Скачать fb2
Братва: Век свободы не видать

Братва: Век свободы не видать

Аннотация

    «Рубить хвосты» — безотказный, козырной прием преступной группировки, возглавляемой уголовником с тремя «ходками» по кличке Монах. Легальные предприятия банды стоят на мощных криминальных опорах: рэкет, наркотики, живой товар, а сами бандиты остаются «чистыми», безжалостно истребляя конкурентов и всех свидетелей. Похоже, они неуязвимы…


Евгений Монах Братва: Век свободы не видать

Об авторе

    Два года назад, в двенадцатом номере «Урала» за 1094 год, дебютировал автор, назвавшийся Евгением Монахом. Уже первая его повесть вызвала некоторый фурор у читателей: находясь в общем русле пользующихся широким читательским спросом произведений на криминальную тему, она заметно выделялась из общего потока, ибо преступный мир изображался здесь изнутри, глазами одного из его авторитетов. Жесткая натуральность живописуемых сцен при отсутствии намерений оправдать или романтизировать поступки персонажей придавала рассказанной Монахом истории привкус особой достоверности, а живая, выразительная манера повествования подстегивала читательский интерес. Автор в одночасье «проснулся знаменитым».
    Странным, непривычным для русской литературной традиции и, конечно, неоднозначным по эстетическому и этическому смыслу было появление в литературном обиходе такого писателя. Непривычным — но явно не случайным. И потому не только любители «полицейских» романов обратили на него внимание. Сначала на автора вышел корреспондент «Известий» Александр Пашков — взятое им у Монаха интервью было перепечатано потом и «Уральским рабочим». Потом о необычайной повести и ее авторе упомянул журналист Серж Дюмон в большой статье о русской мафии, опубликованной в бельгийском журнале «ВИФ/Экспресс» и опять-таки перепечатанной «Уральским рабочим». Правда, бельгийский журналист ухитрился похоронить автора повести за полгода до первого появления Евгения Монаха в редакции журнала «Урал», явно перепутав его с совершенно другим лицом. Но реальный Монах продолжал жить и писать. За минувшие два года «Урал» опубликовал две его новые повести и готовит к публикации следующую; московское издательство выпустило его большую книгу, появились уже и первые переводы за границей. А недавно крупнейшая испанская газета «Эль-Паис» опубликовала о нем статью, из которой читатели впервые смогли почерпнуть достоверные сведения о человеческой и литературной судьбе Евгения Монаха. Думаем, статья эта небезынтересна и для российских читателей. С разрешения автора — испанской журналистки Пилар Боннет — перепечатываем ее здесь с небольшими сокращениями.

    «Екатеринбургская неделя», № 49, 1996 год.

Свидетель преступного мира

    Евгений Монах, осужденный за убийство и пишущий романы о преступном мире в России, — продукт своей страны и своей эпохи. В свои сорок лет он прошел через детство ребенка из хорошей семьи — сына партийного преподавателя философии, через тяжелое приобщение к миру взрослых, стоившее ему в конечном счете тринадцати лет заключения за различные преступления, одним из которых было умышленное убийство, и сейчас погрузился в литературное творчество, помогающее ему, как он утверждает, дистанцироваться от своего криминального прошлого.
    Как писатель он обладает сегодня определенным положением в русской остросюжетной литературе. Как осужденный за убийство, он все еще находится под воздействием прошлого. Помилованный Президентом Борисом Ельциным в 1994 году, Монах наслаждается условным освобождением и обязан периодически являться в милицию до 1997 года, когда его долг государству будет погашен.
    Монах — свидетель преступного мира в зоне Урала, там, где Азия соединяется с Европой, формируя русскую душу. Для нашей встречи он выбрал редакцию литературного журнала «Урал», где в 1994 году увидела свет его первая публикация — «Смотрю на мир глазами волка», а позже появились его повести «Победитель наследует все» и «Китайская забава». В Германии только что перевели его первые произведения, и издательства, специализирующиеся на данном жанре, просят у него следующие.
    Писатель изображает в «антиполицейском» ключе мир мафиозных организаций, группирующихся вокруг зарождающегося частного сектора в экономике. Герои его произведений преступники, конфликт — борьба соперничающих группировок за контроль над бизнесом. Он вдохновляется реальной жизнью, описывает все перипетии от первого лица и себя самого изображает как человека, который отечески относится к членам своей банды, но не имеет жалости, когда речь идет о правилах игры в среде профессиональных преступников.
    Он не хочет возвращаться в тот мир, ему нравится воссоздавать его на бумаге, и он надеется таким способом освободиться от него. «Я не бегу от жизни и не погружаюсь в рефлексию. Я просто отдыхаю, когда пишу. У меня на теле двадцать шесть шрамов. Меня множество раз хотели убить, и жив я по чистой случайности. Так что я предпочитаю переживать мои приключения в книгах».
    Он не стремится к психологическим глубинам. Его интерес — в действии: банды, которые делят налоги от киосков и ночных заведений, борются за зоны влияния в городе, содержат проституток и делают первые шаги в сферах стриптиза, казино, опиума.
    Монах автобиографичен — но не в том, что касается уголовных дел. «Я не совершил столько преступлений, сколько приписываю главному герою моих романов», — осторожно говорит он, когда его спрашивают, сколько человек он убил за свою криминальную карьеру. Труп, который стоил ему осуждения за умышленное убийство с особой жестокостью, принадлежал одному гангстеру. «Ему приказали убрать меня, и я просто его опередил. Был 1984 год, перестройка еще не началась. Она началась для меня в предварительном заключении в следственном изоляторе, где пришлось провести два года, потому что не могли доказать мою причастность к ликвиду, а я не признавал себя виновным, естественно».
    Монах абсолютно не жалеет о случившемся. «Если бы я не убил его, он убил бы меня».
    Он не хочет говорить о причинах: «Наша группа немного разошлась во взглядах с его группой, и вопрос разрешился сведением счетов с шестью трупами в финале».
    У Монаха своя мораль. «Меня раздражает убийство из хулиганства. Но, если убийство имеет серьезную цель, тогда оно оправданно. Это нормально». Самая крупная подлость, которую можно совершить в мире профессиональной преступности, — это предательство. «Если кто-то доносит органам о друзьях, совершенно логично, что тем самым сам себе подписывает смертельный приговор. Это совершенно в порядке вещей».
    Его псевдоним «Монах» — такое же имя носит его центральный персонаж — идет из лагеря. В повести «Игра» рассказывается, что его придумал начальник колонии, после того как герой вышел из штрафного изолятора, задушив сокамерника, который пытался его унизить.
    Этот человек — исключительный свидетель изменений, произошедших в криминальном мире Урала, — всей эпохи, лежащей между стрельбой и налетами, которые первый раз привели его, молодого человека, в тюрьму, — и продажей наркотиков, что, по его словам, является сегодня основным мафиозным бизнесом в России.
    В настоящее время невозможно завести никакое дело, даже жалкую забегаловку, не имея протекции со стороны мафии — «крыши», утверждает Монах. Он считает, что нынешние преступные группы не выполняют законов преступного сообщества. «Это оттого, — говорит он, — что сюда проникло множество молодых людей, которые даже ни разу не сидели и которые принесли с собой элементы хулиганства. И еще повлиял Афганистан, потому что те, кто там воевал, пришли уже превращенные в «беспредельщиков». Озверели от крови, короче. И сейчас будет сказываться влияние Чечни, потому что для солдат, принимавших участие во всем том кошмаре, воровских законов даже не существует. Они признают лишь грубую силу. Единственный путь покончить с нынешней анархией — уничтожение, но это практически невыполнимо, так как придется ликвидировать слишком многих».
    Как и в советские времена, русский преступный мир проводит регулярные конгрессы — «сходняки», где определяются приоритеты криминального бизнеса. Последний «сходняк», говорит Монах, состоялся прошлой зимой в Сочи. «Сегодня приоритет и главный источник доходов — продажа наркотиков. Это наиболее развитый на Среднем Урале бизнес из-за дешевизны — опиум-сырец продается всего за двадцать тысяч рублей (менее четырех долларов за грамм). Он окончательно вытеснил марихуану, правда, на черном рынке без проблем можно купить гашиш. Наркотики поступают из Центральной Азии, прежде всего из Таджикистана. Потребителей этого товара много, и они с каждым годом «молодеют», что говорит о хороших перспективах этого бизнеса в будущем».
    Контрабанда цветных металлов, с другой стороны — это сфера, которая имеет свои корпоративные легальные цепочки и прибегает к преступным кругам как к вспомогательной службе. Заказные убийства также не приносят много. Год назад платили по тысяче долларов за голову (если будущий клиент кладбища не имел охраны и не являлся выдающейся персоной), нынче тарифы поднялись до двух-трех «штук». Когда Монах в интервью «Известиям» упомянул эти расценки, его ребята обвинили его в том, что он вредит рынку.
    Писатель считает, что обладает преимуществом перед другими авторами этого жанра — своим глубоким и техничным знанием современного преступного мира. Со временем Монах хочет порвать также с тематикой, которая его занимает сегодня, чтобы писать книги романтических и лирических рассказов.
