, катер, охотничий домик в одном из самых чудесных мест Присаянья. Он был здоровым, сильным, по-спортивному поджарым и подтянутым человеком. По нему сходили с ума многие женщины, кроме одной, Альвины, его собственной жены.
    Виталий вздохнул. Ее стремительный отъезд выбил его из колеи. И хотя последние месяц или два они почти не разговаривали, он до сих пор не мог прийти в себя после того жестокого, пропитанного ненавистью письма, которое она оставила в своей комнате.
    Впрочем, оно было до пошлого банальным это письмо. Тысячи и тысячи не сумевших найти свое место в жизни женщин обвиняют собственных мужей в том, что те сломали им жизнь, морально искалечили, надругались над светлыми чувствами и мечтами… Альвина ничего нового в этот список не добавила. И все же Морозов воспринимал эти обвинения как горькие и несправедливые. Двадцать лет назад она бросила ради него первого мужа, молодого, подающего надежды, но крепко пьющего режиссера одного из ведущих московских театров. Они приехали сюда в глухую тайгу с одним чемоданом на двоих. Виталий — новоиспеченный инженер, выпускник МВТУ имени Баумана, и Альвина, самая красивая молодая актриса Москвы, успевшая сыграть несколько ролей на сцене, но уже замеченная и расхваленная прессой.
    Он горел желанием построить уникальный по своей сути промышленный гигант и город, она мечтала создать собственный театр. И оба достигли своей цели. Только, Морозов, в конце концов, стал генеральным директором своего детища, а его жена так и осталась режиссером народного театра, неплохо слепленного, но все же самодеятельного. Его известность не выходила за пределы маленького городка, потому что во времена социализма его жители, как бы талантливы они не были, не имели права показывать свое искусство даже на краевых фестивалях художественной самодеятельности.
    И все же это не мешало им, казалось, по-прежнему любить друг друга. Морозовы были на удивление красивой парой. Ими восхищались, но им и завидовали. Рождались и расползались грязные слухи, и столь же стремительно умирали. Смерть первого ребенка, трехлетнего Миши, заболевшего воспалением легких в продуваемом ветрами и промерзавшем насквозь в лютые сибирские морозы дощатом бараке, не оттолкнула их друг от друга, но сделала их чувства более нежными и щадящими, что ли. Через четыре года они переехали в свою первую благоустроенную квартиру, и тогда родилась Катя…
    Но Виталий всегда хотел сына. И долго упрашивал Альвину родить еще одного ребенка. Но она упиралась, придумывала абсолютно дурацкие отговорки, то она боялась растолстеть после родов, то вдруг вздумала поставить новый спектакль модернистского толка, где действие происходило как бы в двух плоскостях. В первой шла обычная, ничем не примечательная жизнь, на второй та, которая рождалась в фантазиях героев. Требовалось совместить живую игру актеров и теневой театр. Но задача оказалась непосильной, спектакль провалился. Альвина два месяца провела в депрессии, и всем, и повсюду весьма навязчиво объясняла, что местные зрители до восприятия подобного шедевра еще не доросли.
    Это было первым звоночком, но Морозов его не услышал, потому что боролся со своими тенями: последствиями бездумных реформ, дефолтом и прочими «прелестями» нового экономического мышления и политических авантюр. Вскоре Альвина забеременела, хотя отнеслась к этому событию с ужасом, и всячески пыталась убедить мужа, что в сорок два года уже не рожают…
    На самом деле она очень хорошо перенесла беременность, расцвела, помолодела. Не осталось и следов от депрессии, потому что Альвина видела, с каким трепетом муж и тринадцатилетняя дочь ждут рождения малыша. Саша появился на свет в декабре. И счастье, казалось, вновь воцарилось в доме Морозовых, правда, на короткое время.
    Мальчик родился крепеньким и здоровым, на редкость спокойным и с хорошим аппетитом. Альвина не отходила от него ни на минуту, и даже прилетевшей из Саратова матери не доверяла пеленать и купать малыша. В январе ударили небывалые даже для Сибири морозы, и внезапно у Альвины проснулись страхи потерять малыша от воспаления легких. Она на полном серьезе требовала у Виталия отправить их на зиму в заводской, расположенный в Сочи санаторий. А когда муж с трудом, но убедил ее, что долгий перелет опасен для здоровья грудного ребенка, несколько угомонилась, но заставила его нанять рабочих, которые принялась утеплять окна, двери, полы… Все чаще и чаще она стала впадать в истерику, и Виталий никак не мог понять, отчего это происходит? Ведь все домашние слова поперек не смели сказать, боясь, что состояние матери скажется на малыше.
    Но вскоре причина нервозности прояснилась. В феврале на гастроли в краевой центр прибыл знаменитый московский театр со своими нашумевшими спектаклями и их постановщиком, главным режиссером Романом Тальниковым, тем самым первым мужем Альвины, от которого она сбежала в Сибирь.
    Альвина узнала об этом из газет, но от мужа скрывала. И, вполне объяснимо, нервничала и переживала, потому что изначально поставила себе цель встретиться с Тальниковым, и решить вопрос о своем возвращении на большую сцену.
    Результатом этой встречи и стало то гадкое и несправедливое письмо, которое превратило душу Морозова в пепел. Проще говоря, его жена опять сбежала, но на этот раз в Москву, прихватив с собой ребенка. Подлее и больнее удара нельзя было придумать. Конечно, остались друзья, которые успокаивали: «Перебесится баба и вернется!», но нашлись и такие, которые злорадствовали и распускали слухи один поганее другого. Морозов привычно старался не обращать на них внимания, но теща Зинаида Тимофеевна реагировала на сплетни однозначно, и два раза уже лежала в больнице с сердечными приступами и даже с подозрением на микроинсульт. Тем не менее, позицию заняла непримиримую: Альвина права, и только непонимание мужа, желавшего превратить ее в наседку, вынудило ее дорогую талантливую дочь покинуть семью.
    Всякий раз, получив от Альвины сообщение, письменное или по телефону, Зинаида Тимофеевна пыталась донести до Виталия, насколько ее дочь теперь счастлива и успешна. Но Морозов очень тосковал о сыне, и соглашался выслушивать информацию о жизни бывшей жены только в той ее части, где разговор шел о Саше. В мае Альвина заявила, что подает на развод, а в конце июля позвонила мужу на его заводской телефон и скороговоркой сообщила, что в октябре на год уезжает вместе с Тальниковым в Америку, и осторожно справилась: не мог бы он, Виталий, забрать на это время сына к себе.
    Морозов не поверил своему счастью. И даже позволил теще остаться в своем доме, чтобы присматривать за малышом, хотя в последнее время испытывал почти неодолимое желание оторвать ей голову или, по крайней мере, язык, с которого ежедневно слетали в его адрес обвинения, одно страшнее другого. Но ожидаемое в скором времени возвращение Саши на некоторое время примирило обе стороны. Мальчику срочно подыскали няньку, бывшую воспитательницу детского сада. Катя не находила себе места от нетерпения. Она страшно скучала по матери и брату, но после ее неожиданного отъезда заявила отцу, что в любом случае останется с ним. Правда, мать неожиданно забыла, что у нее есть старшая дочь, которую, наверно, следовало бы в первую очередь спросить об ее желании жить с тем или другим родителем. Но Морозов подозревал, что Роман Тальников не привык обременять себя детьми, поэтому вопрос о том, с кем оставаться Кате, отпал как бы сам по себе, и Альвиной ни разу не поднимался.


    Виталий вздохнул, затушил окурок о дно пепельницы, поднялся из кресла и подошел к окну. Последние дни они были задернуты тяжелыми шторами. Но сейчас он отвел одну из них и посмотрел в сторону гор. Над ними клубились тяжелые тучи. Вот-вот выпадет первый снег, и окончательно скроет следы катастрофы. Поиски прекратят до весны…
    Он сжал зубы и почти простонал про себя: «Альвина, Альвина! Что ты наделала?». Эта мысль не давала ему покоя с того мгновения, когда он узнал об исчезновении самолета, на котором бывшая жена летела вместе с Сашей. Прошло уже более двух недель. Ни сам самолет, ни видимых следов катастрофы так и не удалось обнаружить. В предполагаемом месте падения самолета бушевал невиданный для сентября лесной пожар. Надежда была на ливневые дожди. Наконец, выпали обильные осадки и потушили огонь, но пожар оставил после себя огромное пепелище и несколько тысяч гектаров практически непроходимого мертвого леса.
    Морозов некоторое время с ненавистью смотрел на горы, потом перевел взгляд на фотографию Саши. Здесь ему только-только исполнилось девять месяцев. Это был крепкий и круглощекий малыш, с живыми веселыми глазенками. Но черная ленточка, перечеркнувшая уголок фотографии подтверждала, что у него был сын, но теперь его уже никогда не будет
    Виталий выругался. Сильный спазм сжал его горло, он закашлялся, а рука вновь потянулась к пачке сигарет.
    В этот момент, как всегда без стука, вошла теща. Всю свою жизнь Зинаида Тимофеевна, выпускница монтажного техникума, ни дня не работавшая по специальности и преподававшая художественную вышивку на каких-то ускоренных курсах, считала, что все вокруг ей чего-то должны и многим обязаны. Сначала речь шла о муже, тихо скончавшемся от острой сердечной недостаточности на тридцатом году супружеской жизни, затем ее претензии перекинулись на дочь, а после ее отъезда в Москву, благополучно перекочевали на зятя.
    Поджав тонкие губы, она обвела быстрым взглядом кабинет, полную окурков пепельницу на столе, неприбранную постель на диване, и вперила осуждающий взгляд в зятя.
    — Почему не идешь завтракать? Сейчас подойдет машина. Слава уже звонил.
    Слава был бессменным на протяжении десятка лет водителем Виталия, и без напоминаний Зинаиды Тимофеевны, Морозов знал, что машина за ним подойдет минута в минуту в семь тридцать утра. При виде бледного лица и тонких губ тещи, ее высокой костлявой фигуры у Виталия всякий раз поднималось в душе глухое раздражение. Но сегодня он неожиданно озвучил свое недовольство, тем самым, дав понять этому мерзкому созданию, вырядившемуся в брючный костюм погибшей дочери, что его терпение окончательно иссякло.
    — Не превращайте меня в несмышленого младенца! — произнес он с расстановкой, не отводя взгляда от тещи. — Не стоит напоминать мне о вещах, о которых я знаю лучше вашего. Я не собираюсь завтракать дома, потому что мне осточертели ваши омлеты и овсянка. Позаботьтесь лучше о Кате. Не стоит забывать, что девочке требуется полноценная белковая пища, а не то, что полезно стареющему женскому организму.
    Про стареющий женский организм слетело с языка непроизвольно, но теща побледнела до синевы на губах, и Виталий тут же покаялся, что опустился до столь мелочной мести.
    Но к чести Зинаиды Тимофеевны она мгновенно пришла в себя и, смерив зятя ненавидящим взглядом, произнесла дрожащим от негодования голосом:
    — Скоро я избавлю тебя от своего присутствия, но, учти, Катю я тебе не отдам. Нельзя оставлять девочку с человеком, у которого на первом месте работа и…
    Теща обвела быстрым взглядом кабинет и, о, счастье! заметила все-таки пустую бутылку из-под виски. Виталий неосмотрительно спрятал ее за штору, которую сам же и отвернул в сторону.
    — …И пьянство! — Добавила она с торжеством. — Я лишу тебя, сударь, родительских прав, я ославлю на весь белый след. И тебя не спасет ни твое высокое положение, ни деньги, которых ты успел изрядно нахапать! У меня найдутся люди, которые помогут опубликовать в газетах некоторые подробности твоей гнусной жизни. Возможно, им будет интересно узнать, по какой причине моя Альвина покинула тебя…
    — Сбежала с любовником, вы это имеете в виду? — вежливо справился Виталий.
    — Да, она сбежала! — воскликнула теща с пафосом и воздела руки к небу. — Но потому, что ты завел себе молоденькую любовницу, а бедную Альвину превратил в кухарку, домработницу, родильную машину! — Теща закрыла лицо руками и разрыдалась.
    Прежде это было сигналом к прекращению ссоры, но раньше она никогда не приписывала ему наличие любовниц, и Виталий взбеленился:
    — Что за чушь вы несете? Какие любовницы? Ваша дочь наставила мне рога, а вы пытаетесь обвинить меня во всех смертных грехах. Можете болтать, что угодно, и публиковать какие угодно инсинуации в мой адрес, но Катю вы не получите. К тому же, я, кажется, дал вам неделю, чтобы вы покинули мой дом. Но теперь я передумал. Даю вам только три дня на сборы. В четверг вас отвезут в аэропорт. Мне надоело, что вы постоянно настраиваете девочку против меня, рассказываете ей жуткие истории про мои нечестивые похождения. Объясните, о какой женщине идет речь, которую вы прочите Кате в мачехи? Почему изо дня в день вы внушаете ей мысль, что я вот-вот женюсь и брошу ее на произвол судьбы? Вы думаете, прежде чем говорите или что-то делаете? Катя вчера поднялась ко мне в кабинет вся в слезах. С ней случилась форменная истерика. Мне понадобилось два часа, чтобы убедить ее в том, что я не помышляю о женитьбе. И у меня нет женщины, которая реально бы претендовала на роль ее мачехи! Зарубите это себе на носу! И учтите, я не советую вам затевать судебную волокиту! Я не любитель драться, но за Катю я сломаю хребтину любому!
    — Ты поплатишься за эти слова! — произнесла теща с интонациями героини дешевого телесериала. И закатив глаза, трагическим тоном изрекла: — Ты еще вспомнишь меня, Виталий! Забыл, сколько я сделала тебе добра? Но добро быстро стирается из памяти, и теперь можно вытирать о беззащитную больную женщину свои грязные подошвы.
    Тема о беззащитной и больной женщине была бесконечной, и Виталий прервал ее раз и навсегда:
    — Я не хотел бы сейчас взвешивать, как в мелочной лавке, кто кому и сколько причинил добра, и сколько зла. На том свете все сочтется, но сейчас мне некогда выяснять с вами отношения. Прошу в последний раз, покиньте мой кабинет! Мне надо переодеться. И предупреждаю, не смейте врываться ко мне без стука. Я же не вхожу в вашу спальню, когда мне заблагорассудится?
    — Но я и не пью всякое пойло в одиночку! — Теща смерила его презрительным взглядом. — Смотри, так недолго и спиться…
    — Этого счастья я вам не доставлю, — усмехнулся Виталий и демонстративно посмотрел на часы. — Ну же!
    — Бурбон! — дернула костлявым плечом Зинаида Тимофеевна и, гордо задрав подбородок, торжественной поступью направилась к двери. На пороге повернула голову и злобно прошипела, вложив в последние фразы весь нерастраченный яд: — Ничего, еще попляшешь у меня! Я тебе устрою веселенькую жизнь, негодяй!
    Бедное, измученное болезнями создание с такой силой хлопнуло дверью, что чуть не вывалились косяки.
    Но схватка с тещей была лишь прелюдией перед грядущими испытаниями. Виталий об этом пока не подозревал, и думал лишь о том, что сегодняшний рабочий день будет едва ли не самым напряженным и длинным на нынешней неделе. Впрочем, она только начиналась, а в народе так и говорят: как зачнется, так и закончится.
    Виталий вышел из кабинета и направился в соседнюю комнату. Она находилась рядом с бывшей супружеской спальней, в которую Морозов не заглядывал с момента обнаружения побега жены. Все здесь напоминало ему о былых счастливых моментах, которые воспринимались сейчас без всякой ностальгии, с горечью, а то и с откровенной ненавистью. По прошествии двух десятков лет он наконец-то понял, что никогда не был особенно любим, а решение Альвины отправиться с ним в Сибирь продиктовано было одним-единственным желанием, насолить бывшему мужу и заставить его мчаться следом за ней в даль несусветную, и, уливаясь слезами, умолять вернуться в священные театральные конюшни.
    Но Тальников оказался мудрее и обошелся малой кровью. Послав вслед непутевой подруге несколько непечатных выражений, почти мгновенно нашел ей замену. Но для Виталия до сих пор оставался непонятным тот факт, почему вдруг признанного театрального мэтра потянуло на немолодую уже женщину, на несостоявшуюся актрису, которой Тальников, впрочем, передал почти все ведущие роли в своем театре. По слухам, Альвина вполне прилично с ними справилась, но все-таки звезд с неба не хватала. Или стареющего ловеласа поманило в теплое семейное гнездышко, которое Альвина при желании могла создать без особого труда? Его не испугало ни наличие грудного ребенка у нынешней пассии, ни полное отсутствие у нее средств к существованию. Роман Тальников был богат, и жалкая проза бытия волновала его меньше всего. Вероятно, воспоминания о первой чистой любви согревают души даже подобным циникам и эгоистам, к которым, несомненно, принадлежал Роман Тальников. Так думал Виталий Морозов, быстрым шагом минуя свою прежнюю спальню.
    Возможно, он заблуждался по поводу своего последнего предположения, но углубиться в мысли ему помешал звонок мобильного телефона, который он включал с «первыми петухами», потому что давно уже приучил себя вставать не позднее пяти часов утра, чтобы на свежую голову поразмышлять над проблемами, которые ни в какую не решались накануне вечером…
    На этот раз трубка осталась на рабочем столе в кабинете, и Виталий, чертыхнувшись, вернулся обратно. И правильно сделал, потому что звонил его старый приятель, начальник краевого УФСБ Владимир Сенчуков. Конечно, само слово «приятель» не слишком сочетается с аббревиатурой ФСБ, но Сенчукова и Морозова объединяло не только МВТУ имени Баумана, которое они закончили с разницей в один год, но и игра за сборную училища по волейболу, а позже, когда судьба свела их в Сибири, редкая совместная рыбалка или иногда пробежка на лыжах. Причем по лыжам Морозов был всегда впереди, а Сенчуков брал реванш на рыбалке…
    — Слушай, — сказал в трубку Сенчуков, — тебе надо срочно подъехать в управление. Желательно, прямо сейчас!
    — Прямо сейчас не могу! — ответил Виталий. — В восемь у меня важное совещание, потом встреча с журналистом из Москвы. — Он посмотрел на часы. — Через пять минут подойдет машина, а я еще без штанов.
    — Ну и дела пошли! — Вздохнул тяжело Сенчуков. — Совсем берега потеряли! Разбаловали вас! Сам генерал госбезопасности тебе звонит, а ты кобенишься.
    — Между прочим, я тоже генерал! — огрызнулся Морозов. — Говори, что случилось? Опять твои контрразведчики узбекского шпиона поймали?
    — Не язви! А то обижусь! — вздохнул прямо в трубку Сенчуков. — Дело гораздо серьезнее, чем ты представляешь! Нам удалось обнаружить кое-что интересное касательно пропавшего самолета, вернее части его пассажиров. Но это все! Остальная информация не по телефону. — И уловив через мембрану участившееся дыхание своего собеседника, переспросил: — Так ты едешь? Или подождем, когда освободишься?
    — Еду! — Не попрощавшись, Виталий отключил телефон и тут же набрал новый номер, теперь уже секретаря, чтобы предупредить ее о том, что совещание переносится на послеобеденное время, а визит журналиста откладывается на завтра. Никогда прежде Морозов не позволял себе подобных послаблений, но замаячившая впереди перспектива получения хоть какой-то информации о судьбе злосчастного самолета, заставила его забыть о должностных обязанностях и почувствовать себя вновь человеком.
    Ему хватило пары минут, чтобы облачится в повседневную форму одежды: темно-серый пиджак, рубашку нейтральных тонов, скупой расцветки галстук и черные туфли. Возможно, приверженность к подобной весьма консервативной и скучной на взгляд Альвины одежде, породило о нем мнение, как о человеке сухом и рациональном, у которого разум преобладает над чувствами. Правда, Виталий не слишком считался с чужими взглядами на некоторые вопросы своего личного бытия. Себя он считал человеком излишне эмоциональным, поэтому, видно, и пытался скрыть свои чувства за личиной чрезмерной серьезности и отрешенности от всего, что мешало его деловым интересам.
    Но сейчас ему не от кого было скрывать, насколько он потрясен свалившимся на него известием, поэтому ряд процедур, связанных с доведением внешнего вида до нужных параметров Морозов проделывал уже набегу, как-то набрасывал на шею кашне, натягивал на широкие плечи кожаное пальто, а на голову — шляпу. Ровно в семь тридцать он появился на крыльце своего особняка. Слава распахнул перед ним дверцу новенького «Ланд Круизера», но шеф махнул ему рукой:
    — Оставайся и жди меня! — и сам взгромоздился на водительское сидение.
    Обомлевший от столь неожиданного поступка «хозяина» Вячеслав не нашелся, что возразить, да так и остался стоять с открытым ртом, пока внедорожник не миновал ворота. И только тогда покачал в недоумении головой.
    — Что за муха его укусила? Ишь, сорвался! Неужто, самолет обнаружили?
    Вячеслав был одним из самых верных людей Морозова, знал своего шефа, как самого себя, поэтому не удивительно, что их мысли вот уже много дней текли в одном и том же направлении. И, кажется, не напрасно!

Глава 6

    — Проходи! Присаживайся! — Сенчуков отошел от окна и жестом показал Морозову на стул, который располагался по правую сторону длинного стола для заседаний. Сам устроился напротив.
    С пятого этажа серого здания, вознесшегося над центральной площадью краевого центра, хорошо просматривался местный «Белый дом» и все подходы к нему. Как-то Виталий пошутил, что сектор обстрела здесь просто замечательный, и в случае штурма хватит парочки пулеметов, чтобы отбить атаку. На что Сенчуков на полном серьезе ответил, что пулемет под столом у него всегда найдется, и даже кое-что более стоящее.
    Но в этот раз Виталию было не до шуток. Не раздеваясь и даже не сняв шляпу, он опустился на стул, и, сложив, как примерный школьник, руки на столе, уставился на генерала.
    Тот столь же молча посмотрел на него, затем поднялся со стула и прошел к своему столу, взял тонкую, зеленого цвета картонную папку и вернулся на место.
    Виталий ждал. Он знал, Сенчуков страшно не любит, когда лезут поперек батьки в пекло, и преждевременно докучают ему вопросами.
    — Слушай, здесь есть кое-что интересное. Насколько это реально и объективно, я сам пока точно не знаю. — Сказал, наконец, Сенчуков и, положив папку на стол, придавил ее растопыренной ладонью. Папка лежала сейчас на одинаковом расстоянии от обоих генералов. Но Морозов не смел к ней прикоснуться, потому что заметил в правом верхнем углу особый гриф. Материалы о пропавшем самолете были засекречены. И это Морозову очень сильно не понравилось. Но он не подал вида. Возможно, Сенчуков никогда не покажет ему содержимое папки, и он не узнает, какие на самом деле материалы скрывались под ее картонными обложками.
    Ему понадобилось почти нечеловеческое усилие, чтобы сохранить самообладание. И только выступившие на висках и лбу капельки пота, сказали хозяину кабинета, что его визави уже на пределе.
    — Сними пальто, — сказал Сенчуков, — у нас жарко. Летом продули систему, и теперь жарит, как в сауне.
    Он продолжал удерживать папку ладонью, пока Морозов раздевался. Но пальто и шляпу Виталий бросил рядом на стул. Он боялся, что ноги его подведут, и он не сможет встать из-за стола.
    Сенчуков убрал ладонь с папки, пододвинул ее к себе, достал очки… Виталию казалось, что прошло не менее получаса, когда Сенчуков, наконец, достал из папки несколько листков бумаги с мелким, набранным на компьютере текстом, и поднял на него взгляд.
    — Слушай сюда, — сказал строго генерал, — и не делай поспешных выводов. Пока существуют отдельно взятые факты и версии, которые мои ребята тщательно проверяют. — Он встал и подошел к огромной карте края, висевшей на стене кабинета. Склонившись, обвел ладонью почти в самом низу карты участок территории, если судить по масштабу, километров этак в пятьсот в поперечнике. — Смотри, примерно над этим районом была потеряна связь с самолетом, — сказал он и выпрямился. — На полтыщи верст вокруг, если не считать трех староверческих деревенек, никакого жилья, ни одного человека. Охотничьи избушки заброшены, потому что в прежние времена охотников сюда забрасывали вертолетом. Теперь для охотхозяйств это непозволительная роскошь. Кругом — горы и дикая тайга. Буреломы, сушняк, никаких тебе троп и мостов через реки. Люди сюда проникают, конечно. По рекам, на моторных лодках. Грибы, ягоды, сам понимаешь… Но с недавних пор это тоже стало проблематично. Теперь тут биосферный заповедник федерального значения.
    — Не тяни! — глухо сказал Виталий. — Говори, нашли самолет или нет!
    — Не нашли! — быстро ответил Сенчуков. — Но есть информация, что кое-кто из пассажиров спасся.
    — Альвина? — Морозов побледнел и приподнялся со своего места.
    — Нет, не Альвина! — Сенчуков махнул ему рукой, приказывая сесть. — Тут другое! Но дай слово не дергаться, и выслушать все, что я сейчас скажу. — Он вернулся к столу, но не сел, а встал напротив Алексея и оперся о спинку стула. — Ты в курсе, район возможного падения самолета мы проверили очень тщательно. Мы предполагали, что какое-то время он мог лететь без связи, возможно, летчики пытались планировать, если произошли сбои в работе двигателей. Пока у нас на руках нет ничего, что могло бы подтвердить или опровергнуть наши догадки. Мы ничего не знаем, что произошло на борту. Катастрофа могла произойти от чего угодно. Не исключаем и террористический акт.
    — Чеченцы? — быстро спросил Морозов.
    — Пока только косвенные подтверждения. Прямых доказательств нет, — пожал плечами Сенчуков. — В Иркутск возвращался отряд нашего спецназа. Есть радиоперехват разговора двух чеченских полевых командиров. Один хвастался другому, что Асланбек замочил иркутян. Мы подозреваем, что речь идет об Асланбеке Хабиеве, брате полевого командира Фадыла Хабиева. Именно его отряд уничтожил иркутский спецназ. Асланбек поклялся отомстить за брата. Возможно, ему это удалось. Тогда гибель самолета его рук дело. Но существует вероятность, что Асланбек просто воспользовался известием об исчезновении самолета, и распустил слух о своем очередном подвиге.
    — Но ты говоришь, что кто-то спасся? Откуда такая уверенность? И почему этого человека нельзя расспросить, что стряслось на борту самолета?
    — Тут особый случай! — Сенчуков потер ладони и крякнул. — На борту находились две женщины: твоя супруга и еще одна, помоложе. Так вот, есть сведения, что спаслась более молодая, Елизавета Варламова. Как это случилось? Почему ей повезло? Об этом знают только там, на небесах. Такие случаи крайне редки! Один на несколько тысяч… Но это еще не все. Поступила информация, что женщина идет по тайге вместе с ребенком. И… — голос генерала внезапно сел, и он продолжал уже хриплым шепотом: — И, как показывают свидетели, это — мальчик, возрастом около года или чуть меньше.
    — С-Саша? — Морозов почувствовал, что ему нечем дышать, и впервые за все годы своей жизни, прижал руку к груди, туда, где в запредельном режиме стучало его сердце.
    — Виталий! Я ничего не могу тебе обещать! Но, похоже, что это так. У Варламовой была трехмесячная дочь. И она летела в Иркутск к свекрови, потому что других родственников у нее нет. Муж ее, полковник внутренних войск Олег Варламов погиб в тот момент, когда отвозил жену в роддом. Грузовик, на котором они добирались в Грозный, подорвался на фугасе. Елизавета получила контузию. За год до этого она была тоже контужена. Ее хотели комиссовать, но Варламов ее отстоял.
    — Постой! — перебил его Виталий, — зачем мне знать, кто такая Варламова! Скажи, откуда стало известно, что она идет по тайге вместе с ребенком? И что ничего нельзя сделать, чтобы доставить ее в город? Какие-то сложности?
    — В том-то и дело! — Вздохнул Сенчуков. — Если ты проявишь терпение, мы быстрее доберемся до истины. Я не зря упомянул про контузию Варламовой. Она была не просто женой своего мужа, классного, надо сказать, ликвидатора чеченских бандформирований. Он себя зарекомендовал еще в Афганистане, хотя был салажонком, сразу после военного училища. Елизавета Варламова имела звание старшего прапорщика и была великолепным снайпером. Когда-то она серьезно занималась биатлоном, входила в основной состав молодежной сборной России, затем ее стали преследовать травмы, и она ушла из спорта…
    — Белые колготки? — быстро спросил Виталий.
    — Как раз наоборот! — поморщился Сенчуков. — Слушай дальше. Биатлон, значит, она забросила. Профессии, понятно, никакой. Одним словом, оказалась не у дел, и первый ее тренер, бывший офицер, устроил ее вольнонаемной санитаркой в военный госпиталь. В девяносто шестом она попала в Чечню. На госпиталь напали боевики, и Елизавета показала себя настоящим бойцом. В наградном листе прописано, что во многом благодаря ее смелым и умелым действиям раненые были спасены, а начальник госпиталя не попал в плен к чеченцам. Там же находился на лечении Олег Варламов. Рассказывают, что они действовали вместе и действовали очень слаженно. В общем, девушка произвела на Варламова неизгладимое впечатление как боец, но и как женщина, естественно. Он забрал ее к себе, затем, используя свои связи и авторитет, устроил на военную службу по контракту. Правда, это стоило ему выговора, потому что он расстался с первой семьей, и женился на Лизе. Но я его, в какой-то степени, понимаю. Девушка она очень красивая, посмотри фотографию, нам ее переслали электронной почтой.
    Сенчуков протянул Морозову лист бумаги, с отпечатанным на нем черно-белым фотоснимком, скорее всего, из личного дела.
    Морозов для виду бросил взгляд на фотографию. Даже будь Варламова трижды «Мисс Вселенная», она бы интересовала его постольку, поскольку ее судьба каким-то образом была связана с его сыном. Он вторично прошелся взглядом по снимку. Обычная фотография. Ничего особенного. Женщина с короткой стрижкой в армейской форме. Пройдет мимо, не повернешь головы. С чего Сенчуков взял, что она очень красива? Обыкновенное лицо обыкновенной молодой женщины. Да, довольно симпатичной, но они все симпатичные, пока молодые…
    Морозов вернул фотографию Сенчукову. Тот быстро, словно запоминая, прошелся по ней взглядом, и вернул снимок в папку. Затем, как ни в чем не бывало, принялся вновь рассказывать, явно испытывая нервы Морозова на прочность. Может, решил таким образом отомстить за «узбекского шпиона»? Но генерал Сенчуков до такой степени мелко не плавал. Значит, были у него основания рассказывать о Лизе столь детально, с массой, на первый взгляд, незначительных подробностей.
    — Девка она смелая, просто отчаянно смелая! С сильным волевым характером. В составе мобильной группы, а в нее, помимо снайпера, входили еще два автоматчика, занималась охотой на полевых командиров. Надо сказать, очень успешно. На ее счету почти две сотни самых отъявленных головорезов. За ее голову назначали баснословные суммы, за ней охотились, к ней подсылали убийц, но безрезультатно. У Лизы чутье на опасность, как у волчицы. Ее и прозвали Волчицей. Вернее всего, за нелюдимый характер, и нежелание особо кому-то подчиняться. Как-то к ней решил подъехать с определенными намерениями инспектор из Генерального штаба. Она сломала ему руку и чуть не угодила в дисбат. Спасла ее контузия…
    — Но с чего вы взяли, что она осталась жива? Тем более идет по тайге с моим Сашей? — не слишком учтиво перебил его Морозов. — Какие на то основания?
    — Оперативная информация, мой друг. — Сенчуков положил перед ним те самые листки бумаги, которые достал из папки. — Читай! Вот перед тобой донесение командира СОБРа. Десять дней назад они преследовали по тайге матерых уголовников, которые совершили побег из колонии строгого режима. В таежной избушке обнаружили три еще теплых трупа. Разделались с беглецами профессионально. В донесении это прописано в деталях. Сначала мы не могли понять, кто бы мог с ними расправиться. Даже мысли не было о том, что кто-то спасся с самолета. Затем с вертолета МЧС заметили сильнейший пожар, который бушевал в районе каньона реки Светлой, это на двести километров в сторону от маршрута самолета. Но, представляешь, в мокрой тайге пожар! Это сразу наводит на определенные мысли! И все-таки, по мнению специалистов, падение самолета, даже такого, как ИЛ, не могло вызвать столь мощный пожар. Возможно, его инициировали. Но кто? Этого сказать тебе не могу, но мы однозначно отрабатываем версию поджога с той целью, чтобы скрыть следы катастрофы. Словом, читай и делай выводы.
    Морозов мрачно посмотрел на Сенчукова. Тот не по обычаю засуетился, поднялся из-за стола, направился в комнату для отдыха и вскоре появился оттуда с двумя чашечками кофе. Одну поставил перед Виталием, а со второй устроился за своим столом, и, отпивая кофе маленькими глотками, принялся наблюдать за тем, как Виталий просматривает оперативные донесения. Одно из них, то самое, в которое ткнул пальцем Сенчуков, Морозов перечитал дважды. Оно гласило:

    16 сентября, 2002 года, в 00 часов 20 минут местного времени в ходе оперативно-розыскной операции «Кабан» в урочище Бирюзовом в брошенной избушке охотника-промысловика Тихонова, жителя села Хайрюзовка, Байгульского района, обнаружены трупы Митрухина, Башкирова и Кнышева, бежавших 14сентября 2002 года из мест лишения свободы в ИТК-167 строгого режима. Все трое убиты ударом колюще-режущего предмета в шею, судя по характеру ранения, кинжалом армейского образца. Удар нанесен профессионально: сбоку под ключицу с повреждением сонной артерии и гортани, а также в основание шеи с повреждением гортани. Имевшееся при Митрухине, Башкирове и Кнышеве оружие: АКМ, пистолет марки «ПМ» и боеприпасы к ним при осмотре не обнаружены.
    В ходе осмотра внутреннего помещения охотничьего зимовья обнаружены множественные следы обуви, не пригодные для идентификации. При осмотре прилегающей к зимовью территории пути подхода и отхода неизвестного (или неизвестных), напавшего на Митрухина, Кнышева и Башкирова, в связи с выпавшими осадками в виде мокрого снега, не обнаружены. В результате этого установить количество напавших на Митрухина, Кнышева и Башкирова людей тоже не представилось возможным…
    Продолжаем вести поисковые мероприятия по установлению личностей и количества неизвестных, напавших на Митрухина, Кнышева и Башкирова. Ввиду гористого рельефа и сильно залесенной местности, а также большого количества других естественных препятствий, и ухудшения видимости из-за интенсивного снегопада прошу усилить оперативную группу десятью сотрудниками милиции и проводниками из местных жителей.
    Начальник специального отдела быстрого реагирования КМ ГУВД,
    полковник милиции Кузьменко В.В.

    — Женщина замочила трех матерых бандюганов? — Морозов поднял глаза от бумаг. — Сказки какие-то! Такого просто не может быть!
    — С Варламовой все может быть! — сказал устало Сенчуков. — Не спорь, я знаю, что говорю. Однажды она это доказала, когда в одиночку отбилась от группы боевиков, которые охотились за снайпером. Она уложила четверых, а троих тяжело ранила. А потом пять километров тащила на себе раненного пулеметчика. Ладно, читай дальше, — приказал Сенчуков, — в других донесениях более конкретная информация. По ней мы сделали выводы, что убитые бандиты наверняка ее рук дело. А уж Варламова это, или другая женщина, скоро узнаем. Я тебе обещаю.
    Морозов смерил его холодным взглядом и вновь занялся бумагами. Подобных, правда, менее впечатляющих донесений скопилось уже около десятка. По ним довольно отчетливо прослеживался и маршрут движения, который определила для себя неизвестная женщина с ребенком, и легко просчитывалось, что ведет она себя неадекватно, поступает нелогично и в разрез с поведением, свойственным заблудившимся в тайге людям…
    Наконец, Морозов поднял глаза от бумаг и в недоумении посмотрел на хозяина кабинета.
    — Ничего не понимаю! Почему она прячется от людей. Вот гляди, — он ткнул пальцем в одно из донесений. — Мужик и баба. На моторной лодке. Вышли на берег, чтобы пообедать. Эта женщина вместо того, чтобы попросить о помощи, под угрозой автомата, отбирает у них рюкзак с провизией, карабин, уводит лодку, затем бросает ее на порогах и опять уходит в тайгу. Она что, ненормальная? А тут, — потряс он другим листком бумаги, — проникает в фельдшерский пункт, связывает сторожа, когда он пытается ее задержать, и берет пустяковые лекарства на абсолютно ничтожную сумму, и опять уходит в лес. Она что Тарзан? Маугли? Теперь я понимаю, почему ты так настойчиво впаривал мне информацию про ее контузию. Баба со сдвинутыми мозгами, обвешанная стволами, как Рэмбо, гуляет по тайге, и вы не знаете, как к ней подступиться?
    — Знали бы, если бы она была одна, — сказал Сенчуков устало. — Ты думаешь самый умный и хитрый? У меня таких умников и хитрецов выше крыши. Но как ее взять, чтобы не пострадал ребенок? Ее, похоже, повело на материнском инстинкте. Она будет защищать его, как тигрица. А ведь она стреляет, как бог! Да еще из засады! Шлеп в переносицу, и все — выноси готовенького! Сам видишь, у нее стволов, как грязи. И потом, мы не знаем, в какой момент и где она появится. Да, она движется четко на северо-запад, но там нет крупных селений, да она, бесспорно, не стремится выходить к жилью.
    — Если вы бессильны, то я сам ею займусь, — сказал Морозов. — Честно сказать, я боюсь поверить, что с нею мой Саша. Если она повелась, как ты говоришь, на материнском инстинкте, то она могла ребенка просто украсть…
    — Таких заявлений не поступало, — отмахнулся от него Сенчуков, — мы проверили уже и эту версию. Конечно, я тебя понимаю. Ты боишься разочарования. Это все объяснимо, поэтому не буду ни на чем настаивать. Но заниматься ею тебе не следует. Если что-то случится, сам себе не простишь!
    — Я так и так не прощу себе, если с Сашей что-нибудь случится. Я имею в виду, — тотчас поправился Морозов, — если этот ребенок действительно он. Но это так же маловероятно, как спастись при падении с высоты в десять километров. Это абсолютно нереально. Никакой организм не выдержит таких чудовищных перепадов давления, таких перегрузок.
    — Так ты допускаешь, что это вообще не Лиза Варламова, и не твой сын?
    — Допускаю! Пусть лучше я не поверю в подобный счастливый случай, чем понадеюсь, и все окажется напрасно. А ваша Варламова окажется элементарной городской сумасшедшей возомнившей себя Терминатором, очередным спасителем мира. И ребенок вполне может оказаться ее собственным. По-моему, такое объяснение напрашивается само собой.
    — Ладно, не буду с тобой спорить или переубеждать. — Сенчуков встал из-за стола. — Одно скажу, городская сумасшедшая вряд ли владеет столь мастерски кинжалом, и не умеет так профессионально запутывать следы. Она ведет себя, как партизанка в тылу врага. Причем, очень грамотная партизанка. Ты читал, как она ушла от собак? А как она уложила на землю этого экспедитора, того самого, что с бабой решил на пленэре поразвлечься. Оставила их без лодки, карабина и провизии. А он ведь в десанте служил. Лось под два метра ростом. Только подруга его едва икнуть успела от испуга, как его наша Лиза физиономией в землю уложила. Читал, как они ее описывают? Лицо, дескать, в ссадинах и старых, пожелтевших, но еще хорошо заметных кровоподтеках, за спиной нечто вроде короба, в котором они заметили головку ребенка…
    — Зачем ты мне это разжевываешь? — рассердился Морозов. — Все я прочитал! Во всем разобрался. И тот факт, что дикая баба имеется, не отрицаю. Я боюсь одного: в конце концов, выяснится, что никакой Лизы Варламовой нет и в помине. И вы сами будете дивиться, с чего вдруг вам взбрело в голову считать спятившую с ума идиотку за женщину, которая невероятным образом спаслась из разлетевшегося вдрызг самолета.
    — Ладно, ты, наверно, прав, — вздохнул Сенчуков и посмотрел на часы, — зря я вызвал тебя! Все слишком неопределенно, и не надо было раньше времени тревожить тебя. Прости, я хотел, как лучше!
    — Я понимаю, — Морозов тоже поднялся из-за стола. — Если не сложно, держи меня в курсе. В это трудно поверить, но чем черт не шутит. Может, случилось чудо… — спазмы вновь сжали его горло, и Морозов скривился. — Нет, я не хочу верить, это слишком страшно, во второй раз пережить смерть сына.
    Он потянул к себе пальто и шляпу, и в этот момент на столе Сенчукова зазвонил телефон. Генерал быстро взял трубку и жестом показал Морозову, чтобы не уходил пока.
    Сенчукову, видимо, что-то докладывали, и весьма неприятное, потому что он побагровел, а глаза сузились. К тому же он уперся костяшками пальцев в столешницу, и во время разговора, несколько раз и весьма сильно ударил ими по столу, причем даже не заметил этого.
    Не трудно было понять, что речь идет о трех солдатах-дезертирах, которые два дня назад исчезли из расположения строительной части, возводившей новый мост через реку вблизи военно-промышленного комплекса. Об их побеге стало известно во время ужина, но возвращения беглецов ждали до самого подъема, потому что дисциплина в батальоне была аховая, а у одного из солдата в субботу был день рождения. По этой причине взводный поначалу решил, что они отлучились в соседнюю деревню за самогоном. Поодиночке туда было рискованно ходить, потому что местные парни очень ретиво охраняли односельчанок от ухажеров в погонах.
    Главное, никто не мог понять, по какой причине они самовольно покинули часть? Все трое были из старослужащих, которым оставались считанные дни до приказа. Они были на хорошем счету у командиров, спиртным заметно не злоупотребляли, да и по девкам не слишком шлялись, так как дома их ждали жены, а у самого взрослого из них, закончившего до армии техникум, двадцатидвухлетнего старшего сержанта Дубинина подрастал в Новосибирске сынишка…
    Оружия при себе солдаты не имели, весь день они работали голыми по пояс, потому что в пятницу погода выдалась на удивление теплой и солнечной. И исчезли, забыв прихватить гимнастерки и майки, которые перед этим выстирали в ручье и развесили на ближайших кустах для просушки. Это было самым удивительным и не находило пока объяснения даже у бывалых служак из военной комендатуры, которые каких только беглецов не ловили…
    — Так, так, так… Только двое? А Дубинин? Понимаю! Говоришь, перепуганы? Да, понимаю! — говорил генерал в трубку, а Виталий следил за его лицом, которое словно закаменело, а на скулах проявились желваки. — Где они вышли? — Генерал обратил свой взор к карте и прищурился. — Да, вполне сходится… Нет, такое невозможно придумать… Но надо проверить? Врачи их осматривали? Сейчас осматривают? Ладно, дождемся, что скажет психиатр! Массовое помешательство в стройбате? Ты сомневаешься? А если они травки курнули? Или чего покрепче? Командиров тоже надо хорошенько прижать. Та идиллия, которая царила, по их словам, в батальоне, наверняка, элементарное вранье. И пили ребята, и, скорее всего, анашу курили. Они же в самых конопляных местах работали, что же ни капли плана не заготовили? Ты веришь в подобные сказки?
    Сенчуков помолчал некоторое время, видимо, выслушивал доводы собеседника, потом прихлопнул ладонью по столу и жестко сказал:
    — Все, кончай демагогию разводить! Пока они не оклемались, вези их сюда. А то после сговорятся, таких легенд наплетут! Полчаса тебе хватит? Ну, вот и лады!
    Он положил трубку и посмотрел на Морозова.
    — Слышал? Понял, о ком идет речь? Нашлись солдатики, правда, не все. Но, кажется, прояснилось, кого опасалась Лиза Варламова.
    — Опасалась?
    — Да, но теперь она вступила с ними в войну, — сказал Сенчуков. И, заметив, что Морозов порывается что-то спросить, отрезал: — Пока определенно сказать могу одно: в тайге, несомненно, скрывается Елизавета Варламова. А твой ли Саша с ней, это мы выясним, когда попробуем ее захватить. К сожалению, сама она не собирается сдаваться, особенно после вчерашних событий. Но я тебе обещаю провести операцию максимально осторожно, чтобы не навредить ребенку.
    — Надеюсь, вы с ней обойдетесь более лояльно, чем с террористами на Дубровке? Я не хотел бы, чтобы женщина, которая, возможно, спасла моего ребенка, пострадала.
    — Это я тебе обещаю, она нам тоже нужна живой и здоровой. Тем более что оказала нам неоценимую услугу…

Глава 7

    Погода ухудшалась с каждым днем. Постоянно дул резкий пронизывающий ветер, то и дело срывался снег, листья на деревьях облетели, и по этой причине Лиза старалась обходить стороной прозрачные березняки, которые встречались все чаще и чаще. Да и сами горы стали более пологими, исчезли россыпи огромных камней, а однажды она вышла к огородам, с которых недавно убрали картофель. Тем не менее, она нашла с полсотни картофелин, и несколько дней пекла их в костре, жалея, что слишком поспешно покинула зимовье, забыв прихватить соль. Но три дня назад у нее появились и соль, и сало, и даже копченая, упакованная в фольгу курица…
    В то утро она вышла к реке. Это была совсем не та река, в которую упал самолет. Более широкая и полноводная она с шумом несла свои воды между крутых берегов, густо заросших хвойным лесом. Лиза прошла по берегу с километр, если не больше, пока не заметила обширную прогалину, затянутую мелким сорным лесом. Повсюду виделись полусгнившие пни, высились горы почерневших веток и коры, и Лиза поняла, что вышла на старую вырубку. В сторону от вырубки вела дорога, по которой давно никто не ездил, но заросла она меньше, и идти по ней, несмотря на обилие луж, было гораздо легче, чем по заваленной буреломом тайге. И Лиза, не раздумывая, двинулась по ней. Судя по вымахавшему в рост человека молодняку по обеим сторонам дорожного полотна, им не пользовались лет десять, а то и больше, поэтому Лиза двигалась безбоязненно. Здесь только гул мотора мог возвестить о приближении человека, и ей хватило бы мгновения, чтобы укрыться в густых зарослях молодого леса.
    Дорога виляла среди невысоких каменистых увалов. Моросивший с утра мелкий и нудный дождик неожиданно прекратился. Небо вмиг очистилось от туч и засияло яркой, но по-осеннему приглушенной голубизной.
    Лиза взяла Диму на руки. Почему-то ей казалось, что страшные испытания позади, и она возвращается домой с дальней прогулки. Она не чувствовала ни усталости, ни голода. Дима радостно смеялся на ее руках, подпрыгивал, и, заметив большую птицу на камнях, потянулся к ней, пытаясь, что-то сказать. Конечно, пока это был простой набор звуков, но Лиза уже научилась их понимать. Сын пытался обратить ее внимание на впервые увиденное чудо! А когда птица, удивленная их чересчур пристальным вниманием, медленно и важно снялась с насиженного места и полетела низко над дорогой, словно приглашая следовать за собой, Дима забавно наморщил брови и, надув щеки, принялся взмахивать руками и радостно гукать. Лиза рассмеялась и принялась целовать его, тоже что-то приговаривая, и едва ли более членораздельное, чем ее сынишка за минуту до этого.
    Дорога, вильнув за невысокую сопку, снова вывела их к реке. Здесь сохранились остатки моста: деревянные сваи и несколько досок настила. При желании можно было перебраться на другой берег. Лиза постояла некоторое время в раздумье, не зная, что предпринять. На противоположном берегу дорога выглядела более цивилизованно, виднелись даже следы колеи, проложенной тяжелыми машинами. Она уходила вверх, огибала склон сопки, взбиралась на следующий увал и терялась за ним. Позиция Лизы оказалась очень выгодной. Услышать шум мотора из-за рева водного потока было очень проблематично, но она могла заметить машину издалека, конечно, если кому-то вдруг вздумалось проникнуть в эти несносные дебри.
    Наконец она решилась остановиться на некоторое время, чтобы отдохнуть и пообедать, а для этого требовалось наловить рыбы. Усадив Диму на куртку подальше от воды, Лиза обложила его крупными камнями, чтобы он не смог выбраться на берег. Занявшись с помощью «Коляна» изготовлением удочки и рыболовной снасти, она то и дело посматривала в сторону Димы. Малыш довольно шустро ползал и сам уже поднимался на ноги, но пока не ходил. Но она чувствовала, что скоро этот момент наступит, и очень хотела увидеть первый самостоятельный шажок своего сына.


    Рыбная ловля захватила ее. Рыба шла на крючок одна за другой, и Лиза уже подумывала, что надо остановиться, еще пяток рыбин и будет достаточно! Ей понадобилось всего десять минут, чтобы выполнить заданный себе урок. Все это время она не смотрела на сына, довольная тем, что он не плачет, видно, занимается игрушками — большими кедровыми шишками, которые она подобрала сегодня утром.
    В конце концов, она оглянулась и смерила взглядом приличную кучку, которую составляла ее добыча, и чуть не подавилась воздухом от неожиданности. Дима странным образом выбрался из-за воздвигнутого ею бастиона и сидел рядом с рыбой, пытаясь ухватить одну из них за голову. Заметив, что мать смотрит на него, малыш заулыбался и произнес довольно отчетливо: «Мама!», затем поднялся, упираясь руками в землю, встал на четвереньки, а после выпрямился во весь рост и абсолютно неожиданно, но уверенно направился в ее сторону.
    — Дима! — закричала Лиза и бросилась навстречу, расставив руки. — Упадешь!
    Но малыш засмеялся и почти побежал, слегка расставив руки и покачиваясь на еще слабых ножках.
    — А-ах! — выдохнула испуганно Лиза и подхватила Диму в тот момент, когда он чуть не упал, споткнувшись о крупный голыш на берегу. — Пошел! Пошел! — Приговаривала она, задыхаясь и плача от радости. Лиза давно забыла о том, что существуют такие веселые события как праздники, и сейчас испытывала неподдельное счастье оттого, что сынишка подарил ей это удовольствие. Ведь для матери любая, даже маленькая удача ее ребенка — настоящий праздник. Но Дима не разделял ее чувств. Он хныкал, вертелся на ее руках и тянулся вниз: ему не терпелось закрепить успех. Тогда Лиза опустилась на колени и поставила сына на землю.
    И Дима пошел. Не обращая на мать внимания, он опять потянулся к рыбе и упал на руки. Тут же поднялся и снова двинулся вперед, уже более уверенно переставляя ножки. А Лиза стояла на коленях и следила за ним, улыбаясь сквозь слезы. Сейчас ей, как никогда за последние дни, было горько и обидно, что рядом нет Олега…
    Новый звук перекрыл шум водного потока, но она не обратила на него внимания. Поглощенная созерцанием сына, делающего свои первые шаги, она забыла об опасности. И поняла свою оплошность только тогда, когда моторная лодка выскочила из-за поворота реки. Правда, Лизе понадобились считанные секунды, чтобы подхватить на руки сына, кукан с рыбой, удочку, и нырнуть в густые заросли. Она притаилась в кустах, надеясь, что с лодки ее не заметили.
    А та, заложив крутой вираж, подходила к берегу. Прижав к себе головку сына, и шепотом его, успокаивая, Лиза настороженно следила за маневрами лодками. На ее борту находились два человека. Одетые в теплые куртки и почти одинаковые вязаные шапочки они по виду почти ничем не отличались друг от друга, и все же Лиза поняла, что это мужчина и женщина.
    Сидящий на корме мужчина заглушил мотор, и лодка уткнулась носом в берег. Спрыгнув прямо в воду и подтянув высокие, доходившие ему до паха резиновые сапоги, мужчина что-то весело прокричал и, ухватившись за цепь на носу лодки, вытянул ее на берег. Затем подал руку поднявшейся с сидения женщине, но не дал ей ступить в воду, поднял на руки и перенес на берег. Прижав ее к себе, он крутанулся вокруг оси, женщина взвизгнула, а мужчина повалился на землю, подмял ее под себя и принялся покрывать поцелуями ее лицо. Женщина неуклюже барахталась под ним, ругалась, но беззлобно, судя по всему, ей даже нравилось, что ей не позволяют подняться.
    — Танька! Ну, Танька! — тянул мужчина, хватая ее за руки.
    А она увертывалась и покрикивала на него с притворной сердитостью:
    — Осатанел, зараза! Отпусти, кому сказала!
    Наконец, они перестали возиться. Женщина села и принялась поправлять густые черные волосы, вылезшие из-под шапочки, затем стала отряхивать песок с телогрейки, продолжая ворчать на мужчину, который улегся рядом на живот и, опершись на локти, смотрел на нее веселыми, влюбленными глазами.
    — Танька! — опять затянул он. — Мы зачем приехали? Побойся Бога!
    — Отстань! — сказала женщина решительно. — Сначала пообедаем!
    — Ага! Пообедаем! — произнес мужчина обиженно. — Я и дома пообедаю! А тут, гляди, дождь пойдет или снег!
    — Какой снег? — женщина подняла лицо к небу. — Ни одного облачка!
    Но в этот момент мужчина изловчился, ухватил ее за плечи и повалил на спину.
    — Лешка! Дьявол! — запричитала женщина. — Ненасытный! Третий раз за день!
    — Так сколько раз я тебя вижу? — вопрошал мужчина и тянул с нее телогрейку. — То бабка твоя мешает, то Мишка… Он точно пес цепной тебя стережет!
    — Можно подумать твоя Нинка за тобой не следит, — ворчливо заметила Танька и, приподнявшись, помогла мужчине снять с себя телогрейку и расстегнуть толстую вязаную кофту.
    Мужчина отвалился от нее и потянул с ног сапоги.
    — Танька, — проговорил он, задыхаясь, — ты пошто такая сладкая, просто терпежу нет?
    — Конфет много ем, — пояснила та охотно, — а твоя грымза на всем экономит, потому и доходяга, кожа да кости!
    — Работа у нее такая, в библиотеке. От книг никакого навара, не то, что в твоей столовой!
    — Да, ты тоже не исхудал! — засмеялась женщина и потянула через голову пеструю трикотажную майку. Оставшись в одном бюстгальтере, она зябко повела плечами. — Под спину что-нибудь подложи, а то вернусь вся в синяках, что Мишка подумает?
    Мужчина вскочил на ноги, и в одних толстых пуховых носках побежал к лодке. Вытащил из нее старенькое, скатанное валиком ватное одеяло и бегом вернулся обратно.
    Они вновь принялись возиться, теперь уже на одеяле, но Лизу это не занимало. Она успела переместиться ближе к лодке и разглядела в ней туго набитый рюкзак, ружье в брезентовом чехле и весла, которые лежали под сидениями на самом дне.
    Любовная сцена на берегу достигла своего апогея, когда Лиза выскочила на берег и бросилась к лодке. Она успела посадить в нее сынишку, забросить оружие и попыталось столкнуть нос лодки с берега. И тут женщина заметила ее и заорала не своим голосом:
    — Лешка! Лодка!
    Мужик скатился с нее и вскочил на ноги, сияя белыми ягодицами. Штанов он не снимал, только слегка приспустил их, расстегнув ширинку, поэтому запутался в штанинах и, яростно матерясь, повалился на гальку. Лиза сдернула с плеча автомат. Но полуголая Танька бросилась на нее, как тигрица, истошно визжа и матерясь. Лиза подставила ей подножку, да еще толкнула в грудь ладонью. Танька повалилась на камни, ударилась спиной и закричала от боли, но тут подскочил наконец-то справившийся со штанами мужик. Он оказался здоровенным, ростом под два метра детиной, широкое лицо которого побагровело от бешенства. Подхватив с земли обломок сухой ветки, он с ревом кинулся на Лизу.
    Даже вид наведенного на него автомата не остановил его. Но Лиза и здесь увернулась, и заехала прикладом ему по ребрам. Мужик подломился в коленях и упал лицом в камни. Танька завопила не своим голосом и поползла к нему на четвереньках, подвывая от страха.


    Но Лиза этого уже не видела. Оттолкнув лодку от берега, она заскочила в нее и бросилась к мотору. К счастью, он еще не остыл и завелся почти моментально. Несколько мгновений спустя, подняв высокую волну, которая, выбросившись на берег, омыла брошенные на камнях резиновые сапоги и телогрейку, лодка ушла за поворот. А на берегу осталась потрясенная набегом парочка. Мужчина с ошарашенным видом крутил головой и тряс ею, как купальщик, которому в уши попала вода, а женщина сидела рядом и тихо подвывала, прикрывая полную грудь сцепленными крест-накрест руками.
    Лиза сама никогда не ходила на моторной лодке, видела только, как с ней управлялся Воронин, и сейчас молила Бога об одном, чтобы не выскочил неожиданно топляк или не появилась коса, — от них на большой скорости, с которой неслась лодка, она не сумела бы отвернуть. Спасало ее пока и то обстоятельство, что река была полноводной и широкой, и повороты у нее были плавные, не захламленные плавником и камнями. Диму она посадила между ног и сжимала его коленями, чтобы он не мог освободиться и выпасть за борт. Ведь она не успеет даже прийти ему на помощь: в доли секунды лодка умчит ее на несколько десятков метров вперед…
    Угрюмые, поросшие темным хвойным лесом сопки постепенно перешли в пологие, заросшие редким лиственным лесом холмы. На их склонах паслись коровы и овцы, а вскоре по левому берегу разбежались крепкие пятистенки таежной деревни. Лиза заметила с десяток лодок у самодельного причала, спустившееся к воде стадо, ребятишек, бегавших по гальке наперегонки с большим черным псом, несколько взрослых мужчин, которые, заметив ее лодку, засуетились на берегу и принялись ожесточенно жестикулировать, махать руками в том направлении, куда двигалась лодка, и, кажется, что-то кричать. Это Лиза определила по их широко открытым ртам. Более всего, она боялась, что по лодке откроют стрельбу, поэтому почти сползла с сидения, чтобы прикрыть собой Диму.
    Наконец, лодка проскочила деревню, и Лиза с облегчением вздохнула. Красное солнце скатывалось на запад в низкую черную тучу, окрасив ее в багрово-кровавые тона. Сумерки наползали на реку и затягивали горизонт. Низкий утробный рев, который становился все ближе и ближе, Лиза поначалу приняла за гул реактивных турбин. Она вскинула голову, чтобы увидеть в небе самолет, и тут же поняла, что источник непонятного шума находится не вверху, а гораздо ниже, прямо по курсу. Она поняла это и содрогнулась. Впереди гремел камнями, ярился порог — настоящий костолом и мясорубка для тех, кто, очертя голову, бросается в эту чертову мешанину огромных волн и базальтовых валунов, сдобренную грязной пеной и мусором.
    Появившиеся на гребнях волн белые барашки подсказали, что порог совсем близко. Лиза едва удерживала в руках руль. Лодку стало трясти, а затем бросать из стороны в сторону, ее норовило развернуть боком и поставить поперек волны. Пытаясь направить лодку к берегу, она едва не попала в водоворот, но успела вовремя сманеврировать, и мощный «Судзуки» [7] вынес ее в безопасное место. Лиза с трудом, но сумела справиться с управлением и направила лодку к берегу. Правда, пришлось развернуть ее нос против течения.
    Вода на дне ее непослушного судна поднялась уже до середины голени. Лодка потяжелела и плохо подчинялась рулю. Лиза едва нашла место на берегу, где могла бы благополучно высадиться. Она ухватилась одной рукой за свисающие над водой корни деревьев. Лодка вертелась у нее под ногами, и Лиза никак не могла выбраться на берег, потому что второй рукой прижимала к себе сынишку. Она выругалась сквозь зубы, не зная, что предпринять. Если она отпустит корни, лодку тотчас вынесет на стремнину, если — сына, то он окажется по шею в воде, которая дошла ей почти до колена.
    Правда, они оба и так промокли с головы до ног, лодку продолжало захлестывать водой, но уже не бросало из стороны сторону. И, наконец, изловчившись, буквально каким-то чудом (не первым, но и не последним в ее жизни), Лиза сумела перехватиться за толстый корень, и рывком, на одной руке подняться на берег. От толчка лодка отошла от берега, и тотчас ее подхватил поток и понес, раскачивая и разворачивая вокруг своей оси, в сторону грохочущего на все лады порога
    Прижав к себе малыша, Лиза смотрела на лодку. Вместе с ней уплывали рюкзак с провизией и оружие, но что она могла поделать? Лодка была теперь недосягаема.
    Скручиваясь в тугие спирали и распрямляясь, рыча и беснуясь, мутный поток мчался мимо с крейсерской скоростью к взметнувшимся впереди скалам. Река здесь сужалась до нескольких десятков метров и исчезала в черной трубе.
    Лиза встала. Она дрожала от пронизывающего насквозь ледяного ветра. Мокрая одежда не грела, и вскоре она не попадала зуб на зуб от холода. Но она была взрослой женщиной, солдатом, и на ее долю выпало немало испытаний, причем промокнуть насквозь было не самым страшным из них. Но Дима! Малыш мог простудиться на ветру. И Лиза не знала, что предпринять, чтобы согреть его. Все ее припасы и одежда, как и обретенные недавно трофеи, вместе с лодкой ушли в порог. Правда, остался верный «Колян» и аварийный запас в его ножнах. Она могла даже развести костер, если удастся обнаружить сушняк и какое-то укрытие, чтобы обсушиться.
    И Лиза быстро пошла вдоль берега. Мрачная тайга обступала ее со всех сторон. Все вокруг заросло мхом, в который она проваливались почти до колен. К тому же она то и дело оступалась на камнях, попадала в какие-то ямы, но думала только об одном, как поскорее найти надежное укрытие от ветра. Она чувствовала, как дрожит Дима, и эта дрожь передавалась ей. Лизу знобило то ли от волнения, то ли от пережитых страхов. Вскоре дорогу ей преградил скальный выступ, и ей пришлось спуститься к самой воде, чтобы обойти ее. И тут она поверила, что удача не оставила ее. А может это ангел-хранитель снова вспомнил о своих обязанностях и помог ей и ее сыну… Словом, она не прошла и десятка шагов, как наткнулась на, казалось, безвозвратно утерянную лодку. Вернее, путь ей преградило рухнувшее в воду дерево, чьи корни были подмыты паводком. Лодка запуталась в его могучей кроне, и очень прочно. И хотя была почти наполовину залита водой, оставалась на плаву.
    Не составляло никакого труда добраться до нее по стволу дерева, что Лиза и проделала, хватаясь за обломки ветвей. Диму она оставила на берегу, строго приказав ему не двигаться с места. Ей пришлось совершить несколько рейсов от лодки и обратно, чтобы перенести на берег намокший рюкзак, оружие, доставшееся ей от бандитов, и карабин владельца лодки.
    В рюкзаке она обнаружила приличный шмат сала, соль в клеенчатом пакетике, копченую курицу, размокшие в воде две булки хлеба, три банки рыбных консервов и две бутылки водки.
    Оружие тоже не пострадало, кроме патронов к карабину. Картонная коробка, в которой они содержались, размокла, и патроны рассыпались по рюкзаку. Лиза разложила на куртке свою добычу и осмотрела ее, прикидывая, как ей поступить дальше. Тайга давила на нее. Лиза устала от нее и поэтому очень не хотела в нее возвращаться. Вероятно, ее лимит одиночества был окончательно исчерпан. Возможно, на нее повлияла встреча с людьми или вид деревни, которую она с ходу проскочила на лодке… Она не знала, на что решиться: продолжать бесконечное путешествие по лесу или выйти к людям, а там будет, что будет! Оба варианта были одинаково опасны, но у нее не было выбора… И все же она определилась, гораздо быстрее, чем думала, но в силу, увы! печальных обстоятельств.
    Дима принялся кашлять, а когда Лиза бросилась к нему и прижалась губами ко лбу малыша, почувствовала, что он горячий. Она села прямо на камни, прижала к себе сына и затравленно оглянулась по сторонам. Судьба загнала ее в безжизненные скалы, и она не могла ничего предпринять для спасения своего ребенка. Абсолютно ничего, потому что все ее усилия будут бессильны. Тут нужны лекарства, только лекарства. Но где их взять? Лиза застонала от бессилия и выругалась, так, как никогда не делала с того момента, как встретилась с Ворониным. Тогда он привел ее, сопливую еще пэтэушницу в тир, и она впервые взяла в руки «мелкашку» — мелкокалиберную винтовку. Первый раз она послала пулю далеко в сторону от мишени, второй угодила в «молоко», а третьей выбила три очка…
    Воспоминания о старом вояке, сумевшем сделать из нее человека, снова наполнили ее сердце болью. Олег и Егор Николаевич Воронов — первый ее тренер и наставник, были едва ли не единственными людьми, которым она безгранично доверяла и с чьим мнением считалась. Обоих она по-разному, но любила и уважала, только смерть безжалостно отняла их у нее, одного за другим… И все же она не осталась одна. Теперь у нее был сын, которому она была точно также нужна, как когда-то нужна была мужу и необходима Егору Николаевичу. И поэтому она не смела расслабляться и жалеть себя. Времени на размышления и сомнения тоже не оставалось. И Лиза решила возвращаться к деревне.
    По ее расчетам до нее было недалеко: километров пять или чуть больше. Но одно дело проскочить их на лодке с мотором, другое — преодолеть в темноте по мокрой дремучей тайге с больным ребенком на руках и с тяжелой ношей на плечах. И все же она не могла позволить себе отказаться от рюкзака или оружия: в них было ее спасение, а в Диме — вся ее жизнь.
    Малышу было совсем плохо. Он кашлял и метался на ее руках. Даже сквозь одежду она ощущала, что он полыхает огнем. Лиза то и дело прижималась губами к его лобику. Он был горячим и мокрым от пота. И Лиза думала с ужасом, что будет, если она не сумеет добыть лекарства…


    Ночь и дорога тянулись бесконечно. Лизе казалось, что она шла целую вечность и прошла не менее двадцати километров. И странное дело, она не чувствовала усталости, вероятно потому, что все ее мысли и действия были подчинены достижению одной-единственной цели: во чтобы то ни стало добраться до жилья и любой ценой достать лекарство.
    Тайга кончилась неожиданно. Лиза услышала далекий лай собак и затаилась в мелком кустарнике на краю огромного луга, на противоположном краю которого виднелись темные в предрассветных сумерках дома деревни. Клочья тумана висели низко над убитыми осенними заморозками травами. Пригнувшись, Лиза миновала открытое пространство. Деревня спала, и даже самые хлопотливые хозяйки еще не поднялись, чтобы подоить коров. Лиза нашла себе укрытие за забором крайнего из домов и огляделась. В конце большого огорода находилось низкое строение из теса с железной трубой, и Лиза подумала, что могла бы укрыться в нем на время, чтобы переодеть сына.
    Строение оказалось баней. Ее, видимо, протопили вечером, потому что каменка еще не остыла, а оставшаяся в баке вода была теплой. Ей снова повезло. Диме требовалось сейчас тепло, к тому же она могла подсушить его одежонку, да и свою тоже.
    Ей понадобилось с полчаса, чтобы переодеть сына. Лиза закутала его в куртку от спортивного костюма и в полотенце, которое висело на крючке в предбаннике, но прежде обтерла его водкой, чтобы сбить температуру, затем покормила его. Дима ел плохо, и быстро заснул. Лиза постелила на дно цинковой ванны, которую тоже обнаружила в предбаннике, свою кожаную куртку. Уложила на нее спящего малыша, прикрыла сверху еще одним полотенцем и выскользнула из бани. Она не знала, как долго будет спать Дима, поэтому должна была выполнить задуманное в максимально короткие сроки.
    Лиза предполагала, что в деревне должен быть фельдшерский пункт или больница. И находятся они обычно в центре села или поблизости. К счастью она не ошиблась, а интуиция вывела ее прямо на одноэтажное здание с высоким крыльцом и четырьмя окнами, ни в одном из которых не горел свет, а окна не были затянуты решетками. К тому же двери были заперты на большой висячий замок, и это значило, что доступ к лекарствам ей обеспечен.
    Для Лизы не составляло особого труда проникнуть в фельдшерский пункт. Она выбрала для этого окно, которое выходило на поросший крапивой и коноплей пустырь. За ним виднелось двухэтажное кирпичное здание с большими окнами. И даже не будь перед ним небольшого стадиона, не трудно было догадаться, что там располагается сельская школа.
    Выставив стекло в раме, Лиза скользнула вовнутрь и сразу заметила высокий стеклянный шкаф с медикаментами. Она затратила не более пяти минут, чтобы взять необходимые лекарства, одноразовые шприцы, немного ваты и бинтов. С деревянной кушетки она сдернула простыню и сняла висевший на вешалке белый халат. Их она решила использовать на пеленки, пока не высохнет одежонка сына.
    Наружу она выбралась тем же путем, вставила назад стекло, и чуть было не попалась. Опасность нагрянула оттуда, откуда она не ожидала. Школьный сторож пенсионер Трофимыч заметил ее из окна своей кандейки в тот момент, когда Лиза с белым свертком в руках покидала фельдшерский пункт.
    — Наркоманы! — пронеслось в мозгу Трофимыча и он, не долго думая, подхватил свое оружие, резиновую дубинку — действенное средство против хулиганистых школяров, и бросился навстречу похитительнице казенного добра.
    — Стоять! — прокричал он фальцетом. — Стрелять буду! — и навел на Лизу свою дубинку. И тут заметил у нее на груди автомат.
    — Пропусти! — Лиза положила руку на приклад. — И не ори! Хуже будет!
    Трофимыч остановился. Грязная оборванка с автоматом походила на кого угодно, только не на наркомана. Глаза ее угрожающе сверкнули, и старик сделал шаг назад.
    — Не бери грех на душу, — сказал он дребезжащим от старости голосом. — Верни, что взяла!
    — Не могу! — ответила Лиза. — Сын болеет! Не могу! — И повела на него дулом автомата. — Не хочу стрелять! Пропусти!
    — Нельзя! — старик развел руками. — Никак нельзя тебя отпустить, ежели заметил.
    И тогда Лиза молча бросилась на него. Справиться со сторожем оказалось не слишком трудно. Лиза связала его в запястьях и коленях бинтом, в рот вставила кляп из оторванного рукава стариковской рубашки, и, оттащив его в сторону, уложила под окном, сквозь которое она проникла в фельдшерский пункт. Трофимыч дико вращал глазами, мычал и пытался разорвать сдерживающие его путы. Лиза подняла с земли сверток с лекарствами, и глухо сказала:
    — Прости, дед! Сам виноват!
    Перемахнув через низкий забор, она скрылась в зарослях.

Глава 8

    Три дня Лиза скрывалась в бане на задах усадьбы, которая находилась ближе всего к лесу. Она настороженно наблюдала за самим домом, и вскоре определила, что проживают в нем всего два человека: пожилые муж и жена. Они копошились во дворе, и в огороде почти не появлялись, да там особо и нечем было заниматься. Все овощи и картофель давно убраны, только на капустных грядках белели тугие кочаны, да качались под ветром почерневшие, лишенные шляпок стебли подсолнечника.
    В первую ночь Диме было совсем плохо, и Лиза не сомкнула глаз. Когда-то, не задумываясь, она посылала пулю в голову очередного бандита, а теперь едва нашла в себе силы, чтобы сделать сыну укол в попку. Потом, конечно, она наловчилась, поборола в себе страх, перестали трястись руки и сжиматься сердце, и, видно, поэтому лекарство подействовало. Уже на третий день спала температура, и Дима снова взял грудь. Тогда она смогла, наконец, передохнуть, и даже прикорнула под утро рядом с ним прямо на полу предбанника.
    В самой парной было гораздо теплее, но там не было окна, через которое она могла бы улизнуть в случае опасности. С этой целью она отогнула гвозди, которые удерживали раму окна предбанника. Теперь хватило бы одного удара рукой, чтобы рама вылетела и открыла дорогу к отступлению.
    Лиза спала и не видела, как во двор к хозяевам бани зашли два милиционера, побеседовали со стариками, кивнули и даже показали рукой в сторону бани. Но хозяин энергично зажестикулировал в ответ, явно в чем-то убеждая неожиданных визитеров, затем пожал руку старшему по званию, с чем милиционеры и удалились.
    Лиза не подозревала, что была за пару шагов до обнаружения. Милиция объявила план «Перехват», по которому неизвестную похитительницу медикаментов из сельского фельдшерского пункта искали по всей округе. Поначалу местные блюстители порядка отнеслись к подобному происшествию крайне несерьезно, потому что ущерб от кражи лекарств составил чуть больше сотни рублей.
    На фоне громких разбоев и грабежей он был смехотворным, а дело наверняка оказалось бы «висяком», значительно снизившим процент раскрываемости преступлений в милицейских отчетах. Поэтому уголовное дело возбуждать не стали, предпочли его замять, уломав заведующего фельдшерским пунктом не подавать заявления о краже, а упрямому Трофимычу пригрозили провести экспертизу на предмет выявления алкоголя в крови. А так как ветеран с вечера еще причастился доброй чарочкой самопального зелья из отечественных буряков, то сей же момент сменил справедливый гнев на милость и предпочел забыть о ночном происшествии, в том числе и про оружие в руках у незнакомки.
    Но из города неожиданно поступило грозное распоряжение (откуда только начальство узнает о подобных пустяках?), и милиционеры, вяло засучив рукава, разбрелись по окрестным дворам, чтобы опросить мирных жителей, не заметил ли кто странной женщины с автоматом, проникшей ночью в сельскую больничку. Да, — отвечали поселяне на их вопросы, — собаки лаяли, и крики, вроде слышали, но ведь собаки каждую ночь лают, и соседи орут тоже, почитай каждую ночь: то свадьбу в ближней избе играют, то отношения по пьяни выясняют, а то кому блажь в голову взбредет горло прочистить, песни попеть в компании, а то и посолировать душе в утешение…
    В эту ночь Дима спал спокойно и позволил Лизе выспаться, как следует. И хотя она проснулась с криками петухов, чувствовала себя, как никогда отдохнувшей.
    Дима не кашлял, и температура, кажется, спала. Лиза прижалась губами к лобику сына. Он весело забормотал: «Мама! Мама!», и потянулся к ней руками, обнял за шею, и принялся тереться носиком о Лизину щеку. Оба рассмеялись. В этот момент Лиза выглянула в окно и тотчас отпрянула вглубь предбанника. От дома к бане шла женщина в старой телогрейке и с узелком в руках.
    Господи! Лиза подхватила одной рукой пистолет, который всю ночь пролежал у нее в изголовье, другой — прижала к себе малыша. Более всего ей не хотелось сейчас ни с кем сражаться, тем более приводить в бесчувственное состояние, или даже убивать. Но женщина приближалась, и Лизе ничего не оставалось делать: слишком поздно она ее заметила, чтобы выскочить в окно.
    Она встала за ведущую в парилку дверь и затаила дыхание. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем скрипнула входная дверь, и раздался торопливый шепот:
    — Не стреляй! Я с добром! Поесть принесла, и мальцу переодеться. Только уходи ночью. Милиция по селу рыщет, того гляди найдут…
    Дверь снова рыпнула, затворяясь, и Лиза, помедлив пару мгновений, выглянула в окно. Хозяйка, не оглядываясь, спешила к дому. И только сейчас Лиза заметила хозяина. Старик примостился за большой дождевой бочкой. В руках он сжимал охотничье ружье. Лиза горько усмехнулась, когда хозяин поднялся навстречу жене, и, выставив перед собой карабин, принялся пятиться назад, прикрывая ее спину.
    Лиза посадила сына в ванну и взяла в руки узелок. В нем находились кастрюлька с горячей, обильно сдобренной маслом картошкой, два кружка домашней колбасы, полковриги хлеба, пластиковая бутылка с молоком. А в отдельном пакете то, что обрадовало ее сильнее всего: две старенькие простыни, детский стеганый комбинезон, домашней вязки шерстяная шапочка и крохотные детские ботинки со сбитыми носками. Впрочем, остальная одежда тоже была поношенной. Скорее всего, ее носили даже не внуки, а дети хозяев усадьбы.
    Лиза снова выглянула в окно. Старики скрылись в доме, и долгое время не показывались, видимо, наблюдали за баней из окна сквозь тюлевую штору, которая то и дело подрагивала от неловкого движения. Но теперь Лиза чувствовала себя в большей безопасности, и поэтому, набравшись храбрости, решила протопить баню, чтобы искупать Диму и помыться самой. Дров в предбаннике хватало, здесь же находился насос, с помощью которого она накачала воды в две большие фляги. Все это время Лиза не переставала наблюдать за домом. Но старики, видимо, решили не рисковать, и если появлялись во дворе, то ненадолго, чтобы покормить кур и свиней.