    Пилар Боннет

Что естественно — то не безобразно

    Опять все тот же надоедливый, с непонятной периодичностью повторяющийся сон: иду с неизвестным молчаливым попутчиком по ночному лесу. Мертвая тишина, лист не шелохнется, хотя в вышине явно свирепствует буря — клочковатые облака бешено несутся по небу, словно их нахлестывает кто-то невидимый. При бледном свете полной луны вдруг разглядел под деревьями неподвижно сидящие человеческие силуэты. Их было не меньше сотни.
    — Кто это? — спрашиваю у сопровождающей меня темной личности.
    — Все они убиты тобой, — глухо отвечает странный незнакомец, не поворачивая головы.
    На этом сон, как обычно, прервался.
    Очнулся, ясно, с чугунным шариком в голове и мутной хмарью на душе. Вышибить из мозгов воспоминание о неприятном сновидении не смогло в этот раз даже привычное действенное «лекарство» — рюмка марочного коньяка.
    «Пора кончать с этой дурацкой бодягой!» — Я решительно поднял телефонную трубку и набрал домашний номер Цыпы.
    Еще не было и восьми часов утра, но Цыпа отозвался моментально и бодрым голосом. По ходу, соратнику хватает для общения с Морфеем всего-то нескольких часов — ведь расстались мы с ним далеко за полночь. Здоровый молодой организм, ничего не скажешь. Даже зависть берет. После традиционных приветствий я перешел к делу:
    — Слушай сюда, брат. Найди по справочнику координаты какого-нибудь авторитетного местного психоаналитика и заезжай за мной. Только давай без лишней канители. Думаю, за часик запросто управишься. Ладушки?
    — Все будет в лучшем виде, Евген. Минут через двадцать пять нарисуюсь как штык. Гарантия.
    — Действуй! — Я вернул трубку на рычаг и поплелся в ванную комнату принимать контрастный душ. Раз французский коньяк оказался бессилен, может, горячие и ледяные отечественные струи приведут мои растрепанные нервы в относительный порядок. Чем черт не шутит.
    Сверхсамоуверенный Цыпленок, как всегда, преувеличил собственные возможности и со временем промахнулся. Правда, на несколько минут всего — появился у меня примерно через полчаса.
    — Отыскал знатного психоспециалиста! — с порога похвастался подручный. — А зачем он тебе? Хочешь использовать в какой-то хитрой акции?
    — Пальцем в небо, браток! Просто желаю идти в ногу с цивилизованным западным обществом. Там каждый приличный человек имеет личного психоаналитика. Мода такая, — пояснил я, не желая вдаваться в подробности своих регулярных ночных видений.
    — Ясно. — Цыпа помолчал, скорбно поджав губы. — Опять «крыша» дымится? Я ж тебе говорил, Евген, не налегай ты так сильно на коньяк! Не доведет он нашего брата до добра, гарантия!
    — Не каркай! Я уже почти завязал с выпивкой. Сегодня, к примеру, всего лишь одну рюмку принял. Исключительно для аппетита.
    — В натуре? Вот замечательно, Евген! — обрадовался наивный Цыпа. — Так и дальше стой!
    — Как скажешь, братишка, так и будет, — легко согласился я, набулькивая себе в рюмку новую дозу ароматной огненной жидкости.
    — А это что — для улучшения пищеварения? — подозрительно уставился на меня соратник своими небесно-голубыми глазами, явно намереваясь добавить нечто саркастическое.
    — Ошибаешься, брат. Это всего лишь дань старинной русской традиции. «На посошок» называется. Мы ведь сейчас к твоему эскулапу поедем. А добрые традиции, как ты должен уже давно усвоить, я запостоянку свято чту. Приверженность к ним в крови каждого истинного российского интеллигента!
    Отправив содержимое хрустальной емкости по прямому назначению, я оперативно сменил влажный махровый халат на свой обычный прикид — черные джинсы и кожанку. Неразлучный «братишка» занял привычное место под мышкой.
    — По коням, труба зовет! — пошутил я и, чтоб ободрить насупившегося Цыпу, хлопнул его по литому плечу, направляясь к выходу из квартиры.
    До резиденции частного психоаналитика Льва Карловича Рисселя шипованные колеса «мерса» доставили нас менее чем за четверть часа.
    Трехэтажный дом из белого силикатного кирпича производил приятное впечатление солидной добротности и даже некой аристократичности. Наверно, из-за старинных готических арок и витражей.
    Лев Карлович занимал четырехкомнатную квартиру на втором этаже. Открыл нам дверь лично сам. По ходу, экономил на прислуге, как и все рачительно-скуповатые немцы. Хотя, если судить по ушам-«пельменям», он скорее смахивал на еврея. Российские иудеи ведь так грамотно навострились переделывать свои ФИО, что ни в жизнь не догадаешься об их истинном происхождении. Разве что в городской бане их можно сразу определить, но, как известно, евреи общую баню посещать брезгуют. Либо просто не желают «засвечивать» посторонним свое смешное «обрезание». Смешное уже потому, что оно в корне противоречит, насколько я знаю, святому Евангелию, благой вести то бишь.
    Впрочем, во всем остальном внешность Льва Карловича была вполне импозантной: аккуратно зачесанные назад благородно-серебряные волосы над высоким «профессорским» лбом, умные светлые глаза неопределенного цвета, волевой, гладко выбритый подбородок, телосложение симметричное и даже спортивное, несмотря на угадывающуюся полноватость. Вместо костюма на психоаналитике были надеты демократичные синие джинсы и такая же рубашка.
    — Без предварительной записи принимаете? — поинтересовался я. — Сумма вашего гонорара никакого значения не имеет. Мне просто нужно проконсультироваться по поводу некоторых мелких отклонений…
    — Вас прислали из районной поликлиники?
    — Нет, уважаемый Лев Карлович. Сей ранний визит предпринял чисто по своей личной инициативе, будучи широко наслышан о вашем высоком уровне профессионализма.
    — Как, простите, вас звать-величать, господин хороший?
    — Евгением Михайловичем. А это мой шофер господин Цепелев. Ему ваши аналитические услуги не понадобятся.
    — Прекрасно. Проходите, любезный Евгений Михайлович, прямо в кабинет, а ваш водитель пусть в приемной подождет, журнальчики полистает на досуге.
    Первая комната имела весьма скромную меблировку — кожаный диван, несколько кресел и низенький полированный столик, заваленный всевозможными журналами в ярких глянцевых обложках.
    Мы со Львом Карловичем сразу прошли во вторую, смежную, комнату, оставив Цыпу любоваться продукцией отечественной полиграфии в приемной.
    Кабинет специалиста по людским психозавихрениям выглядел более внушительно и презентабельно. Роскошный желтый ковер с длинным мягким ворсом покрывал все двадцать квадратных метров пола. Посередине стояли массивный письменный стол и два глубоких велюровых кресла, стены интеллигентно украшали деревянные стеллажи с уймой книг в красивых переплетах с золотым тиснением на корешках. Вся литература на медицинские темы, наверно. Все это хозяйство мягко освещалось настольной лампой под зеленым абажуром, так как окна были тщательно задернуты плотными темными портьерами. Ну, тут все на поверхности — таким нехитрым способом эскулап создавал атмосферу интимной доверительности. Понятно, что нервным пациентам легче базарить про сокровенное в электрической полутьме, чем при ярком солнечном свете.
    — Так в чем ваши проблемы, любезный Евгений Михайлович? — подбадривающе-участливым бархатным голосом спросил эскулап, когда мы удобно устроились в креслах по разные стороны письменного стола.
    Я без утайки поведал аналитику давно преследующий меня пакостный сон о мертвых под деревьями. Не скрыл от врача и приступы черной депрессии, регулярно накатывающие девятым валом на мои чувствительные нервы.
    — Во время данных сновидений вы испытываете страх или, возможно, даже ужас? — Лев Карлович с интересом глядел на меня, как на заморскую диковину какую-то.
    — Ничего подобного! — отмел я унизительное предположение аналитика. — Трупов я не боюсь. Как говорится, мертвые не кусаются. Поражаюсь лишь просто, откуда их столько много взялось? Непонятно и потому очень неприятно. Такое ощущение, будто кто-то внаглую вешает на меня чужие мокрухи.
    — Понимаю… То есть некоторое количество лесных фигурантов за вами все же числится? Я правильно понял?
    — Ну да. Но это все в далеком прошлом. Ошибки юности, так сказать. За них государству сполна уплатил тремя пятилетками строгой изоляции. Нынче я нормальный российский бизнесмен.
    — Пьете много?
    — Как все. В меру сил и возможностей. Впрочем, стараюсь ограничивать себя. Чтоб сохранить голову на плечах: в моем нелегком бизнесе она должна быть трезвой. Хотя бы частично.
    — А чем конкретно вы занимаетесь?
    — Недвижимостью в основном, и самый децал в сфере индустрии развлечений. А какое это имеет значение?
    — Пока не знаю, но для того, чтобы разобраться в недуге, необходима всесторонняя информация о больном.