    К вечеру заметно похолодало. На деревню навалились тяжелые свинцовые тучи, и пошел снег. А Лиза вдруг поняла, как ей не хочется покидать свое временное убежище. Дима спал в своей колыбельке-ванне и сладко посапывал. После купания щечки его порозовели, и он уже не кашлял, лишь иногда кряхтел во сне, как маленький старичок, когда переворачивался с боку на бок. Одетый во все чистое, он ни чем не напоминал младенца, который провел около двух недель в глухой тайге. Все это время его ни разу не купали, и переодевали, во что придется. Поэтому в своей новой одежонке, он смотрелся уже не забавно. Он был настоящим красавцем ее малыш!
    Лиза склонилась к сыну, поцеловала его в теплую щечку и, вздохнув, перевела взгляд на окно, за которым так неожиданно быстро стемнело. Как не крути, но придется уходить. И впервые за последнее время она подумала, что не знает куда идти, и где закончится ее бесконечное движение по тайге.
    Снег валил, не переставая, и уже не таял, ложась белым пушистым покрывалом на остывшую землю. Это было первым признаком того, что он лег надолго, возможно, до самой весны.
    Зима наступила слишком неожиданно. Ночевки в лесу таили в себе опасность замерзнуть или жестоко простудиться. Лиза молча сидела рядом с ванной на корточках, и не знала, как ей поступить. Уйти сейчас в лес означало одно — смерть! И ее, и Димы! Имевшаяся у них одежда не спасет даже в слабые морозы, а если те приударят чуть сильнее? Смерть от переохлаждения однозначно неминуема, но выбора у нее не оставалось: вторым вариантом просматривалась гибель от пули или от ножа чеченского боевика…


    Она ушла под утро. Тщательно все прибрала в бане, огляделась напоследок. Она уже привыкла к своему незатейливому жилищу, а в приоткрытую дверь сочился серый утренний туман, было зябко и неуютно. Темные следы на покрытой первым снегом траве обозначили ее путь через большой луг к лесу. Там было несравнимо теплее и снега меньше, чем на открытом месте. Лиза немного ободрилась. Несмотря на страх, который она испытывала, в этот раз она чувствовала себе увереннее. Дима спал в ее заплечном коробе. Ему было тепло в стареньком комбинезончике. Небо было ясным, а это значило, что днем потеплеет. И Лиза, помедлив мгновение, снова пошла на запад. Она хорошо выспалась, была сыта, и поэтому прошла не меньше десятка километров, прежде чем почувствовала усталость.
    Лиза не выбирала тропинок, а шла напрямую по тайге, которая постепенно сменилась сосновыми борами. Здесь было суше, да и идти легче. Изредка на глаза попадали приметы того, что в этом лесу бывали люди, явно грибники, потому что на ее пути то и дело встречались срезанные ножом червивые шляпки, трухлявые ножки, рваные пластиковые пакеты и бутылки. Но вскоре эти признаки цивилизации исчезли совсем, но зато сосны пошли высокие, росли они кучно, а подножия прямых, как свечки, гигантов заросли густой порослью молодняка и каких-то цепких кустарников.
    Солнце поднялось довольно высоко, когда проснулся Дима. Лиза присела прямо на сухую хвою, и покормила малыша грудью. Солнечные лучи золотили густые кроны деревьев, терпко пахло грибами, увядающей травой и прелыми листьями. Среди побуревших листьев капельками крови поблескивали сочные ягодки костяники, багровела брусника. Лиза то и дело наклонялась за ними, ела сама и угощала Диму. На душе ее вновь было радостно и спокойно, сын ее выздоровел, крутился у нее на руках, что-то весело болтал по-своему, и Лиза старалась пока не думать, что будет с ними ночью…
    Внезапно она остановилась. Впереди, в поникшей от заморозков траве она заметила какое-то движение. Стебли колыхались, казалось, что там бьется птица или попавший в силки зверь. Лиза сняла с плеча короб и, несмотря на шумные протесты сына, посадила Диму в него. Затем, крадучись, направилась к источнику непонятной возни.
    Раздвинув стебли, она с недоумением уставилась на консервную банку, совсем еще новенькую, с сохранившейся этикеткой мясных консервов. Из банки торчало длинное тельце какого-то зверька. Оно извивалось, сгибалось пополам, изворачивалось винтом. Зверек царапал когтями землю, пытаясь стянуть банку с головы. Он был размером с большую белку, но меньше соболя. Судя по окрасу шубки, колонок, или кто-то из его собратьев, ласка или хорек. Лиза не слишком разбиралась в пушных зверьках. С Вороновым они большей частью охотились на пернатую дичь.
    Лиза наклонилась, ухватила зверька за спинку и подняла. Он задергался еще сильнее, но она держала его крепко, и с трудом (мешала загнутая вовнутрь крышка), освободила его голову от ловушки. И тотчас отбросила зверька от себя, потому что тот чуть не цапнул ее за палец. Зверек на какое-то время замер, дернул брезгливо шкуркой, и с быстротой молнии скрылся в траве.
    А Лиза задумчиво осматривала банку. Попавший в ловушку зверек не успел вылизать ее дочиста, и оставшиеся на ее стенках остатки жира и мясные волокна однозначно подтверждали ее догадку: имевшиеся в ней консервы съели не позднее двух-трех часов назад, если не меньше.
    Забросив банку в кусты, Лиза некоторое время настороженно оглядывалась по сторонам и прислушивалась. Наконец, она уловила запах. Едва-едва различимый он шел из той неглубокой ложбины, где роились крупные зеленые мухи. Несмотря на заморозки, одни из самых живучих на земле тварей облепили трухлявое березовое бревно, за которым Лиза обнаружила примитивный туалет и помойку, едва забросанные сухими ветками. Судя по содержимому того и другого, поблизости обитало, по крайней мере, человек десять, и обитало совсем недавно. Обнаруженная банка подтверждала, что сегодня эти люди позавтракали мясными консервами и выбросили банки на помойку. Лиза заметила еще четыре подобные банки, а с самой помойки брызнула во все стороны лесная мелочь и поднялась парочка жирных ворон.
    Она никогда не знала, что такое брезгливость. Жизнь научила Лизу воспринимать даже самые мерзкие ее стороны абсолютно спокойно. Поэтому она очень внимательно осмотрела отходы, которые оставляют за собой не слишком чистоплотные люди, затем, подняв голову, обвела взглядом ближайшие холмы и заметила несколько почти не заметных для неопытного наблюдателя тропинок, которые сбегали к помойке. Ее подозрения подтвердились. Люди находились поблизости, но не очень спешили обозначить свое присутствие в этом лесу. Если бы не застрявший в банке зверек, она бы тоже прошла мимо…
    Привыкшая к мысли, что от людей ей пощады не будет, Лиза подобралась, как это всегда бывало с ней в минуты опасности. Она отнесла короб в безопасное место и замаскировала его ветками. Здесь же, под старой валежиной она припрятала часть своего арсенала. Слава богу, сынишка заснул, и она могла оставить его на некоторое время одного, чтобы разведать обстановку. Она не боялась, что дикие звери нападут на малыша, осенью они сыты, а дух, который испускала свалка, грязный человеческий дух, крупного хищника только отпугнет…
    С собой она прихватила автомат, два запасных магазина к нему и пистолет. Верный «Колян» тоже перекочевал на пояс… Теперь Лиза ничего не боялась, разве что засады… Но здесь ее не ждали, поэтому она двинулась вперед, прежде заметив место, где оставила сына…


    Ничего, казалось, не изменилось в лесу, но в одном месте Лиза заметила брошенную обувную стельку, она подняла ее и понюхала. Та сильно воняла потом, значит, выбросили ее совсем недавно. Чуть дальше она обнаружила крохотное, желтое пятнышко — втоптанный в песок «бычок». Тогда Лиза пошла в том же направлении, которое ей указали найденные свидетельства того, что в лесу находились люди, которые по какой-то причине не хотели, чтобы их обнаружили в лесу. Возможно, она оказалась вблизи тайного логова боевиков, но те всегда и более тщательно охраняли подступы к своему лагерю. Она пока не заметила поблизости ничего подозрительного, кроме помойки, и все же, продвигаясь по лесу, быстро, но успевала прощупать взглядом каждое дерево, кустик, пенек, кучу хвороста…
    Стараясь идти бесшумно, Лиза обходила скопления валежника, чтобы не хрустнуть веткой. Осторожно отводила от лица ветки, и ногу ставила так, чтобы не сорвать хвойный или травяной покров. Пригнувшись, перебегала поляны, и пряталась за стволами деревьев, если ухо улавливало посторонний шум.
    Лиза прошла метров триста, и уже хотела поворачивать обратно, потому что на сердце было неспокойно. Она отсутствовала слишком долго. Сынишка мог проснуться и испугаться, не обнаружив рядом собой матери. Но тут она вышла к небольшому озерцу, почти болоту, берега которого густо заросли камышом и рогозом. И почти сразу же обнаружила свежие следы солдатских ботинок с рифленой подошвой.
    Лиза остановилась. Глухо шумели камыши, мелкая рябь бежала по озеру. И вдруг дикий крик пронзил воздух. Лиза вздрогнула от неожиданности и перекинула автомат с плеча на грудь. Она не ошиблась. Крик раздался с противоположной стороны озера. И было в нем столько испуга и отчаяния, что она, не раздумывая, бросилась в его направлении. Через несколько мгновений крик раздался вторично, низкий, приглушенный, но вдруг он внезапно, на коротком всхлипе, прервался, будто кричавшему заткнули рот.
    Лиза бежала, не разбирая дороги. Вскоре ноги вынесли ее на небольшую, поросшую молодым сосняком возвышенность. Она нырнула в заросли, и замерла от неожиданности. Внизу, не дальше, чем в двадцати метрах от нее, на небольшой поляне располагался лагерь боевиков. А она чуть было не столкнулась с часовым, который к счастью стоял к ней спиной и увлеченно наблюдал за тем, что происходило на поляне.
    Несколько вырытых и покрытых дерном землянок располагались веером в дальнем конце поляны. Сверху их прикрывала маскировочная сетка. Чуть в стороне под деревьями виднелся участок железнодорожного полотна, на котором стоял настоящий товарный вагон. Дальше располагалась «тропа разведчика», только немногим отличавшаяся от той, которая была оборудована в расположении воинской части, в которой служила Лиза. Те же фрагменты дощатых и каменных заборов, кирпичная стена с проломами, дымоход и ходы сообщения, проволочные заграждения, мишени для метания ножей и окна для метания гранат, чучела «часовых» противника, имитация телефонной и электрической линий…
    Все говорило о том, что она вышла на учебный лагерь боевиков. Но не это, прежде всего, привлекло ее внимание. Группа бандитов, человек пятнадцать, или чуть меньше, столпилась в центре поляны. Они оживленно переговаривались и весело реготали, разглядывая то, что их, видимо, командир, держал в поднятой вверх руке. Это была голова человека, явно недавно убитого, потому что кровь продолжала струиться из перерезанной шеи и стекала по голой до локтя руке полевого командира. У его ног лежало по пояс залитое кровью тело убитого. На нем были солдатские брюки. Командир потрясал своим зловещим трофеем, и что-то весело выкрикивал по-чеченски, кажется, «Смерть русским шакалам!», или нечто похожее. Боевики поддерживали его громкими криками, в руках некоторых из них Лиза заметила кинжалы. Но самое главное, в кругу боевиков она заметила еще двух молоденьких солдатиков, один был белобрысеньким, с трогательным детским чубчиком. Голые по пояс, они стояли на коленях, с заведенными назад руками. Вероятно, ждали своей очереди.
    Лиза сняла автомат с предохранителя. Она еще не знала, что предпримет, но твердо сознавала, что не допустит, чтобы мальчишек зарезали, как баранов. Поэтому она отступила в кусты и заняла выгодную для себя позицию: вся поляна была перед ней, как на ладони.
    Командир тем временем подбросил голову убитого солдата вверх, так поступает судья, начиная футбольный матч. И боевики принялись гонять голову по поляне, громко гогоча и матерясь, когда в свалке у своеобразных, сооруженных из двух сосновых чурок ворот, теряли свой страшный «мяч». Зрители тоже веселились от души. Игроки составили автоматы в пирамиду, у болельщиков они висели на спине или на плече. Бандиты не подозревали, что за ними наблюдают, и развлекались от всей души.
    Лиза, не отводя взгляда от лагеря и боевиков, пристроилась за высоким пнем. Она все еще не решила, каким образом ей поступить. Перевес сил явно был не на ее стороне. И если она даже застанет врага врасплох, он быстро опомнится и засыплет ее градом пуль.
    Тогда ей не уйти, да и парней не спасти. Но тут из средней, судя по размерам наката, самой большей землянки показался еще один чеченец. Он что-то сердито рявкнул, и игра вмиг прекратилась. Боевики, оживленно переговариваясь, потянулись назад к тому месту, где стояли на коленях два пленных солдата российской армии, той самой армии, которая помогла Лизе почувствовать себя человеком.
    Лиза судорожно вздохнула и изо всех сил стиснула в руках автомат. Она узнала этого человека. Того самого, которого она видела у вертолета. Асланбек Хабиев по кличке Три-с-полтиной. Его правая рука едва доставала ему до пояса, зато в левой он держал автомат, и по слухам стрелял из него не хуже, чем она из снайперской винтовки. Боевики подходили к нему, вот-вот кто-нибудь заслонит спиной своего предводителя. И тогда недолго думая, Лиза вскинула автомат и выстрелила. Пуля вошла точно в переносицу Асланбека. Он взмахнул руками, выронил автомат и повалился на спину. Боевики заорали и бросились к нему. Они еще не поняли, что случилось. И почему их много лет неуловимый и непобедимый командир лежит с дыркой во лбу.
    Но Лиза не дала им опомниться. Она бросилась вниз, поливая боевиков огнем из автомата. На ходу подхватила автомат из тех, что были сложены в пирамиду. И почти без перерыва всадила новый магазин в разбегающихся в разные стороны боевиков. Она знала, что они сильны вместе, а в одиночку трусливы, но коварны, поэтому бросившегося на нее боевика ударила ножом в грудь и отшвырнула его с дороги. Он закричал благим матом, и пополз в кусты. А большая часть трусливо бежала, побросав автоматы и даже кое-что из обмундирования. На поляне осталось лежать пять трупов. Без головы — солдата, с пулей во лбу — Асланбека, и еще трех боевиков, судя по экипировке — инструкторов этого тайного учебного лагеря.
    Лиза уже поняла, что здесь происходит. В лагере готовили новую смену, которая явно не нюхала пороха, и потому столь резво разбежалась в разные стороны. Тех же, что могли защищаться, она уложила первыми выстрелами, сделав это почти интуитивно.
    Весь бой продолжался пару минут не больше. Лиза подбежала к пленным. Один взмах рукой с ножом, другой. Веревки, стягивающие запястья парней, упали на землю, но они и сами, как снопы, повалились ей под ноги.
    Лизе было не до церемоний. Она опасалась, что боевики очухаются и ринутся в атаку.
    — Вставай! Вставай! — кричала она, пинками заставляя солдат подняться. — Бегите! Бегите! — заорала она и вовсе не своим голосом, направив на них автомат, когда заметила, что они никак не могут прийти в себя. — Бегите! Пристрелю!
    Вид нацеленного на них оружия подействовал сильнее, чем пинки. Солдаты вмиг ожили, и сиганули в кусты, быстрее даже, чем их мучители. А Лиза подскочила к большой железной бочке, кажется, с бензином, ударом ноги опрокинула ее наземь, и выстрелила в растекшуюся по земле лужу. Огненная дорожка побежала по сухой траве к скоплению подобных бочек чуть в стороне от землянок. Пламя вмиг охватило их, а Лиза рванула в другую сторону.
    Она мчалась по лесу, ни на минуту не забывая, что ее могут преследовать, поэтому петляла, бежала зигзагом, раза три вернулась по собственному следу назад, и, сделав петлю, вышла, наконец, к сыну. Лиза слышала взрывы за спиной, то взрывалось оружие и боеприпасы.
    Лиза представила, как полыхают землянки, как огонь уничтожает «тропу разведчика»… Никогда в жизни она не испытывала подобной радости. Она уничтожила самого Асланбека Хабиева, и это оказалось совсем несложно. Уничтожила! А это значит, что она отомстила за смерть Олега, Толи Шатунова, ребят из его отряда, и за этого неизвестного ей солдатика отомстила, чье тело осталось лежать рядом с его уничтоженными палачами. Она отомстила! И проделала это не менее хладнокровно, чем в прежние времена, когда охотилась на подобных отморозков.
    Лиза понимала, что убийство Асланбека не сойдет ей с рук. Даже если враги не поняли, кто разгромил их лагерь, они в скором времени это разнюхают. И тогда за ней начнется настоящая охота. Что ж, поборемся! Лиза встряхнула головой, и вновь взгромоздила короб с все еще спящим Димой на спину. Ее сын никогда не узнает, что пришлось пережить его матери. Она спасла двух мальчишек, на которых боевики отрабатывали свои умения.
    «Убей неверного! — приказывал командир, и будущий боевик одним взмахом кинжала должен был перерезать горло пленному: справа налево, точно так, как режут в этих краях баранов. Новобранцев не только приучали превозмогать страх перед убийством человека, их повязывали кровью. Они становились не просто соратниками, они становились подельниками, членами одной шайки жестоких и беспощадных убийц.


    Над разрушенным ею лагерем взметнулся густой столб дыма, но Лиза уже не видела этого. Она, не оглядываясь, снова ушла в лес. Теперь она сменила направление и двигалась строго на север, туда, где с наступлением темноты заметила странное сияние над горизонтом. Это светились огни большого города. И Лиза шла в этом направлении, потому что понимала, в городе ее спасение. Там власть, там армия и милиция, Возможно, она успеет до него добраться прежде, чем боевики придут в себя после смерти Асланбека, и кинутся за ней в погоню. В запасе у нее было не больше пяти-шести часов.
    Всю ночь она шла не останавливаясь, а под утро почти ползла, не чувствуя под собой ног от усталости. Ее нервозность передалась Диме. Он плохо спал ночью, капризничал, плакал, не сходил с рук, отчего Лиза устала вдвойне. Она не радовалась даже рассвету, и молила Бога об одном, чтобы не заснуть на ходу. И когда сон все же навалился на нее, полоснула себя ножом по ладони.
    Острая боль заставила ее встрепенуться. Лиза слизнула выступившую кровь, и некоторое время прижималась губами к ране, чтобы остановить кровотечение. Вскоре она вышла на опушку леса. Впереди простирался обширный луг, заставленный копнами сена и затянутый густой пеленой тумана. Виднелись только верхушки скирд. В них можно укрыться на некоторое время, покормить Диму и прикорнуть на пару часов.
    Здесь еще сильнее чувствовалась близость города. Неподалеку проходил тракт, по которому мчались машины. Они ревели моторами, сигналили, что подтверждало ее догадку: водители не опасались нападения со стороны боевиков. Возможно, это были военные водители. Но эти звуки не напоминали Лизе рев бронетехники и армейских грузовиков. Моторы не чихали, не лязгали гусеницы о разбитый асфальт… Но Лиза оставалась настороже. За последнее время она научилась не доверять даже безобидному кустику, даже старому пню, они вполне могли оказаться прикрытием для вражеского снайпера или наблюдателя…
    Пригнувшись, она побежала к ближним скирдам, до них было метров триста. Только Лизе не суждено было их преодолеть. Из-за леса вынырнул вдруг огромный вертолет. Это был «Ми-8». Он шел на бреющем, почти касаясь колесами шасси верхушек деревьев. Мгновение, и машина зависла над Лизой. Вращались винты, созданный ими вихрь крутил сухую траву и листья, валил с ног… Лиза упала лицом вниз и закрыла собой Диму, моля об одном, чтобы туман помешал преследователям заметить их с вертолета…
    Но в следующее мгновение сверху обрушилась ловчая сеть. И Лиза закричала от ярости. Она билась в ней, как огромная птица, но толстые канаты, усиленные стальной проволокой, не поддавались даже ее «Коляну». Лиза прекратила сопротивление и спрятала нож в ножны. Наконец-то, она попалась! Нелепо! Глупо! Обидно! Усталость ослабила ее реакцию, которая, наверно, впервые в жизни так жестоко ее подвела. И сейчас, тоже первый раз в жизни, Лиза поняла, что теперь ей точно не выбраться…

Глава 9

    — К вам Морозов, — доложила виновато секретарь. — Говорит, по важному делу.
    — Зови, — генерал поднял взгляд от стопки документов, которые изучал больше часа, и по этому случаю велел себя не беспокоить. Глядя на растерянную девушку, спросил: — Бушевал, наверно? Грозил?
    Секретарь покраснела:
    — Есть немного. Я пыталась объяснить, что вы заняты…
    — Ничего страшного, — улыбнулся генерал. — Зови этого башибузука. Дело и впрямь не терпит отлагательства.
    Секретарь быстро покинула кабинет. Она работала в приемной всего вторую неделю, и страшно боялась ошибиться, сделать что-нибудь не так, и вызвать гнев начальства. Она не знала, что Сенчуков ждал этого визита. Ему успели доложить о тех проблемах, которые волновали сейчас Виталия Морозова гораздо больше, чем получение выгодного заказа от индийского военного министерства.
    Виталий почти мгновенно возник в дверях и быстрым шагом направился к столу генерала. Длинные полы его пальто развевались, как крылья, шляпу и кашне он держал в руках, а взгляд его был мрачен и решителен. Он пожал руку, протянутую ему хозяином кабинета, и без приглашения опустился в кресло напротив. Впрочем, зачастую, если не считать официальных совещаний, они обходились без церемоний.
    Сенчуков вышел из-за стола и опустился в кресло рядом. Их отделял лишь невысокий журнальный столик, на котором стояла пепельница и лежала стопка газет, с отчеркнутыми желтым фломастером заголовками и абзацами. Таким способом пресс-служба управления обращала внимание своего начальства на важные и интересные для ведомства материалы. Генерал убрал их со столика, но Морозов даже не посмотрел в сторону газет. Их первые полосы были заполнены заголовками, сообщавшими о захвате чекистами недалеко от краевого центра вооруженной женщины с грудным ребенком на руках. В прессу уже просочилось ее имя, узнали эти гнусные писаки и про то, что она участвовала в двух чеченских войнах, и что каким-то невообразимым образом спаслась в авиакатастрофе. Впрочем, самого Морозова этот ажиотаж вокруг имени Елизаветы Варламовой волновал мало. К Сенчукову он пришел совсем по другому вопросу.
    — Я был у прокурора, — сказал он, без всякого подхода к теме. — Он готов отпустить ее. Тем более, психиатры не нашли у нее отклонений в психике. Некоторый сдвиг по фазе вызван сильным психологическим шоком. Учти, она абсолютно нормальна, и все прекрасно помнит, за исключением небольшого отрезка времени, месяца три-четыре, которые прошли с момента взрыва фугаса до падения самолета. Она верит, что муж ее погиб, но про дочь ничего не помнит, и поэтому не отдает Сашу, до сих пор считает его своим сыном. Эти костоломы из милиции пытались отнять его силой, но она подралась с ними, и они отступили, побоялись навредить Саше. Он же ни к кому не идет на руки, цепляется за нее, и кричит благим матом.
    — Они оба кричат, — сказал хмуро Сенчуков. — Мне уже доложили, что она пыталась сбежать с ним через окно. Больничную пищу она не потребляет, боится, что подсыплют снотворное, таблетки выбрасывает, а уколы запретили, чтобы не повлияли на твоего сына, ведь она кормит его грудью…
    — Прокурор сказал мне, что не дал согласия на возбуждение уголовного дела. Действовала она в пределах самообороны, бандитов укокошила, защищая себя и ребенка от нападения. Сам понимаешь, им бы не поздоровилось, если бы эти сволочи захватили Лизу врасплох.
    — С экспедитором, надеюсь, ты дела уладил?
    — Уладил! — кивнул Морозов. — Мои ребята лодку заштопали, даже обили борта жестью, и мотор нашли, что у него увели, когда лодка болталась без присмотра. Конечно, и ему, и бабе пришлось немного заплатить, но они и без того не трепались. Конспираторы! Уже третий год амуры крутят!
    — Та-ак! — пальцы Сенчукова изобразили бодрую дробь на столе. — Прокурора ты уговорил, а от меня чего хочешь? Допустим, Варламову освободят из-под стражи, но куда ей деваться? В бомжи определиться? У нее же нет пока ни документов, ни денег, ни одежды приличной. И никого на белом свете, ни родственников, ни друзей. Свекровь в Забайкалье, но она живет теперь вместе с первой семьей Олега Варламова, и второй жене своего сына вряд ли обрадуется.
    — Я ей помогу, — процедил сквозь зубы Морозов. — Я возьму ее к себе. Я не могу позволить, чтобы женщина, которая спасла моего сына, превратилась в бродяжку.
    — Это ты сейчас придумал? — справился вежливо Сенчуков и открыл папку с бумагами.
    — Какое твое дело, Володя? — Морозов устало посмотрел на генерала. — У следователей и врачей к ней нет больше вопросов. Она в своем уме и все очень толково объяснила.
    — Да, я знаю, — согласился Сенчуков, — с ее помощью мы смогли определить место падения обломков, и даже нашли фрагменты обшивки и черный ящик. Сейчас специалисты расшифровывают записи разговоров экипажа. Боюсь, что Варламова права. Взрыв на борту наиболее вероятная причина катастрофы. Она передала документы, которые обнаружила рядом с трупом одного из пассажиров. Не скрою, версия теракта тоже наиболее вероятна. К сожалению, все возможные исполнители и главный вдохновитель расстреляны Лизой. — Он в упор посмотрел на Морозова. — Ты не даешь себе отчета, в том, что затеваешь. Елизавета Варламова — абсолютно неадекватная личность. Я мог бы познакомить тебя с ее досье, но по многим причинам не имею на это право. Но тебе хватит того, что я расскажу…
    — Для чего хватит? — рассердился Морозов. — Ты хочешь напугать меня? Учти, я ничего не боюсь, и думаю, твои страхи лишены основания. Женщина, которая считает моего Сашу сыном, не сделает ребенку ничего дурного.
    — Разве только сбежит в очередной раз… — заметил было Сенчуков, но бешеный взгляд Морозова пресек его попытку закончить фразу.
    — Не сбежит! Я ей не позволю! — Виталий пристукнул кулаком по столу. — Я удвою охрану вокруг дома. Она даже не заметит…
    Сенчуков скептически хмыкнул, потому что знал о талантах Лизы гораздо больше своего оппонента, но решил их не оглашать, опасаясь вызвать ненужные эксцессы. Морозов славился своим крутым характером, а Сенчукову совсем не хотелось ломать копий. Тем более Виталий предложил весьма стоящий выход из положения. Почему бы этой воительнице действительно не пожить в доме родственников спасенного мальчика? Она будет охранять его, как тигрица, только сумеет ли найти общий язык с сестрой и бабушкой Саши?
    Но и этот вопрос Сенчуков не озвучил, потому что знал о трениях, которые перманентно возникали между Морозовым и его тещей. Виталий не слишком спешил делиться своими проблемами, а генерал предпочитал не сыпать соль на рану, но по тому, в каких нервах Морозов свалился на его голову, можно было судить, что дела в семье обстоят неважно. И вряд ли Зинаида Тимофеевна была автором идеи забрать Лизу из больницы домой. Точнее, она наверняка высказалась против желания зятя. И Сенчуков предполагал, какую бурю вызовет известие, что Морозов, несмотря на внутреннюю оппозицию, решил привезти женщину домой.
    — Понимаешь, — сказал Виталий, понизив голос, — я разговаривал с ней. Она в панике. Ничего не может понять. Плачет, просит не отбирать у нее сына. И продолжает звать его Димой. А он никак не хочет откликаться на свое родное имя.
    — Ее можно понять! — Сенчуков смотрел сочувственно. — Но все-таки выслушай меня, прежде чем принять окончательное решение.
    — Хорошо, — покорно согласился Виталий, — но учти, меня надо очень сильно убедить в том, что Елизавете Варламовой нельзя жить в моей семье.
    — Я ни в чем не собираюсь тебя убеждать, но одно ты должен уразуметь: Елизавете тридцать четыре года, но у нее никогда не было нормальной семьи, нормального дома. Мать — алкоголичка, притом запойная, отец неизвестен. Девчонка почти с самого рождения росла, как щенок под забором. Соседи, слава Богу, подкармливали, старую одежонку подбрасывали. В тринадцать лет она пырнула ножом очередного сожителя матери, когда тот пытался ее изнасиловать. Рана была не опасной, но спьяну никто из собутыльников не оказал ему помощи, не вызвал врача, и мужик скончался от потери крови. Елизавета сбежала из дома, иначе ее забили бы насмерть. Некоторое время она жила в доме у своей первой учительницы. Лизе грозило спецПТУ, но учительница как-то сумела ее отстоять. После восьмого класса девчонку определили учиться на ткачиху. В училище ее приметил военрук, Николай Егорович Воронов. В пятидесятых он был чемпионом Союза по военному пятиборью, а в училище вел вдобавок к занятиям по начальной военной подготовке стрелковую секцию. Благодаря Воронову Лиза не только научилась метко стрелять, но и стала серьезно заниматься биатлоном.
    — Ты уже рассказывал об этом, — нетерпеливо прервал его Морозов, — я знаю, что в армии она служила снайпером, но меня это нисколько не волнует.
    — Она уничтожила массу людей, Виталий, и, что ни говори, не у всех психика настолько железная, чтобы выдержать подобные нагрузки. А она женщина, и сам понимаешь…
    — По-моему, она служила достойно, и солдатом была прекрасным…
    — Да, имеет несколько наград, два ордена Мужества, к примеру.
    — А я что говорю? — Морозов посмотрел на него исподлобья. — Позвони прокурору, и скажи, что ничего не имеешь против, если я заберу Варламову из психушки.
    — Послушай, у нее крайне сложный характер. Трудное детство, она не оттаяла даже в юности. И из сборной она не из-за травм ушла, а из-за постоянных ссор с тренером. Заметь, она очень красивая женщина, а взгляд нелюдимый, как у волчицы. В отряде ее так и прозвали — Волчица. Мужиков к себе не подпускала…
    — Но с мужем она ведь нашла общий язык? Говорят, Олег Варламов был очень порядочным человеком, но оставил семью, чтобы женится на этой женщине. Выходит, не все так безнадежно, как ты представляешь?
    — Слушай дальше, — перебил его Сенчуков, — образование у нее пустяшное, ГПТУ, затем техникум, кажется, физкультурный, — Сенчуков заглянул в бумаги, — ну да, физкультурный, притом заочное отделение. Она его не закончила, потому что ушла из сборной. После некоторое время работала санитаркой в больнице, оттуда же перевелась в госпиталь.
    — Не нужна мне ее анкета! Я ее не на работу беру! — насупился Виталий. — У Саши нет матери, ему нужна нянька. А она лучше всякой няньки, и он ее воспринимает как мать.
    — Скажи, как долго ты с ней разговаривал? — спросил тихо Сенчуков. — Ты ее разглядел?
    — Разглядел! — почему-то рассердился Морозов. — Отталкивающего впечатления она не производит. В психушке ее поспешили остричь, поэтому сейчас ей не дашь тридцать четыре года, она выглядит на двадцать, или чуть больше… И вообще смахивает на воробья, худого, жалкого…
    — В моем кабинете она скорее смахивала на орлицу… — усмехнулся Сенчуков, Он помолчал мгновение и серьезно посмотрел на Морозова. — Наверно, я должен рассказать тебе о вновь открывшихся обстоятельствах. Причем, они напрямую связаны с нашей Елизаветой.
    Он опять помолчал, достал из кармана пачку сигарет, закурил. Морозов внимательно следил за каждым его движением. Сенчуков месяца три как бросил курить, и если вновь взялся за сигарету, значит, дела и впрямь обстояли неважно.
    — Ты в курсе, кто такие Асланбек и Фадыл Хабиевы? — спросил, наконец, генерал.
    — В курсе! — Отозвался Морозов. — За кого ты меня принимаешь?
    — Дело в том, — генерал пододвинул к себе и раскрыл папку с бумагами, — что Лиза непосредственный участник событий, которые закрутились вокруг этих мерзавцев. Банда Фадыла была уничтожена бойцами Анатолия Шатунова. Это его группа возвращалась из Чечни погибшим самолетом. Понял, к чему я клоню? Елизавета передала нам документы и деньги, которые нашла возле трупа одного из пассажиров, и рассказала, что на второй или третий день после катастрофы, к месту падения самолета прилетел вертолет с чеченцами на борту. Тогда-то ее и заклинило, что она на Кавказе. Да здесь бы и нормального человека повело. Чеченские боевики в глубине сибирской тайги!
    — А вы как всегда прошляпили?
    — Чего скрывать! — Сенчуков развел руками. — Видишь бумаги? Завтра лечу в Москву! Разбор полетов! Но, честно сказать, я твоей Лизе благодарен!
    — Моей? — поднял брови Морозов.
    — Да, ладно тебе! — скривился генерал. — Чего к словам придираешься? Речь не о тебе, и даже не обо мне. Чеченцы обнаглели до крайности, добровольцев набирают в диаспорах, наемников вербуют по всей России и СНГ. Добрались, как видишь, и до Сибири-матушки. И что хуже некуда, организовали прямо у нас под боком учебный лагерь. Лиза вышла на него в тот момент, когда они наших солдатиков, помнишь тех, что якобы сбежали из части, использовали, как методическое пособие: «Убей неверного!». Одного зарезали за несколько минут до появления Лизы.
    — Она уничтожила эту свору? Я кое-что понял из того разговора! Ты разговаривал с военкомом по поводу двух вернувшихся в часть солдат. Кажется, они были сильно напуганы, и рассказывали невероятные вещи.
    — Да, поначалу им не слишком поверили. Отцы-командиры, я имею в виду. Но когда их доставили сюда, они поведали такое ! В таких деталях , что я в натуре почувствовал, как зашаталось подо мной кресло! Мы направили к месту расположения лагеря вертолет с группой захвата, но обнаружили лишь головешки и обугленные кости, все, что осталось от Асланбека Хабиева и его приятелей. В тот же день я встретился с главой чеченской диаспоры, словом, кое-кого мы уже взяли. К их счастью, в лагере они провели всего пару дней, и, кроме того, что присутствовали при показательном убийстве российского солдата, ничего криминального совершить не успели. Но уголовные дела все-таки возбудили, по другим статьям, но тоже неприятным. Этими ребятами занимается сейчас прокуратура, ну и мы, естественно.
    — Так, — Морозов прикусил губу и внимательно посмотрел на Сенчукова. — Елизавета укокошила Асланбека Хабиева, за которым лет этак двадцать гонялись спецслужбы, и все безрезультатно. Вы уверены, что кости принадлежали Хабиеву?
    — Без проблем. У него одна рука была короче другой, — пояснил генерал. — Медэксперты уже поработали. Никаких сомнений. Уничтожен именно Асланбек Хабиев. Думаю, в стане врагов воцарится уныние, когда мы объявим о его кончине.
    — Вряд ли! Эти люди не слишком выдают свои чувства.
    — Твоя правда! — согласился Сенчуков. — Скорее всего, они начнут мстить, как отомстили группе Шатунова за смерть Фадыла Хабиева. Не составит труда вычислить, кто является главным виновником гибели Асланбека. Виталий, смотри, твоя семья непременно окажется под ударом, в случае, если ты возьмешь в дом Елизавету.
    — Так вот к чему была вся увертюра? — произнес удивленно Морозов. — Ты считаешь, что люди Хабиевых устроят вендетту?
    — Я не считаю, я знаю, — сказал устало Сенчуков. — К сожалению, в лагере находился средний брат, Зелимхан Хабиев. Ему удалось скрыться. По оперативной информации, он обитает в краевом центре, и не намерен покидать его пределы. Есть подозрения, что он планирует новую операцию. По одним сведениям, это — крупный теракт на транспорте. Они готовятся пустить под откос несколько пассажирских поездов на ведущих направлениях и магистралях, в том числе на Транссибе. По другим, собираются взорвать мощные фугасы на территории крупнейших военных предприятий.
    — Это невозможно! — процедил сквозь зубы Морозов. — Система охраны, проверенный персонал…
    — И на старуху бывает проруха, — вздохнул Сенчуков. — Все сейчас покупается и продается. Система охраны, проверенный персонал… За такие деньги, какие они предлагают, не то, что Родину, маму родную на котлеты продадут.
    — Выходит, ты не знаешь, как с ними бороться?
    — Знаю, — жестко сказал Сенчуков, — но и ты бдительности не теряй. Вернусь из Москвы, соберу всех на совещание. Там определимся, как эту беду не допустить.
    — Так тебя по этому вопросу вызывают, или по-конкретному : вздуть за промахи в руководстве?
    — В Москве моя задница сейчас никого не интересует. Влетит, прежде всего, тем, кто ближе своего высокого стола ничего не видит. Забыл, что первый лагерь выявлен на нашей территории? Уже известно, что на Алтае и в Забайкалье тоже действуют подобные лагеря. Но о них узнали только тогда, когда мы собрали достоверную информацию и поделились ею со своими коллегами.
    — Как я понимаю, ты это имел в виду, когда говорил, что Елизавета оказала вам бесценную услугу?
    — Все я имел в виду, — ответил весьма неопределенно генерал. Это он проделывал всегда с большей охотой, чем отвечал на конкретные вопросы. Владимир Сенчуков остался недоволен собой. Кажется, Морозов вынудил его рассказать больше, чем следовало. А генерал Сенчуков подобных проколов остерегался. Они могли сыграть не в его пользу и перевесить чашу весов в сторону отставки. А генералу осталось совсем немного до пенсии, и ему хотелось достойно прожить эти годы, ни перед кем не кланяясь, и не унижаясь из-за допущенных промахов.
    — Ладно, вопрос исчерпан, — Сенчуков решительно рубанул воздух ладонью и вышел из-за стола. — Забирай Елизавету из психушки, но в случае чего, смотри! — Он погрозил пальцем. — В случае чего, спрос только с тебя! Тебя никто не принуждал брать на себя такую обузу!
    — Это не обуза! Это мой крест! — Сказал Виталий. И поднявшись вслед за генералом, нахлобучил шляпу, поправил кашне. И вдруг улыбнулся. — Я чувствую, что все будет хорошо! Ведь я заберу не только Лизу! Сегодня Саша вернется домой!
    — Поздравляю! — Сенчуков обнял приятеля и похлопал его по спине. — Иди уж! Я позвоню прокурору и главврачу!
    — Спасибо! — улыбнулся благодарно Виталий. — Я твой должник! Вернешься из Москвы, обязательно съездим на охоту.
    — Если вернусь! — Сенчуков ответил преувеличенно тяжелым вздохом. — А то загонят в какую-нибудь северную республику, или хуже того, в округ.
    — С какой стати? — удивился Морозов.
    — За потерю бдительности, — усмехнулся Сенчуков и снова погрозил пальцем. — Смотри, сам бдительность не теряй. Такая баба рядом будет! Картинка, а не баба!
    Виталий опустил голову.
    — Послушай, Володя! Сорок дней не прошло, как Альвина погибла. Она бросила меня, но ведь — она мать Саши, поэтому прошу: ни слова больше! Мне неприятно!
    — Прости, — абсолютно искренне повинился Сенчуков, — больше не буду! Но ты ведь не монах, не схимник… Всякое может случится.
    — Я эти проблемы не обсуждаю, — сухо заметил Морозов. Он поднял голову и в упор посмотрел на хозяина кабинета. — Ничего у меня не будет! Ни с Лизой, ни с кем другим! У меня есть дочь и сын. Для них я буду жить и работать! А еще у меня есть завод, и я не то, что взорвать, плюнуть в его сторону не позволю. Ты меня знаешь! Я каждого через сито пропущу. Ни одна шваль не проникнет на территорию, тем более, в цеха. Я тебе обещаю!
    — Я и без твоих клятв о том знаю, — Сенчуков положил ладонь на плечо Виталия, и крепко сжал его. — Иди! Они тебя ждут! Прости, что не предупредил, но мои ребята уже доставили их в управление. Беги, они там! На первом этаже! В вестибюле!
    Последние две фразы генерал выкрикнул в спину спешно покинувшему его кабинет приятелю. И когда секретарь вновь появилась на пороге, Сенчуков устало сказал:
    — Чаю, пожалуйста! — затем махнул рукой. — Нет, лучше кофе! Черный! И без сахара!
    Секретарь смущенно пискнула, что на ночь кофе, тем более крепкий, очень вреден, но генерал, как всегда, не принял ее совет, лишь залихватски заявил, что если не рисковать, то вовсе не стоит жить. И вернулся к своему столу под российский флаг и фото российского Президента.

Глава 10

    — Бабушка, папа звонил. Говорит, что привезет сейчас Сашу и эту, как ее… Лизу. — Сказала Катя, входя в столовую, где Зинаида Тимофеевна, закутавшись в вязаную крючком шаль, курила и смотрела по телевизору очередной мыльный сериал.
    — Он сказал, чтобы я посмотрела, все ли готово в детской? Эта Лиза будет спать в одной комнате с Сашей.
    Зинаида Тимофеевна вскочила на ноги. Пепел упал с сигареты на скатерть обеденного стола, но она даже не заметила этого.
    — Так он все-таки везет ее? — вскрикнула она и, схватившись за сердце, осела на стул.
    — Бабушка! — бросилась к ней Катя. — Что с тобой?
    — Все в порядке! — Зинаида Тимофеевна скривилась. — Твой отец вбил еще один гвоздь в крышку моего гроба. Совсем свихнулся, привезти в дом убийцу!
    — Убийцу? — Глаза у Кати округлились. — Эта тетка — убийца? Она сбежала из тюрьмы?
    — Твоему отцу станется привезти в дом кого угодно, — Зинаида Тимофеевна страдальчески сморщилась. — Меня он выпроваживает, а эту свихнувшуюся бабу готов внести в дом на руках. — Она воздела руки к небу. — Альвина, девочка моя! Посмотри! Все рушиться в этом доме! То, что было твоим, перейдет в руки этой безродной негодяйке. — Зинаида Тимофеевна перевела взгляд на внучку. — Я уверена, что она притворяется. Как можно забыть собственного ребенка? У нее ни кола, ни двора, вот она и вцепилась в Сашу! Все имеет свою причину! Этой мошеннице надо прибрать к рукам твоего отца!
    — Бабушка, — Катя с укоризной посмотрела на Зинаиду Тимофеевну, — но ведь она не знала папу, когда выходила из леса вместе с Сашей.
    — Не знала, зато теперь узнала. Ей же все рассказали, а она свое твердит: «Мой сын!», да и только. Почуяла выгоду, мерзавка! Смотри, она еще его окрутит и женит на себе!
    — Не надо так! — прошептала Катя. Губы ее задрожали, но девочка пересилила себя и не заплакала. — Папа обещал мне… Он сказал, что у него нет никого дороже меня и Саши!
    — Посмотрим! — Зинаида Тимофеевна поднялась на ноги и прижала Катю к себе. — Я тебя заберу в Саратов. Как-нибудь проживем!
    — Я не поеду, — девочка отстранилась от нее. — Сначала я хотела… Но Саша… Я нужна сейчас папе. Он сказал, что без меня не справится.
    — Без меня справится, а без тебя, значит, нет? — Зинаида Тимофеевна осуждающе покачала головой. — Тебе учится надо, а не с пеленками возиться. А эта принцесса, интересно, чем будет заниматься?
    — Папа сказал, что ее не надо бояться. Она спасла Сашу, и нам не стоит забывать об этом.
    — Катя, ты многого не понимаешь, — Зинаида Тимофеевна поджала губы. — Я тебе еще раз объясняю: она — авантюристка! Она мечтает прибрать к рукам твоего папу, ваш дом… Она прошла огонь и воду, она убивала людей. Женщине не положено служить в армии, а она служила. Небось еще, курит папиросы, ругается матом. А Виталий! Виталий! Чем он думает? Везет это чудовище в дом! Господи! Все в этом мире перевернулось вверх дном! — Она взяла в руки висевший на шее медальон, Катя знала, с детской фотографией ее мамы, и поцеловала его. — Альвина! Деточка! Я не допущу, чтобы в твоем доме распоряжалась эта жалкая оборванка!
    — Но ведь мама уехала из нашего дома, — сказала тихо Катя, — и тогда ты не ругалась, что она бросила нас!
    — Она не бросала! — быстро сказала Зинаида Тимофеевна. — Твой папа сделал ее жизнь невыносимой.
    — Неправда, — опять возразила Катя, — это мама всегда кричала на него! И не сказала папе, что уезжает в Москву! Помнишь, как папа переживал? Не спал ночами… Мы же так любили Сашу, а мама… Она увезла его… — голос Кати дрогнул. — Не думай, я маму тоже люблю, но почему она забыла меня? Мне было так плохо без нее, а она не звонила, даже письмо ни разу не написала…
    — Ты ошибаешься, твоя мама очень страдала, что не может забрать тебя, — оборвала внучку Зинаида Тимофеевна. — Ее муж… Этот… Одним словом, надо было немного потерпеть, и все бы образовалось!
    — Теперь уже ничего не будет! — произнесла Катя еще более тоскливо. — Я ее никогда не увижу! Мы даже на могилку не сможем съездить. Все осталось в этой проклятой тайге! — Девочка глянула на горы, подернутые мрачной пеленой облаков. Весь день шел мелкий, как крупа, снег, и серую землю затянуло дырявое белое покрывало. Она горестно сморщилась и повернулась к бабушке. — Мне кажется, что лето никогда не наступит. Не распустятся цветы на клумбах, не вырастет трава… Мне не хочется идти в школу, не хочется ехать на танцы… Если эта женщина поселится в доме, как мне с ней разговаривать? Она, наверно, грубая, неуклюжая…
    — Успокойся, девочка моя! — бабушка подошла и встала рядом. Глаза ее иступлено сияли, точь-в-точь, как у восходящей на костер Орлеанской девы. — Мы не позволим, чтобы эта солдатня в юбке командовала нами. Мы покажем ей, кто хозяева в доме! — Она обняла Катю за плечи. — Что бы ни говорил твой отец, но он целый день на службе, а нам предстоит общаться с ней целые дни напролет. Вот увидишь, она абсолютно не умеет обращаться с ребенком, к тому же лентяйка и неряха.
    — Откуда ты знаешь, что она неряха и лентяйка? — поразилась Катя. — Ты же ее не видела?
    — Мне подсказывает сердце, — ответила торжественно Зинаида Тимофеевна. — А мое сердце меня никогда не обманывает. И наша задача, Катя, открыть твоему отцу глаза, чтобы он сам отказался от услуг этой дикарки.
    — Дикарки? — Засмеялась Катя. — Точно! Дикой Лизы! Она ведь в лесу жила, одичала!
    — Ничего! — Зинаида Тимофеевна величаво вздернула подбородок, отчего жилы на худой шее некрасиво натянулись. — Она еще у нас попрыгает! Я никому не позволю занять место твоей мамы!
    — Я тебе клянусь, бабушка! — Катя сжала кулаки. — Через неделю она сбежит отсюда.
    — Ну, зачем же так? — бабушка неожиданно пошла на попятную. — Возможно, не стоит ее выгонять так скоро. Люди нас не поймут и осудят. И потом, твой отец… Он ведь примется выяснять, почему вы не смогли ужиться.
    Катя насупилась.
    — Я знаю, как ему объяснить, — сказала она с вызовом, не заметив, что Зинаида Тимофеевна очень умело подвела ее к тому, что сама же и хотела от нее услышать. — Если хочет, чтобы я осталась с ним, пусть выбирает…
    — Ладно! Ладно, Катюша! — Бабушка ласково погладила ее по голове. — Ты уже большая девочка. Все понимаешь! — Она перевела взгляд на окно и вздохнула. — Тринадцать лет. Я в этом возрасте уже наравне со взрослыми в поле работала, матери помогала.
    — Бабушка, — Катя просительно заглянула ей в глаза. — Позволь мне завтра в школу не ходить. Опять расспрашивать начнут. Сегодня к дому подхожу, Раиса Павловна из своих ворот выплывает, и сразу ко мне. Обнимает, сюсюкает: «Ах, деточка! Ах, бедная!». А ведь как маму ненавидела! И к нам сколько раз забегала, все интересовалась, как папа? Сильно ли переживает, что мама уехала! Жаба! Я ведь знаю, ей совсем не то интересно…
    — Нет, школу нельзя пропускать! И на людей не сердись! Одно дело, если вправду сочувствуют, а на самом деле больше злорадствуют! Рады небось, что у нас горе! И на Раису Павловну не обижайся! Она — женщина умная, самостоятельная! Начальником финчасти не каждый сможет работать! А она, вишь, сумела! Гляди, какие хоромы себе отстроила. Не чета нашим! — Зинаида Тимофеевна кивнула в сторону окна, за которым виднелись купола и башни, смахивающего на восточный дворец, особняка соседей. — Отцу твоему недосуг было даже за строительством приглядеть! Вот и отгрохали домину, то ли барак, то ли контора. Мы раньше в таких жили, только не в кирпичных, а в деревянных, и народу ютилось в них раз в пятьдесят больше…
    — Бабушка? За что ты папу так не любишь? — Катя обняла Зинаиду Тимофеевну и заглянула ей в глаза. — Что он тебе сделал?
    — Я всех люблю! — сказала строго Зинаида Тимофеевна и отвела от себя руки внучки. — Пойду на кухню, надо распорядиться насчет ужина. И что за повариху вы нашли? Так и гляди, чтобы ничего не стянула!
    — Бабушка! — с укоризной произнесла Катя. — Зоя Васильевна десять лет у нас работает! Зачем ты ее обижаешь?
    Зинаида Тимофеевна остановилась на выходе из столовой и погрозила Кате пальцем.
    — Не учи свою бабушку! Я долгую жизнь прожила, и знаю: нет такого человека, который бы за свою жизнь ничего не украл! — И, гордо выпрямив спину, она направилась на кухню.


    Катя подошла к окну. Она перекинула косу на грудь, и некоторое время бездумно расплетала и заплетала ее конец. Мама всегда говорила, что длинные волосы украшают женщину, и не позволяла подрезать их. Коса доставляла Кате немало хлопот. Приходилось вставать на полчаса раньше, чем подруги, которые давно уже обзавелись модными стрижками, чаще мыть голову, а сколько расчесок пострадало, когда она принималась приводить волосы в порядок… Раньше Катя часто с плачем упрашивала маму избавить ее от косы, но мама была неумолима. А теперь все изменилось. Мамы больше нет, и Катя уже решила для себя, что никогда не расстанется с косой, потому что это тоже память о маме!
    Девочка уткнулась лбом в оконное стекло. Сегодня она, наконец, поняла, что мама никогда не вернется. И придется привыкать жить в новом качестве. Она уже слышала слово, которым называется это качество. Его бросила вслед жалостливая Раиса Павловна: «Сиротка!».
    Как она их ненавидела: и это слово, и свое новое качество, и тех, кто спешил напомнить об этом! Никакая она не сиротка? У нее есть папа, бабушка, маленький братик…
    Воспоминание о Саше заставило ее передернуться. Если бы не он, мама не села бы в этот самолет! Зачем вообще она вздумала его рожать? Ведь им было так хорошо втроем! Маме, папе, и ей, Кате… Мама всегда смеялась, они ездили отдыхать на море, папа сажал Катю на плечи, а маму носил на руках и так ласково обнимал ее… И еще он любил кататься на водных лыжах. Катя с мамой смотрели с берега, как он мчится по волнам, и, взметая огромный веер брызг на вираже, что-то весело кричит и машет им рукой…
    Катя судорожно перевела дыханье и вытерла ладонью глаза. Никто не должен видеть, как она плачет! Она не позволит, чтобы ее жалели! Сиротка! Какое идиотское слово! Пусть себя жалеют! Катя презрительно скривила губы. Эта Раиса! Все говорят, что она поедом ест своих мужей, поэтому больше полугода никто с ней не живет. А еще ее сынок, токсикоман Ванечка! Катя сама видела, как он нюхал клей за школьным гаражом, и димедрол он из бабушкиной аптечки украл. А бабушка шум подняла, думала Зоя взяла. Только зачем он Зое? Она за день так наработается, что без задних ног в постель ложится. Раньше Катя не понимала, что такое «без задних ног», и все просила Зою признаться, куда она прячет свои задние ноги?
    Катя опять вздохнула. Ненавистный ей сосед и одноклассник Ванечка Рыкунов вышел за родные ворота погулять с бультерьером Тайсоном, обряженным в замшевый комбинезончик. И, воровато оглянувшись, достал из рукава куртки папиросу. Про папиросы Катя тоже знала, равно как и то, в каком киоске Ванечка их покупает. Табак он и его приятели из папирос вытряхивали и набивали их порошком из конопли. Несколько раз Ванечку за курение водили к директору школы, а на днях к ним домой приходила строгая женщина из инспекции по делам несовершеннолетних. Правда, Раиса Павловна в дом ее не впустила, разговаривала за воротами…
    Катя решительно тряхнула головой, сдались ей эти Рыкуновы. Ванечка в последнее время совсем ненормальным стал. То веселится, как бешеный, а то суетится, глаза красные, бегают, просит то десять рублей занять, то двадцать, а один раз почти силой забрал у нее сто рублей, которые Катя должна была сдать на обеды в школе. Правда, она никому не стала жаловаться, Ванечка клятвенно заверял, что вернет их в ближайшее время, но так и не вернул. Пришлось внести деньги, которые хранились у нее в копилке, а Ванечку с того времени Катя стала обходить стороной.
    За окном заметно стемнело, и кто-то из охраны включил свет во дворе. И почти одновременно с этим раздвинулись ворота, и в них въехала отцовская машина. Катя вздрогнула, отступила от окна, но тотчас вернулась на прежнее место. Спрятавшись за шторой, она наблюдала, как черный джип подъехал почти вплотную к крыльцу. Из него вышел водитель отца, дядя Слава. Он распахнул дверцы. Вначале из них показался отец. Он был раздет, без пальто и без шляпы, но не поспешил в дом, как это бывало прежде, а протянул руку, чтобы помочь выбраться наружу женщине с ребенком на руках. На ней было отцово пальто, полы которого волочились по земле, а ребенок выглядел очень неуклюжим в своем жалком выцветшем комбинезоне. Ванечкин бультерьер был одет, несомненно, лучше, чем вновь обретенный Катин братишка.
    Отец протянул руки, чтобы взять Сашу, но женщина повела плечом, отстраняя его с дороги, и направилась к крыльцу. Она была высокой и стройной, эта Дикая Лиза. Но Кате очень хотелось увидеть ее лицо. Если бы лицо оказалось безобразным, она бы так не волновалась! Но эта женщина слишком прямо держала спину, и гордо несла голову, несмотря на то, что прижимала к себе ребенка. Уродливые женщины так не ходят.
    Лиза подошла к крыльцу, и тут почувствовала чей-то взгляд. Она подняла глаза и увидела в окне второго этажа девочку. Она была круглолицей, хорошенькой, и очень похожей на человека, который называл себя отцом ее Димы, и уверял, что малыша зовут Сашей. Их взгляды встретились. Девочка закусила губу, смерила ее гневным взглядом и, перебросив резким движением косу с груди за спину, отошла от окна.
    Катя была разочарована, более того, она была крайне огорчена. Дикая Лиза не походила ни на грубого солдафона, ни на слюнявую дурочку, ту самую, что просила милостыню возле собора. Она была красивой эта Лиза, даже очень красивой, и хотя Кате это сильно не понравилось, в глубине души она признавала, что Лизина привлекательная внешность гораздо лучше безумного взгляда и бегущей по подбородку струйки слюны.


    Морозов открыл дверь, пропуская Лизу с Сашей в дом. Катя стояла, заложив руки за спину, на верхней ступеньке лестницы, ведущей на второй этаж. Взгляд ее был не просто угрюмым. Дочь с откровенной ненавистью смотрела на Лизу, которая застыла у порога, прижимая к себе Сашу. В машине мальчика разморило, и он заснул, хотя весь вечер капризничал. У него резались коренные зубки, и он плохо ел весь день.
    — Здравствуй, Катя! Спускайся к нам, — сказал, улыбаясь, Морозов, словно не заметив ее негодующего взгляда. — Посмотри, как подрос Саша. Он уже бегает. И с Лизой познакомься. Надеюсь, вы подружитесь.
    Катя весьма отчетливо фыркнула, выражая абсолютно не прикрытое презрение.
    «Теща капитально постаралась! — констатировал про себя Виталий. — Обработала девчонку! Ну что за стерва такая!» Но вслух он эти мысли не озвучил, а произнес, несколько громче и четче выговаривая каждое слово:
    — Катя, ты слышишь? Спустись вниз! Поздоровайся с Лизой и Сашей!
    Прежде подобная интонация в его голосе означала, что отец сердится, и желает заставить ее выполнить то, что непременно следует выполнить. И Катя всегда это понимала, и старалась не доводить отца до схожего состояния, когда он вынужден был не просить, не предлагать, а приказывать. Но впервые в жизни она его ослушалась, и гордо вздернув подбородок, отвернулась и ушла в свою комнату.
    Хлопнула дверь, и Виталий сжал зубы. Кажется, назревает бунт на его корабле, и с каким удовольствием он вздернул бы сейчас на рее его идейного вдохновителя.
    Он посмотрел на Лизу. Лицо ее побледнело, а полные губы сжались в тонкую полоску.
    — Кажется, я здесь некстати! Но если вашей семье захочется выгнать меня, как бродячую собаку на улицу, я уйду вместе с Димой.
    — С Сашей! — в который раз уже поправил ее Виталий. — И прошу вас, не беспокоиться! Моя семья вас не выгонит, и даю вам слово, скоро все уладится.
    — Почему вы ручаетесь за других? — спросила тихо Лиза. — Эта девочка, ваша дочь, совсем меня не знает, а уже ненавидит.
    — Катя — ребенок, и очень внушаемый ребенок! Ей внушили, что вы — опасная женщина, и она этому верит!
    — Кто внушил? Вы?
    — Нет, я не внушал! — ответил Виталий и попросил. — Дайте мне Сашу. Мы приехали домой, и я с ним никуда не денусь.
    Лиза некоторое время молча смотрела на него, затем столь же молча протянула малыша отцу. Виталий бережно принял сына из ее рук и прижал к себе. Малыш тотчас проснулся, и принялся вертеть головой, искать мать. Обнаружил ее рядом, и, захныкав, потянулся к ней ручками.
    — Саша! Саша! — успокаивал его Морозов и, прижимаясь щекой к его головке, вдыхал забытый детский запах. — Не плачь!
    Но мальчик и впрямь залился плачем, когда заметил, что мать не берет его на руки. А она стояла и испуганно смотрела на Морозова и Диму. Они были на одно лицо, ее сынишка и абсолютно незнакомый до недавнего времени мужчина. В этом нельзя было ошибиться, хотя малыш был розовощеким и круглолицым, а его взрослое подобие зарос густой щетиной (Морозов не брился, по крайней мере, два дня, и как все брюнеты зарастал щетиной почти мгновенно, и по самые брови), щеки его запали как от долгого недоедания, а в глазах была такая усталость, что Лизе на мгновение стало его жалко! Но она тотчас отбросила жалость. Этот мужчина был очень привлекательным, но эта привлекательность как раз и таила в себе опасность. Он хотел отнять у нее Диму, что было равносильно смерти. Она не пережила бы эту потерю и однозначно сошла бы с ума!
    Но Лиза также знала, что не сумеет сопротивляться вечно. Когда-нибудь этот мужчина ее одолеет и заберет Диму. И что тогда ей останется? Ничего! Пустота! Но она никогда не вернется в пустоту! Без Олега, без Димы, без Егора Николаевича ей не выжить! А она очень хотела жить! Судьба в который раз подарила ей шанс! И она ни за что от него не откажется! Она будет сражаться! Чем придется, и как придется! Она — лазутчик в тылу врага, и должна вести себя, как лазутчик. И, прежде всего, нужно успокоить врага.
    Она отвела взгляд от Димы и посмотрела на Виталия.
    — Диму надо переодеть! Ему жарко в этой одежде!
    — Да, да! — Засуетился Виталий. — Сейчас! — И крикнул. — Зоя! Иди сюда, пожалуйста!
    — Иду! Иду! — раздалось откуда-то из-за ведущих влево дверей. Через мгновение они распахнулись, и в прихожей появилась невысокая полная женщина с веселыми глазами и доброжелательной улыбкой. Ее седоватые волосы были расчесаны на пробор и уложены в косу, которую она закрепила узлом на затылке.
    — Ой! Кто приехал! Сашенька наш приехал! — Она протянула руки к малышу, и тот потянулся к ней, улыбаясь в ответ и что-то оживленно бормоча.
    — Зоя! Познакомься! — неожиданно мягко произнес Морозов. — Это Лиза. Проводи их с Сашей в детскую. Покажи, во что переодеться. Там все есть, и для нее, и для Саши! — Затем повернулся к Лизе. — Это Зоя. Она давно у нас работает. Помогает по дому. Если будут какие-то вопросы, обращайтесь к ней. Она добрая и славная женщина.
    — Скажете тоже, Виталий Александрович, — засмущалась Зоя, — представляете, словно я невесть кто! — Она дружелюбно посмотрела на Лизу. — Красивая вы какая! Смотрю и не верю, что такие страхи пережили!
    — Зоя! Не надо! — прервал ее Морозов. — Веди их в спальню. Покажи, где помыться. Я прошу тебя! Пока никаких разговоров! — Последние слова он произнес, все с тем же нажимом, что и в разговоре с Катей, только Зоя отреагировала на них по-своему.
    — Скажете тоже, Виталий Александрович, — произнесла она с укором. — Что я не знаю, как себя вести? Женщине выговориться надо, тогда и на душе полегчает!
    — Только не заговори насмерть! Помоги им, и возвращайся в столовую. Я хочу, чтобы ты накрыла стол к ужину в столовой.
    — Скажете тоже, — в третий раз повторила свою коронную фразу Зоя и дернула полным плечиком. — Все, небось, уже готово! Зинаида Тимофеевна постаралась! Серебро достали, хрусталь… Ждали вашего появления.
    — Зинаида Тимофеевна? — Виталий не смог скрыть удивления. — Праздничный ужин? Она готовила? — Он посмотрел в сторону дверей, из которых появилась Зоя. — Где она? В столовой?
    — А где ж ей быть? — охотно откликнулась Зоя. — При полном параде! Как всегда на посту! — Она повернулась к Лизе. — Пальто здесь оставьте, и пойдемте быстрее! А то ужин остынет! Придется разогревать!
    Прижимая одной рукой к себе Сашу, второй она подхватила под локоть Лизу, и вся троица направилась по лестнице на второй этаж. Саша вполне освоился на руках у домработницы, и что-то весело щебетал, размахивая руками и подпрыгивая у нее на руках. Не смущал его и тесный комбинезончик. Лиза шла молча, но на верхней ступеньке внезапно оглянулась и в упор посмотрела на Виталия. Сердце его ухнуло в пятки. Он понял, почему представитель Генерального штаба решился когда-то на столь опрометчивый поступок. Эти глаза могли свести с ума кого угодно! А губы! Такие губы обязательно нужно целовать! Настолько они совершенны и чувственны, настолько притягательны, что не вызывает сомнения: такие губы созданы для поцелуев! Горячих, жадных, посылающих к черту здравый смысл, чувство долга и прочие атрибуты разума. А их владелицы не только ломают руки, они разбивают вдребезги мужские сердца, и ходят по этим осколкам, как йоги, не чувствуя боли и сострадания!
    Виталий Морозов, который никогда не опускал взгляд даже перед разъяренным начальством, первым отвел глаза, и почувствовал, как взмокли его ладони. Кажется, он не до конца просчитал последствия своего поступка. Прав был Сенчуков, когда предупреждал его об этой мине замедленного действия.
    Он очень строго посмотрел на женщину, которую еще пять минут назад воспринимал, как досадное приложение к сыну. Конечно, он предпринял усилия, чтобы не выдать себя, не показать свою растерянность. Тем более, Лиза смотрела на него открыто, без тени смущения. И улыбалась. От этого она стала еще красивее. Просто неправдоподобно красивее. Тонкие брови… Почти идеальный овал лица…. Кто бы посмел назвать ее солдафоном в юбке. И это притом, что детство ее прошло на улице и в пьяном угаре родительского дома, о таких говорят — «дитя помойки». Но на помойке порой вырастают поразительной красоты цветы, именно такие, как Лиза Варламова. В кого только она удалась? От кого получила в наследство изящную линию плеча, грацию и тонкие, безупречные черты заморской принцессы?
    Виталий почувствовал, что ему не хватает воздуха, и, потянув вниз петлю галстука, расстегнул ворот рубашки.
    Лиза снова улыбнулась. Теперь ее улыбка была понимающей.
    — Не беспокойтесь, Виталий Александрович, — сказала она весело. — Я буду вести себя прилично! Я знаю, что такое устав, и знаю, как ему подчиняться. Я не нарушу устава в этом доме. — И легко направилась вслед за Зоей, которая поджидала ее чуть дальше у входа в комнату, где предстояло поселиться Саше и Лизе.
    А Виталий, едва осознав ее слова, некоторое время стоял молча, пораженный собственной реакцией на эту женщину. Он не мог позволить себе сравнить ее с Альвиной, это было бы предательством по отношению к женщине, с которой он прожил почти двадцать лет, но Лиза явно отличалась от того сонма юных барышень, которые встречались ему за последнее время гораздо чаще, чтобы принять это за простую случайность. Их было много, высоких, длинноногих, с тонкой талией и стройными бедрами. Они обладали горделивой осанкой и вызывающе высокими бюстами. Грациозная походка завораживала, а тонкие нежные шейки так трогательно выглядывали из воротников роскошных манто… Но завораживали, очаровывали, и морочили голову эти девицы, кому угодно, только не Виталию Морозову. Он знал им цену, точно так же, как они знали цену своей любви.
    Виталий стоял и смотрел на двери с таким выражением, словно там находились ответы на все его вопросы, но он не смел к ним подступиться, чтобы не уничтожить то необыкновенное чувство, которое возникло в его сердце при виде улыбнувшейся ему Лизы. Он был готов ко всему: к ругани, конфликтам, тяжелому противостоянию, но только не к этой улыбке. Она обезоружила его прежде, чем он успел опустить забрало и схватиться за рукоятку меча. Своей улыбкой Лиза не просто выбила меч из его рук. Она вышибла генерал-майора Морозова из седла.
    Первой проделала это Альвина. Но сегодня он не испытывал той мучительной боли и отчаяния, которые пережил, читая ее прощальное письмо с целым букетом обвинений. На этот раз он почувствовал вдруг такой мощный прилив энергии, что ощутил себя, чуть ли ни двадцатилетним, преисполненным великих надежд, парнем, и ему захотелось сделать что-нибудь такое, что он никогда не делал. Например, пойти и помириться с тещей. А лучше того, поблагодарить ее за заботу. И Морозов бодрым шагом направился в столовую, не заметив, что Катя вышла из своей комнаты. Девочка проводила отца взглядом. Лицо ее скривилось. Видно, было, что она недавно плакала: глаза распухли, и она беспрерывно шмыгала носом. Морозов скрылся в столовой. А Катя, стала медленно, держась за перила, спускаться вниз. Она то и дело останавливалась и прислушивалась к тому, что делается наверху.
    Там раздавались громкие и радостные взвизгивания Саши и голос Зои. Домработница тоже громко смеялась, и не менее громко говорила. Но она никогда, даже при маме, не умела говорить тихо. Из-за шума льющейся воды, Катя не смогла разобрать ни единого слова и, главное, не слышала, что отвечает Зое Дикая Лиза.
    Катя шмыгнула носом и злорадно ухмыльнулась. Как удачно у нее получилось! Дикая Лиза! Именно дикая, а не бедная, как попыталась назвать ее Зоя. Вчера за обедом домработница с упоением пересказывала какой-то старинный роман, в котором бедная девушка Лиза утопилась от несчастной любви. Честно сказать, подобной участи этой внезапно вторгшейся в их жизнь женщине, Катя не желала. Но очень хотела бы, чтобы она покинула их дом, как можно скорее, и навсегда…


    Девочка спустилась с лестницы, и устроилась в кресле-качалке под разлапистой пальмой. Здесь находился ее любимый и очень уютный уголок — место для чтения и раздумий. На плетеном из ивы столике лежали несколько книг: «Гарри Поттер и философский камень»«, „Дети капитана Гранта“ и „Сердца трех“. Сегодня утром она еще выбирала, какую из них прочитает первой, но сейчас отодвинула книги в сторону. Зачем ей книги, зачем развлечения? Все вокруг приобрело черно-белую окраску, даже рыжая кошка Ласка, и та, казалось, превратилась в простую серую мурку. Ласка запрыгнула ей на колени, Катя сердито столкнула ее на пол. И вздрогнула от неожиданности. В столовой что-то с грохотом покатилось по полу, со звоном разбилось, а следом не менее громко и пронзительно закричала бабушка:
    — Бурбон! Аттила! Смерти моей захотел? Мерзавец! Ты ее получишь!
    Зинаида Тимофеевна, как злобная фурия, вылетела из столовой, и устремилась в сторону своей спальни, которая находилась на втором этаже. Следом появился Виталий. Лицо у него было красным и расстроенным. Катя поднялась из кресла. Отец заметил ее, подошел и попытался обнять. Но она оттолкнула его, и глянула ему в глаза с такой беспощадной ненавистью, на которую способны только дети, очень любящие своих родителей.
    — Я тебе никогда не прощу, если ты женишься на ней, на этой противной Лизе! Дикой Лизе! — выкрикнула она, задыхаясь от недетского гнева: — Только попробуй к ней подойти, я сейчас же убегу из дома!
    — Катя! О чем ты? — В отчаянии отец пытался удержать дочь, но она вырвала руку и опрометью бросилась по лестнице вверх, в свою спальню. Почти одновременно хлопнули, закрывшись, двери обеих комнат, и Виталий остался один. Он обвел растерянным взглядом прихожую, остановил его на продолжавшем раскачиваться кресле-качалке, и, развернувшись, направился в столовую шаркающим шагом чрезмерно уставшего пожилого человека.