    — Да не болен я, в натуре! Всего лишь переутомился чуток. Пропишите каких-нибудь полезных качественных пилюль — и все дела.
    — Я не психотерапевт, а психоаналитик, — улыбнувшись краешком губ, напомнил Лев Карлович. — Медикаментозный способ лечения не мой профиль. Уж простите, любезный, но вы, по-видимому, обратились не по адресу.
    «Отфутболивает, морда еврейская! — враз просек я. — Ладушки. Поглядим, что ты сейчас запоешь!»
    Вынув из кармана свой пухлый крокодиловый бумажник, я выложил на стол перед аналитиком веером десять купюр по сто баксов каждая:
    — Это будет ваш скромный гонорар за профуслуги. Ну как? Беретесь мне помочь отделаться от лесных, как вы называете, «фигурантов»?
    Насмешливое выражение медленно сползло с холеного лица Льва Карловича, сменившись на сосредоточенно-задумчивое.
    — Это всего лишь небольшой аванс, — как бы между прочим добавил я, чтоб вконец доконать наверняка меркантильного эскулапа.
    — Прекрасно… Ну что ж, дорогой Евгений Михайлович, пожалуй, можно попытаться избавить вас от ночных кошмаров. Я почти уверен в успехе, кстати. Безусловно, вы совершенно здоровый человек. Но немного комплексуете из-за неправильного восприятия окружающего мира. Два-три сеанса снимут с вас неосознанное чувство вины и приведут нервную систему в полный порядок.
    — Как так? — слегка оскорбился я. — Вы намекаете, что я маниакальный шизофреник, да?
    — Ну что вы такое несуразное говорите, любезный? — прищурившись, осуждающе усмехнулся Лев Карлович, извлекая из стола компактный метроном. Качнув его блестящий металлический маятник, заставил механизм работать: равномерно и негромко отстукивать секунды.
    — Против усыпления и гипноза я категорически возражаю! — поспешил сообщить я, так как знал из одной медицинской научно-популярной брошюрки о назначении метронома.
    — Не стоит беспокоиться, Евгений Михайлович. Гипноз я не практикую. Метроном необходим лишь как звуковой фон, чтобы вы легче смогли сосредоточить внимание на моих словах, не отвлекаясь на посторонние мысли.
    — Тогда ладно, — согласился я, успокаиваясь. К тому же мне вспомнилось, что против воли человека загипнотизировать его практически невозможно. Конечно, защитная реакция подкорки головного мозга не беспредельна. Но разрушить ее, к счастью, под силу только супергипнотизерам вроде Глобы. А на подобного индивидуума Лев Карлович явно не тянул.
    — Так вот, — продолжил психоаналитик, упершись взглядом мне в переносицу. — У вас, любезный Евгений Михайлович, совершенно неверный взгляд на такие понятия, как жизнь и смерть. Это и является основным дестабилизирующим фактором в вашей нервной системе. Давайте посмотрим на вещи под другим — объективным — углом зрения. Что такое есть ваша краткая жизнь? Всего лишь прелюдия к вечной смерти. Жизнь человеческая полна бедами, болезнями, разного рода невзгодами и неприятностями. Смерть — блаженное спокойствие навеки. Вас угнетает мысль, что вы убийца, хоть и в прошлом? Но это неверная постановка вопроса, уверяю! Вы тех фигурантов лишили не жизни, а тех несчастий, что их ждали впереди. Вы их облагодетельствовали, можно сказать. И еще: убийство ни в коей мере не является каким-то сверхособенным или, тем паче, тяжким деянием. Вся история человечества построена на убийстве и насилии, от этого никуда не деться. Уничтожить себе подобного в крови у сильных личностей, к которым, безусловно, принадлежите и вы, Евгений Михайлович. Не занимайтесь вредным самокопанием, ориентируйтесь на прародительницу Природу. В ней все просто и одновременно жестоко. Идет постоянная борьба за выживаемость, за самку, за жирный кусок мяса. Сильный уничтожает слабого, хитрый — глупого. И это совершенно в порядке вещей, так испокон устроен мир, и не нам с вами браться его переделывать. Так было тысячелетия до нас, так будет тысячи лет после нас. Глупо и бессмысленно противиться инстинктам. Желание убить так же естественно для человека, как желание соития. А что естественно — то не безобразно.
    — Весьма любопытно и поучительно, — не сдержал я усмешки, с неподдельным любопытством разглядывая холеное лицо этого софиста — прохиндея от медицины.
    — Вот и прекрасно! — самодовольно кивнул Лев Карлович, сгребая стодолларовые ассигнации в верхний ящик письменного стола. — Работать с вами, любезный Евгений Михайлович, одно удовольствие. Вы все схватываете на лету. Думаю, что в самом ближайшем будущем будете спать как младенец. Следующий сеанс назначим на завтра?
    — С меня вполне достаточно и одного. — Я одарил эскулапа своей самой коронной доброжелательной улыбкой. — Ваш непревзойденный дар убеждения, на мой взгляд, заслуживает достойной премии…
    Моя рука привычно скользнула под куртку и вынула оттуда уже на пару с десятизарядным «братишкой». Увидев направленный на него вороненый ствол с глушителем, Лев Карлович посерел лицом и, забавно заикаясь, спросил:
    — Что за глупые шутки, Евгений Михайлович? Не станете же вы…
    — Никаких шуток. Все очень серьезно, Лев Карлович. Против инстинкта не попрешь! — отрезал я и добавил любимую присказку: — А что, неужто доктору не по вкусу собственное лекарство?..
    Дожидаться ответа не счел нужным.
    «Братишка» в моей руке дважды натужно кашлянул, просверлив в «профессорском» лбу парочку аккуратных дырочек и запятнав его пороховой гарью.
    Психоаналитик завалился в кресле на бок и замер в неестественной позе, став реальным кандидатом в «фигуранты» моего следующего надоедливого сновидения. Похоже, очень скоро я, наконец, перестану удивляться количеству силуэтов под деревьями. И то вперед.
    В кабинете я ничего не трогал и потому суетиться с протиранием поверхностей носовым платком надобности не было. Сто процентов — моих отпечатков следственная бригада ментов здесь не обнаружит.
    Хотел было забрать из стола свою кровную тысячу обратно, но передумал. Надо все же быть справедливым — Лев Карлович баксы честно заработал, потратив личное время на длительную со мной беседу. Какой-никакой, а труд. А любой труд должен быть оплачен. Таков закон рыночных отношений.
    Выйдя из кабинета в приемную, плотно прикрыл за собой дверь локтем. Цыпа дисциплинированно сидел на диване, сонно уставившись на противоположную стену. При моем появлении поднялся, зевая во всю пасть.
    — Ну как, Евген, проветрил докторишка тебе мозги?
    — Очень даже хорошо, как и я ему…
    — Я ж говорил, он спец высокого класса! — Наивный Цыпленок радовался выздоровлению шефа как пацан.
    — Да, крупный был дока в своем деле, — согласился я. — Ты личные «пальчики» здесь не оставил на память? Ни к чему не притрагивался?
    — Нет. А что случилось? — соратник подозрительно поглядел на закрытую дверь за моей спиной. — Неужели, Евген, ты…
    — Да. Ты ведь в курсе, какой я трудный пациент. Вконец умаялся со мной эскулап, и я, как человек истинно гуманный, отправил его «в Сочи» отдохнуть! Пора рвать когти!

Пластилиновая конфета, или Кровь смывает все следы

Нежданный гость
    Коктейль «Северное сияние» весело-искристо пузырился в наших высоких бокалах, словно откровенно выказывая радость по поводу интимного слияния сухого итальянского шампанского с русской смирновской водкой.
    За приземистым дубовым столом служебного кабинета пивбара, кроме меня, сидели еще четверо — Петрович, Киса с Цыпой и Эсэс, обязанный своей странной кличкой собственным инициалам: Сергей Спирин, а также мастерски выколотой на плече татуировке — голый человеческий череп, пронзенный двумя молниями, — известной малооптимистичной эмблеме головорезов-эсэсовцев из зондеркоманды.
    Эсэс неожиданно нарисовался в «Вспомни былое» час назад, высказав барменше Ксюше свое настоятельное желание увидеться со мной в ближайшие пять минут.
    Узнав о просьбе, я, по свойственному мне доброму гостеприимству, а также из простого любопытства тут же пригласил через Кису бывшего солагерника в кабинет. Очень захотелось почему-то выяснить, зачем я так срочно вдруг понадобился Эсэсу, с которым мы никогда не были особенно близки. В зоне, правда, довольно частенько общались, но лишь на чисто взаимовыгодной деловой основе, без малейших признаков настоящей лагерной дружбы, когда кенты готовы друг за друга не только в штрафной изолятор с улыбкой отправиться, но и на нож насадить любого обидчика. Даже прапорщика-контролера, за которого по закону голимая «вышка» светит.
    Выяснилось, что Эсэс всего несколько дней как откинулся с зоны. Именинник, можно сказать. Блюдя имидж радушного хозяина, я подал Петровичу знак, чтоб мигом соорудил праздничный стол, как и положено в таких торжественных случаях.