Глава 11

    Прошло две недели. Морозов пропадал на заводе, правда, исправно появлялся к обеду и ужину, а после опять уезжал почти до десяти, а то и до одиннадцати вечера. Срывался важный заказ, и требовалось предпринять много усилий, чтобы не проворонить, не упустить его в пользу западных конкурентов. С Лизой и сыном он виделся только во время коротких приемов пиши, по-другому этот процесс трудно было назвать. Начинался он с того, что Виталий быстрым шагом проходил в столовую, садился на свое место, кивком здоровался с домочадцами, спрашивал у Лизы, как Саша, затем обнимал и целовал сына, который неизменно присутствовал за столом, восседая, словно на троне, в своем высоком стульчике между отцом и Лизой. И заканчивался той же самой процедурой: Виталий благодарил за обед, и, поцеловав сына, покидал столовую.
    Этих минут ему хватало, чтобы увидеть, каким славным: веселым и озорным растет его сынишка. Теща и Катя тоже, казалось, оттаяли, и уже души в нем не чаяли, наперебой рассказывая за столом о его проделках и шалостях. Вряд ли они так скоро смирились с пребыванием Лизы в доме, но после того неприличного скандала, которые Зинаида Тимофеевна и Катя устроили Виталию в день приезда Лизы и Саши, никаких неприятных вопросов не задавали, и тему ее отъезда не поднимали. Тем не менее, Виталий предпочитал лишний раз к теще не обращаться, да и в разговорах с дочерью выбирал нейтральные темы. Впрочем, они отвечали тем же. Что являло собой заметный прогресс по сравнению с первыми днями пребывания Лизы в семье.
    Все было хорошо на первый, не слишком глубокий взгляд, но Виталий понимал, что короткие встречи с семьей не отражают реальной картины, той обстановки, которая сложилась в доме на самом деле. Ведь появление Лизы перевернуло весь уклад жизни его обитателей. И поэтому каждый час, каждую минуту ждал взрыва…
    Морозов позволял себе лишь иногда и только украдкой наблюдать за Лизой. За столом она почти ни с кем не разговаривала, обращалась только к Саше, или к Зое. Она довольно ловко орудовала вилкой и ножом, пользовалась салфеткой, отказывалась от вина, и как выяснилось еще в больнице, никогда не курила. В простеньком домашнем платье, а чаще в джинсах и футболке, она выглядела очень милой и обаятельной, а короткая стрижка умаляла ее возраст лет этак на десять. И Виталию никак не удавалось вообразить ее в камуфляже, в тяжелых солдатских ботинках, разгрузочном жилете, со снайперской винтовкой в руках.
    Более того, он не мог себе представить, как ей удалось преодолеть почти сотню километров по тайге, с ребенком на руках, без нормальной еды, одежды, в рваных кроссовках… Отбить атаку бандитов, уничтожить лагерь боевиков… Он никогда не видел ее в деле и не до конца осознавал, что она из себя представляет, И, верно, поэтому не мог свести воедино два образа: милой, красивой женщины, женщины-матери и жесткой, сильной Волчицы, бойца, воевавшего и уничтожавшего врага наравне с мужчинами.
    Все эти дни он почти беспрерывно думал о ней. Вот и сегодня он ехал в машине и вспоминал, как она спустилась вчера вечером на первый этаж в тот момент, когда он вошел в прихожую. Как вспыхнули ее щеки! Лиза что-то смущенно пробормотала и почти бегом бросилась вверх по лестнице. Морозов проводил ее взглядом, который тотчас наткнулся на Катю. Дочь, ехидно улыбаясь, наблюдала за отцом и Лизой от дверей своей комнаты.
    — Здравствуй, Катя! — Морозов сделал вид, что не заметил этой улыбки, и, поставив портфель с документами на столик в прихожей, принялся раздеваться. — Как дела? — спросил он Катю, опять же не обратив внимания на ее сердитую физиономию. Девочка не сбежала, как бывало раньше вниз, чтобы поцеловать отца, а продолжала стоять возле дверей, заложив руки за спину, и покачиваясь с пятки на носок.
    — Почему ты не спишь? — спросил он, поднявшись по лестнице и остановившись рядом с дочерью. — Уже поздно! Тебе пора спать!
    — Она разбила сегодня мамину вазу, — сказала Катя сварливым голосом, очень смахивающим на голос Зинаиды Тимофеевны, и Виталий понял, то, чего он опасался, случилось. — Она неуклюжая, как бегемот! — Глаза Кати гневно сверкали. — Бабушка и Зоя только и делают, что подбирают за ней Сашины вещи. Сегодня у бабушки поднялось давление. Ей пришлось перестирывать Сашины штанишки и колготки.
    — С чего вдруг твоя бабушка занялась стиркой? — удивился Виталий. — И с каких трудов у нее поднялось давление, если Сашины вещи стирают на машинке? Она что же, стирала на руках?
    — Ну да! — Лиза кивнула головой. — Бабушка сказала, что Лиза не простирывает Сашино белье, и взялась перестирать его сама.
    Морозов покачал головой. Он прекрасно понимал, чем вызваны подобные попытки задвинуть Лизу на ее истинное место. Зоя, которая относилась к ней с симпатий, уже не раз торопливо шептала Морозову, что Лизу потихоньку-полегоньку заедают, но он не мог оставить завод, чтобы навести порядок в собственном доме, и выкурить, наконец, Зинаиду Тимофеевну — осиное гнездо контрреволюции в его доме. Причем, в этом гнезде поселилась его любимая дочь, и оттуда пыталась метать копья в Лизу наравне с бабушкой.
    — Скажи, Катя, — отец взял ее за подбородок и развернул к себе лицом, — ты — добрая девочка?
    — Не знаю, — дочь в изумлении уставилась на него. — Но я не делаю ничего дурного. Я не дразню собак и не мучаю кошек.
    — Да, наверное, к собакам и кошкам ты — добрая, — сказал Морозов. — Я помню, как ты тащила в дом всех подряд: брошенных котят, безродных щенят, хомячков, морских свинок, от которых хотели избавиться родители твоих приятелей. Выходит, щенков, котят и хомячков можно жалеть, спасать, нежно за ними ухаживать? Но почему ты так безжалостно относишься к Лизе? Она спасла нашего Сашу, но так получилось, что у нее нет семьи, которая могла бы ее поддержать, нет дома, где она могла бы жить, нет работы, потому что она всю жизнь была солдатом, и умеет только воевать.
    — Она убивала людей, — совсем тихо ответила Катя и отвернулась, — а хомячки они мирные, и котята.
    — Лиза была солдатом, — произнес сквозь зубы Морозов, — она принимала присягу защищать Родину. И разве те, кого она убивала, не угрожали России, не угрожали нашему народу? Вспомни взрывы домов, захват заложников, убийства ни в чем неповинных людей, твоих сверстников в том числе. Твою мать, между прочим, тоже убили эти бандиты, а Лиза им отомстила. Уничтожила главаря и несколько его помощников. И спасла не только Сашу, но еще двух солдат, которым бандиты собирались отрезать головы.
    — Как это? — побелела Катя.
    — А так, как поступают солдаты! — усмехнулся Морозов. — Сейчас я приму душ, а после ты придешь ко мне в кабинет, и я тебе расскажу все, что знаю о Лизе.
    Конечно, подобные рассказы не для ушей тринадцатилетнего ребенка, но он понимал, что иначе стальной блок бабушки и внучки не расколоть. Клин клином вышибают. Ведь Лиза была чуть старше его Кати, когда жизнь надругалась над ней, заставила пройти сквозь такие испытания, которые не всякий человек выдержит. Но она их выдержала, и осталась милой, обворожительной женщиной, разве что больше, чем нужно, сдержанной и молчаливой. Но ее замкнутость — не болезнь, от нее очень просто избавиться. Стоит заронить в ее сердце капельку тепла, согреть его участием, заботой и… любовью.
    Виталий опустил глаза, чтобы Катя не заметила тот странный огонек, который возникал в них при любом упоминании или воспоминании о Лизе. Он не знал, что происходит с ним, какие силы распоряжаются его мыслями и волей. Но не спешил признаваться самому себе, что хотя его мысли в последнее время были об одном и том же, а воля перед ними явно пасовала, он не испытывал никакого раздражения по этому поводу.


    Он беспокоился, что не все спокойно в его семье, что эта женщина стала причиной разлада с дочерью, именно она стала виновницей того, что теща воспылала горячим желанием окончательно обосноваться в его доме. Конечно, у Виталия Морозова были связи и в Министерстве обороны, и в различных фирмах, тем или иным образом связанных с его производством. Стоило напрячь мышцы правой руки и поднять трубку, и все проблемы Лизы решились бы в одночасье. Но если б трудности были только с работой и жильем? Лиза до сих пор верила, что Саша ее сын, и с трудом, после долгих уговоров, согласилась называть малыша не Димой, а его настоящим именем.
    А Морозов не мог лишить ее веры, потому что это было безнравственно, бесчеловечно. Это оказалось бы предательством по отношению к той, которая рисковала жизнью, чтобы спасти самое дорогое, что у него осталось — его сына, продолжателя славного русского рода мастеровых — кузнецов, вальцовщиков, сталеваров, а позже ученых и инженеров…
    Виталий вздохнул про себя.
    Возможно, и заказ чуть не упустили по той причине, что он не мог сосредоточиться и вникнуть до конца в проблему поставки высококачественных составляющих нового радиолокационного прибора, которые производились на Украине, перманентно бодавшейся со своим северным соседом.
    На этот раз он не сдержался, и вздохнул чуть сильнее, чем следовало.
    Водитель молча покосился на него. Профиль у шефа заострился, глаза запали…
    — Что? Дома бузят? — спросил Вячеслав. Иногда он себе позволял задавать такие вопросы. Это не было фамильярностью, он прекрасно знал те рамки, выходить за которые ему не дозволялось. Но десять лет вместе сказались на их отношениях. Порой Морозов давал ему поручения, которые не доверил бы близким помощникам и домочадцам, к тому же года четыре назад Вячеслав вытащил его из провалившейся под лед машины, когда они весьма опрометчиво отправились на рыбалку на только что покрывшееся льдом водохранилище.
    Сейчас Морозов не ответил на его вопрос, но замолчать тоже не приказал, поэтому водитель решился на продолжение.
    — Давеча видел Лизавету, как она с Сашей в парке гуляла. А Зинаида Тимофеевна поодаль шествовала. Как почетный караул. А Лизавету вы, смотрю, приодели. Классно смотрится, прямо картинка, а не женщина.
    Морозов не отреагировал на его тираду, и Вячеслав воодушевленный его молчаливым согласием, продолжал:
    — Моя говорит, видела, дескать, как Лизавета с Зоей на днях в магазин заходили. Они что-то детское покупали, питание, или одежду какую… Только продавцы вмиг забыли о своих весах и кассах, сгрудились в одном месте, и давай шептаться, пока Зоя их не отчитала.
    — Катя ее ненавидит, — сказал вдруг Морозов, — не знаю, как ее переубедить. Вчера часа два с ней разговаривали. Я ей про детство Лизы рассказывал, что ей тогда пришлось пережить… Катька плачет, а все равно твердит: «Женишься на ней, убегу!»
    — Теща? — понимающе заметил Вячеслав и, не дожидаясь ответа, покачал головой. — И чего ей неймется? Ведь у нее кроме вас никого на всем белом свете?
    — Никого! — ответил Виталий. — Но я ничего не могу поделать, чтобы примирить их с Лизой. Втемяшили себе в голову, что я непременно хочу на ней жениться. Черт те что! У меня и в мыслях такого нет! — Про мысли он, конечно, покривил душой, но не признаваться же водителю, в каком они у него смятении?
    — Ее в городе Дикой Лизой прозвали! — сказал тихо Вячеслав. — Моя рассказывала, что на работе у них по этому поводу судачили.
    — Что значит судачили? — Морозов посмотрел на водителя.
    Вячеслав смутился.
    — Да то ж бабьи сплетни!
    — Зачем тогда разговор завел? — рассердился Виталий. — Если уж начал говорить, договаривай!
    — Так в городе слухи ползут, что спите вы с ней. Мол, баба она проворная, и Крым, и Рым покорила… Среди мужиков служила… А там, знамо дело, не через одни руки прошла…
    — Ты что мелешь? — процедил сквозь зубы Морозов. — Как ты смеешь при мне повторять подобную чушь?
    — Простите, Виталий Александрович, — стушевался Вячеслав, — я ведь хотел… чтобы вы в курс дела вошли… Слухи дело такое!
    — Прекрати оправдываться! — Виталий отвернулся от водителя. — Без тебя знаю, о чем болтают в городе. На каждый роток не накинешь платок. Пусть позлословят, скоро надоест! Но Лизу в угоду общественному мнению, я из дома не выгоню. О такой матери для ребенка можно только мечтать. Она заботиться о нем так, словно в этом смысл ее существования. Она ни на минуту не забывает о нем…
    — Плохо, что слишком она красивая. А вы еще ее приодели. Шубку купили, шапку, сапожки… Вот бабы и бесятся, особенно те, кто на вас глаз положили. Как же, лишились шанса…
    — Шанса? — опять повернулся к нему Морозов. — Какого, к черту, шанса?
    — Так вы ж за самого перспективного жениха слыли? Все девки в городе всполошились, когда Альвина Борисовна уехала. Да и бабы, что постарше, соответственно. Раиска, вон, Рыкунова, соседка ваша, зазывать меня к себе стала, то на пироги, то на именины… Поначалу я не понял, думал, очередного муженька прогнала, на новенького решила переключится. Только я кадр ненадежный, от своей Светланы ни на шаг! Сами знаете, баба она у меня — огонь, куда там нынешним сыкухам. — Вячеслав коротко хохотнул. — Резвун, конечно, у меня в порядке, и до чужих баб иногда охоч, но только ради профилактики, когда Светка в санатории, или на курсах каких… Только на Раиску, вот те крест, ни за какие коврижки не полезу. Бл…, она каких поискать. Шестерых мужиков поменяла, и все неймется!
    — Ладно, прекращай! — произнес с досадой Морозов. — Специалист она, конечно, первоклассный, но не хватало мне дискуссий по поводу ее морального облика. Мне достаточно, что я с ней по службе каждый день сталкиваюсь, да и соседство… Общаемся чаще, чем достаточно.
    — Да я к тому, что она через меня решила клинья к вам подбить. И так и этак ко мне подъезжала, уговаривала с вами на эту тему побеседовать, планы ваши на будущее выведать, — скороговоркой ответил водитель. Он окончательно стушевался и махнул рукой. — Извините, что неподходящий разговор в неподходящее время затеял. Но она у меня поперек горла уже стоит. И послать ее не могу, куда следует… Сами понимаете, субординация!
    — Не понял? — уставился на водителя Морозов. Глаза его сузились, и ничего хорошего не судили. — Это ты по ее просьбе в сводни записался?
    — Да нет же, — скривился Вячеслав, — я ей популярно объяснил, что в ближайшее время женитьба в ваши планы не входит, а Райка — свое! Люблю, дескать, безумно! Хоть стреляйся!
    — Не болтай ерунды! — сказал устало Виталий. — И чтобы больше я этих разговоров не слышал. Расскажи лучше о своих. Иришка не родила еще?
    Иришка была старшей дочерью Вячеслава, и жила с мужем на Дальнем Востоке, где зять, капитан, служил на пограничной заставе.
    — До них не дозвонишься, — вздохнул Вячеслав, и с большей охотой переключился на близкую ему тему. — Игорь, зять, в кои-то веки выберется в город позвонить, и то разговоров на три минуты, не больше. В отряде у них только рации, а письма сейчас порой месяц идут… — Он резко вывернул руль и чертыхнулся. — Собаку чуть не задавил. Развелось бродяжни… И хоть бы дворняги какие… А то посмотришь на помойке, там и доги тебе вьются, и боксеры, и овчарки… Вот люди пошли! Заведут себе игрушку, а после выбрасывают. Не люди, а людишки!
    — Скажи, Слава, — Морозов прервал взволнованную речь водителя, — ты знаешь, откуда это пошло? — И отметив недоумение на его лице, пояснил. — Я имею в виду прозвище! Дикая Лиза! С чего вдруг? Она ведет себя вполне корректно! Да, она плохо ориентируется в повседневной жизни, не все у нее получается? Но почему к ней так безжалостно относятся? Ведь у русских в крови сострадание к слабым и беспомощным? За что же ее так?
    — Она не слабая, Виталий Александрович! — ответил тихо Вячеслав. — Она сильная, гордая… И не принимает жалости. Зоя рассказывала, как на рынке торговки заохали: «Бедняжка, обездоленная…», а она на них так глянула, что те вмиг рты захлопнули…
    — Господи, я не знал этого! Зачем Зоя ее водит по рынкам и магазинам? Сегодня же запрещу… — рассердился Морозов.
    — Так это же для ее пользы. Зоя говорит, что она для жизни абсолютно неприспособленная. Суп сварить или кашу не умеет, как следует. И в магазинах себя поначалу, как дикарка, вела…
    — Прекрати! Еще раз услышу про дикарку… — Морозов задохнулся от гнева. — Эти пошлые бабы, старухи, торговки… И ты туда же! Абсолютно нормальную женщину превратили в какого-то монстра. Интересно, если б твою Светлану нецензурно обругали в транспорте или нагрубили в магазине, она бы промолчала? Так почему же вполне объяснимую реакцию Лизы на хамство воспринимают с такой непримиримостью? Почему ее отвергают?
    — Она на других непохожа! А бабы те злые, многие простить не могут, что она в вашем доме живет! Та же Райка, чего только языком не молотит. Ведь она, как все, по себе судит! Красивый мужик, рядом молодая красивая баба! Как, думает, не сладилось у них? Кого в заблуждение вводят?
    — Вот на это мне как раз наплевать! И все, давай прекратим эти разговоры! — Морозов отмахнулся рукой от водителя и уставился в окно. До дома оставалось минут десять езды. И он не хотел появляться на его пороге усталым и взвинченным после внезапной и откровенной беседы с водителем. Он понимал, что Вячеслав отнюдь не горел желанием испортить ему настроение. Наоборот водитель старался изо всех сил обратит его внимание на потуги Раисы Рыкуновой поймать его в свои сети. Прежде, при Альвине, она об этом даже не смела помышлять. Знала по-соседски, что супруга шефа при всей ее внешней воздушности и утонченности, женщина — властная, и умений расправляться с соперницами не потеряла с московских, театральных еще времен, где у нее всегда хватало поводов и объектов для оттачивания подобных навыков.


    Наконец, они подъехали к дому. Виталий вышел из машины и окинул его беглым взглядом. Светились только два окна, в столовой, и в детской. Лиза всегда включала ночник. Она до сих пор не могла привыкнуть к тому, что сейчас ей ничто не угрожает, и предпочитала спать при свете. Возможно, она опасалась за Сашу, возможно, побаивалась темноты, в которой сильнее чувствуешь свое одиночество. Виталий знал это по себе, и, заметив слабый свет в окне, подумал, что в этом они с Лизой схожи. Ночника он не зажигал, но никогда не задвигал шторы в спальне, в которую он, пересилив себя, перебрался с возвращением сына. Светлый проем окна напоминал ему о том, что кромешная темнота не бывает вечной, рано или поздно, но всегда наступает рассвет…
    Дом спал, и лишь легкий скрип половиц отметил его движение к столовой. Там его встретила заспанная Зоя. Стоило Морозову открыть дверь, как она тотчас возникла на пороге своей комнаты, примыкавшей к кухне.
    — Что-то припозднились сегодня, Виталий Александрович, — сказала она, зевая и прикрывая рот рукой. — Небось первый час уже? — Она взглянула на часы и всплеснула руками. — Второй? А завтра в восемь на работу…
    — Завтра суббота, — улыбнулся Виталий. — И я решил остаться дома. Хочу немного отдохнуть…
    — И то дело! — расплылась в улыбке Зоя и принялась накрывать на стол, не переставая говорить при этом. — С ребятишками пообщаетесь. Сашенька вон какой шустрый да проворный растет! Давеча, смотрю, сам на стул пытается залезть. А проказа какой! Лиза ни на шаг от него не отходит! Катя с ним в мяч играет, а он не руками его берет, а все пнуть пытается. И кто их мальчишек тому учит? Сегодня в гостиной такой шум подняли! Саша Ласку схватил, а поднять не может, она же толстая, как бегемот.
    Виталий молча сидел за столом и наблюдал, как Зоя деловито снует по столовой, разогревает ужин в микроволновой печи, расставляет тарелки, раскладывает ножи, вилки, ложки.
    — Чай будете, или молоко? — спросила она, наконец, и застыла напротив, сложив руки на пышной груди.
    — Нет, лучше вина, — сказал он и подошел к бару. Заметив ее взгляд, усмехнулся. — Зоя, я не спиваюсь, как утверждает моя теща. Бокал вина для мужчины не страшнее стакана молока.
    — Я не о том, — замахала руками Зоя. — Я на вас смотрю. Совсем вы с лица спали, Виталий Александрович. Работаете много, отдыхаете мало. На вас костюм, как на вешалке, болтается. Дети детьми, но о себе подумать надо. Вы же молодой еще, завели бы себе женщину, авось, и женились бы…
    — Зоя! Что за разговоры? — рассердился Морозов. — Вы что сговорились? Одно и то же! Какие женщины? Какие женитьбы? Я сам рос с мачехой! Врагу такой жизни не пожелаю!
    — Но ведь раз на раз не приходится? — смутилась Зоя. — Женщины всякие бывают…
    — Зоя, — Морозов пристально посмотрел на домработницу. — Скажи, только честно, Раиса тоже тебя обрабатывала?
    Та пожала полными плечами.
    — Пыталась, только разве я не знаю Раисы. Потому и вас хочу предостеречь. Поскорее найдите себе кого-нибудь, а то не приведи Господь, придет она в дом… — Зоя огорченно махнула рукой и отвернулась. Голос ее звучал сдавленно. — Тогда совсем житья не станет ни от нее, ни от ее Ванечки!
    — Зоя, присядь, — велел Морозов и налил вина во второй бокал, который взял из шкафчика рядом с баром. — Выпей чуток со мной и давай поговорим о том, что тебя волнует. Если это грядущая женитьба на Раисе Павловне, то заверяю, у нее это не получится, даже при самом сильном ее желании. Что касается других женщин, то ты прекрасно знаешь, у меня нет ни любовницы, ни подруги. И в ближайшем будущем не предвидится. Я тебе ясно сказал: чужая женщина здесь не появится. У моих детей мачехи не будет.
    Зоя сделала глоток из бокала и тяжело вздохнула.
    — Конечно, я вам не советчица, но мужику без бабы тошно. Это ведь жизнь, и от нее никуда не денешься.
    — Зоя, я слышал, к Лизе не слишком хорошо относятся. Соседи, да и в городе. Что это за прозвище Дикая Лиза? Она дает какой-то повод?
    Зоя встрепенулась, глаза ее гневно сверкнули.
    — Сволочи они! Да вы не обращайте внимания. Она — славная женщина. Правда, по жизни многое не умеет. Так и жизнь у нее была, не приведи Господь. — Зоя решительно выпила вино и виновато посмотрела на Морозова. — Простите, Виталий Александрович, но я без ругани про то не могу говорить. От зависти все происходит, к вам, в первую очередь. Многим бабам хотелось бы на ее месте очутиться, только, суки такие, не понимают, чего ей пришлось пережить! Да и здесь тоже мало хорошего. Она ведь чувствует, что все временно. Она не говорит, но я по глазам вижу. Как она на Сашу смотрит! Как смотрит! Верно, не сладко ей! Зинаида Тимофеевна ее шпыняет, Катя вообще не разговаривает… Иногда поболтаем с ней… — Зоя оглянулась на дверь, и слегка перегнувшись через стол, зашептала торопливо. — Мать у нее и впрямь алкашкой была. И сгинула неведомо куда, то ли померла где под забором, то ли убили… А раньше все не так было. Лиза говорит, что мать у нее консерваторию заканчивала, на пианино играла. И отец у нее важный был, дед Лизин, то есть. В Киеве они жили, дед, чуть ли ни в ЦК, работал. А мама очень красивой была, да на грех влюбилась в какого-то американца. Его отец, кажется, дипломатом был или навроде того. Но что-то у них не сладилось. Американец уехал, а мать Лизину ее дед из дома выгнал, когда узнал, что у той ребенок будет. Ему, видите ли, не по душе пришлось, что дочка партийца с капиталистом связалась. Правда, когда Лизе было два года, мать ее замуж снова вышла. Отчим у нее военным был, и они уехали жить в военный городок где-то под Златоустом. Только отчим вскоре стал пить, они развелись, и Лиза с матерью переехали в Нижний Тагил. Там все с ней и приключилось…
    — Так, может, кто-то из ее родственников жив? — Морозов в волнении поднялся из-за стола. — Их же проще простого найти! Я завтра же займусь, если она позволит. Как у деда фамилия? Если он действительно работал в ЦК, пускай даже в украинском, я найду его в два счета, конечно, если жив еще. Но ведь, наверняка, есть другие родственники! Просто не может быть. Да и папа этот американский… Он-то наверняка жив!
    Зоя покачала головой и печально улыбнулась.
    — Дело в том, что Лиза не помнит фамилии ни того, ни другого. Отчим ее удочерил, и она до замужества носила его фамилию — Серегина. Да и стоит ли искать этих родственников? Тридцать с лишним лет прошло! Чужие люди! И этот американец! У него небось, семья, дети… Захочет ли он признаться в грешных делишках?
    — Правда твоя, — сказал Морозов, и, вернувшись на свое место, допил вино. — Но я с ней поговорю, спрошу, хочет ли она, чтобы я нашел ее родственников? Если захочет, буду хлопотать!
    — Она подумает, что вам надо поскорее от нее избавиться, — тихо заметила Зоя и принялась убирать со стола. — Она — гордая, и очень переживает, что причиняет вам неприятности. Но и без Саши ей тоже труба! Она говорит, что умом понимает, Саша — не ее сын. Вы с ним, как две капли воды! Но и оставить его не может! Ведь она до сих пор кормит его грудью, хотя Зинаида Тимофеевна каждый день упрекает ее за это. Пора, дескать, отлучать. Я тут заикнулась было, что своего до полутора лет подкармливала. А она губы поджала: «Мы живем в культурном обществе, а не в вашем колхозе».
    Зоя очень похоже изобразила его тещу, и Виталий улыбнулся.
    А домработница, сердито стуча тарелками, продолжала:
    — Можно подумать, сама из барской семьи. Тоже в колхозе за трудодни пахала. Я ей рассказала, что Лиза не простых кровей, так она зафыркала. Дескать, чего матери-одиночки, тем более алкашки, своим дочерям не наплетут! Так можно и до герцога додуматься, или маркиза какого!
    — Не думаю, что Лиза придумала себе родословную, — сказал Морозов. — Согласен, матери-одиночки порой рассказывают детям такие небылицы про их отцов. Мне мама тоже рассказывала, что отец у меня был подводником и героически погиб во время одного из походов, а в двенадцать лет я узнал, что он жил на соседней улице, был директором завода, и не захотел бросать семью ради молоденькой секретарши. Правда, он забрал меня к себе, когда умерла мама. Поэтому слишком хорошо, на собственном горьком опыте знаю, что такое мачеха. Его жена не сумела простить ему грехи на стороне и всячески пыталась выжить меня из дома, оговорить и поссорить с отцом.
    Зоя быстро глянула на него, но мастерски скрыла свое удивление. Давненько она не видела Морозова таким растерянным и подавленным. И раньше, правда, не слишком часто, в столь же поздние часы они вели задушевные, но короткие беседы. Они участились после отъезда Альвины, которую Зоя втайне не любила за ее привередливость и некоторое чванство. Хозяйка всячески подчеркивала, что земные проблемы ее волнуют мало, но вместе с тем, никогда не позволяла Зое расслабиться, и корила по пустякам, на которые в Зоиной деревне привычно не обращали внимания. Но мирилась с ней по простой причине, что Морозов очень любил Зоины супы-борщи, а Альвина к приготовлению пищи не имела ни склонностей, ни желания.
    Сегодня хозяин задержался в столовой дольше обычного, и впервые, наверно, расслабился настолько, что рассказал о своих родителях. Конечно, Зоя кое-что знала. Плоха та домработница, что не в курсе семейных секретов. Она ведь и Тальникова вычислила первой, так как в ее обязанности входило получение газет и писем в почтовом отделении…
    Морозов в свое время не позволил Альвине нанять дополнительную прислугу, он до сих пор жил старыми понятиями о скромности руководителя. Конечно, Зое, которой пошел уже шестой десяток, порой было нелегко справляться со своими обязанностями, но она не жаловалась. Зарплату ей платили по нынешним временам приличную. И она даже помогала сыну, в семье которого было трое детей.
    Но она не призналась Морозову, что сейчас ей стало намного легче. Лиза охотно помогала ей по дому и на кухне. И одновременно училась тому, что в ее возрасте умеет делать практически любая женщина…
    — Ладно, пойду в кабинет, немного поработаю, — Виталий встал из-за стола. — Думал, сразу в постель, а тут что-то расхотелось. — Он пристально посмотрел на Зою. — Скажи, только честно, не защищая, с Лизой и впрямь ладу нет? Или это исправимо?
    — Да нормальная она женщина! — Зоя сердито сверкнула глазами. — Слушайте больше, что вам наговорят. А лучше будет, если сами с ней поговорите! И про дикую забудьте! Если говорить про диких, то здесь почище дикари найдутся. — Она сняла с себя фартук, и, не замечая того, смяла его в руках. — Какая ж она дикая? В ней души побольше, чем у некоторых…
    Под «некоторыми» Зоя явно подразумевала тещу, Виталий понял это и усмехнулся про себя. Похоже, в лице домработницы он обрел верного союзника.
    А Зоя продолжала в запальчивости:
    — Доброты она почти не знала, ласки. Внимание ей нужно, и забота. Оттает она тогда… — И почти без перехода. — Сами еще увидите и поймете, лучшей матери для Саши не найти. Не мачехи, а матери! Я многое повидала, и определенно скажу, не проглядите, Виталий Александрович! Может, и вправду ваша судьба нашлась?
    Морозов как-то странно посмотрел на нее, и молча направился к двери. На пороге остановился, повернул голову, видно, хотел что-то сказать, но лишь покачал ею и вышел из столовой.
    Зоя так же молча перекрестила его вслед. А затем, тихо и недовольно, бормоча что-то себе под нос, выключила свет и направилась в свою комнату.

Глава 12

    Морозов поднялся по лестнице на второй этаж. В доме было тихо, и он ступал осторожно, чтобы не разбудить домочадцев скрипом половиц. У детской он остановился и прислушался. Дверь была плотно закрыта, но снизу просачивался бледный свет. Виталий предполагал, что Лиза и Саша уже легли спать. Было слишком поздно, чтобы стучать в дверь и вызывать Лизу на откровенные разговоры. Но ему потому и расхотелось спать, что его буквально трясло от предчувствия встречи с этой женщиной. И предчувствие его не обмануло. Где-то в глубине коридора тихо скрипнула, отворяясь, дверь.
    Виталий оглянулся и увидел Лизу. Она вышла из библиотеки со стопкой книг в руках. Заметив Виталия, она застыла от неожиданности. Но только на мгновение, потому что тотчас двинулась ему навстречу. Не дошла пары шагов и остановилась напротив.
    — Что вам нужно? — спросила она сухо.
    И Виталий только сейчас понял, что держит ладонь на дверной ручке. Он отдернул ее, наверно, быстрее, чем следовало, и виновато произнес:
    — Просто хотел взглянуть на сына. Но вспомнил, что уже поздно, и решил вас не беспокоить.
    — Понятно, — сказала Лиза. Голос ее отнюдь не стал мягче. Она сделала попытку обойти Виталия, но тот взял ее за руку, свободную от книг, и спросил:
    — Вы не спите? Почему? Саша не позволяет?
    — Позволяет, — ответила Лиза, и попыталась осторожно освободить руку.
    Но Морозов держал ее крепко, впрочем, сам того не замечая. И от волнения, верно, на каждую ее фразу отвечал еще более сильным рукопожатием. Но Лиза после первой неудачной попытки от остальных отказалась. Поэтому какое-то время они стояли друг против друга, держась за руки. И, как два заговорщика, разговаривали полушепотом. И столь же незаметно сошлись почти вплотную, чтобы лучше слышать слова собеседника.
    — Саша спит хорошо, — продолжала Лиза, — за ночь просыпается редко. Днем с ним много забот, а вот ночью я могу кое-что почитать. — Она неожиданно улыбнулась. — У вас хорошая библиотека. Я уже многое перечитала. — Но, видно, слишком пристальный взгляд Виталия смущал ее, поэтому она отвела глаза и сконфуженно произнесла. — Раньше я мало читала. Не до того было. А сейчас оторваться не могу. Оказывается, я почти ничего не знаю.
    — Учиться вам надо, Лиза, — сказал Виталий мягко, но голос его подрагивал. Он едва сдерживался, чтобы не привлечь эту женщину к себе. Не коснуться пальцами ее лица… Он перевел дыхание, иначе не смог бы произнести больше ни единого слова. Но продолжал, чтобы исправить впечатление от слишком назидательной фразы, которая невольно сорвалась с языка. — Я помогу, найму репетиторов. Еще не поздно! Подумайте, где бы вы хотели учиться? Сейчас с этим нет проблем.
    — Я не думала об этом, — Лиза растерянно посмотрела на него. — Учиться? Я действительно все забыла! И потом мне уже тридцать четыре… Наверно, поздно?
    — Нет, не поздно! — сказал решительно Виталий и более уверенно подхватил ее под руку. — Раз уж мы оба не спим, давайте пройдем в мой кабинет, и поговорим, наконец, без посторонних ушей.
    Она покорно шла рядом с ним по коридору. Виталий взял из ее рук книги, но второй рукой поддерживал Лизу под локоть. Поверх пижамы она накинула тонкий фланелевый халатик, и он с обостренным чувством воспринимал каждое прикосновение ее бедра, дрожь пальцев, слегка учащенное дыхание. Он старался не смотреть на нее, чтобы Лиза не заметила его волнения, не прочитала по глазам, как страстно он хочет ее, хочет до боли, до ярости, до безумия! Он думал лишь о том, как отшвырнет сейчас книги, и прижмет, наконец, эту женщину к себе, а там, будь, что будет!
    Конечно, он сознавал, что долгое воздержание могло породить в нем столь дикое и необузданное желание. Только другие женщины не волновали его и на йоту. В то же время, он понимал, что все его мысли, все, без исключения, вот уже две недели кружились, кружатся, и наверняка еще долго будут кружиться вокруг Лизы. К тому же он никак не мог понять, откуда вдруг возникло это воистину сумасшедшее желание, почему он столь внезапно и неожиданно потерял голову? И как бы он не старался загнать в угол свои эмоции, они вырывались на свободу все чаще, и все сильней, все беспощадней захватывали его и порабощали, лишая последнего шанса выйти без потерь из этого поединка сердца и разума.
    Может, впервые в жизни, он больше думал о личном в ущерб должностным обязанностям и поступал вопреки общественному мнению. И не сожалел об этом. И теперь запах ее тела, волос, тепло ее ладони в его нервно подрагивающих пальцах, были важнее того, что подумают о нем люди: друзья, соседи, сослуживцы. Он хотел эту женщину, именно ее, Дикую Лизу, Волчицу, именно ее, и никого иначе! Ему было глубоко плевать, как ее называют, наплевать на слухи и домыслы, которые рождались вокруг него и его семьи. Сейчас он желал одного: любить эту женщину, самозабвенно, до потери сознания, как никого и никогда не любил в своей жизни.
    Но Лиза внезапно остановилась. Она почувствовала его напряжение и испугалась. То, что сейчас могло произойти, вероятно, изменило бы многое. Но она никогда не добивалась побед негодными способами. Чего скрывать, она испытывала к Морозову похожие чувства, но это не радовало, скорее, настораживало и беспокоило ее.
    Она безумно любила Сашу, и даже в мыслях не позволяла себе считать его чужим сыном. Скорее всего, эти чувства к ребенку она перенеслись на его отца. Ведь они так похожи! И в эту минуту, находясь рядом с Морозовым, она ощущала, как его нервная, вполне объяснимая дрожь, передается ей, захватывая целиком, и не позволяет прервать то необъяснимо щемящее, рвущее душу чувство, которого она не испытывала даже с Олегом. А может, она забыла? Может, те ощущения тоже остались в прошлом? В том временном отрезке, который стерся из ее памяти? И она просто переживает их снова? И потому ей так страшно и непривычно, что она забыла, чем любовь отличается от вожделения, сиюминутного порыва, взрыва безудержной, оглупляющей и вместе с тем возвышающей тебя страсти?
    — Нет, — сказала она и освободила руку из его ладони. — Саша вот-вот проснется. Я должна идти. Давайте поговорим в следующий раз. Как-нибудь днем…
    — Испугалась? — прошептал он, склоняясь к ней и делая попытку снова взять ее за руку. — Не бойся? Нам давно следует поговорить.
    Лиза отступила на шаг.
    — Вы хотите сообщить мне, что я здесь зажилась? — Голос ее прозвучал резко и довольно громко в тишине спящего дома.
    Виталий поморщился.
    — При чем тут это? Я хотел поговорить о нас с тобой…
    — О нас? — подняла она в удивлении брови. — У нас нет ничего общего, что нужно обсуждать!
    — А Саша?
    — Саша? — теперь он заметил, что она испугалась. — Вы считаете, я плохо к нему отношусь? Но это не так! Я стараюсь! Я люблю его, вы знаете!
    — Знаю, — кивнул он. — Но нужно определиться. Так дальше продолжаться не может… — Виталий почувствовал, что запутался, и говорит абсолютно не те слова, которые уже который день крутились у него в голове. — Я имею в виду… То есть… Словом, давайте расставим все точки над I…
    Лиза с ужасом уставилась на него. Губы у нее тряслись, лицо побелело.
    — Вы женитесь! — сказала она. — И поэтому решили отказать мне от дома. Я понимаю, я все понимаю, но что мне делать? Я привязалась к Саше! Я теперь многому научилась! Возьмите меня нянькой, поломойкой, кем угодно! Я двор буду мести, машину вам мыть, только не прогоняйте. Саша — единственное, что у меня осталось. — Она отвернулась. И Виталий понял: для того, чтобы скрыть слезы.
    И тогда он не выдержал, привлек ее к себе и принялся покрывать поцелуями ее лицо, приговаривая при этом:
    — Дурочка! Смешная, вредная дурочка! Кто тебя выгоняет? Разве я могу доверить Сашку другой женщине? Ты это понимаешь или нет?
    Она пробовала его оттолкнуть, изворачивалась, уклонялась от поцелуев, но отнюдь не так ловко и агрессивно, как в случае с инспектором Генерального штаба. Впрочем, Виталий тоже забыл об ее умениях, и без опаски добрался, наконец, до ее губ…
    Лиза замерла. У нее пропало всякое желание сопротивляться. Губы Морозова поначалу холодные и жесткие, стали вдруг горячими и мягкими. Он обнимал ее за плечи и талию, словно боялся, что она вырвется из его объятий. И ей не составило бы особого труда проделать это. Но вместо того, чтобы сопротивляться, она закинула ему руки за шею, прижалась, и стала отвечать на его поцелуи.
    — Лиза! Лиза! Лиза! — шептал он в перерывах между поцелуями, а сам медленно и настойчиво увлекал ее куда-то, и она не противилась. В голове все поддернуло туманом. Грудь болезненно напряглась.
    Он шарил за ее спиной по стене, и Лиза поняла, что он поворачивает дверную ручку. Через мгновение они оказались в темной комнате. Был ли то кабинет или спальня, Лиза так и не поняла. Вдруг она ощутила спиной, что лежит на ковре. Тяжелое мужское тело навалилось на нее. И в следующее мгновение она поняла, что ждала его с того момента, когда увидела Морозова на пороге своей палаты.
    То, что произошло между ними в эти несколько минут, превратило их в два абсолютно буйных, необузданных существа. Они, казалось, вечность не могли оторваться друг от друга. Но, как ни странно, помнили, что криками способны разбудить весь дом. А в их ситуации это было весьма нежелательно, поэтому они заглушали их поцелуями.
    Наконец, это безумие, это помешательство закончилось. Виталий нежно поцеловал ее в щеку, ласково провел ладонью по обнаженной груди и прошептал:
    — Господи! Я думал, сейчас умру! Лиза, что ты со мной сотворила? Мы не успели даже дойти до постели! Смотри, где мы лежим!
    Лиза подняла голову. Они и впрямь не дошли пары шагов до кровати и буквально свалились на ковер, прикрывающий пол в спальне.
    — Терпения не хватило! — засмеялась она. — Со мной такое в первый раз.
    — Не поверишь, но со мной тоже! — засмеялся он в ответ и поднялся на ноги. Подал ей руку и предложил. — Пошли в постель.
    — Нет, довольно. Мне надо идти к Саше. Он проснется без меня и испугается. Ты хочешь, чтобы он поднял крик на весь дом? — она прижалась к нему и быстро поцеловала в губы. Грудь ее была горячей, а соски — твердыми, и обжигали его, как уголья. Виталий почувствовал, что снова хочет ее. И произошло это гораздо быстрее, чем это бывало раньше, что тоже было для него необычным.
    — Тогда пойдем к тебе!
    Виталий прижал ее к себе, чтобы Лиза почувствовала его возбуждение, но она и без того все знала. Подобно любой женщине она по голосу, жестам, улыбке, энергии и частоте поцелуев, по множеству других, мельчайших деталей, уже определила, что Виталий говорит искренне. Морозов действительно потерял голову. И то, что он две недели старательно не подавал виду, что она интересна ему, как женщина, исправно боролся с соблазнами, и потерпел сокрушительное поражение, не умаляло его достоинств. Наоборот, по этой причине она прониклась к нему уважением, и не пресекла его атаки в зародыше.
    Честно сказать, она не забыла, как пресекать такие атаки. Но сейчас ей не хотелось выворачивать Морозову руки или бить его под вздох. Потому что были дела поважнее. Например, как не разочаровать его, но и не предстать перед ним развратной, многое повидавшей женщиной. Да, в угаре, водовороте этой сумасшедшей и недопустимой с позиций здравого смысла страсти, она продолжала контролировать себя. Ведь она находилась в худших условиях, чем Морозов. Эта недозволенная связь могла выйти ей боком. Особенно, если об этом узнает старая змея, Зинаида Тимофеевна…
    — Я пойду, — сказала она тихо, натягивая на себя халатик. — Уже поздно! Саша…
    — Я это уже слышал, — сказал он нетерпеливо. — Ты сказала, что Саша редко просыпается ночью?
    — Да, очень редко! Но я не могу остаться. Не дай Бог пронюхает твоя теща. Она со света меня сживет! Она и так считает, что я поставила себе цель, остаться навечно в твоем доме.
    — Это не так?
    — Не так, — как эхо повторила Лиза. — Я знаю, что настанет время, когда ты захочешь жениться. Саше нужна полноценная мать, а не контуженая особа вроде меня.
    — Это тебе теща внушила?
    — Какое это имеет значение? — произнесла Лиза тоскливо и оглянулась по сторонам: — Где мои книжки?
    — Вот, рассыпались по полу.
    Морозов наклонился, подобрал разбросанные у порога книги. Быстро просмотрел обложки. «Анна Каренина», «Госпожа Бовари», «Унесенные ветром». Что ж, вполне объяснимый набор…
    Лиза взяла книги. Несколько мгновений они стояли друг против друга, не зная, что сказать.
    — Я не собираюсь жениться, — голос его охрип, и Морозов прокашлялся. Что-то мешало ему говорить, возможно, это были спазмы, которые сжимают горло при сильном волнении. Но только каждое слово давалось ему с трудом. — Если я надумаю изменить свою жизнь, то совета у тещи спрашивать не буду. Это определенно! Учти, я не позволю ей диктовать свои дурацкие правила.
    — А Кате? Ты позволишь Кате диктовать свои правила?
    — Кате? — удивился Виталий и положил ладони на ее плечи. — Еще несколько лет, и Катя покинет этот дом. Она уедет учиться, и будет появляться лишь на каникулы. Очень скоро она заживет своей жизнью, в которой будет все меньше и меньше времени для меня и брата. К тому же ей еще рано что-либо диктовать. Она примет мой выбор, я уверен!
    — Желаю тебе успеха, — сказала Лиза тихо, и осторожно высвободилась из его рук. — Рада, что доставила тебе удовольствие. Впрочем, — она смело посмотрела ему в глаза, — впрочем, ты тоже молодец. Знаешь, как угодить женщине. — Она помолчала мгновение и улыбнулась. — Все было славно, но утром наступит похмелье. Нам будет стыдно глядеть в глаза друг другу, поэтому все быстро догадаются, что между нами что-то произошло. Позволь нам с Сашей завтра позавтракать в детской. Я не хотела бы появляться в столовой. Знаешь, мне будет трудно не смотреть на тебя.
    — Хорошо, — согласился Морозов. — Наверно, ты права. Только я думал на выходных вывезти вас в лес, на заимку. Там уже такие снега легли. Походили бы на лыжах, покатались на снегоходах. Тебе надо немного развеяться, и с Катей ближе сойдетесь.
    — Не надо, — она отвела его руку, — поезжайте с Катей. Она обрадуется. А мы с Сашей погуляем в парке. Этого достаточно.
    — Хорошо, оставайся! — неожиданно быстро отступил Морозов. — Я не из тех, кто навязывается. Я предложил, ты отказалась. Вопрос исчерпан.
    — Исчерпан, — согласилась Лиза и направилась к двери. На пороге она остановилась и прошептала: — Прости, я не хотела… Но все и вправду было чудесно! — И скрылась за дверью.


    Виталий проводил ее взглядом и от души выругался. Самое непонятное было в том, что он готов был сорваться с места, бежать за ней и умолять, чтобы она вернулась. А ведь сколько вокруг него вертелось женщин, которых не надо было умолять, Женщин, которые ловили каждый его взгляд, и пытались толковать каждое обращенное к ним слово, норовя обнаружить в них тайный смысл и намеки на взаимность.
    Совсем некстати он вспомнил соседку и скривился от отвращения. Раиса имела на него виды, это он разгадал и без Славкиных намеков. Иначе, зачем ей по десять раз на дню являться к нему в кабинет, якобы для решения сложных финансовых вопросов. Во времена Альвины подобные вопросы возникали не чаще двух-трех раз в неделю, теперь они, казалось, накрыли завод лавиной. Морозов терпел, но чувствовал, что наступает предел его терпению и необходимости делать вид, что не замечает шикарных нарядов своего финансиста, избытка драгоценностей, косметики, откровенных декольте и слишком высоких разрезов на юбках, обнажавших полные бедра Раисы Павловны.
    Ему надоело вдыхать запах ее духов, видеть близко от себя ее руки, на которых ногти были едва ли не длиннее самих пальцев. Эти шустрые пальчики торопливо перебирали бумаги, высокая грудь вздымалась и опускалась, а на висках и верхней губе дамы выступали капельки пота. Поначалу Виталий забавлялся ее потугами привлечь его внимания. Но очень скоро ее назойливость перешагнула все границы, а рассказ водителя о новых усилиях соседки, заставил его задуматься о последствиях. Раиса Павловна шла в атаку, как янычар на позиции Суворова. Жертвы ее не страшили. Но ведь Суворов тоже никогда не сдавал своих бастионов?
    Кажется, совсем недавно она жаловалась, что полтора года не была в отпуске? Что ж, премируем ее путевкой куда-нибудь в Турцию или в Эмираты, подумал Морозов, и довольно усмехнулся, найдя, как ему казалось, удачный выход из ситуации. Он знал, что на побережье Аравийского полуострова и в Анталии водится масса желающих развеять тоску одинокой дамы…
    Виталий переоделся в халат и шлепанцы. Спать ему не хотелось, и он направился в кабинет. В коридоре остановился и посмотрел в сторону детской. Оттуда не раздавалось ни звука. Полоска света под дверью тоже исчезла. Значит, Лиза на этот раз выключила ночник.
    Морозов постоял некоторое время в раздумье. Он подозревал, что Лиза тоже не спит. Но сейчас он не вправе ее тревожит. Им обоим нужно разобраться, было ли то, что с ними случилось, обычным выплеском страсти, слепой и ни к чему не обязывающей, или чем-то другим, чему он пока не нашел объяснения. Древние инстинкты здесь были ни при чем, он умел себя контролировать даже в более пикантных ситуациях, чем эта. Но в то же время понимал, они с Лизой — на разных полюсах. Их ничего не связывает. Даже Саша — весьма условная нить. Лиза справится с последствиями шока, вспомнит все, что с ней приключилось. И тогда… Захочет ли она сама остаться в его доме? И захочет ли он, чтобы Лиза осталась? Ведь он почти ничего о ней не знает…
    Красота — лишь внешнее проявление. Возможно, здесь Сенчуков прав. У Лизы и впрямь несносный характер. А у него нет времени, чтобы укрощать эту дикарку.
    Виталий поморщился, даже в мыслях он не хотел оскорблять Лизу, но как живучи стереотипы! И эти разговоры! Несмотря на высокий пост, он был все-таки обыкновенным человеком, и хотя внешне старался не выдавать раздражения, сплетни и слухи вокруг его семьи тревожили и серьезно ранили его. Особенно он боялся за Катю. Это чертово общественное мнение способно затравить кого угодно, сломать и унизить. А он не желал, чтобы его дочь превращалась в жалкого, загнанного в угол зверька, и только по той причине, что ее отец оказался не способным найти достойный выход из сложившегося положения.
    Словом, когда Морозов достиг своего кабинета, он уже оценил свой поступок как недостойный. Он укорял себя, что повел себя непорядочно по отношению к Лизе. Что бы там ни случилось, она была женщиной, а женщинам свойственно мечтать о счастье, о создании семьи. А он неосмотрительно дал ей повод поверить, что эти мечты могут стать реальностью.


    Но он ошибался. Лиза, как раз в это не верила. Сегодня она и вправду выключила ночник. Но только с той целью, чтобы отгородиться от всего на свете. Несмотря на то, что она провела несколько великолепных минут с Виталием, на душе у нее не стало легче. Она догадывалось, что послужило толчком для подобного взрыва эмоций. От Виталия шел слабый запах вина. Она не могла его спутать ни с чем другим, хотя никогда не брала в рот спиртного. Поэтому он и расслабился, а она не смогла вовремя оттолкнуть его. Возможно, потому, что сама долгое время обходилась без мужчины. Равно, как и он, без женщины.
    Добрячка Зоя давно уже просветила Лизу о притязаниях местных красоток. И про соседку рассказала, которая всякий раз при встрече одаривала Лизу ненавидящим взглядом. Она была красивой, с пышными формами дамой. А в дорогой шубе, за рулем иномарки выглядела и вовсе шикарно. И сколько неприкрытого презрения излучали ее глаза, когда она окидывала Лизу взглядом. Только Лиза не подозревала, что в душе Раиса Павловна исходила досадой. Эта дикарка была, во-первых, лет на десять моложе, во-вторых, даже в простенькой цигейковой шубке и вязаной шапочке, без всякого макияжа она не уступала признанным городским красавицам. А в чем-то превосходила их. И хотя лицо Лизы не было подправлено опытными косметологами и не разрисовано визажистами, кожа ее просто сияла здоровьем и свежестью. И это после двух недель тяжелейших испытаний! А что будет дальше, когда она полностью придет в себя?
    Раиса старалась об этом не думать, и отгоняла от себя мысли, что видит перед собой соперницу. Но пренебрежения не скрывала, всякий раз обдавая ее ледяным взглядом. А в кругу приятельниц только и разговоров было, как Лиза груба, вульгарна и неряшлива. Вскоре это переросло, чуть ли не в болезнь. Раиса Павловна с каким-то маниакальным упорством продолжала преследовать Морозова, и с каждой своей неудачной попыткой, ненавидела Лизу все больше и больше…
    Лиза прекрасно ее понимала. Бабий век короток, а век Раисы Павловны достиг уже критических отметок. Зоя обзывала ее злобной тварью, и говорила, что погибшая жена Морозова была по сравнению с ней сущим ангелом. Конечно, Зое очень хотелось вызвать Лизу на откровенные разговоры. Она прощупывала ее, как опытный особист. Правда, в отличие от особиста, преследовала другие цели. Ведь от того, кто придет в этот дом хозяйкой, зависела ее дальнейшая судьба. Ей удавалось уживаться даже с Зинаидой Тимофеевной, но смириться с Раисой Павловной в этой роли совсем не хотела.
    Лиза повернулась на правый бок. В этот момент завозился в кроватке и захныкал Саша. Она поднялась к нему, включила ночник, затем взяла малыша на руки, попоила водичкой, побаюкала немного, и он снова заснул. Лиза уложила его в кроватку, поправила одеяльце, приложила ладонь к лобику малыша. Все нормально, пора самой отправляться спать. Но вместо этого, она сняла пижаму и подошла к зеркалу. Долго и придирчиво разглядывала свое отражение.
    Права Зоя, она все еще ничего! Но разве это главное в ее отношениях с Морозовым? Ему не составит большого труда найти женщину для постели, вон их сколько молодых да ранних, красивых, уверенных, готовых на все… А для жизни? Нет, для жизни она и вовсе не подходит. У него важный пост, важные знакомства, давние друзья и товарищи… Ей не место в его кругу.
    Лиза скривилась и обвела пальцем свое лицо в зеркале. Рожей не вышла, старший прапорщик Варламова! С такой физиономией да в калашный ряд? Нет, не пройдет, милая! В три шеи вытолкают, да еще пинков ниже спины отвесят…
    Ну, это еще посмотрим как отвесится! Лиза вдруг улыбнулась и подмигнула своему отражению. А ведь он совсем не плох в постели, этот Морозов! И она совсем не кривила душой, когда призналась ему, что все было великолепно. Лиза заложила руки за голову и потянулась. Эх! Была, не была! Если он снова к ней пристанет, то она не откажется. «Хоть минута, да моя!» — вспомнилась вдруг лихая присказка матери. Правда, там шла речь о выпивке. Но ведь совсем недавно она была пьяной от счастья и… от любви. Лиза вздрогнула. Об этом не может быть и речи! Какая любовь? Любовь-морковь… «Прошла любовь, завяли помидоры», — смеялся Олег, когда она по какой-то причине сердилась на него…
    Лиза сжала виски ладонями, и застонала, как при сильной боли. Все перемешалось в ее бедной голове. Олег, погибшая дочь, которую она абсолютно не помнила, маленький Саша, его несносный отец… Она не понимала, что с ней происходит, вернее, боялась признаться, что сегодня ночью, а может, гораздо раньше, вторглась, не постучавшись, вошла незваным гостем в ее сердце любовь… И главное, она совсем не хотела ей сопротивляться.
    «Хоть минутка, да моя!» — прошептала Лиза и выключила ночник. Она знала, она чувствовала, что Морозов тоже сейчас не спит, и наверняка думает о ней. И с этой счастливой мыслью заснула.

Глава 13

    Они не виделись четыре дня. Два из них Морозов провел за городом вместе с дочерью. В воскресенье поздно вечером Катю привез водитель, одну, без отца. В понедельник и вторник Виталий дома тоже не появился. Внешне его домочадцы беспокойства не проявляли, поэтому Лиза сделала вывод, что такие отлучки для них привычны. В ночь с пятницы на субботу алкоголь слегка помутил его разум. Но не настолько, чтобы на трезвую голову он мог испугаться последствий. Поэтому она ни в коей мере не считала себя виновницей его исчезновения. Зачем ему скрываться от нее, ведь Лиза ни на что не претендовала, не требовала для себя особых условий, тем более, клятв или горячих признаний. Вернее всего, он в командировке, а, может, важные дела держат его на заводе?
    Все эти дни Лиза думала о Морозове непрестанно. В ее душе что-то стронулось с места, открыв в ней зияющую пустоту, которую не могла заслонить даже неистовая любовь к Саше. Частичку этой неистовости она перенесла на Виталия, и с ужасом понимала, на какое несчастье себя обрекла, влюбившись в этого человека.
    Во вторник вечером, уложив Сашу пораньше, она вопреки сложившейся традиции отправилась не в библиотеку, а спустилась в столовую к Зое. Та в одиночестве раскладывала на столе пасьянс, и если удивилась появлению Лизы, то очень умело это скрыла, и тотчас захлопотала.
    — Чаек будем пить! Сегодня пирожки с ливером затеяла печь, а есть их некому. Катерина носом крутит, ей, видите ли, только с вареньем подавай. Зинаида вообще печеное не есть. Уже не знаю, чем их кормить. Одна на тебя надежда!
    Зоя не вспомнила про хозяина, верно, сегодня его тоже не ждали. А Лизу все время тянуло посмотреть в окно. Она потому и спустилась в столовую, что из ее окон были видны ворота, сквозь которые въезжали во двор машины.
    По правде, она не находила себе места. Нервы ее были натянуты, странные предчувствия будоражили душу. Ей казалось, что падающий снег не только замел все следы. Он навсегда отгородил ее от Виталия.
    Она испытывала разные чувства: горечь, обиду, разочарование, стыд… Она была уязвлена его исчезновением, но в то же время томилась в радостном предчувствии встречи с ним, и тут же опасалась, что на здравую голову он сделал те самые выводы, которые заставят его другими глазами посмотреть на ее пребывание в доме.
    Лизе хотелось забиться в угол, сжаться в комок, прикрыть голову руками. Точно так же, как в детстве, когда она пыталась спрятаться от пьяных криков, грязной брани, мерзких лап собутыльников матери.
    Сейчас ей хотелось спрятаться от самой себя, от этих навязчивых дум о Виталии. Она не пыталась вспомнить, что с ней произошло, она старалась представить, что с ней случится дальше. И от этого на душе становилось так муторно, так гадко, что хотелось задрать голову вверх и завыть от полнейшей безнадеги, от предчувствия неизбежной разлуки с Сашей и его отцом.


    Зоя сегодня ужинала в одиночестве. Катя вернулась из гостей, поздравляла подругу с днем рождения. И на настойчивые призывы Зои ответила, что сыта, и ей надо подготовиться к завтрашним урокам. Зинаида Тимофеевна к ужину тоже не вышла. Она вплотную занялась своим здоровьем и выпивала на ночь только стаканчик кефира. Зоя по этому поводу злословила: стойкости Зинаиде Тимофеевне хватало до четырех утра. Дважды домработница заставала ее у холодильника в столь ранний час, и делала вид, что верит ее объяснениям. А после ворчала:
    — Кефирчику ей захотелось, видите ли, ни свет, ни заря! А где он кефирчик? Откуда ему взяться? С вечера все вылакала и упаковку в мусор выбросила. Колбасу она искала, чайную. Я недавно батон купила. Смотрю, никто не ест, а колбаса убывает…
    — Скажешь тоже, Зоя, — удивлялась Лиза. — Зачем ей тайком колбасу есть? Она же здесь хозяйка.
    — Хозяйка! — Фыркала сердито Зоя. — Хотелось бы ей стать хозяйкой, но поезд да-авно ушел! Ты не думай, колбасу мне не жалко. Только зачем она зудит постоянно: «Зоя, ты толстеешь, потому что ешь все подряд! Надо переходить на овощи и кефир! Посмотри, сзади меня до сих пор принимают за девушку!». Я не выдержала и спросила как-то: «А спереди вас за кого принимают? За пионерку двадцатых годов?» Так она неделю со мной не разговаривала, счастье-то какое!
    Лиза подобные разговоры не любила. Она не знала, как себя вести при этом. Поддерживать Зою в ее нападках на Зинаиду Тимофеевну она считала недостойным, ведь в глаза этой зловредной старухе ни та, ни другая подобных замечаний никогда бы не сделали. И не оттого, что побаивались ее, просто не хотели лишних скандалов. Поэтому все разговоры на кухне были пустыми, ничего в ситуации не меняющими. Зоя выпускала пар доступными ей способами, а Лиза выступала в роли слушательницы и главным образом помалкивала. Но Зоя и не нуждалась в союзниках. Ее статус в доме был непоколебимым. Это понимала даже Зинаида Тимофеевна, которая не привыкла обременять себя заботами, и поэтому терпела и Зоино ворчание, и ее редкие, но едкие подковырки.
    Но Лиза до сих пор оставалась здесь на птичьих правах. И зыбкость своего положения стала ощущать еще больше после той безрассудно-шальной ночи, когда поняла, что Виталий ей дорог ничуть не меньше, чем Саша. И страх перед неизбежным расставанием и с тем, и с другим вырос вдвойне. Даже сейчас в минуты Зоиных откровений, она не смела спросить ее, где Морозов, почему он не появляется дома? Все домашние наверняка в курсе, но никто не счел нужным сообщить ей об этом. Само собой предполагалось, что такие вопросы не должны ее интересовать. Ее первейшая забота — малыш. Он должен быть сытым, чистеньким, здоровым. Она имеет право прогуляться с ним по двору, столько раз, сколько позволяет погода, но за территорию усадьбы выйти одной — ни-ни! Только с Зоей или с охранником. Лиза знала, на этом настояла все та же Зинаида Тимофеевна. Старуху мучил маразм. Она подозревала, что Лиза ждет весны, чтобы с наступлением тепла сбежать из дома, естественно, прихватив с собой Сашу.
    Лизе не хотелось думать, что подобный приказ отдал Виталий. Он должен понимать, что Лиза не посмеет забрать ребенка из дома, где его любят, лишить малыша лучшего будущего, которого она не способна ему обеспечить. Скорее всего, она уйдет одна, но тогда ее не удержит никакая охрана! Но об этом она тоже старалась не думать. До весны оставалось еще полгода. И она просто жила, наслаждаясь каждой минутой, каждым часом, каждым днем, проведенным рядом с сыном.
    Большую часть времени она коротала в детской. Забот ей, как всякой молодой матери, хватало. Единственным развлечением были книги. Телевизор она не смотрела, потому что для этого надо было спуститься в гостиную. Но ее оккупировала Зинаида Тимофеевна, а Лиза предпочитала лишний раз с ней не встречаться. Она знала, что когда-нибудь ее нервы не выдержат, она даст достойный отпор старой мерзавке. Но только после этого ей придется навсегда распрощаться с домом, с Виталием и его семьей. Потому что в этой семье ей никогда не найдется места…
    Мысли ее ходили по кругу, начинались с одного человека и заканчивались им же. А после вечерней беседы с Зоей они завертелись с удвоенной силой. Дело в том, что Зоя очень быстро заметила ее беглые взгляды в окно. И подливая себе в очередной раз чаю, заметила:
    — Завтра авралить буду! В четверг хозяин прилетает из Москвы. Вячеслав говорит, прямо с заимки его забрал. Еле успели к самолету. В министерство вызвали. Дай бог, из нашей дыры в Москву переведут. Говорят, какой-то важный пост предлагают, а он уже два раза отказывался. Если в третий раз предложат, наверно, не выдержит…
    Лиза стиснула зубы, чтобы не выдать своего потрясения. А Зоя откусила пирожок и, безмятежно прихлебывая чай, продолжала:
    — На днях у нас с ним разговор был. В пятницу, кажись. Вот так, как с тобой. Даже винца выпили. И он мне сказал: «Зоя, дорогая! Ты единственный человек в доме, кому я доверяю!». Она мелко захихикала, и, подавившись чаем, принялась кашлять. Откашлявшись, вытерла слезы на глазах. — Без меня он никуда. В Москву предложат, с имя поеду. А вот Зинку вряд ли возьмет. Только она про то не знает, и Катерину подначивает, чтобы она на отца повлияла, бабушку, дескать, с собой забрать.
    — Он согласился?
    — Виталий, что ли? — переспросила Зоя. — Я ж сказала: на кой ляд она ему нужна? У нее в Саратове квартира, дача. Пускай к себе убирается… — Тут Зоя заметила, что Лиза едва притронулась к ее пирожкам, и расстроилась. — Почему не ешь? Тоже фигуру бережешь? Так тебе дите кормить надо! Ешь, давай!
    — Зинаида Тимофеевна заявила мне, что кормить Сашу грудью она позволит только до года. Я так понимаю, после этого мне покажут на дверь.
    — Дура ты, Лиза! — добродушно заметила Зоя. — Здесь не Зинка распоряжается, кого и сколько кормить. Нужно будет, до двух лет станешь кормить. Это уж как Виталий решит.
    — Он быстро решит, — вздохнула Лиза, — особенно, если в Москву получит назначение.
    — А ты чего боишься? — удивилась Лиза. — Тебя в первую очередь возьмут. Тут даже не беспокойся!
    — Я не беспокоюсь, — Лиза скривилась, как от зубной боли. — Я сама уйду, как только пойму, что не нужна здесь. Мне даже говорить не надо, я как собака понимаю…
    — Что ты понимаешь? — Зоя посмотрела на нее с сожалением. — Ты жизни настоящей не видела. А это суровая штука, и не каждый с ней умеет справиться. Без помощи людской ни за понюшку табака сгинешь!
    — Мне пообещали восстановить документы. Если пройду медкомиссию, вернусь в армию. Работа найдется, а служить я умею.
    — Какая служба? — Всплеснула руками Зоя. — Тебе замуж надо выходить, детей рожать… — Она перегнулась через стол, заглянула в глаза Лизе и зашептала: — Что ты сидишь, как тетерка на гнезде? Такой мужик рядом пропадает! Бабы табунами подле него вьются, а ему никого не надо. Так и говорит, не хочу своим детям мачехи.
    — Причем тут я? — Лиза резко поднялась из-за стола, но Зоя вскочила следом и надавила ей на плечо. — Садись, садись! Ишь, прыткая какая! Причем она? Да притом, что я вижу, как он на тебя косится. Шестой десяток на свете живу, кое-что понимаю! Я его тут слегка подзадорила, так покраснел, как пацан, глаза прячет.
    — Что значит «подзадорила»? — Лиза подобралась. Глаза ее настороженно блеснули.
    — Да ничего особенного! — махнула рукой домработница. — Сказала, правда: «Мачехи те, что на стороне, а в доме — мать! И чем Лизка не мать вашим детям?».
    — З-Зоя! — Ахнула Лиза. — Зачем ты? Подумает еще, что я тебя подговорила!
    — Больно надо — подумает! У него для того голова и приставлена! Только что закраснела? — Зоя лихо подмигнула ей и с заговорщицким видом прошептала: — Уж не сладилось ли у вас? В окно, смотрю, взгляды бросаешь, да и ночью той, показалось мне…
    — Что тебе показалось? — враждебно спросила Лиза. — Следила, что ли?
    — Да, Господь с тобой! — Перекрестилась Зоя. — Я разговор ваш услышала, вышла посмотреть, кто там полуночничает, и сразу назад. Ей-богу, сразу назад, и в постель! И ты не злись, я ведь за то, чтобы у вас сладилось. С тобой мы быстро к согласию придем, не то, что с этой змеюкой! — И она весьма красноречиво кивнула в сторону соседского особняка. Но тут новая мысль пришла ей в голову. Зоя поманила Лизу к себе пальцем. — Слушай сюда! Тут неподалеку баба одна проживает. Экстрасенс по-ихнему, а по-нашему, гадалка, ведунья… Словом, понятно, о чем я? Надо к ней съездить, пусть судьбу твою расскажет. Про хозяина и Сашеньку тоже спросишь…
    — Не буду я, — сказала Лиза глухо. — Ни к каким гадалкам я не поеду. Спрашивать никого не буду, привораживать не буду, и судьбу свою знать наперед не хочу. Что случится, то случится. Но это будет мое, без всяких чар и колдовства. Насильно мил не будешь! И грех на душу я не возьму! Прости, Зоя, но я пошла спать. — Она решительно отвела Зою рукой и направилась к выходу из столовой.
    — Не поедешь, так подари его Райке. Та все пороги у всяких магов оббила, кучу денег влупила…
    — И что? Помогло? — Лиза остановилась на пороге и, оглянувшись, усмехнулась. — Вот тебе пример халтурной работы твоих кудесников.
    — А этого никто не знает! — вздохнула Зоя. — Бегает наш Виталий Александрович от нее, пока бегает, а после как в мозгу заклинит! Мужики — они слабые! Потому и привораживают их негодные бабы! А те, что со своими принципами носятся, после локти кусают. Почему я такая умная, пригожая, ласковая, а какая-то сучка мужика у меня увела? А потому и увела, что принципов не имеет, и всеми способами мужика на себя тянет. Не знаю, если врут, то я тоже вру: на днях мне одна женщина рассказала, что Райка день за днем две недели к ее соседке бегала. Аглая ее зовут. Сколько помню, она именно такими делишками занимается. Райка по слухам ей тыщу долларов отвалила, чтобы хозяина нашего приворожить.
    — Вранье все это! — махнула рукой Лиза. — Откуда ты знаешь, что она на твоего хозяина колдовала?
    — Так про то же все в городе говорят! — Зоя покачала головой. — Вас, между прочим, тоже в одну постель уложили. На рынок нельзя выйти, так и лезут с расспросами.
    — И что ты отвечаешь?
    — Я? — расплылась в улыбке Зоя. — То и отвечаю, дескать, в ногах у них не стояла и свечку не держала. И действительно, откуда мне про вас знать, и, главное, зачем? — Она хитровато прищурилась. — А что слабо хозяина у Райки увести?
    — Я не собираюсь уводить его, — заметила сухо Лиза. — В отличие от Райки у меня другие заботы!
    — Да ты притворяйся, только не передо мной, — рассердилась Зоя. — Я что Виталия Александровича не знаю. Слова лишнего не сболтнет, бывало, а тут по утру спросил, в субботу, значит: «А что Лиза спит еще?». Заметь, не про сына решил узнать, а про тебя. С чего бы это?
    — Зоя, — Лиза недовольно посмотрела на нее, — надзиратель из тебя никудышный. Приглядывай лучше за Раисой, чтобы не заделалась твоей хозяйкой. Виталий Александрович уезжал из дома, и вполне объяснимо, что он хотел поговорить со мной о Саше.
    — И не пригласил тебя съездить на заимку?
    — Приглашал, но я отказалась. Ему следует прежде наладить отношения с дочерью.
    — Ты права, — Зоя подперла щеку ладонью и пригорюнилась. — Совсем Катерина сдурела. Бабка без конца ее подзуживает, настраивает против тебя. А так она девочка славная. Сильно переживала, когда мать их с отцом бросила. Придет ко мне, прижмется, и молчит, молчит… Я и так, и этак. Настряпаю, наготовлю, а она как птичка, клюнет пару раз, и все! Исхудала вся, вытянулась, как тростинка! Одни глаза остались…
    — Ты знаешь, я очень люблю Сашу, — тихо сказала Лиза, — но я не стану привораживать его отца, не стану заигрывать с его дочерью. Да, она — славная девочка, и где-то я ее понимаю. Ее мать была абсолютно другой женщиной. Мне такой никогда не стать. Поэтому я ни на что не надеюсь, ничего другого не хочу, только бы мне позволили подольше побыть с Сашей. Я знаю, это не навсегда. Мне нужно будет уехать, устраиваться в жизни, искать работу… Как долго это продлиться, когда кончится терпение у твоего хозяина, это известно ему одному. Я не знаю, отчего оно кончится: заведет ли он себе женщину, надоест ли ему ссориться с тещей, или победят капризы его дочери, но когда-нибудь, он скажет мне: «Все, Лиза! Пора тебе уезжать!». И я уеду! Саше найдут хорошую няньку, отдадут в садик… — Она судорожно перевела дыхание. — Все хорошее очень быстро заканчивается. Несмотря ни на что, я была здесь счастлива…
    — Лиза, — Зоя смотрела на нее, округлив глаза, — кого ты обманываешь? Ты в него по уши влюбилась! Меня на мякине не проведешь! Так это ж здорово как! Я нутром всем чувствую, сладится у вас! Непременно сладится! Только чуть-чуть постарайся! Не гляди букой, чаще улыбайся! И джинсы не надевай больше, в платье тебе лучше… По-домашнему это, и ноги у тебя кра…
    — Не выдумывай! — оборвала ее Лиза. — Ни в кого я не влюбилась! И больше таких разговоров не затевай! Я не собираюсь лезть в семью, где меня ненавидят.
    Она быстро вышла из комнаты, и не слышала, как Зоя с досадой проворчала ей вслед:
    — И впрямь дикая! В жизни ни бельмеса не смыслит, а туда же…

Глава 14

    Зима, наконец, вступила в свои права. Глубокие снега накрыли землю. Поселок из двух десятков коттеджей, принадлежавших руководителям разного ранга, в большинстве своем с военно-промышленного комплекса, находился в двух километрах от города. С одной стороны он примыкал к сосновому бору, с другой стороны его огибала река. Лиза не раз представляла, как чудесно здесь бывает летом. Огромные стройные сосны, которые уберегли при строительстве, разбежались по улицам поселка. Между домами остались нетронутыми лесные поляны с брусничником и костяникой, затянутые мхом и лишайниками валуны, заросли шиповника и дикой малины. К тому же, соток тридцать почти дикого леса занимали добрую часть усадьбы. Деревья окружали дом с трех сторон. Конечно, впечатление портили аккуратно расчищенные дорожки, но Лиза с удовольствием по ним гуляла, вдыхая на пару с сыном свежий, настоянный на запахах хвои и свежего снега воздух.
    Утром она частенько просыпалась от резких криков бранившихся между собой сорок или дробного стукотка. Казалось, кто-то очень быстро стучит костяшками пальцев в тугой барабан. Это трудились дятлы. Несмотря на близость жилья, шустрые белки гонялись друг за другом по веткам, безбоязненно подбегали к ее ногам и брали с руки орешки и семечки. Нахальные синички вились над головой, требуя корма, но бойкие воробьи как всегда успевали первыми: и подраться, и украсть лучший кусочек.
    Все свободное время Лиза старалась проводить на улице вместе с Сашей. Морозы стояли небольшие, за десять градусов. В пуховом комбинезоне малышу было тепло и удобно. На территории усадьбы они были предоставлены самим себе. Никто не лез к ней с поучениями и советами, беспричинно не охал, и не ворчал.
    Иногда Лиза катала Сашу на санках с горки, которую соорудил дворник для местной детворы. Она находилась за пределами усадьбы, но была хорошо видна из домика охраны. Лиза постоянно пребывала в поле зрения охранников, поэтому Зинаида Тимофеевна пошла на уступки, позволив ей гулять вблизи дома без сопровождения. Скорее всего, ей надоело таскаться по сугробам. Дома было тепло и уютно, а обилие телевизионных каналов позволяло смотреть мексиканские и бразильские сериалы почти без перерыва…
    До обеда горка оставалась свободной. Дети появлялись после двух, когда заканчивались занятия в школе, и тогда Лиза предпочитала держаться от нее подальше, из-за кутерьмы, творившейся на ее склонах. После обеда Саша спал, но Лиза старалась, чтобы в это время он тоже находился на улице. Через две недели ему исполнялся год. Участковый педиатр посетил их на дому, и остался доволен. Малыш рос здоровым, крепеньким мальчиком, уверенно ходил, выговаривал с десяток слов, хорошо кушал, и уже озорничал, доставляя Лизе немало хлопот. Она не покидала его ни на минуту, потому что Саша очень быстро научился добираться до самых труднодоступных мест и опасных предметов. Его интересовало, как включается и выключается телевизор, почему гудит фен и светится лампочка на утюге. Он гонялся за кошкой, и ленивая Ласка, вспомнив себя котенком, улепетывала от него со всех ног на кухню. Лиза всегда очень тщательно закрывала дверь детской, но Саша быстро освоил и эту премудрость. И однажды она поймала его на полпути к лестнице, ведущей на первый этаж.
    Катя как-то раз насмелилась забрать братишку к себе, на четверть часа, не больше. Но пока она взахлеб болтала с подружкой по телефону, Саша добрался до фломастеров, изрисовал ими две тетради, обои на стене и собственные руки, отчего надолго превратился для старшей сестры в персону нон грата.
    Зинаида Тимофеевна все его проказы относила на счет плохого воспитания, но сама не спешила исправлять огрехи, которые, по ее мнению, допускала Лиза. И если, редкий случай, соглашалась присмотреть за внуком час-полтора, когда Лиза должна была съездить в город показаться врачу или побывать в прокуратуре (следствие по делу о гибели самолета продолжалось), после долго жаловалась, что Саша ее абсолютно не слушает, и слишком уж подвижен и любознателен.
    Но Лиза обвинений в свой адрес не принимала и потому виноватой себя не чувствовала. И хотя Зинаида Тимофеевна постоянно зудела, что мальчика надо воспитывать более жестко, и чаще наказывать, не наказывала его вовсе, и лишь иногда журила, если малыш упрямился или капризничал. Внутренним чутьем она понимала: воспитать настоящего мужчину, постоянно его одергивая и запрещая познавать новый для него мир из-за боязни, что он сделает себе больно, невозможно. Да, бывало, что Саша ревел. Пару раз Ласка оцарапала ему руки, но зато он перестал неосмотрительно хватать ее за хвост и лапы. Несколько раз он ушибался, падал с детского стульчика, разбил пару чашек, столкнул со стола вазу… Но вместе с тем он быстро понял, что к утюгу, даже выключенному, равно, как и к фену, подходить нельзя, рисовать на обоях — нехорошо, а лестницу лучше преодолевать на руках у мамы.
    Она никогда не сюсюкала с ним, как с младенцем, а очень серьезно объясняла, чем опасна та или иная вещь и, удивительное дело, Саша ее понимал. Иное дело, иногда забывал, но Лизе хватало терпения объяснять ему снова и снова.
    Дневные занятия с сыном отвлекали ее от собственных забот, но ночью она оставалась с ними один на один, и долго не могла уснуть, перебирая в памяти короткие мгновения счастья, которые ей довелось пережить с Виталием несколько дней назад. Они казались ей нереальными, сродни тем, которые переживаешь во сне. Тем более, что после приезда из Москвы, Морозов появлялся дома урывками. Переодевался, торопливо обедал и снова мчался на завод. По словам Зои, ему удалось заполучить крупный зарубежный заказ, который необходимо срочно выполнить до открытия международной ярмарки современного вооружения. На нее у Морозова были свои виды и планы…
    Конечно, Лиза все прекрасно понимала, и, тем не менее, чувствовала себя неважно. Получается, она просто подвернулась ему под руку. На ее месте могла оказаться любая женщина. Для Морозова не имело значения, с кем снять напряжение, поэтому он тотчас забыл о том, что случилось с ними в ночь накануне субботы.
    Она жалела, что столь легко поддалась соблазну, и не надеялась на продолжение отношений, но почему тогда с замиранием сердца прислушивалась, не подъедет ли к дому машина, и не могла заснуть, если он возвращался домой слишком поздно. В последнее время Виталий почти не ужинал с семьей, а во время нечастых совместных обедов, за столом мало с кем общался, даже Сашу целовал торопливо, на бегу, и опять исчезал на много часов, порой на сутки, а то и двое…
    И все же была одна зацепка, которая не позволяла Лизе окончательно отчаяться. Всего раз за это время она поймала его взгляд, мгновенный, в глаза, когда она забирала у него сына. И столько боли в нем было, столько тоски, что она едва сдержалась, чтобы не броситься к нему, не обнять на виду у всех. Все, что она могла сделать сейчас — это запретить себе вспыхнуть ясным пламенем. Она сумела очень быстро отвести свой взгляд… Но Виталий, кажется, не понял ее маневра, и теперь старательно не смотрел в ее сторону. Даже тогда, когда он задавал какие-то вопросы о сыне, его взгляд скользил поверх ее головы или уходил в сторону…


    Сегодня Лиза весь день гуляла с Сашей за домом, возвращаясь лишь для того, чтобы накормить малыша и посадить его на горшок. Теща весь день была в городе. Искала себе обновки к Новому году и запасалась подарками. Зоя попросила себе выходные. Она собиралась на три дня съездить к сыну в краевой центр, повидаться с внуками. Никому не было дела до Лизы и ее проблем, и она тихо тому радовалась. К тому же она обнаружила в чулане несколько пар лыж и лыжных ботинок. Ей ничего не стоило привести их в порядок. И она уже подумывала о том, как проложить лыжную трассу по периметру усадьбы и устраивать ежедневные пробежки. Ее тренированное гибкое тело привыкло к определенным нагрузкам, и она чувствовала, что несколько прибавила в весе за последнее время…
    Саша проснулся, сел в коляске и сразу потянулся к ней руками. Пришло время возвращаться домой. Лиза завернула за угол и тотчас увидела Катю. Она вышла из машины, на которой ее привозили из школы. Сегодня она припозднилась. Лиза знала, на занятиях в студии бального танца. Следом за ней показался подросток в ярком пуховике и черной спортивной шапочке. Лиза удивилась, узнав его, и одновременно насторожилась. Это был Ванечка Рыкунов, сын Раисы Павловны. Катя его не особо жаловала. И сейчас она шла впереди, Ванечка следовал за ней, И, похоже, чего-то выпрашивал. Катя сердито ему отвечала и, то и дело, выдергивала руку из его пальцев. Мальчишка все норовил схватить ее за рукав и удержать на месте.
    Лиза замедлила шаг. Она не слышала, о чем просил Ванечка, но на крыльце Катя остановилась и, сердито сверкнув глазами, произнесла гораздо громче, чем говорила до этого:
    — Отвали! Сказала, нет у меня! Ты и так должен всем кучу денег! Мне лично триста рублей! Отдашь, тогда поговорим!
    — Ну, Катька! — тоже громче заканючил Ванечка. — Понимаешь, позарез нужно! Займи у Зои тысячу. Я завтра отдам!
    — С какой стати? — взвилась Катя. — Так я тебе и поверила! Врешь ты все! Ты мои деньги три месяца отдаешь! Не буду я занимать! С чего ты отдашь? Мать обчистишь?
    Катя скрылась в доме, а мальчишка, продолжая клянчить, поплелся за ней следом.