    По задумчивому выражению моего лица ребята не сумели распознать истинного отношения шефа к гостю и, не сговариваясь, тут же уселись с обеих сторон Эсэса, надежно его заблокировав на всякий случай.
    Наша теплая дружная компания уже благополучно «приговорила» пять бутылок — две водки и три шампани, а я все еще не узнал причин, приведших бывшего солагерника на порог моей скромной пивнушки.
    Разговор за столом носил самый общий характер: побазарили децал о произошедших разительных изменениях жизни, как в колонии, так и на воле, вспомнили добрым словом ребят, продолжавших чалиться в зоне и мечтавших об объявленной скорой амнистии. Помянули по старой традиции тех знакомых бедолаг, которые уже ни о чем не мечтают и ничего не ждут — навеки успокоились их непутевые буйные головушки, по приговору областного суда «намазанные зеленкой». За разбой и мокруху уже расстрелянных то бишь.
    Я спецом даже слабой попытки не делал подтолкнуть Эсэса в разговоре к основной теме — причине его нежданного визита вежливости. Пусть он сам без нажима и спокойно вскроет свои наверняка крапленные карты — зачем тут вдруг нарисовался и что, главное, хочет словить с этого.
    Впрочем, я примерно догадывался, о чем пойдет речь, когда у гостя прелестное «Северное сияние» благополучно и окончательно смоет из мозгов осторожность, задавив привычную бдительность беспечными алкогольными парами. Судя по его раскрасневшейся физиономии и неестественно-ярко блестевшим глазам — ждать уже совсем недолго осталось. Самый децал.
    — Киса, наполни-ка бокалы! Чего они у нас порожняком простаивают, как неродные? — мягко напомнил я подручному его обязанности виночерпия и повернулся к Эсэсу. — За что выпьем, браток? За твое условно-досрочное освобождение?
    — Западло! — злобно ощерился Эсэс. — Четыре помиловки отправлять в Москву пришлось, пока, наконец, прошение «стрельнуло»! Годишник всего-то скостили, козлы столичные! Лучше давай выпьем за твой последний день в зоне. Думаю, Монах, ты его должен отлично помнить, хоть и пробежало времечко…
    — Ладушки! — легко согласился я, внимательно вглядываясь в настороженно прищуренные серо-стальные глаза гостя. — Можно и за это стаканчик приговорить. Или два, если пожелаешь.
    Конечно, тот последний день в памяти держался очень хорошо. Даже лучше, чем хотелось бы. И на то были довольно-таки веские, надо признать, причины…
На пороге воли
    Столь нетерпеливо ожидаемое мною все тринадцать лет строгой изоляции знаменательное календарное число приблизилось вплотную до осязаемости — завтра по утряне покину, наконец, ИТК-2, этот надоевший до полного отвращения квадратный километр, заколюченный спиралью Бруно и с караульными вышками по периметру. Даже почему-то не верилось, что желанная цель — свобода — так реальна и близка. Обычное, впрочем, дело: когда долго ждешь и хочешь чего-то, то, получая, панически боишься, что это вдруг окажется всего лишь приятным обманом-сновидением, имеющим отношение к действительности так же, как экватор к Северному полюсу. Такова человеческая психика, ничего не поделаешь. Против законов природы не попрешь, как известно. Хотя я — если до донышка откровенно — вообще никаких законов стараюсь не признавать всерьез. По моему твердо устоявшемуся мнению, любые правила и даже простые привычки являются натуральными кандалами, нагло ограничивающими свободу личности.
    К счастью, полностью окунать мозги в пакостно-нервозное состояние у меня времени не имелось — предстояла целая куча неотложных дел.
    Во-первых, нужно было выцепить в промзоне прапорщика Князя, твердо обещавшего мне обеспечить сорокаградусным горючим прощальную вечеринку с братвой, а во-вторых, как-то решить, наконец, давно перезревший проблемный вопрос с Кучером, который все последние дни составлял главную мою головную боль.
    Взглянув на висящие на стене вещкаптерки электронные часы, я просек, что дальше нежиться в постели, занимаясь размышлизмами, — неоправданная роскошь. Время уже за полдень перевалило.
    Собственного шконаря у меня, чисто по-спартански, не было, и кроватью служили два десятка матрацев, сложенных у стены друг на дружку. Довольно удобное и мягкое ложе, надо отметить. А главное, по-домашнему теплое и уютное, так как постоянно напоминало лучезарно-беззаботное детство, неразрывно связанное в моем сознании с любимыми чудесными историями Андерсена. Сказку «Принцесса на горошине» имею в виду. Конечно, ватные тюремные матрацы очень мало походили на аристократичные пуховые перины, но ведь я человек с богатым творческим воображением, как-никак.
    Откинув одеяло из натуральной верблюжьей шерсти, я скатился со своей верхотуры и растолкал дрыхнувшего на деревянной скамье в углу склада Гришку, служившего у меня шнырем. Много в свое время личных нервов, кстати, пришлось израсходовать в режимно-оперативной части, пока сумел добиться от ментов разрешения ночевать шнырю в вещкаптерке, а не в отряде. Зато Гришуня был сейчас всегда под рукой и проблем типа «принеси-подай» у меня уже не существовало. Живи и давай жить другим, как говорится.
    Запостоянку затюканный в отряде мужиками из-за своей поголовно всеми презираемой 117-й статьи — изнасилование, — Гришка был мне благодарен и в работе шныря старательно исполнителен. Не зря хитромудрая администрация колонии и хозобслугу набирает в основном зашуганных насильников и извращенцев — совершенно безропотные и угодливые они животинки, одинаково чужие в лагере как для «черной», так и для «красной» масти зоновского контингента.
    — Гришка, раскрой зенки-то, сонная тетеря! Я в промзону поканал, тебя за хозяина здесь оставляю. Если этап из СИЗО вдруг нарисуется — переоденешь в робы мужиков, постельное белье и матрацы выдашь. Усек?
    — Все будет путем, Монах. Не о чем беспокоиться, — широко зевнул Гришка, культурно прикрывая пасть ладонью. — Больше поручений нема?
    — Вагон с тележкой! — успокоил я шныря. — Возьми в спецчасти мой обходной лист и мухой собери все нужные легавым бюрократам подписи. Не стану же я лично сам этой трехомудией-формалистикой заниматься! Потом выстирай с шампунью мое верблюжье одеяло и повесь на солнышке. К утру должно высохнуть — головой отвечаешь!
    — С собой его на свободу поволокешь? — удивился шнырь.
    — Естественно. Я здесь и так лучшие свои года оставил. Еще и любимое одеяло зоне дарить — явный перебор. По складу характера я филантроп, но не до такой же идиотской степени, в натуре!
    Наскоряк одевшись, но по старому известному суеверию даже не умывшись, чтоб не сглазить ответственный день, я направился к выходу из своего полуподвального вещевого склада. На пороге слегка подтрунил над шнырем, обернувшись:
    — Не раньше чем через полчаса вернусь. Так что тебе вполне хватит времени и на то, чтоб надраить здесь все до зеркального блеска, и хавку на завтрак сварганить. Полдюжины яиц с салом мне за глаза хватит. Ты ж в курсе, как я неприхотлив и скромен в еде. До полного, можно сказать, аскетизма!
    Вдоволь налюбовавшись на Гришкину мордаху с глазами-блюдцами, я вышел в локалку — внутренний дворик, охваченный со всех сторон железным решетчатым забором, по верху которого была натянута колючая «спираль Бруно», хитро-подлое узковедомственное изобретение — если зацепился, то каюк — чем сильнее пытаешься освободиться, тем больше запутываешься. Хотя, надо быть объективно справедливым и отметить, что придумали эту штуку не в России, а в Германии. Мы же лишь переняли импортный опыт, по достоинству оценив огромные преимущества самозатягивающейся спирали перед малоэффективной колючей проволокой.
    Вахтер издали узрел меня из своей прозрачной будки и предупредительно нажал кнопку пульта, не дожидаясь, когда я включу фонарь вызова над воротами.
    Клацнул электрозамок, и дверь локалки открылась, выпуская меня на зоновский плац. На нем ежеутренне и ежевечерне проходят общие построения отрядов на проверку-перекличку осужденных. Лично я, к слову, от проверок администрацией исправительного учреждения был освобожден как зек, заслуживающий доверия. Уже лет десять пользуюсь этой приятной привилегией. Правда, приходится регулярно материально «подогревать» и режимников, и оперов, чтоб не потерять в одночасье пресловутое «доверие». Ну да с завтрашнего дня отделаюсь, наконец, от этих хапуг-вымогателей в погонах. Как выразился великий русский поэт арабского происхождения: «Свобода вас встретит радостно у входа, и братья меч вам отдадут». Ничто не меняется, видать, в подлунном мире: меня тоже встретят братья — братишки точнее, да и меч, наверно, подгонят. Но только в ногу с современностью — в виде автомата Калашникова или скорострельного «АПСа». Выходит, кое-какой прогресс со времен Пушкина все же наблюдается, надо признать.