    Ванечка Лизе не нравился. Хотя они не были знакомы, но несколько раз она встречала его в леске напротив усадьбы или возле горки. Ванечка демонстративно с ней не здоровался, но окидывал ее презрительным взглядом: явно знал, кто она такая. А один раз даже засвистел вслед. Лиза резко обернулась, и Ванечка сделал вид, что подзывает собаку, внешне столь же мерзкую, как и он сам. Он очень походил на свою мать, и Лиза поначалу думала, что машинально перенесла свою неприязнь с Раисы Павловны на ее сына. Но потом, присмотревшись, поняла, что первое впечатление ее не обмануло. Мальчишка был отвратительно воспитан, в разговорах со сверстниками щедро пересыпал речь матами, и не раз, не два Лиза видела его курящим и распивающим пиво, хотя на вид ему было не больше тринадцати лет.
    К счастью Катя не слишком его привечала, и в доме он появлялся нечасто. Зоя рассказала Лизе, что Ванечка состоит на учете в милиции, потому что курит коноплю. А вскоре и сама заметила стайку мальчишек, присевших на корточки под глухим забором перед наполовину обрезанной пластиковой бутылкой, заполненной бурой смесью. Мальчишки наполняли ею свернутые из тетрадных листов трубочки. И запах, который витал над ними, ни с чем нельзя было спутать. Юное поколение забавлялось анашой, причем, чуть ли ни в открытую. В тот раз их разогнал охранник. Разметав «травку» по ветру, он пообещал Ванечке и его приятелям надрать уши. Но они, отбежав на безопасное расстояние, принялись громко орать, кривляться и обзывать охранника непристойными словами.
    Тогда Лиза окончательно поняла, что не ошиблась. Раиса Павловна еще не знала, какой геморрой вырастила…
    Лиза подошла к крыльцу и взяла Сашу на руки. Тотчас один из охранников, Костя, которого когда-то так старательно пытался вывести из себя Ванечка, прокричал от ворот:
    — Вам помочь?
    — Помоги, — отозвалась Лиза. — Занеси коляску в дом.
    С охраной у нее сложились дружеские отношения. Ребята сами когда-то служили, кто в ВДВ, кто в погранвойсках. Практически все прошли Чечню или другие «горячие точки». И поэтому относились к Лизе не просто с уважением, а с изрядной долей почтения. Им-то как раз не понаслышке было известно, каково воевать в горах Кавказа, где не всякий мужчина найдет в себе силы выдержать эту чертову мясорубку до конца. А она была женщиной, и воевала достойно, нисколько не хуже их самих. И среди них не было ни одного, который посмел бы назвать ее Дикой Лизой. Волчицей, чего тут скрывать, называли, но это, скорее, было данью уважения, а не оскорблением. И Лиза чувствовала их расположение, и всегда отвечала им тем же: уважением и благодарностью за любую помощь.
    Правда, она никогда не вступала с ними в долгие разговоры, ограничивалась парой-тройкой фраз, не больше. Но это тоже поднимало ее авторитет. И Лиза знала, доведись им встать на ее защиту, парни проделали бы это, не задумываясь. Фронтовое братство сильнее условностей и предрассудков.
    Костя подхватил коляску и первым поднялся на крыльцо. Занес коляску на теплую веранду и, улыбаясь, спросил:
    — Как дела? Смотрю, с улицы не вылезаете! Будущего десантника готовите? — Он взял Сашу за ладошку и потряс ее. — Здорово, солдат! Проголодался, небось?
    Саша рассмеялся, а Лиза следом за ним.
    — Растем помаленьку! Скоро на лыжи поставим, вместе бегать будем! Поможете мне лыжню за домом проложить?
    — Это вы хорошее дело задумали, — обрадовался Костя. — Ночью мы все равно не спим, территорию обходим, а так можно будет на лыжах обегать. И служба тебе, и тренировка. — И тут же деловито справился. — Когда начнем?
    — Да хоть завтра! — ответила Лиза и, поблагодарив Константина, направилась в дом.
    Почти на пороге ее встретила Зоя в песцовой шапке на голове. Она спешила и, натягивая на себя пальто, быстро говорила:
    — Поешьте с Сашенькой без меня. Я все приготовила, тебе только разложить по тарелкам. А я в магазин съезжу. Туда и обратно. Забыла кое-что купить в дорогу. — И, кивнув в сторону лестницы, торопливо прошептала: — Ванечка этот приперся. Ты уж посмотри, кабы чего… Зинка звонила, скоро приедет, но я постараюсь раньше успеть. — И потрепав ласково Сашу за щечку, Зоя выскочила за дверь.


    Лиза поднялась в детскую. Переодела Сашу в легкий костюмчик, сама сменила одежду, умылась… На все это ушло минут двадцать.
    Наконец, она спустилась на первый этаж. И тут же увидела Ванечку. Он выходил из столовой.
    — Что ты тут делаешь? — спросила Лиза строго. — Где Катя?
    — Почем я знаю? — огрызнулся Ванечка. — Сказала, жди в комнате, а сама смылась! Вот я и пошел ее искать.
    Он направился в прихожую, и Лиза проводила его взглядом. Глаза у мальчишки бегали, как у заправского жулика. И Лиза почему-то подумала, что Катя здесь не причем. Ванечка явно искал, чем поживиться. Оглянувшись, он презрительно усмехнулся и принялся обуваться. Лиза отметила, что Катя не предложила ему снять теплую куртку. Наверняка парню не отломилось с деньгами, и уходит он, несолоно хлебавши… Молодец, Катерина! Похвалила она про себя девочку. Стойкости ей не занимать! Если сказала: «Нет!», значит, будет держаться до конца.
    Не обращая внимания на косые взгляды Ванечки, Лиза дождалась, когда за ним захлопнется дверь, и только тогда вошла в столовую. На первый взгляд все оставалось на своих местах, да и не было здесь ничего такого, что можно было бы очень быстро сбыть с рук. Электрочайник, еще может быть, или микроволновая печь, но их под курткой не вынесешь, остальная зарубежная утварь уже ни для кого особого интереса не представляла. Ею успели обзавестись все, кому не лень, а кое-кто уже поменял на второй и даже третий заход.
    Лиза поила Сашу соком, когда в столовую заглянула Катя.
    — Где Зоя? — спросила она угрюмо.
    — Уехала в магазин, — ответила Лиза. — Обещала скоро вернуться. — И поинтересовалась. — Кушать хочешь? Я разогрею.
    — Я сама разогрею, — ответила, нахмурившись, Катя. — А то все испортите.
    — Как знаешь, — ответила Лиза, — но на Востоке есть хорошее правило: не плюй в руку, которую тебе протягивают в помощь.
    — Не надо мне вашей помощи, — сквозь зубы процедила Катя. — Вы подлизываетесь, я знаю. Все говорят, что вам некуда податься, так вы зубами хватаетесь за все, чтобы остаться в нашем доме.
    Лиза подхватила Сашу на руки, и поднялась со стула. Сверху вниз в упор посмотрела на девочку.
    — На Востоке есть еще одно правило. Не слушай тех, кто много говорит. Слушай тех, кто много знает. Скажи, те, кто пытается внушить тебе эти гадкие мысли, они действительно много знают обо мне? О том, чего я хочу, и чего не хочу? Почему их мысли ты принимаешь за мои? Ты уже взрослая девочка, почему ты не хочешь понять, что я здесь временно. Пока Саша нуждается во мне, я буду с ним, как только перестанет, я уйду… Мне не нужен твой дом, я не помышляю стать твоей мачехой. Но я благодарна твоему папе, что в самую трудную для меня минуту, меня не вышвырнули на улицу, а позволили находиться рядом с Сашей… Я очень благодарна Зое, она многому меня научила. К сожалению, в этом доме она — единственный человек, который не шарахается от меня. Скажи, меня ненавидят за то, что я не сгорела в том самолете, как твоя мама? За то, что не сдохла в тайге? За то, что не бросила твоего брата? А ведь одной легче выбираться! И гораздо быстрее! Прости, что я это говорю! Это слишком жестоко! Но видно так угодно было Богу, чтобы спаслась именно я. Насколько я знаю, твоя мама кормила его грудью до полугода. Поэтому с ней он просто бы погиб с голоду.
    — Я знаю, — Катя отвернулась и уставилась в окно. — Мама не сумела бы выбраться из тайги. Папа рассказывал, как ты расправилась с бандитами. А маму они бы сразу убили… — Девочка вновь посмотрела на Лизу. В глазах ее стояли слезы. — Мама была очень красивая. Красивее тебя и лучше. И папа ее очень любил. И меня любил. А теперь он почти не бывает дома. Мы с бабушкой сердимся на него, а это мешает ему работать. Если ты уедешь, мы перестанем на него сердиться, и ему не надо будет жить в заводской гостинице.
    Лиза посмотрела на нее, но ничего не сказала, и направилась к двери. На пороге оглянулась.
    — Тебя Иван искал по всему дому. Куда ты от него пряталась?
    — Никуда я не пряталась, — сердито ответила Катя. — Я велела ему проваливать! Достал уже своими деньгами! Раньше курил, теперь колется. А одна «ляпка» двести-триста рублей стоит. В долгах по уши, уже никто ему не занимает…
    — Так ты не дала ему денег?
    — Конечно, не дала! Я что миллионерша? — уставилась на нее Катя. — Я себе на лыжи коплю. Папа сказал, что добавит, но чтобы непременно выбирала хорошие.
    — Какие лыжи? Горные или беговые?
    — Беговые, — ответила Катя и неожиданно улыбнулась. — На горных у нас негде кататься. Горки есть, а трассы и подъемников нет. Папа обещал на следующий год что-нибудь придумать.
    — А мы завтра с ребятами из охраны сговорились лыжную трассу в лесу за домом проложить, — улыбнулась в ответ Лиза. — Поможешь?
    — Помочь? — опешила Катя. — Но как? Я не умею.
    — Ребята пройдут ее на снегоходе, а мы следом на лыжах. Я нашла в чулане несколько пар. Думаю, для тебя тоже подберем подходящие. Идет?
    — Идет! — Катя растерянно посмотрела на Лизу. — Но я плохо хожу на лыжах.
    — А я научу, — засмеялась Лиза. — В твоем возрасте я стоять на них не умела, не то, что ходить. А после призы брала…
    — Папа рассказывал, что вы были чемпионкой по биатлону. Это сложно по мишеням стрелять?
    — Все кажется сложным, Катюша, когда не умеешь. — Лиза вернулась к столу. — Знаешь, как я боялась, когда Зоя учила меня варить борщ и стряпать пирожки. Сколько раз я обжигала себе пальцы! У меня подгорала приправа и разваливались пельмени… Да, я умею хорошо стрелять и бегать на лыжах, но я не умею стряпать …
    — Я вас научу, — быстро сказала Катя. — Это плевое дело! И, если захотите, покажу, как вязать крючком. Можно будет связать себе шаль. Или я сама ее для вас свяжу, только научите меня кататься на лыжах и… — она потупилась, — стрелять.
    — Стрелять? — удивилась Лиза. Но опять вспомнила себя пятнадцатилетнюю. С каким восторгом взяла она первый раз в руки «мелкашку» и поразила первую свою мишень. И уже уверенно произнесла. — Научу, если твой папа позволит. Ты понимаешь, нужно у него в первую очередь попросить разрешения.
    — Я попрошу! — ответила Катя весело, и открыто посмотрела на Лизу. — Вы не бойтесь, он разрешит. Даже, если бабушка будет ругаться.

Глава 15

    Зинаида Тимофеевна приехала через два часа после отъезда Зои. И очень удивилась тишине в доме. Она заметила, что прогулочная коляска стоит на веранде. В прихожей валялся Катин рюкзак, из чего она сделала вывод, что внучка вернулась с танцев.
    Зинаида Тимофеевна разделась, занесла сумку с покупками в свою комнату, а затем направилась в столовую, проведать, что Зоя приготовила на ужин. Она исправно, вернее, почти исправно соблюдала диету. Но пообедать в городе не удалось, и Зинаида Тимофеевна решила выпить чашечку чая с Зоиной булкой. Домработница стряпала их на сметане, а Зинаида Тимофеевна обожала ее стряпню, естественно, в разумных пределах. Правда, никогда в этом не признавалась, чтобы Зоя не задирала больше, чем положено, нос.
    В столовой никого не было. Зинаида Тимофеевна сердито хмыкнула и отправилась искать домработницу. На подходе к гостиной она услышала Катин смех и очень тому удивилась. Но увиденное заставило ее и вовсе застыть на пороге. Саша сидел на ковре в окружении игрушек и сосредоточенно пытался открутить колесо у одной из машинок. Бабушку он не заметил, равно, как не заметила ее внучка. Она устроилась рядом с Лизой на диване и с увлечением объясняла ей, как пользоваться вязальным крючком. Видимо, они сидели так уже давно, в гостиной затопили камин, а с колен Лизы свешивалась длинная, связанная из цветных ниток полоска. И она довольно успешно осваивала столбик с двумя накидами, потому что Катя с одобрением комментировала:
    — Так… Так… Правильно! Подхвати крючком, вытягивай петлю, теперь…
    Зинаида Тимофеевна кашлянула. Катя подняла голову. В ее глазах не просматривалось ни капли смятения. Зинаиде Тимофеевне показалось даже, что они сверкнули вызовом. Тогда она сухо спросила:
    — Где Зоя?
    — Здравствуй, бабушка, — сказала Катя. — Зоя уехала в город.
    — Надолго?
    Катя повернулась к Лизе.
    — Зоя сказала, когда вернется?
    — Она обещала, что скоро.
    — Скоро, — Катя посмотрела на бабушку. — Она тебе нужна?
    — Нет! Но она обещала не уезжать без меня из дома. — Поджала губы Зинаида Тимофеевна. — Ты обедала?
    — Обедала, — ответила Катя, не скрывая нетерпения и, предваряя следующий вопрос, торопливо пояснила: — А уроки я сделаю вечером. Нам мало задали…
    — Ты была на танцах?
    — Была, — ответила Катя уже с негодованием и в свою очередь спросила: — Бабушка, что еще ты хочешь узнать? Спрашивай сразу, а то мы сейчас пойдем в чулан смотреть лыжи. Лиза обещала научить меня кататься…
    Лицо Зинаиды Тимофеевны, казалось невозмутимым, но она разговаривала с Катей, намеренно не замечая Лизу. Но та догадывалась, что старуху крайне задело, что внучка проводит время с ней и с братом, и не спешит покидать их. Но Лиза не могла знать, что на самом деле Зинаида Тимофеевна была потрясена до глубины души предательством собственной внучки. Она слишком уверилась в том, что Лизе не удастся найти общий язык с девочкой и изменить ее отношение к себе, поэтому ее последнее заявление прозвучало для Зинаиды Тимофеевны, как гром среди ясного неба.
    — Какие лыжи? — Лицо старухи побагровело. — Никаких лыж! У тебя слабые легкие!
    — У меня нормальные легкие, — процедила Катя и поднялась с дивана. Глаза ее сузились. — А также сердце, желудок и почки. Нас недавно проверяли в школе и сказали, что я абсолютно здорова. Настолько здорова, что оказалась единственной в классе, кто годен к службе в армии. Вот!
    — Что за ересь? — Зинаида Тимофеевна схватилась за косяк и обрушила свой гнев на Лизу. — Это ты внушила ей идиотские мысли об армии? — И следом Кате: — Какая армия? Что ты несешь?
    — Это ты, бабушка, выдумываешь, невесть что! — выкрикнула Катя. — И Лиза здесь не причем! Если я здорова, то это не значит, что я завтра собираюсь идти в армию! Лиза научит меня кататься на лыжах! Понимаешь, на лыжах ! Что здесь плохого?
    Напуганный шумом Саша отбросил игрушки, подбежал к Лизе, и она взяла его на руки. Он прижался к ней, испуганно наблюдая за двумя расходившимися родственницами.
    Лиза шепотом успокаивала его, но в спор бабушки и внучки не вмешивалась, не желая усугублять их ссору.
    — Что за шум, а драки нет? — весело осведомилась возникшая на пороге Зоя. С розовыми от мороза щеками, улыбающаяся, она все еще была в пальто, и в одной руке держала шапку, в другой пакет с покупками. — Окинув всех быстрым взглядом и тотчас уяснив обстановку, она не менее весело сообщила. — Вот, приехала! Только в прихожую захожу, слышу, крики! Думаю, что за дела? Гляжу, а у вас тут дым коромыслом. — Она вытянула руку с шапкой в сторону столовой. — Айдате чай пить! Сегодня булки пекла! Пальчики оближите!
    Зинаида Тимофеевна дернула плечом и сердито заметила:
    — Тут уже пообедали! А я без тебя в кастрюли не лезу!
    — Так пойдемте, напою вас чайком, — миролюбиво предложила Зоя и не удержалась, подмигнула из-за спины старухи молча взирающим на них Лизе и Кате. — А вы, девоньки, чего застыли? Пошли, попьем чайку!
    — Мы попозже придем, — сказала Катя и неожиданно улыбнулась Лизе. — Сейчас повторим, чему Лиза научилась, и придем.
    — Смотрите, два раза на стол накрывать не буду, — предупредила Зоя и удалилась вслед за Зинаидой Тимофеевной.
    Но через пять минут Лиза и Катя услышали отчаянные крики, и на пороге вновь возникла Зинаида Тимофеевна. Губы ее тряслись от бешенства.
    — Ах ты дрянь! — Она бросилась к Лизе и замахнулась на нее кулаком.
    Та отпрянула в сторону и, прижав к себе Сашу, гневно выкрикнула:
    — Вы с ума сошли! Ребенка напугали!
    — Не прикрывайся ребенком! — заорала в исступлении старуха. — Мерзавка! Негодяйка! Воровка! — и снова замахнулась на Лизу.
    Та ухватила ее правой рукой за запястье.
    — Уймитесь? Что с вами?
    Катя подскочила к бабушке с другой стороны.
    — Бабушка! Что случилось? Тебе нельзя кричать! Твое сердце…
    Зинаида Тимофеевна выдернула руку из пальцев Лизы и уже более спокойно приказала:
    — Екатерина! Останешься с Сашей! А ты, — она смерила Лизу презрительным взглядом, — марш в столовую! Будем вызывать милицию!
    — Милицию? — вскрикнула Катя. — Зачем милицию?
    — А затем, — с торжеством в голосе произнесла Зинаида Тимофеевна, — что твоя подружка , пока Зоя была в городе, украла из ее чемодана тысячу долларов.
    — Я не брала эти деньги! — Лиза растерянно посмотрела на Катю. — Я была в столовой, ты знаешь! Но я ничего не брала!
    — Кто тебе поверит? — вновь подступила к ней Зинаида Тимофеевна. Ноздри ее раздувались, губы тряслись. — Бежать задумала? Пригрели змею… — Она прижала руку к груди и, зарыдав, опустилась на диван. Катя бросилась к ней. Обняла и присела рядом.
    — Бабушка, бабушка, успокойся!
    На пороге появилась бледная Зоя.
    — Лиза, я тебя не виню, но ведь никого кроме тебя дома не было. Я перед тем, как уехать, еще раз деньги пересчитала, взяла двести баксов, чтобы обменять в дорогу… Прихожу, гляжу, чемодан сдвинут с места, замок открыт… Кинулась, они на самом дне лежали, смотрю, пусто… — Она заплакала. — Ума не приложу, кто мог на такое пойти. Я себе во всем отказывала, чтобы сыну помочь, и вот, на тебе!
    — Причем тут Лиза? — вскинулась Катя. — Я тоже была в столовой и с таким же успехом могла взять твои баксы!
    — Катенька! — вскрикнула Зинаида Тимофеевна и протянула к ней руку. — Разве о тебе разговор?
    Внучка оттолкнула ее руку и требовательно посмотрела на Лизу.
    — Скажи, ты где Ваньку видела?
    — Он выходил из столовой, — ответила тихо Лиза.
    — Ага! Я так и знала! — выкрикнула Катя и опрометью вылетела из комнаты.
    Зинаида Тимофеевна чуть ли не бегом выскочила следом.
    — Зоя! Подержи! — Лиза сунула ей в руки Сашу и бросилась за ними.
    — Ванечка? — Зоя прижала к себе малыша и поцеловала его. — Ванька взял! Я так и знала. Не виновата твоя мамка…
    В прихожей Зинаида Тимофеевна пыталась вырвать из рук Кати куртку. Обе что-то кричали, ругались. Лиза буквально съехала по ступенькам, подбежала к Зинаиде Тимофеевне, но Катя в этот момент бросила куртку и в чем была, в тонкой футболке и спортивных брюках, выскочила на улицу.
    Зинаида Тимофеевна чуть не упала, но, заметив Лизу, требовательно выкрикнула?
    — Что стоишь? Беги за ней! Там Ванечка с собакой гуляет! Порвет…
    Но Лиза не слышала конца фразы.
    Через мгновение она мчалась по двору вслед за Катей. Девочка уже миновала калитку. Охранник выбежал из своей сторожки и застыл, ошеломленный, завидев Лизу. Она бежала по снегу, сверкая голыми коленками, шлепанцы она потеряла еще на крыльце и преодолевала сугробы в одних носках, не замечая этого. Охранник ринулся следом…
    Ванечка гулял с Тайсоном на горке. Но, завидев Катю, бросил бультерьера и, скатившись по склону на пятой точке, кинулся бежать в сторону леса.
    — Ванька! Скотина! — выкрикнула Катя и метнулась за ним сквозь сугробы. — Верни Зоины деньги, сволочь!
    Ванечка бежал, постоянно оглядываясь, поэтому то и дело спотыкался, падал в снег, снова поднимался, к тому же он был толстым и неуклюжим мальчишкой, а худенькая быстроногая Катя неслась, как вихрь, и быстро настигла его.
    Она повисла на Ванечке и принялась колотить его кулаком.
    — Вор! Негодяй! — кричала она. — Отдавай деньги!
    — Какие деньги? — орал в ответ Ванечка и пытался оттолкнуть девочку от себя. В какой-то момент он изловчился и ткнул ее кулаком в лицо.
    Катя упала в снег. Но тут же поднялась и снова бросилась на Ванечку. Но тот поднял голову и, увидев подбегающую к ним Лизу, а следом охранника, заорал не своим голосом:
    — Тайсон! Ко мне!
    Бультерьер, который шмыгал в ближайших кустах, и не обращал внимания на свару, потому что привык к шутливым потасовкам Ванечкиных приятелей, прекратил свое занятие и насторожился.
    Ванечка еще более отчаянно повторил свой призыв. И Тайсон, проваливаясь короткими лапами в снегу, что было сил, рванулся к нему на помощь.
    Лиза не успела на какое-то мгновение. Она запнулась за незаметную в снегу корягу и чуть не потеряла равновесие. Костя схватил ее за руку и не позволил растянуться во весь рост. Но в эту секунду бультерьер бросился на Катю и схватил ее за ногу. Ванечка вырвался из ее рук и, завывая от страха, бросился в лес.
    Катя закричала не своим голосом. Бультерьер вцепился в нее мертвой хваткой. Лиза с ужасом увидела, как вокруг девочки расплывается кровавое пятно. Она схватила первый подвернувшийся под руки сук и огрела пса по спине. Тайсон завизжал, но Катю не отпустил, лишь перехватил за ногу в другом месте. Катя зашлась в крике. Она пыталась оттолкнуть собаку. Но Тайсон окончательно озверел. Его красные глазки полыхали яростью. И когда Лиза, схватив его за уши, попыталась разжать сведенные челюсти, он извернулся и цапнул ее за руку. Лиза выругалась.
    — Отойди! Отойди! Я буду стрелять! — Костя, выхватив пистолет, суетливо бегал вокруг, норовя пнуть собаку, но попал Лизе по бедру.
    — Идиот! Дай сюда пистолет! — выкрикнула Лиза.
    Костя быстро протянул ей оружие.
    — Стреляй! Стреляй в голову!
    Но Лиза не стала стрелять, побоялась попасть в девочку, и с размаху ударила пса рукояткой по голове. Он взвизгнул и обмяк. Лиза с трудом раздвинула стиснутые челюсти собаки ножом, который подал ей Костя, освободила ногу Кати. Девочка была без сознания. Снег вокруг потемнел от крови, штанина промокла насквозь. Лиза быстро закатала ее, не замечая, что кровь от собственной раны залила полы ее халата и снег под коленями. К счастью, рана оказалась не рваной, как это бывает при укусе овчарки, но сильно кровоточила.
    — Костя, ремень! — приказала Лиза.
    Охранник быстро снял с себя ремень и подал его Лизе. Она перетянула Катину ногу немного выше раны, чтобы унять кровотечение. Затем подхватила девочку на руки и только тут почувствовала боль в руке и заметила, что она вся в крови.
    — О, черт! — выругалась она. — Меня тоже хватанул!
    — Давай сюда! — Костя принял от нее Катю и скомандовал. — Быстро домой! Бегом! А то посинела вся!
    Он скорым шагом направился к дому, Лиза, зажимая здоровой рукой рану, едва поспевала за ним.
    Зоя Тимофеевна с ужасом наблюдала за ними от ворот и с дикими воплями устремилась навстречу.
    — Катя! Девочка моя! — И увидев, что внучка без сознания и вся в крови, зашлась в рыданиях: — Что они с тобой сделали? Деточка моя!
    — Зинаида Тимофеевна! Скорую вызывайте! Срочно! Скажите, собака покусала! — крикнула Лиза.
    А Костя добавил:
    — В сторожку! В сторожку бегите! Там телефон!
    Костя занес Катю в столовую. Девочку положили на диван.
    — Живо кипяченой воды, марганцовки, вату, бинты! — выкрикнула Лиза и встала на колени перед Катей. Тщательно проверив кости на раненной ноге, Лиза облегченно вздохнула. К счастью, они были не повреждены.
    Костя вернулся с аптечкой. Следом за ним спешила Зоя с тазиком теплой воды.
    — Зинаида вызвала «Скорую». — Сообщила она с порога. — Обещали приехать через десять минут. На дорогах заносы… — Она судорожно перевела дыхание. Я Сашеньку с бабкой оставила, а то она дурниной ревет, только мешать будет.
    Но, приблизившись к дивану и разглядев, что случилось с Катей, домработница тоже не выдержала и всхлипнула.
    — Горе-то какое! Провались пропадом эти деньги! Знала бы, что так получится…
    — Какие деньги? — посмотрел на нее Костя.
    Зоя что-то шепотом объясняла ему, охранник переспрашивал, но Лиза не обращала на них внимания. Она занималась раной. Это ей не составило труда, ведь в госпитале, да и после, ей приходилось не раз и не два обрабатывать и перевязывать более сложные и опасные раны.
    Она не заметила даже, что Костя вышел из столовой. В это время она смочила ватку нашатырным спиртом и поднесла его к Катиному носу. Девочка чихнула, недовольно сморщилась и открыла глаза…
    С недоумением оглядела склоненные над ней лица: заплаканное — Зоино, и чумазое, с растрепанными волосами — Лизино.
    — Что случилось? — спросила Катя требовательно и попыталась сесть. — Ванька вернул твои деньги, Зоя?
    — Да ну их к черту эти деньги! — махнула рукой Зоя и окончательно расплакалась. — Пропади они пропадом, чтобы из-за них калекой становиться!
    — Надо срочно их забрать, а то он их растратит на наркотики! — произнесла Катя решительно, и тут заметила, что одна нога у нее забинтована от щиколотки до колена, а рванные окровавленные брюки валяются на полу.
    — Тайсон! — произнесла она потрясенно: — Это Тайсон покусал меня?
    — Подлючья собака, и вся семейка их подлючья! — Зоя погрозила кулаком в сторону темного окна, за которым находилась соседская усадьба. — Надо милицию вызвать, чтобы пристрелили эту тварь!
    — Тайсону и так прилично досталось! Долго теперь кусаться не будет! — ответила Лиза и принялась обмывать свою руку в тазике.
    Катя потрясенно наблюдала за ней.
    — Это ты? Тебя он тоже покусал?
    Лиза не ответила. Она сосредоточенно обрабатывала оставшиеся от собачьих зубов ранки раствором марганцовки. Затем подняла глаза на Катю.
    — Придется поехать в больницу, сделать прививку от бешенства. Не слишком приятно, но необходимо.
    — Спасибо тебе! — сказала тихо Катя. — Честное слово, но я не помню, когда ты подбежала! Так больно было, когда он укусил меня! Меня ни разу собаки не кусали! — И совсем тихо спросила: — Ты убила Тайсона?
    — Вряд ли? — усмехнулась Лиза. — Черепок у него крепкий! Разве оглоушила немного, да Костя пару раз крепко пнул…
    — Стрелять надо таких собак, — буркнула опять Зоя. — Развели собачню! Того гляди загрызут!
    — Не… — начало было Катя.
    Но в этот момент на пороге появился Костя. Он тащил за шиворот упиравшегося изо всех сил Ванечку. Под глазом у последнего отсвечивал внушительный фингал. И непонятно, то ли это постаралась Катя, то ли поработал Костя. Охранник прямо дымился от бешенства. И его можно было понять: редко в какое дежурство выпадает столько происшествий, и за любое из них его могли погнать со службы без выходного пособия и даже лишить лицензии.
    И в случае с Ванечкой Костя действовал по принципу: пан или пропал! Он втолкнул Ванечку на середину столовой и выкрикнул в ярости:
    — Смотри, мерзавец, что натворил! Говори, куда деньги подевал?
    — Я не брал! — заныл Ванечка. Он сидел, скорчившись на полу, и тер глаза грязными кулаками. — Какие деньги? Сами сперли, а на меня бочку катите!
    — Ладно! — Костя, кажется, справился с дыханием. — Сейчас вызову милицию. Они живо снимут с Зоиного чемодана отпечатки следов пальцев, собаку пришлют. И вот, смотри! Не из твоего ли кармана выпал? — он потряс перед Ванечкой скомканным носовым платком. — Или не узнаешь? А как собачка его узнает? Она так тебя за задницу ухватит, не чета твоей крысе!
    Ванечка посмотрел на него исподлобья и отвернулся.
    — Не хочешь говорить, не надо! — Костя вытащил из кармана мобильный телефон. — Мне ведь недолго нажать! Две цифры, и ты на нарах!
    — Они дома! Под крыльцом спрятал! В банке от кофе! — Запинаясь на каждом слове, сказал Ванечка. И опустив голову, зарыдал. — Мамке только не говорите! Она меня убьет!
    — Следовало бы! — ответил устало Костя и, схватив мальчишку за шиворот, поставил его на ноги. — Уж я бы отходил тебя ремнем, как следует!
    Громко хлопнула дверь, и в прихожей послышался какой-то шум и возбужденные голоса. На пороге показался человек в белом халате и с медицинским сундучком в руках. Но, оттолкнув его плечом, в столовую ворвалась Раиса Павловна в расстегнутой шубе и со съехавшей набок прической.
    — Ванечка! Ванечка! — кинулась она к сыну. — Что с тобой? Кто тебя избил? — И тут же ее внимание переключилось на Лизу. Она почему-то никого и ничего не заметила, или сделала это намеренно. Оторвавшись от Ванечки, она подлетела к Лизе и бросилась на нее, норовя вцепиться ей в волосы. Лиза совсем не хотела драться, но все получилось самопроизвольно. Она мгновенно уклонилась в сторону и подставила Раисе Павловны ножку. Та со всего размаха грохнулась на колени, попала руками в таз с окровавленной водой, перевернула его, и с ужасом уставилась на кровавую лужу.
    — Что? Что здесь происходит?
    — Сейчас же уберите эту истеричку! — приказал сердито доктор, обходя растекшиеся по полу потоки воды. — Мне надо осмотреть раненых.
    — Пройдемте, мадам, пока милиция не примчалась, — почти галантно предложил Костя и подал Раисе Павловне руку. — Вставайте! Ваш сыночек обещал мне показать клад, который он откопал в Зоином чемодане.
    — Чего вы городите? — Раиса Павловна оттолкнула его руку, и сама поднялась на ноги. — Какой клад?
    — Ваш сын, Раиса Павловна, — тоже подчеркнуто любезно произнесла Зоя, — сегодня стибрил у меня кучу долларов. Скажите спасибо, что милицию не вызвали!
    — Что ты врешь, мерзавка! — взвизгнула Рыкунова. — Откуда у тебя столько денег? Небось, у хозяев потихоньку подворовывала?
    — Ах ты!.. — Зоя сжала кулаки и бросилась на соседку.
    Но Костя встал между ними.
    — Ладно, охолонись, Зоя! У тебя номера купюр записаны?
    — А как же! С готовностью ответила Зоя. — Я ж их в скупке покупала, не с рук. Все по закону!
    Костя подтолкнул Ванечку в спину, а Раисе Павловне коротко бросил:
    — Пошли!
    Соседка подхватила Ванечку под руку, и, едва переставляя ноги, семейство Рыкуновых прошествовало к выходу из дома. Костя и Зоя направились следом.
    Доктор, оторвавшись от осмотра Катиной раны, проводил их взглядом и покачал головой:
    — Что творится! — И опять перевел взгляд на рану. — Повезло тебе девочка, ведь бультерьер в ярости кость, как палку, может перекусить!
    — А его Лиза по голове пистолетом огрела, вот он и откинулся, — улыбнулась в ответ Катя и неожиданно попросила Лизу: — А драться ты меня научишь?
    — Что, значит, драться? — опешил доктор. — Подожди, пока рана затянется. — И покачал в изумлении головой. — Ишь, ты, Аника-воин! Что за жизнь такая пошла? Парни воруют, собаки кусаются, девчонки на кулачках дерутся…
    — Я тебя научу, только не драться, а обороняться, — сказала серьезно Лиза. — Но сначала съездим в больницу. От уколов нам все равно не отвер…
    — Что здесь происходит?
    Лиза вздрогнула на полуслове и оглянулась на хорошо знакомый ей голос. На пороге стоял Морозов.

Глава 16

    Прошла еще неделя. Бурная, насыщенная до предела. Лиза не заметила, как она пролетела. Но если б также незаметно ушли, растаяли, растворились ее тревоги. Их, отнюдь не уменьшилось, но одно было в радость. Происшествие с Зоиными деньгами изменило положение Лизы в лучшую сторону. Зоя души в ней не чаяла. Катю освободили от занятий в школе, и она теперь целыми днями пропадала в детской. Неожиданно у них нашлось много общих тем для разговоров.
    Девочка, казалось, с облегчением воспринимала то, что между ними исчезло напряжение, старалась всячески помочь Лизе, да и к брату стала относиться значительно теплее, много играла с ним, помогала его купать, и с нетерпением ждала того момента, когда врач позволит снять повязку. Лыжную трассу за домом проложили без их участия. Постарались охранники в благодарность за то, что Катя и Лиза заступились за Костю, не позволив Морозову уволить его.
    Правда, до лыж дело пока не дошло. Рука еще плохо слушалась Лизу, а Катя не могла наступить на поврежденную ногу. Но они мечтали, что когда-нибудь встанут на лыжи. До конца зимы было еще далеко, и снега в этом году тоже выпало больше, чем достаточно.
    Виталий теперь ночевал дома. И старался поспевать к ужину. Правда, вечером снова уезжал на завод, но поздно ночью возвращался. Теперь они встречались чаще. Морозов продолжал вести себя скованно, и разговаривал с ней почти официально и старательно не смотрел в глаза, даже когда благодарил ее за Катю. Конечно, он очень испугался за дочь, когда увидел рядом с ней врача, и кровь на полу. Потребовал объяснений, и пришел в ярость, узнав, что его дочь искусала собака соседей. Конечно, он переволновался, накричал на Костю, и весь вечер провел с Катей в ее комнате. Неизвестно, о чем он разговаривал с дочерью, но после этого постучался в детскую, очень быстро отбарабанил слова благодарности и вежливо справился, болит ли у Лизы рука.
    — Сейчас не болит, — в том же тоне ответила Лиза. — Кате досталось гораздо больше. Жаль, что я не успела!
    — Я пристрелю эту собаку! — процедил сквозь зубы Виталий. — Я это так не оставлю!
    — Собаке тоже досталось, — заметила Лиза. — Надо разобраться с мальчишкой! Тринадцать всего, а уже большой негодяй.
    — Это само собой! — согласился Виталий и бросил взгляд на часы. — Извините, мне надо позвонить. Встретимся за ужином.
    Но за ужином они перекинулись парой слов, не больше. Теща не сводила с них глаз, возможно, о чем-то догадывалась, но, скорее всего, боялась, что между ними теперь завяжутся более теплые отношения. Старуха не знала, что ее опасения напрасны. Виталий был в смятении, когда пришел в детскую, но это его не оправдывало. Впервые за долгое время они встретились с глазу на глаз, и он не счел нужным хотя бы намекнуть, что вспоминает о том, что случилось полмесяца назад. Он не нашел даже пары теплых слов, которые говорят в подобных случаях. Втайне, полагаясь на его порядочность, Лиза, ждала их, но не дождалась. Она сумела скрыть обиду и не подала виду, что это имеет для нее какое-то значение. Но после ухода Виталия некоторое время стояла, тупо уставившись в одну точку. Все может простить женщина: унижение, измену, дурной поступок, так уж она устроена, кроме одного, что ею пренебрегли в угоду общественному мнению.
    Зоя, которая умела добывать любую информацию, на следующий день рассказывала, что у хозяина состоялся крупный разговор с Раисой Павловной, после которого она тут же отправила Ванечку к бабушке, а вскоре сама убралась по путевке в Арабские Эмираты.
    Зоя по этому случаю злорадствовала, дескать, не помогли гадалки бедняге. Спустила деньги в трубу, осталось уповать, что на время отпуска польститься на нее какой-нибудь аравиец. И Раиса Павловна успокоит расшатанные нервы бурным романом в жарких объятиях местного плейбоя.
    Сегодня Катя первый день, как пошла в школу, но после обеда Лиза должна была проходить очередное обследование у психиатра. И они сговорились, что Лиза после приема у врача зайдет за девочкой в школу, чтобы пройтись по магазинам. Виталий выделил им свою машину. Вячеслав должен был забрать их в пять часов, поэтому у них оставалось добрых два часа, чтобы провести их в собственное удовольствие. Зинаида Тимофеевна долго ворчала и с большой неохотой осталась с Сашей. Нельзя сказать, что она не любила внука. Но косвенно он являлся виновником гибели ее дочери, и появления в доме ненавистной ей женщины. И часть своей неприязни к Лизе она невольно переносила на Сашу.


    Но даже вездесущая Зоя не ведала о том разговоре, который состоялся между Зинаидой Тимофеевной и зятем на следующее утро после инцидента. Зинаида Тимофеевна пошла ва-банк и заявила Виталию, что ни дня не останется в его доме, если он не укажет Лизе на дверь. Она привела, на ее взгляд, очень веские доводы, почему Лиза должна немедленно покинуть их семью: приручение Кати, дружба с Зоей и охранниками — все это казалось ей очень подозрительным. И если учесть Лизино прошлое, то от нее можно ожидать в будущем только гадости и еще большие неприятности. И где гарантия, что история с Зоиными деньгами не повторится?
    — Причем тут Зоины деньги? — до сих пор зять слушал ее молча. Пока Зинаида Тимофеевна не упомянула про деньги. В этот момент лицо его вспыхнуло, а глаза стали злыми. — Лиза не имеет к ним никакого отношения. Их украл мальчишка. Мерзавец, который натравил на Катю собаку. По его милости она чуть не стала инвалидом. Лиза не только спасла вашу внучку, но и сама пострадала. Вы очень быстро забыли об этом. И все еще пытаетесь внушить мне, что эта женщина — исчадие ада! Но, как мне кажется, корень зла не в ней, он в вас, Зинаида Тимофеевна! Именно вы вносите разлад в нашу семью. Да-да, я не оговорился! Я считаю, что Лиза очень много сделала для моих детей, и я не вправе выгонять ее из дома. Катя оказалась умнее, и первой, в отличие от вас, поняла, что Лиза — совсем не чудовище.
    — Ну, так целуйся с ней, со своей Лизой! — выкрикнула Зоя Тимофеевна. — Я знала, что этим дело закончится! Но я не позволю, чтобы ты на глазах детей заводил шашни с этой развратной девкой. Она спит и видит, как бы поскорее захомутать тебя. Я что слепая? Не понимаю, что она специально носит эти джинсы в обтяжку, футболки в облипку? Слава Богу, я многое повидала в своей жизни. И такие фокусы со мной не пройдут! Я добьюсь, чтобы она уехала отсюда, пока ты окончательно не свихнулся!
    — Вы забываете, что здесь я — хозяин! — перебил ее Виталий. Глаза его сузились. Едва сдерживаясь, чтобы не взорваться, он произнес медленно, чеканя каждое слово: — Скорее вы уберетесь отсюда! Если вы не прекратите плести интриги, то самым ближайшим рейсом я отправлю вас в Москву. Там не слишком далеко от Саратова. Надеюсь, вы поняли, что тогда вы здесь никогда не появитесь. Хватит с меня душераздирающих сцен и скандалов! Ваши истерики у меня вот уже где! — Он похлопал себя по затылку. — Выбирайте, или я завтра выдворю вас к чертовой матери, или вы перестанете раз и навсегда допекать меня своими прогнозами и сплетнями насчет Лизы. Я не хуже вас разбираюсь в людях и беспокоюсь о своих детях ничуть не меньше!
    На этой фразе Зинаида Тимофеевна пулей выскочила из его кабинета, прочно забыв о своих хворях. Странное дело, но она впервые испугалась по-настоящему. Чего скрывать, перспектива отъезда в Саратов была гораздо страшнее, чем мысль о том, что с Лизой придется как-то уживаться и не слишком демонстрировать свою антипатию. У нее совсем не осталось союзников, даже родная внучка променяла ее на эту грязную девку, и проводит с ней большую часть времени.
    Правда, с тех пор она не спускала бдительного взгляда с зятя и Лизы, не слишком представляя, как сможет противостоять тому, чего она даже в мыслях не допускала — их сближению. Но чутьем опытной интриганки она понимала, что это непременно случится. И хотя Виталий всячески демонстрировал свое безразличие, но Зинаида Тимофеевна не раз замечала его быстрые взгляды в сторону Лизы, и они сказали ей гораздо больше, чем его уверения, что он просто благодарен Лизе за спасение малыша. Неминуемое должно было случиться. Все ее доводы и аргументы оказались для зятя пустым звуком. А она слишком поздно поняла, что не до конца осознала, какую опасность несет в себе появление молодой красивой женщины в доме одинокого мужчины.
    Конечно, у нее оставалась еще надежда, что до Виталия дойдет, наконец, самое важное: Лиза — женщина не его круга. Помимо постели существуют определенные интересы, отношения с другими людьми, его положение в обществе. Он не может просто так взять и жениться на женщине с сомнительным прошлым и неясным будущим. Где гарантии, что ее контузии не скажутся на здоровье, в первую очередь на психике. Иметь рядом с собой неуравновешенное создание, которому ничего не стоит убить человека? Это уже слишком! Кто знает, как сложатся обстоятельства? В доме хранится оружие, и не захочет ли Лиза применить его в гневе, если кто-то посмеет обидеть или оскорбить ее? В семейной жизни чего только не случается?
    Зинаида Тимофеевна больше ни о чем не могла думать. Единственное, в чем она не хотела признаться даже самой себе, в основе всех ее домыслов лежал страх за собственную судьбу. В доме зятя ей не надо было думать, как дотянуть до пенсии, не нужно было заботиться о куске хлеба и искать хотя бы ничтожный заработок, потому что пенсия у нее была крохотной, а она уже привыкла ни в чем себе не отказывать. Чего скрывать, Альвина изрядно баловала ее. Мать донашивала ее одежду, шубу, пользовалась ее украшениями и косметикой. Она привыкла считать себя светской дамой, забыв о том, кем была на самом деле. И возвращаться в Саратов для нее было все равно, что оказаться под поездом. Медленно дряхлеть в одиночестве, дожидаясь смерти, как избавления от постоянных забот и страха перед завтрашним днем? Зинаида Тимофеевна стала просыпаться ночью от жутких кошмаров и долго не могла заснуть от предчувствия новых потрясений в своей, казалось, навсегда устоявшейся жизни.
    Самое ужасное, что она выпустила из своих рук рычаг давления на Виталия, которым всегда являлась внучка. Она считала его безотказным. Катя всегда была главной ее защитницей и не позволяла отцу дерзить бабушке даже тогда, когда Альвина сбежала с этим проклятым Тальниковым. Именно тогда благополучная жизнь Зинаиды Тимофеевны дала первую трещину. Каким-то чудом ей удалось остаться в доме. Зять вознамерился выдворить ее из дома, как только узнал, что ее дражайшая дочь рванула в Москву с любовником. Это Виталий, конечно, с трудом, но смог пережить. Но то, что бывшая жена отняла у него сына, которого он так ждал и любил, озлобило зятя настолько, что даже в случае возвращения блудной раскаявшейся овцы в дом, он вряд ли простил бы ее. И согласился на встречу только потому, что Алевтина вознамерилась вернуть ему сына…


    К счастью, Лиза научилась не обращать внимания на косые взгляды и колкости Зинаиды Тимофеевны. Дружба с Катей неожиданным образом преобразила ее. Она стала раскованнее, веселее, исчез куда-то ее взгляд исподлобья. Она чаще улыбалась и стала более тщательно следить за собой. Катя научила ее пользоваться косметикой и как-то раз, украдкой, принесла в детскую вечерние наряды матери и туфли на высоких каблуках.
    — Здорово! — протянула она в восхищении, когда преображенная Лиза предстала перед ней в великолепном черном платье с обнаженными плечами и спиной. — Давай пройдись! Ты видела по телевизору, как ходят фотомодели? — И девочка прошлась взад-вперед по комнате, демонстрируя знаменитую походку «от бедра».
    — Я боюсь! — Лиза смущенно улыбнулась. — Я никогда не ходила на высоких каблуках. Если пойду, то упаду или переломаю их.
    — Ты даешь! — уставилась на нее Катя. — Что же ты носила?
    — В основном, кроссовки или солдатские ботинки, — улыбнулась Лиза. — Знаешь, они гораздо удобнее, ногу точно не подвернешь!
    — Жаль, что у тебя не осталось фотографий. Ты, наверно, классно выглядела в солдатской форме? Я видела в кино про спецназ! Ты тоже носила каску и перчатки такие, «велосипедки»? И бронежилет? Он очень тяжелый?
    — Тяжелый! — ответила Лиза и привлекла Катю к себе. — Но женщине больше идут красивые платья и туфли на каблуках, чем каска и бронежилет. Сейчас я сама в этом убедилась.
    — Но ты все равно научишь меня стрелять и бегать на лыжах, — Катя отстранилась от нее и требовательно посмотрела Лизе в глаза. — Я говорила с папой. Он очень обрадовался, что мы подружились. И обещал, как только освободится, свозить нас на заимку. Там очень хорошая лыжная трасса. И есть лошади, на которых можно покататься. Ты каталась когда-нибудь на лошади?
    — Каталась, — улыбнулась Лиза, — и не просто каталась, скакала взапуски.
    — Скажи, — Катя снова прижалась к ней, — ты, правда, ничего не помнишь, что случилось в самолете? Не помнишь мою маму? Ее нельзя было не заметить. Она такая красивая была? Почти, как ты… — Катя судорожно вздохнула. — И дочка! Неужели ты не помнишь свою дочку?
    — Не помню, — Лиза виновато посмотрела на девочку, — я бы очень хотела вспомнить, но никак не получается… Врачи говорят, что это, наверно, пройдет… Но, кажется, не слишком в этом уверены.
    — Постой, — новая мысль пришла в голову Кате, и глаза ее оживленно блеснули. — Сейчас я тебе что-то покажу. Может, это поможет тебе… — и она, прихрамывая, вышла из комнаты.
    Через пару минут она вернулась с большой цветной фотографией в рамке под стеклом. На Лизу смотрела красивая белокурая женщина. Виталий Морозов обнимал ее за плечи, а второй рукой привлек к себе Катю. На снимке девочке было лет десять, не больше. Все семейство выглядело до умопомрачения счастливым и беззаботным.
    — Когда мама уехала в Москву, папа страшно рассердился и велел все ее портреты убрать, а тот, который стоял на столе, порвал на клочки. Но я его не послушалась, и он мне до сих пор ничего не говорит. — Девочка провела бережно пальцем по стеклу. — Это мы отдыхали в Сочи, в заводском санатории. — Катя робко заглянула Лизе в глаза. — Ну, что? Узнала? Это моя мама! Правда, очень красивая?
    — Очень! Очень красивая! Я думала, ты похожа на папу, а, оказывается, больше на маму. — Ответила Лиза
    — Я просто черненькая, как папа, — вздохнула Катя и опять спросила: — Так ты
    помнишь ее! — И когда Лиза, виновато улыбнувшись, пожала в ответ плечами, попыталась спрятать от нее покрасневшие глаза. — Я не понимаю, как такое могло случиться?
    — Я сама не понимаю, врачи так мудрено это объясняют. — Лиза обняла, прижала ее к себе, и Катя не отстранилась. — Иной раз я думаю, — продолжала Лиза, — что лучше: не помнить те страшные события или все-таки вспомнить? И если вдруг вспомню, смогу ли я их пережить? Гибель мужа, затем дочери… Мне сказали, ее звали Юля. Ей было всего три месяца, а сейчас исполнилось бы пять… Знаешь, Катя, я даже во сне вижу только Сашу. Каким он был маленьким, крошечным совсем, как я кормила его грудью… А, может, я вижу свою дочь, только не узнаю?
    — Лиза! Все будет хорошо! Ты не переживай! Никто тебя не выгонит! — Катя шмыгнула носом и вытерла глаза тыльной стороной ладони. — Сколько захочешь, столько и будешь здесь жить! Прости, что я злилась на тебя! Я многое не понимала! Мне было обидно, что спаслась ты, а не мама! Но ты же не виновата, что так сложилось! Папа говорит, что это уникальный случай. Ты могла много раз погибнуть, но выжила. Наверно, потому, что в твоей жизни было много испытаний, и ты умеешь бороться за свою жизнь. Папа сказал, что ты — редкая женщина, и мне надо многому у тебя учиться.
    — Редкая? Твой папа сказал, что я редкая женщина? — поразилась Лиза. — С чего бы это? В последнее время он почти не разговаривает со мной. Я думала, он просто не знает, как от меня избавиться? Сколько проблем у него появилось из-за меня.
    — Ты совсем его не знаешь, Лиза, — Катя заглянула ей в глаза. — Все, кто его не знают, думают, что он очень строгий. Но он очень добрый и веселый. Когда мы ездили отдыхать, он играл со мной в прятки. Не мама, а он научил меня прыгать через скакалку и пускать блинчики по воде. А как он играет на гитаре и поет! Они вдвоем с мамой очень красиво пели романсы… «Белой акации гроздья душистые ночь напролет нас сводили с ума…», или «Слышишь, тревожные дуют ветра? Нам расставаться настала пора…». Не бойся его, он хороший!
    — Я не боюсь, — улыбнулась Лиза, — просто я не хочу быть обузой. И чувствую себя неловко, потому что понимаю, твой папа приютил меня из жалости.
    — Неправда! — насупилась Катя. — Ты спасла нашего Сашу, ты любишь его. Мы не должны тебя жалеть. Мы должны всю жизнь тебя благодарить. Это сказал мне папа. Мы долго с ним разговаривали… Но я была совсем глупая. Вбила себе в голову, что ты — плохая! Что ты — злая! Что тебе только и надо, чтобы остаться в нашем доме, потому что тебе некуда деваться. Но теперь я знаю, ты совсем не такая. Ты живешь у нас ради Саши! Ты его очень любишь! Прости, что ненавидела тебя! — Катя погладила Лизу по больной руке и умоляюще посмотрела на нее. — Давай не будем вспоминать, какой я была противной! Как расстраивала папу! Я уже попросила у него прощения, и он очень обрадовался, что я больше не сержусь на него и хочу, чтобы ты осталась в нашем доме. Летом мы обязательно поедем на море. Ты умеешь плавать?
    — Умею, — ответила Лиза, — правда, на море я была всего один раз. И не на Черном, а на Каспийском. Искупаться, правда, не удалось. Было холодно, и на море бушевал шторм.
    — Вот видишь, — обрадовалась Катя, — значит, тебе понравится на море. Летом оно голубое-голубое, и шторма не часто случаются. Знаешь, какой там пляж, через три дня в негритянку превратишься. Я попрошу папу, чтобы он научил тебя кататься на водных лыжах и летать на параплане. Он меня тоже обещает научить, но только, когда подрасту…


    — Лиза! Лиза! — услышала она за своей спиной и оглянулась. Вот уже полчаса она прогуливалась вдоль школьного забора, поджидая Катю, и все-таки проглядела, когда она вышла из школы.
    — Я тебя кричу, а ты не слышишь! — С укоризной произнесла Катя и передала ей свой ранец. — Подержи, я куртку застегну.
    Лиза молча наблюдала за тем, как Катя справляется с курткой, натягивает на голову шапочку, затем помогла ей надеть рюкзак.
    — Готово! — весело сообщила девочка. — Я тебя из окна увидела. Долго ждешь?
    — Совсем недолго, — ответила Лиза, — даже замерзнуть не успела.
    Катя взяла ее под руку, и они медленно пошли по тротуару к переходу на другую сторону улицу. Лиза намеренно не спешила, потому что Катя еще неуверенно наступала на больную ногу, а снег в городе почти не убирали, и он намерзал ледяной горбушкой на тротуарах и пешеходных дорожках.
    — Дикая Лиза! Дикая Лиза! — неожиданно из дыры в заборе навстречу им выскочили трое мальчишек. На вид им было лет одиннадцать-двенадцать, самый зловредный возраст. Они прыгали, кривлялись, высовывали языки. — Дикая Лиза! С ветки спрыгнула! Дикая Лиза!
    Увидев, что Лиза с Катей остановилась, мальчишки бросились со всех ног к автобусной остановке. Толпившиеся на ней люди дружно повернули головы в их сторону.
    — Сволочи! — Катя рванулась следом за мальчишками, но поскользнулась и чуть не упала. Лиза вовремя подхватила ее под руку.
    — Тихо! — сказала она. — Не обращай внимания. Я уже привыкла. Раньше было хуже. А это шпана, они только кулаки понимают.
    Мальчишки, отбежав на безопасное расстояние, остановились, и, приплясывая, опять принялись корчить рожи и выкрикивать:
    — Дикая горилла съела крокодила! Обезьяна! Обезьяна! Дикая обезьяна!
    На остановке с любопытством наблюдали за происходящим, с холодным, злорадным любопытством. Не нашлось ни одной сердобольной души, ни одной сочувствующей бабули, кто бы одернул малолетних негодяев, прикрикнул на них, пригрозил… Все просто стояли и смотрели, ждали, как поведет себя эта странная женщина, которая в открытую прогуливается по городу в компании дочери директора комплекса.
    — Я их убью! — процедила сквозь зубы Катя. — Смотри, пялятся! Цирк устроили!
    — Успокойся, — уже не попросила, а приказала Лиза. — Пацанам скоро надоест кривляться. Сделаем вид, что мы их не замечаем. Нельзя устраивать драку и собирать толпу, чтобы после на тебя пальцем показывали! Учти, через пятнадцать минут об этом сообщат твоему отцу. Ты хочешь, чтобы нам запретили гулять по улицам?
    — Не хочу, — буркнула Катя, — но пусть только нога заживет, я им покажу и Дикую Лизу, и гориллу, и крокодила! Они у меня сами обезьянами скакать будут!
    — Я тебе сказала: плюнь на них! Чем больше ты будешь злиться, тем больше они будут рады, что вывели тебя из себя. Не доставляй радость противнику, тогда быстрее его одолеешь.
    — Так говорят на Востоке? — Катя лукаво улыбнулась.
    — Нет, так говорил мой первый тренер Николай Егорович. И знаешь, он был прав. Я это испытала на себе, — улыбнулась в ответ Лиза и прошептала: — Видишь, пацаны поняли, что нам на них наплевать, и сразу приуныли. Представляешь, сколько счастья ты бы им доставила, если бы бросилась в драку. А тетки на остановке пропустили бы нужный автобус…
    Катя засмеялась и подхватила Лизу под руку.
    — Пошли быстрее, пока зеленый свет не погас.
    Они быстро миновали перекресток, не заметив, что кроме зевак на автобусной остановке, за ними наблюдают несколько мужчин. Четверо — в рыжем с шашечками микроавтобусе, двое в черных кожаных куртках — около газетного киоска. Катя и Лиза прошли рядом с ними. Проводив их взглядом, двое у киоска махнули рукой тем, что сидели в «Газели». Дверь приоткрылась, и автомобиль тихо поехал вдоль тротуара вслед за женщиной с девочкой. Лиза и Катя, оживленно болтая, шли по направлению к универмагу. Двое в куртках на ходу заскочили в «Газель». Тот, что сидел рядом с водителем, высокий, горбоносый, с явным кавказским акцентом человек, спросил:
    — Что? Она?
    — Она! Волчица! — ответил, слегка отдуваясь один из мужчин в куртке. — Я ее видел, как тебя! Сначала, и вправду, не узнал. Баба и баба! А потом пригляделся! Точно Волчица!
    — Что ж недолго ей осталось спокойно разгуливать! — усмехнулся тот, кто спрашивал, и уточнил: — Девчонка чья? Морозова?
    — Морозова, — ответил теперь один из тех, кто оставался в «Газели». — Я же говорил тебе, Зелимхан…
    — Ничего, надо будет, сто раз повторишь, — ответил Зелимхан Хабиев. — А за то, что Волчицу помогли найти, плачу тебе, Амир, пятьсот долларов. Найдете подходы к Морозову, получите еще пять тысяч на всех, остальное, знаете, стоит гораздо больших денег. Так что не будем терять времени. Аллах акбар!
    — Аллах акбар! — эхом отозвались его соплеменники.
    Лиза и Катя скрылись в дверях универмага. Чеченцы проводили их взглядом. Двое в куртках покинули «Газель» и пересели в белую «Тойоту», которую припарковали на стоянке вблизи универмага. А «Газель» с Зелимханом Хабиевым и тремя его приятелями поехала дальше. Бандиты, несомненно, торжествовали. Они никак не ожидали получить столь щедрый подарок, да еще в священный праздник всех мусульман Рамадан. Выйти, так быстро и внезапно на Волчицу! Разумеется, это воля Аллаха! Асланбек Хабиев, десятки погибших боевиков и полевых командиров будут, наконец, отомщены. И предстоящая расправа с Волчицей станет лишь первым звеном в цепочке, не самым важным, конечно, но вполне закономерным.

Глава 17

    Вечером Лиза и Катя купали Сашу. Как всегда было много визгу, красивых, радужных пузырей, лужи на полу ванной и вымокшая с ног до головы Катя. Малыш забавлялся во всю. Купание всегда было его любимым занятием. Наконец, с ревом, но они вытащили Сашу из ванной, закутали в большое теплое полотенце, с изображенными на нем зайцами и медвежатами, и отнесли в детскую. Лиза насухо обтерла Сашу другим полотенцем, а Катя переодела его. Он несколько угомонился. Осталось напоить его на ночь водичкой и уложить спать. Катя поцеловала брата, пожелала им доброй ночи, и ушла к себе.
    Лиза осталась одна. Она продолжала держать сына на руках. Глаза его закрывались, но Саша продолжал сонно таращить их и тянуть ее за ночную рубашку: просил грудь. Но она кормила его теперь один раз в день, утром, чтобы не капризничал, а через неделю должна была прекратить подкармливать грудью вовсе. Все это делалось по настоянию Зинаиды Тимофеевны, но Лизе было жаль малыша, и иногда ночью она все же давала ему грудь, чтобы он не разбудил криками весь дом.
    В комнате горел только ночник, а под ним на столе ее дожидалась новая книга. Она купила ее в универмаге в книжном отделе. Фамилия автора ей ничего не говорила: современных книг она не читала. Но Катя втайне от Зинаиды Тимофеевны зачитывалась подобной литературой и заставила Лизу купить именно эту книгу. Но читать ей не хотелось. Полная луна заглядывала в окно. И Лиза знала, что сегодня долго не заснет. Приближался Новый год, семейный праздник! Она ждала его со страхом, почему-то ей казалось, что тридцать первое декабря и есть тот рубеж, который она никогда не переступит.
    Именно в этот день накануне Нового года, только семь лет назад она познакомилась с Олегом. Его привезли в госпиталь с осколочным ранением плеча. Он громко ругался и требовал вернуть его в часть, иначе сорвется важная военная операция. Но врач приказал ему не драть глотку, заткнуться и дожидаться операции на плече, иначе он выкинет его к чертям собачьим из палатки на улицу. Госпиталь был полевым, и с ранеными, которые задерживались в нем не больше, чем на пару дней, здесь не слишком церемонилось. Их было слишком много таких же громкоголосых, самонадеянных офицеров, как Олег Варламов, а начальник госпиталя — один, и врачей раз-два и обчелся на всю эту ораву стонущих, матерящихся, только что прооперированных или ждущих своей очереди мужиков.
    Всех надо было кормить, переодевать, обмывать, помогать справлять нужду, и между делом ухитряться стирать халаты, простыни, полотенца, выбрасывать грязные бинты, вату, сжигать использованные шприцы и мыть баночки из-под майонеза. В них раненые сдавали мочу на анализ… Подремать Лизе удавалось часа четыре от силы пять за сутки, и то урывками, на тюках с грязным бельем или на жесткой кушетке в санпропускнике.
    Молчаливая, исполнительная, она, если и была в курсе местных, не слишком скрываемых секретов, в интриги никогда не встревала. Но всегда была готова по первому зову, врача или больного, броситься на помощь. Редко кто видел, как она ест, пьет или спит. Ни в одну из тесных компаний она не входила, на междусобойчики ее не приглашали, так как не были уверены, что Лиза сумеет поддержать компанию. С первых дней за ней прочно закрепилось прозвище Волчица, другое просто бы не приклеилось.
    Больные к ней не приставали, побаивались ее взгляда и тяжелой руки. Как-то два бравых контрактника попробовали подкараулить ее возле походной бани, где она стирала операционные костюмы хирургов. После этого оба надолго забыли об амурах, и с тех пор обходили Лизу стороной. Обязанности прачки она совмещала по просьбе начальника госпиталя, с той же целью: больше заработать и поехать в Нижний Тагил, чтобы отыскать могилу матери. Лиза знала, что ее года два как нет в живых, но отчего она умерла, где похоронена? Это было ей неизвестно, так как в Тагиле она не появлялась лет десять, с тех пор как уехала учиться на ткачиху в Иваново.
    С Олегом она вступила в контры, как только тот очнулся от наркоза. Что-то не так она подала или объяснила, а для Варламова не было на войне различий: женщина то или мужик. Надел военную форму, значит, выполняй приказы. Одного не учел Олег, вернее, не знал, что в то время Лиза не служила в армии, была вольнонаемной, и ее контракт заканчивался через два месяца…
    Нельзя сказать, что Лиза пользовалась всеобщим уважением в госпитале, таких, как она, скромных санитарок принято небрежно не замечать, или столь же небрежно заигрывать с ними. Лиза не позволяла ни того, ни другого. Без особого напряжения, она добилась единственного, что не должно было осложнять ее жизнь, и оказалось не слишком утомительным, но весьма полезным для закрепления собственного статуса: с ней считались. И врачи, и медсестры, и больные. Остальных санитаров набирали из солдат срочной службы, и в этой среде она пользовалась бесспорным авторитетом. Поэтому Лизу очень удивило отношение к ней раненого офицера. Первое его замечание она вынесла молча, второе едва стерпела, третье же смахивало на пустую, должную вывести из себя придирку, и она заметила, что он ведет себя, как обожравшийся ишак, громко орет и сильно воняет.
    Олег на время потерял дар речи. Будь перед ним мужчина, непременно случилась бы драка. Раненное плечо для Варламова было не помехой. Но его оскорбила женщина, даже в ярости он рассмотрел, что она молода и хороша собой. И она добилась, чего хотела. Он заткнулся, на минуту, не больше, но этого хватило, чтобы Лиза перехватила инициативу. После столь оскорбительной тирады, она очень мило предложила Олегу проводить его в перевязочную. И он, удивительное дело, согласился…
    А ночью на госпиталь напали боевики. В упор расстреляли блокпост, пробили грузовиком ограждение… Полегли бы многие, но Олег очень умело организовал оборону. И они плечом к плечу с Лизой отстреливались от дюжины бандитов, пытавшихся захватить одну из палаток с только что прооперированными ранеными. Во время боя они перекинулись едва ли десятком фраз, но Олег сразу понял, что санитарка способна на большее. На ее счету оказалось восемь боевиков. Все с дырками в переносице. Лиза стреляла без промаха. Она же первой заметила, как два боевика проникли в палатку начальника и вывели его оттуда, заломив ему руки за спину. Они пытались им прикрыться на время отхода, когда поняли, что налет на госпиталь не удался.
    — Не стреляй! — закричал отчаянно Олег, когда заметил, что Лиза прицелилась в них из автомата. Но она дважды нажала на спусковой крючок. Оба бандита упали, как подкошенные, но рядом с ними на землю повалился начальник госпиталя. Как позже выяснилось, от пережитого волнения.
    На следующий день Олег уехал долечиваться в Ростов. Он ничего не сказал Лизе, не извинился, не поблагодарил. Варламов никогда не был щедр на комплименты. Только спросил, где она научилась стрелять. А через два месяца приехал за ней в госпиталь. За это время он успел узнать про нее все, что можно, и так как контракт в госпитале заканчивался, вопреки протестам главного хирурга и начальника госпиталя забрал Лизу в свою часть. Через несколько дней она стала полноправным бойцом его подразделения, вскоре прошла курсы снайперов, и пошло-покатилось…
    На людях Варламов был строг и официален, и никогда не показывал, что испытывает к Лизе теплые чувства. Но после случая с московским штабистом пришел к ней ночью и сообщил, что два месяца как развелся с женой, и хотел бы, чтобы она вышла за него замуж. Это предложение застало Лизу врасплох. Чего скрывать, Олег был красивым мужчиной, сильным, резким, взрывным. Но она никогда не задумывалась о том, что способна кого-то полюбить, выйти замуж, родить, наконец, ребенка… И она ему отказала!
    Еще полгода, Варламов, уязвленный ее отказом, пытался сломить ее сопротивление. Завоевание шло с переменным успехом, но, наконец, Лиза сдалась. По правде, она влюбилась в него не сразу. С детства она опасалась людей громкоголосых, агрессивных, напористых… У нее немедленно шло отторжение, ведь она на дух не переносила грубиянов, сквернословов и пьяниц. Но что удивительно, в обращении с ней Олег оказался нежным и покладистым, впрочем, позже Лиза поняла, что на самом деле он свирепел лишь при проявлениях тупости и нежелания понимать ситуацию, что свойственно было вышестоящему начальству. В своем же подразделении, в отношении своих бойцов и офицеров, был строг, но справедлив. Любил выпить, но во время операций, продолжайся они хоть месяц, хоть два, не брал в рот ни капли спиртного
    Поначалу Лиза никак не могла привыкнуть к ласковым словам и проявлениям нежности. И в постель с ним легла только после того, как они официально оформили свой брак…
    Возможно, последствия контузии и перенесенный шок сказались как-то на ее эмоциональном восприятии, но Лиза в последнее время вспоминала Олега без прежней боли и чувства безысходности. В тайге ее мысли были заняты тем, как выжить и как уберечь Сашу, в доме Морозова она чувствовала себя в безопасности, но занималась практически тем же — выживанием, в несколько облегченном варианте, но все же выживанием. И на воспоминания о прежней жизни совсем не оставалось времени.
    Забота о Саше отодвинула на задний план тоску о муже, а вторгшийся в ее жизнь новый мужчина, наполнил ее жизнь новыми ощущениями, абсолютно несовместимыми с тоской и горестными размышлениями. Вернее, она тосковала, и размышляла, и укоряла себя, но все это не было связано с Олегом. Воспоминания о муже расплывались, растворялись, исчезали в прошлом, так исчезает корабль в серой дымке на горизонте. Еще немного жаль, щемит и ноет сердце от предчувствия долгого расставания, но мысли текут уже в другом направлении, и в них нет места прошлому, только настоящее — заботы, дела, проблемы. Конечно, чувство вины не покидало ее. Слишком быстро она забыла Олега. Но разве она виновата в том, что смерть их разлучила? И кто виноват, что встретился на ее пути человек, которого она полюбила?
    Тут Лиза спохватилась, что сидит с закрытыми глазами, а Саша перестал теребить ее и успокоился. Господи, она не заметила даже, как он уснул. Лиза встала и хотела переложить сына в кроватку, но сделала это неловко, оттого, что затекла рука. Саша выскользнул из ее рук и упал на постельку, отчего проснулся и обиженно захныкал.
    — Тише, тише! — прошептала ласково Лиза и взяла малыша на руки. — Разбудишь весь дом!
    Некоторое время она ходила с ним по комнате, убаюкивая и успокаивая. Но малыш капризничал, не хотел в кроватку. Скорее всего, у него резались новые зубы, потому что, когда она дала ему грудь, Саша весьма чувствительно прижал сосок зубками. Но, поев, он не угомонился, продолжал ерзать в кроватке и тянуться к Лизе руками. Не помогали ни колыбельные, которые она ему пела, ни умывание прохладной водичкой. Продолжалось это довольно долго, пока Лиза не стала валиться с ног от усталости. Тогда она решительно разделась, и легла в постель, уложив Сашу рядом с собой. Малыш вновь закапризничал, и Лиза дала ему грудь…
    Проснулась она, точно от резкого тычка под ребра. Открыла глаза и чуть не вскрикнула от неожиданности. Виталий сидел на стуле рядом с кроватью и пристально ее разглядывал. Лиза села, пытаясь одновременно прикрыть обнаженную при кормлении грудь и натянуть короткую ночную сорочку на бедра.
    — Что вы здесь делаете? — спросила она сердито, когда привела свой туалет в более-менее целомудренное состояние. — Как вы сюда попали?
    — Обыкновенно, через дверь, — ответил он спокойно, но глаза смотрели настороженно, словно он опасался, что Лиза набросится на него с кулаками. Поэтому, видно, счел нужным объяснить: — Она была приоткрыта…
    — Потрудитесь отсюда выйти! — Сказала сердито Лиза. Ей удалось натянуть на себя одеяло, и теперь она чувствовала себя более защищено.
    — По-моему, мы перешли на «ты», или что-то изменилось? — спросил он тихо и отвел при этом глаза в сторону.
    Она пожала плечами и не ответила.
    — Ты обиделась? — спросил Виталий и, вытащив из кармана домашней куртки зажигалку, принялся вертеть ее в руках. Заметив ее взгляд, виновато улыбнулся: — Вот опять закурил. Почти год продержался, но… — Он махнул рукой. — Видно, поздно уже… — Он в упор посмотрел на Лизу. — Скажи, ты подумала, что я испугался? Сбежал? Прятался?
    — Ничего я не думала, и думать не хочу! — она резко оборвала его. — Это твои дела, и тебе решать, как нужно поступать.
    — Теперь это не только мои дела! — Его взгляд стал тверже, а голос ровнее, но зажигалку он не оставлял в покое, и Лизу стало раздражать это бессмысленное верчение.
    — Прекрати! — приказала она, и, поймав его недоуменный взгляд, уточнила: — Пр