    Выход в промзону у меня был свободный, так что КПП-2, отделявший жилую зону от рабочей, я миновал без каких-либо помех. Даже поверхностно-профилактический шмон произвести ни один контролер попытки не сделал. Оно и понятно, впрочем. Кому ж охота «подлянку кинуть» освобождающемуся уголовнику, имеющему твердую устойчивую репутацию «крокодила»? На воле ведь только гора с горой не сходится. Да и те лишь потому, наверно, что нет между ними ненависти и повода к разборкам.
    А тот факт, что Монах завтра откидывается на свободу, в колонии каждая легавая собака отлично знала.
    В промзоне стоял обычный чад и грохот. Из кирпичных зданий заводских цехов вырывались гулкие удары электромолотов и визг металлорежущих станков. Скоро кипучая деятельность цехов замрет на часик — время обеда подползает. Завхозы отрядов поведут мужиков строем в столовую наполнять вечно голодные желудки работяг жиденькой баландой из требухи и на второе перловой кашей с каплей растительного масла. Зато ржаного «черного» хлеба вдоволь — почти полбуханки на рыло. Прошлый зек-хлеборез пробовал, кстати, децал урезать законную лагерную пайку, торгуя образовавшимися калорийными излишками налево, но недолго его халявная коммерция процветала. Погиб, деляга, неудачно упав с лестницы. Свидетели происшедшего «несчастного случая» отсутствовали…
    Как у нас любят в подобных ситуациях озорно шутить: «Шел, поскользнулся и упал ненароком прямо на свой собственный нож. И так семь раз подряд…» Колонийский юмор своеобразен и колоритен, что есть, то есть. Добавить нечего.
    Прапорщик Князь нетерпеливо тусовался вдоль забора у первой вахты, через которую завтра по утряне я выйду на долгожданную свободу. Если, понятно, благополучно-тихо разрешу проблемку с Кучером.
    — Ну ты даешь, Монах! — недовольно пробурчал Князь, трусливо озираясь по сторонам. — Я же затарен по самое не могу, ты опаздываешь!
    — Не хипишуй, командир, по пустякам, — усмехнулся я, с удовлетворением разглядывая сильно раздувшуюся в талии шинель прапора. — Шесть пузырей, как договаривались?
    — Ясное дело. Собственное обещание я завсегда держу, ты ж в курсях. Айда в дежурку, разгрузишь меня, наконец.
    Мы прошли в «предбанник» КПП. Он, как всегда, пустовал, только за зарешеченным окошком караульного помещения маячила белобрысая башка сержанта внутренних войск. Ну, этого «попкаря» можно не шугаться — уже давно в паре с Князем водярой торгует. Лично сам неоднократно у него отоваривался, и не только спиртным, но и «травкой».
    За каких-то полминуты прапорщик прямо на глазах похудел, освободившись от контрабандого груза. Четыре бутылки «Столичной» водки я сунул себе под телагу за брючный ремень, а две оставшиеся пристроил в рукавах. Отправляясь на эту «стрелку», я спецом надел телогрейку на два размера больше, так что со стороны контрабанда навряд ли будет заметна.
    — Вместо меня кладовщиком вещкаптерки Контора назначен, — сообщил я. — Взаимовыгодным алкогольным бизнесом с ним продолжите крутить. Пацан он надежный, если и спалится, тебя не назовет. Гарантия. Конечно, коли расценки не вздумаешь сдуру взвинтить. Ну, бывай, служба!
    Дружески подмигнув продажному Князю (кстати, это у него такая странная аристократичная фамилия, а вовсе не кликуха), я покинул дежурку и направил отяжелевшие и потому неторопливые стопы в обратный путь.
    Возвращался в приятно-мертвой тишине — заводские цеха за каких-то пять-семь минут успели замереть и обезлюдеть — всю дневную смену работяг уже жадно поглотило двухэтажное здание колонийской столовки. Представляю, какое там сейчас разносится активно-старательное чавканье и швырканье обжигающе-горячим супом. Оно и понятно: за несколько минут мужики должны осилить и первое, и второе блюда. А кто не успел — тот опоздал, как говорится. Распорядок здесь заведен жесткий. Даже не прожевывая, махом научишься пищу глотать, как какой-нибудь кит океанский.
    К счастью, мне вкус лагерной баланды уже основательно подзабылся за много лет на доходной должности кладовщика вещевого склада. Имею наличную возможность с воли разными калориями подпитываться. Из столовой мне только буханку шнырь ежедневно носит. Но хлеб в зоне нормальный, со свободы привозится, а не вредная для пищеварения тюремная спецвыпечка, по виду и вкусу сильно смахивающая на мокрый коричневый пластилин. Вкусовые качества этой гадкой пакости врезались в память на всю оставшуюся жизнь: в раннем детстве какой-то веселенький дяденька, друг семьи, подарил мне шутки ради слепленную из пластилина конфету, заверив, что она шоколадная. Отплевавшись, я долго потом ревел от незаслуженной горькой обиды, и с тех пор весьма недоверчиво отношусь к любым подаркам и презентам, вечно подозревая какой-нибудь подлый подвох. Всего с одного раза такой вот условный рефлекс у меня образовался. Ничего особо удивительного, впрочем. Я же не подопытная собачка академика Павлова, которую нужно десять раз электротоком долбануть, прежде чем она усвоит, наконец, что к крайней справа миске близко подходить опасно.
    Как выяснилось, некоторые цеха обезлюдели не до конца — из распахнутых ворот третьего механосборочного мне навстречу вынырнула грузная туша прапорщика Мясоедова, с явным трудом умещавшаяся даже в шинели пятьдесят восьмого размера.
    Одутловато-опухшая бордовая морда промзоновского контролера, как всегда, выражала единственное и страстное желание — поскорей опохмелиться. Небось и рыскал мент по пустому цеху в надежде зашмонать по-тихому в свою пользу чью-нибудь спиртовую заначку. Но, судя по разочарованно-злобной роже Мясоедова, обыск желаемого результата не принес.
    — Кого я вижу! Самый хитромудрый кладовщик учреждения! — оскалил прокуренные лошадиные зубы прапор, преграждая мне путь и многозначительно поигрывая своей увесистой резиновой палкой. — Куда поспешаешь, Монах? Опять водкой торговать?
    — Не твое дело, командир! Давай хотя бы накануне моего освобождения ссориться не будем. Лады? — Я попытался обойти живую легавую преграду, но в грудь мне жестко уперся конец дубинки.
    — Ты, никак, угрожаешь представителю власти? — вкрадчиво поинтересовался этот наглый любитель чужой выпивки. — Мечтаешь в штрафном изоляторе на ночь тормознуться и на волю остриженным наголо выйти? Так, что ли?!
    — За какие, любопытствую, прегрешения мне такое счастье светит? Порожняки гонишь, командир! — Я старательно и успешно удержался от привычного сорокаэтажного мата и даже одарил ненавистного мента своей коронной доброжелательной улыбкой, являющейся обычно предвестником безвременной смерти собеседника. Но Мясоедов, козел, был явно не в курсе причуд моей мимики и потому совсем не испугался.
    — Есть за что, не переживай! — злорадно осклабился контролер, тыкая дубинкой в мою телагу, где предательски забрякали друг о дружку бутылки. — Навалом, как вижу! Затарен под завязку алкоголем, строго запрещенным правилами внутреннего распорядка — это раз! Наверняка и «перышко» при тебе имеется — это уже два! Вы ведь, масти недобитые, без ножей не ходите — своих же братьев уголовничков опасаетесь! В цвет базарю, Монах?
    Я внимательно-пристрастно вгляделся в мутные, по-кроличьи красные глаза Мясоедова и со всей очевидностью вдруг понял, что сегодня тяжкий похмельный синдром для этого тупого плебея значительно страшнее, чем пуля в живот или нож под ребро завтра.
    — В натуре, у тебя кукушка окончательно съехала. Либо гуси улетели. Одно из двух — третьего не дано! — подвел я печальный итог своим наблюдениям. — Ладушки! Глубоко сочувствую, командир, и потому предлагаю выгодный компромисс. К твоему сведению, у меня принцип такой: живи и давай жить другим! Если не слишком накладно, ясно! — Я вынул из подкладки фуражки десятитысячную гербовую бумажку и сунул ее в потную лапу прапорщика, тут же захлопнувшуюся, как волосатый хищный цветок, поймавший беспечную муху.
    — Подкуп должностного лица при исполнении им служебных обязанностей — это три! — казенным голосом пробухтел Мясоедов, жадным плотоядным взглядом ощупывая мою спиртовую телагу, но дубинку-«шлагбаум» все же опустил, видно, вовремя сообразив своими куриными мозгами, что за двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь. Лучше уж синица в руке. Десятитысячная банкнота то бишь.
    Остаток пути до родной вещкаптерки я преодолел без новых приключений. За что был искренне признателен Господину Случаю, так как денежных знаков, чтоб отмахиваться ими от назойливо-алчных контролеров, у меня при себе более не имелось.
    Гришка активно суетился изо всех шныревских сил: на электроплитке в чугунной сковороде уже аппетитно шкворчала, зажариваясь, яичница на подсолнечном масле, а Гришуня так остервенело елозил мокрой половой тряпкой по линолеуму, словно вознамерился протереть в нем здоровенную дырку. Или две.
    — Не расстраивайся зря, браток! — дружески хлопнул я по сгорбленной спине Гришки. — Мой сменщик в отряд тебя не спишет, останешься здесь и дальше работать. Я с Конторой уже побазарил на сей счет. Получил в спецчасти обходняк?
    — Покамест не успел, — радостно повинился Гришка, явно воспряв духом. — Попервости уборку и завтрак решил наскоряк сварганить. Уже кончаю.
    — Ладушки. Только надо говорить: заканчиваю, — верный своей интеллигентной приверженности к точным словам, поправил я. — А кончают либо с девушкой, либо клиента. Усек? Ну, давай дальше трудись.
    Пройдя в смежную комнату, где на железных стеллажах хранились постельное белье и обычное обмундирование зеков — телогрейки, кирзовые сапоги и серые рабочие робы, я разгрузился, выставив на столик в углу рядом с допотопным телевизором «Рекорд» все шесть пузырей с сорокаградусной водицей, обошедшиеся мне на червонец кусков дороже, чем рассчитывал.
    Но я сразу выгнал из головы прилипчивую мыслишку о понесенных денежных убытках как вредную для хорошего личного настроения. Пусть пьет, козел, за мой счет — не жалко. Может, скорее отбросит копыта и деревянный «бушлат» поимеет от цирроза печени. Не зря же древняя мудрость утверждает: «Все к лучшему». Дай-то Бог, как говорится. Впрочем, желать чужой смерти — крупный грех. Ладно, черт с ним — пусть живет, пока не сдохнет.
    С полминуты поуважав себя за такое благородно-великодушное решение, я принялся за изготовление самодельного праздничного стола. Сперва выволок на середину комнаты квадратный фанерный ящик из-под сапог, а затем застелил его новенькой полотняной простыней заместо белой скатерти. Общий внешний вид сооружения ничего получился, на вполне высоком лагерном уровне. Так как в каптерке имелось в наличии только два стула, то пришлось добавить к ним еще и скамейку для обеспечения необходимого количества посадочных мест за моим импровизированным пиршественным столом. Тут же и обновил его, призвав из соседнего помещения шныря со сковородкой.
    Аппетит нынче из-за разных треволнений не подавал никаких признаков жизни, и я чисто по-братски поделился завтраком с Гришкой, выделив ему пару зажаренных яиц в обрамлении золотых шкварок, а себе оставив всего лишь четыре желтых куриных «глазика». Пусть помнит добродушие Монаха. Контора-то навряд ли станет особо считаться со шнырем и блистать щедротами. Мой сменщик известный троглодит по сущности натуры. Его любимая присказка чего только стоит: «Чувство жалости мне неизвестно». Натурально-гнилые лагерные понты, конечно, но весьма о многом говорящие.
    Насытившись на халяву, Гришка бодренько ускакал выполнять мои поручения, и я остался в гордом одиночестве. Точнее — мрачном. И на то была веская причина. Тягостно-неприятная причем.
    Не давала покоя болезненно свербившая где-то в тупичке сознания мысль о Косте Кучеренко по кличке Кучер. Даже не просто мысль, а до сих пор не решенная с этим кадром тяжелая проблема. Для меня было очевидно лишь одно — пора с Кучером всерьез разобраться, ежели желаю на волю своим нормальным ходом выйти, а не чтоб меня вынесли вперед ногами, обутыми по глупой традиции в идиотские белые тапочки из слоеного картона.
    Главная вопиющая несуразность ситуации в том, что такая фатальная альтернатива получилась чисто из-за присущей мне доброты по отношению к ближнему. Кстати, мы с Костей в натуре могли считаться «ближними» — и не только по общей принадлежности к роду человеческому, но еще и по факту близкого землячества — оба родились в Свердловске и являлись коренными уральцами. По этой-то причине я и проявил к Кучеру в тюрьме недопустимое великодушие и филантропство, наказав за «крысятничество» слишком слабо-несерьезно. Если бы не сглупил, пожалев его тогда, стал бы Костя Катей — и все дела, никаких тебе больше проблем. Опущенные обычно очень быстро перестают хорохориться и, окончательно оскотинившись, живут в лагере тише воды ниже травы. Такой вот характерный психико-физический феномен, который можно объяснить разве что философским высказыванием Карла Маркса: «Бытие определяет сознание». Сразу видать — крупный был толстячок-немец дока по самым разным материям и вопросам. С богатым жизненным багажом и опытом, по ходу.
    Случилась та паршивая история два года тому назад, когда меня неожиданно выдернули из зоны на этап в следственный изолятор. На тюрягу то бишь. Сверхбдительные органы вдруг заподозрили с чего-то, что на воле за мной еще несколько дохлых «висячек» осталось. Но первые же допросы показали всю несостоятельность их глупых ко мне претензий. Все доказательные обоснования следствия строились лишь на дешевых косвенных уликах, которые разбить не составило никакого труда.
    Но так как этап обратно на зону был только один раз в неделю, то пришлось тормознуться в переполненной душной камере на несколько дней. Против лома нет приема, как говорится. А против тупой бездушно-бюрократической машины нашей задрипанной пенитенциарной системы — в особенности.
    Как старый лагерный волк, имеющий к тому же в биографии послужной список из одних только особо тяжких статей Уголовного кодекса, я в тюрьме пользовался заслуженным авторитетом и сразу был поставлен братвой «смотрящим» в свой «хате» — этаким князьком, который должен разруливать все проблемы в камере, строго основываясь на воровском законе.
    Несмотря на то, что на площади в двадцать пять квадратных метров размещалось почти шестьдесят «тяжеловесов» — мужиков, проходящих по тяжким статьям, — и спать им приходилось в три смены, камеру никакие эксцессы и разборки не сотрясали. Оно и понятно. Когда твой сосед по шконарю точно так же «социально опасен», как и ты, скандалить и качать права по пустякам как-то мало хочется. Да и тот факт, что по чисто тюремной моде у всех сокамерников имеется в наличии супинатор — вынутая из подошвы башмаков, бритвенно заточенная о цементный пол железка, — был отлично известен каждому.
    Но в последний день перед моим этапом в родные пенаты — на зону то бишь — произошла все же одна небольшая неприятность, потребовавшая прямого вмешательства «смотрящего».
    Дело случилось в воскресенье. На обед в этот день всегда давали гороховый суп, с вожделенным нетерпением ожидаемый братвой всю остальную неделю. Гороховый суп со свининой был настоящим «праздником живота» по сравнению с обычной тюремной баландой из рыбьих голов с пшенкой или требухи с гнилой капустой.
    Хипиш начался сразу после обеда. Какой-то мужик, промаявшись на ногах ночь и утро в очереди на благословенный шконарь, так разоспался, кретин, что прозевал дневную хавку. Продрал зенки он только тогда, когда камерная публика жадно заскребла ложками по дну шлемаков алюминиевых тарелок, в натуре, сильно смахивавших на шлемы или каски. Такими железными головными уборами щеголяли вояки времен первой мировой войны.
    Разбудить бедолагу на обед никто и не подумал. Известное дело — в тюрьме каждый сам за себя и на нужды ближнего всем глубоко наплевать. А кто не успел — тот опоздал, как очень метко-жестко говорится. На полном серьезе и без малейшей доли иронии. Просто констатируя тот факт, что твои проблемы — это исключительно только твои личные проблемы.
    Но у «смотрящего» положение иное, поэтому я был вынужден как-то прореагировать, услыхав обиженно-возмущенный вопль из угла камеры, где у меня размещалась «пехота» — рядовые уголовники, не успевшие снискать себе приличной славы на ниве преступлений. В основном — бытовые мокрушники, завалившие наглушняк по пьяни либо собственную жену, либо собутыльника. Шелупень всякая, короче.
    Я неохотно поднялся со своего козырного шконаря у единственного окна и направился на звук, грубо нарушивший спокойную камерную идиллию. В арьергард ко мне тут же пристроилось двое крепких подручных, обязанных постоянно страховать «смотрящего» от возможной опасности со стороны какого-нибудь внезапно сбрендившего сокамерника.
    — Что за хипиш, а драки нет? — доброжелательно спросил я у какого-то худосочного мужичонки, забавно скуксившегося поношенным морщинистым личиком, и визуально определяя, «дымится у кадра крыша» или его просто обидели — вот он и разоряется, как какой-то потерпевший фраер.
    — Монах, у меня суп внагляк увели! — прояснил ситуацию жалким плаксивым голосом старик, с пробудившейся надеждой хлопая на меня выцветшими собачьими глазенками.
    — Разберемся! — твердо пообещал я, оборачиваясь к молодому камерному шнырю. — Сколько шлемаков получал на хату, браток? Обсчитался, по ходу, падла?!
    — Пятьдесят девять — ровно по числу здешних харь! Гадом буду! — противно заверещал шнырь, явно до смерти перепугавшись, что станет сейчас «крайним».
    — Это очень даже легко проверить, — усмехнулся я и велел подручным наскоряк пересчитать алюминиевые тарелки.
    Посадочных мест за длинным деревянным столом было лишь двадцать, поэтому ребята сразу принялись за тщательную ревизию шконарей, где питалась основная масса осужденных. Их оперативные старания тут же увенчались полнейшим успехом.
    Возможно, Кучер и не попался бы, но его подвела излишняя нервозность — мои костоломы бдительно засекли, как он запихивает ногой второй пустой шлемак себе под шконарь. Спалился с поличным, идиот.
    С победным гоготом ребята вытолкали бедного Кучера на середину камеры, предварительно напялив ему на башку злополучный лишний шлемак и тем сделав его сильно похожим на смешного рыцаря Дон Кихота из известного фильма.
    За крысятничество — то есть за воровство у своих, кара полагалась по нашему закону весьма суровая. В лучшем случае — отстегивание почек и печени, в худшем опускание человека. Превращение «крысы» в петуха то бишь.
    Но я вдруг вспомнил, совсем не к месту, что Кучер мой близкий земляк, и мне стало его где-то даже жаль децал. Да и инвалидом он, по сути, являлся, на затылке вместо выбитой кости имел металлическую заплатку. Еще в юности в драке удар топором.
    А мои ребятишки, признаться, не слишком деликатны в обращении — заденут ненароком ту заплатку — и кранты земляку. Или селезенку сгоряча запросто отстегнут. Мокруха же мне в камере, в натуре, ни к чему. Ни к селу ни к городу, как выражаются хорошо образованные в русских народных пословицах люди.
    Делать же из Кости Ксюшу вообще считал западло. Я ведь очень чувствительный в глубине души. Жаль мне было паршивца отправлять в лагерь опущенным. Педиком ему срок в два раза длиннее покажется. Впрочем, пятерик всего-то у Кучера на рогах за тяжкие телесные повреждения без смертельного исхода для потерпевшего. Смешной срок, короче. Особенно в такой «тяжеловесной» камере, как наша.
    Но я уже принял гуманное решение и потому не подал с нетерпением ожидаемый ребятами знак к началу экзекуции.
    — Что-то имеешь вякнуть в свое оправдание? — наигранно жестко вопросил я Кучера, нахмурив брови.
    — Я подумал, что просто лишний шлемак баландер из хозобслуги по ошибке выдал, — совсем неубедительно соврал земеля, затравленно озираясь по сторонам. — Правда, Монах! Я не крысятничал! Падлой буду!
    Сообщать Кучеру тот немаловажно-знаменательный факт, что он, земляк задрипанный, и так уже стопроцентно состоявшаяся падла, я счел нецелесообразным в данный конкретный момент.
    — Вполне возможно, — легко согласился я, подавляя взглядом явное разочарование своих подручных. — Всякое в жизни бывает. На то она и жизнь…
    Окинув быстрым взглядом мрачно-хмурые морды сокамерников, я просек, что назревает бунт. Ведь человечное отношение к провинившемуся в местах лишения свободы не в чести, как известно. Библейские заповеди здесь не котируются напрочь. Да и что с окружающих меня мужичков можно требовать — сплошные же отпетые бандиты и головорезы тут собраны, не имеющие ни капли сочувствия к ближнему.
    Пришлось срочно слегка подкорректировать первоначальный план. Как говорится: чтоб и волки были сыты, и овцы целы. Хотя наоборот — в данном случае — было бы точнее.
    — Но закон един для всех! — заявил я, с удовлетворением отмечая сразу помягчевшие хари вокруг. — Отвечать все одно придется, пес! Наказать тебя банальным скучным мордобоем было бы слишком просто и явно недостаточно! Верно, братва? Мы сделаем поинтереснее и по-заковыристее! Это нас развлечет не хуже цирка: пускай Кучер, раз он самый, как выяснилось, из нас голодный, схавает в ужин тазик баланды из рыбьих голов! Вот будет умора! Есть добровольцы пожертвовать нашему проглоту свою пайку ухи?
    Основная масса, состоявшая из вечно голодной «пехоты», замкнуто молчала, отводя рожи в сторону, но меня солидарно поддержали соратники и друзья из старшей и средней «семьи». Самый серьезный и опасный камерный контингент, к слову. Их было рыл двадцать, и все они единодушно высказали желание пожертвовать личной вечерней пайкой для благого дела наказания «крысы». Им, впрочем, это ничего не стоило — уху и так никогда не потребляли. Все они являлись налетчиками и мокрушниками и, не выдав подельников на следствии, пользовались заслуженной признательностью с воли — чуть ли не ежедневным сытным греваком в виде сала, колбасы и копченого мяса. Даже водка заходила иногда. Левым путем, ясно.
    На том и порешили, избежав лишнего хипиша. Ненужных эксцессов то бишь. Все остальные довольны, предвкушая редкое зрелище, и даже начали заключать между собой пари — сколько раз «крыса» блеванет, пока осилит тазик с гнилой баландой.
    Не участвовал в общем веселье только бедолага Кучер. Понуро сидя на корточках у стены, бросал на меня колючие взгляды исподлобья и бесшумно шевелил серыми губами. Грязно матерился, по ходу. Не понимал, дурашка, от чего я его только что благородно спас, чуть сам не нарвавшись на крупные неприятности. Конечно, при бунте на сторону «смотрящего» автоматом встала бы вся моя старшая семья и как минимум половина средней, но исход вряд ли бы вышел благополучным. Животно-тупая «пехота» многократно превосходила нас числом. Хотя конечный результат поножовщины еще бабушка надвое сказала. Нервов и ожесточенного звериного упорства у нас, ручаюсь, намного поболе будет. Мы же не заурядные «бытовики», а серьезные профи. Заточенным супинатором владеем не хуже, чем когда-то граф Ла Моль шпагой. Кстати, «Королева Марго» — одна из самых любимых моих детских книжек. Жаль беднягу Ла Моля буквально до слез. Да и верного его приятеля тоже. Настоящие были бродяги по жизни. Восхищаюсь.
    Ко времени ужина никто в камере уже не спал. Примитивные мужики буквально изнывали от нетерпения в ожидании обещанного грубо-пошлого представления. Их, конечно, можно понять — телевизоры в следственном изоляторе тогда не были еще разрешены. А человеческое быдло постоянно ведь ощущает неуемное желание не только в хлебе насущном, но и в вульгарных зрелищах. Так повелось еще со времен Древнего Рима, насколько помнится из школьной программы по истории.
    Играть роль главной скрипки в этом балаганном спектакле радости не было ни малейшей, но положение обязывало. Тут уж ничего не попишешь, как говорится. Назвался груздем — полезай в кузов то бишь.
    Вот я и полез, выплеснув первым свой шлемак с баландой в эмалированный тазик, использовавшийся в камере для постирушек нижнего белья. Кстати, чисто из гигиенических соображений я предварительно распорядился тщательно вымыть его с хозяйственным мылом.
    Но, естественно, Кучер не оценил даже и этого моего жеста и мрачно уселся за стол перед почти полным тазом дармовой хавки явно без малейшего аппетита, а не то что с чувством хоть какой-то человеческой благодарности. Конченый плебей, наивно было от него чего-то иного ожидать. Таким образом вымытый таз — этот мой щедро разбросанный бисер — остался незамеченным глупой свиньей.
    Из-за такой вопиющей черной неблагодарности я был совершенно равнодушен к тяжкой трапезе Кучера, которому понадобилось целых два часа, чтоб осилить уху. Да и то для благополучного завершения начатого чревоугодия ему пришлось с дюжину раз бегать рысцой на толчок облегчаться под сопровождение злорадного хохота-улюлюканья сокамерников.
    Если разобраться, в глубине характера я не злопамятен. Потому, заметив, что средняя семейка о чем-то шепчется, собравшись в подозрительно тесный кружок, я враз просек, что почем, и, как бы между делом подойдя к отпыхивавшемуся красномордому Кучеру, обронил:
    — Слушай сюда, земляк. На вечерней поверке выламывайся из хаты от греха. По-моему, коли останешься на ночь, чистым отсюда верняк уже не выйдешь — опустит тебя братва, давно изголодавшаяся по женским задницам. На безрыбье и рак рыба — сам обязан понимать. Учти, животинка! — последние слова я почти выкрикнул, чтоб ругань уже все могли услышать и для большей убедительности пнул Кучера носком кроссовки в живот. Пнул-то, кстати, слегка, просто на публику играя, а собеседник уже корчился на полу, будто ему селезенку напрочь отшибли. Ясно — притворялся, скотина, пытаясь разжалобить и избежать повторных ударов. Распоследняя дешевка, короче. Да и законченный дурак, судя по всему.
    Несмотря на явную тупорылость, Кучер все же последовал моему доброму совету, и как только, громыхнув замками, отворилась стальная дверь в камеру, впуская наряд контролеров, он пулей вылетел в коридор, чуть не сбив по пути майора ДПНСИ — дежурного помощника начальника следственного изолятора.
    — Опять эти «тяжеловесы» опидорасили кого-то, — понимающе ухмыльнулся сопровождавший ДПНСИ молодой «кум» — капитан оперчасти, курировавший наш этаж. — Натуральное зверье! Всех их не в лагеря отправлять следует, а прямиком к стенке! Меньше хлопот государству было бы!
    — Правильно мыслишь, капитан! — кивнул майор, потирая ушибленый бок. — Чувствую, мы с тобой сработаемся!
    Когда население камеры пересчитали по головам и дверь захлопнулась, из коридора донесся рычаще-визглый вопль Кучера:
    — Я тебе этого вовек не забуду, Монах! Замочу на зоне — так и знай, падла!
    Обычно мужиков, выломившихся из общих тюремных «хат», до отправки на зону менты поселяют в «обиженку» — спецкамеру для опущенных. Так поступили и с моим земляком. Хотя он и не являлся «голубым», но в зоне отношение к жителям обиженок известное. Весьма малопочтительное — если очень мягко и деликатно выразиться. По этой причине Кучеру жилось в лагере несладко — кентов практически не имел, а на работу был поставлен самую что ни на есть пыльную — как в прямом, так и в переносном смысле этого слова. В пятом сборочном цехе наполнял порошком автомобильные огнетушители. Очень вредная, между прочим, работа для здоровья человека.
    Его угрозу я отлично помнил, но совершенно не принимал всерьез. Мало ли подобного базарят в расстройстве чувств. Но мой приятель завхоз седьмого отряда, где чалился Кучер, недавно предупредил меня, что ходят нехорошие слухи. Будто бы Кучер похвалялся в разговоре со своим «семьянином», что вскорости уйдет на раскрутку, отправив Монаха в преисподнюю, где ему давным-давно место забронировано.
    Данная информация не столько меня удивила-насторожила, сколько огорчила. Вот ведь бык колхозный — решился все-таки рассчитаться по старым счетам и даже раскрутки на добавочный срок не боится!
    Пружинный нож-стилет я и так часто в заднем кармане брюк таскал, а после того разговора с завхозом вообще с «перышком» перестал расставаться, наплевав на реальную возможность угореть за ношение холодного оружия на пятнадцать суток штрафного изолятора.
    Но этой предосторожностью я не ограничился — нанял шныря седьмого отряда за пачку чая в день еще и следить за Кучером, докладывая мне обо всех подозрительных движениях земляка.
    И не зря потратился, как выяснилось вчера. Шнырь сообщил, что Кучер изготовил из ножовочного полотна грамотную заточку навроде кинжала и зашил ее в свою мочалку. Значит, всерьез готовится, гад, коли оружием запасся.
    Можно было, понятно, просто звякнуть в оперчасть и дать наколку на кровожадного земляка, но, поразмыслив децал, я посчитал такой ход ниже своего достоинства. Как-нибудь уж самолично разберусь с разбушевавшимся бычарой, не впервой.
    Ладно, чему быть — того не миновать. Кучера я не опасался. В ножевом единоборстве ему со мной все одно никогда не совладать — сколько б он ни кожилился со своим кинжалом, хитро спрятанным в обычной банной мочалке. Тревожила меня лишь одна вероятность — накануне освобождения сорваться на новый срок за убийство шизанутого земели.
    Затянувшиеся размышления прервал Гришка, сообщивший, что все путем — мой обходняк подписан и сдан в бухгалтерию. Причем ни один ответственный «козел» зоны не стал придираться к тому факту, что не я лично бегал с высунутым языком по их кабинетам в штабе. И то вперед уважают, значит. Вернее: не испытывают особой радости от перспективы заполучить врага из контингента мокрушников. Не глупые, по ходу, все же люди, хоть и козлы по жизни.
    Вылазить из каптерки в зону ни смысла, ни желания не было. Встречаться с Кучером раньше времени не хотелось. Скорее всего он будет поджидать меня завтра утром у первой вахты, чтоб подколоть прямо на пороге воли. Продуманно-мстительная сволочь, ясно, как и все уголовники хохлы.
    Поэтому от нечего делать я до позднего вечера завалился спать, приняв обычную дозу личного снотворного — полстакана коньяка «Старая крепость». Укрыться пришлось уже банальным байковым одеялом, так как верблюжье старательный Гришка успел утащить в прачечную.
    После вечерней поверки к десяти часам начали подгребать мои гости: Контора, Том, Грин, Эсэс и еще пара незначительных уголовных особей, которых сегодня вспоминать просто лень.
    Атмосфера за столом мало соответствовала праздничной. Какие-то задумчивые смурные морды вокруг, безуспешно пытавшиеся скрыть свое истинное настроение. Впрочем, тут все на поверхности. Когда старый лагерный кент уходит «за забор», а тебе нужно здесь оставаться, — от радости не запрыгаешь. Ребят явно давила обычная «жаба». Чистой воды зависть то бишь.
    Я их отлично понимал и не стал акцентировать внимание на подобном не очень приличном поведении «братков».
    Водка положительного влияния на жизненный тонус не оказала. Оно и понятно. Для веселья не «Столичную» надо потреблять, а хороший ликер. Типа «Шартреза» или «Вишневого». Но если б я стал вдруг потчевать гостей «дамскими» напитками, меня, в натуре, никто не понял бы и не поддержал. Доисторические у ребят понятия: не в силах вкурить, что не мужик создан для алкоголя, а алкоголь для мужика. Крепость и названия каждый должен выбирать лично по своему вкусу, глубоко наплевав на мнения окружающих.
    Но сегодня я решил соблюсти проформу и не ломать давно устоявшихся лагерных традиций.
    Правда, в улучшении праздничного настроения собравшиейся компании я сильно рассчитывал на Эсэса. В зоне он занимал должность банщика и, ежедневно легально общаясь с расконвойкой — расконвоированными осужденными, вывозившимися для работы на волю, имел отличную возможность почти за бесценок снабжаться анашой. Самым крупным лагерным реализатором «травки» Эсэс и являлся по своему основному подпольному роду деятельности.
    Как я и предполагал, когда водка благополучно закончилась, банщик с торжественным видом выудил из кармана надорванную пачку «Беломора».
    — Это не какая-то там дрянная шелуха, а натуральный пластилин, — похвалился он, предлагая всем присутствующим по туго забитому папиросному «косяку».
    Мальчики сразу заметно взбодрились и самозабвенно занялись любимым делом — загонять глубоко в легкие клубы серо-сиреневого терпкого дыма.
    Я включил телевизор, пусть базарит фоном на музыкальные темы. Под ритмичную попсу кайф значительно лучше и легче усваивается, давно засек сей любопытный медицинский факт.
    Вскоре протокольные морды моих друзей облегченно разгладились от ранних морщин, а глаза приобрели стеклянный блеск — первый признак приближающейся блаженной нирваны. В ближайшие минуты все мысли ребятишек благополучно растворятся в необъятном пространстве подсознания и станут поодиночке бродить там, безуспешно отыскивая «брата по разуму».
    — Монах, ты чего отрываешься от братвы? — услышал я недовольный баритон Эсэса.
    Уже некоторое время он упрямо тыкал мне в руку новым «косяком», стараясь привлечь внимание.
    — Пустяки. Задумался децал.
    — Мужики уже по второй папиросе заканчивают, а ты почему-то отстаешь!
    — Уволь, Эсэс! Мне по традиции еще в баню надо шкандыбать, чтоб смыть все грехи перед волей. А вот когда вернусь — хоть три «косяка» подряд зашмалю. Ладушки?
    — Договорились, Монах. Традиции — вещь священная, согласен.
    — Ключи от бани на полчасика дашь?
    — А они без надобности. Нынче какой-то шизик выхлестнул замок на общей раздевалке. Ступай спокойно, дверь открыта. Завтра с утра придется бегать, как бобику, искать в промзоне новый замок. Не меньше двух-трех «косяков» жлоб завскладом с меня сдерет! Гадом буду!
    — Искренне сочувствую, — усмехнулся я. — Наверстаешь на расконвойке! Ну, я потопал. Глядите, здесь до полного отрубона не накуритесь! — Я кивнул на ребятишек, совершенно бессмысленно-пустыми глазами уставившихся в телевизор, где эротично выгибалась, повизгивая от лесбиянского нетерпения, женская группа «Полиция нравов».
    Гришка неприкаянно сидел на лавке в прихожей вещкаптерки, будто грустная верная собака, которую забывчивые хозяева не пустили со двора в теплый дом.
    — Не журись, братишка, все путем. — Я сунул ему в ладонь прихваченную со стола папиросу. — Пыхни, расслабься. А я в баню потопал лагерные грехи смывать.
    — Сопроводить? — радостно встрепенулся Гришка, нашедший вдруг себе достойное применение.
    — Не нужно трепыхаться, Гришуня. Теперь ты уже шнырь не мой, а Конторы. Сам отлично доберусь, без свиты. Я ведь большой демократ в глубинах души.
    — А спинку потереть? — находчиво опротестовал мое решение привязчиво-настырный Гришка.
    — Обойдусь! У меня длинная мочалка!
    Выйдя из локалки на плац, я направился в дальний его угол, где находилось одноэтажное здание бани.
    Поначалу шаг мой был бодро скор и я даже беспечно помахивал в такт ходьбе свой матерчатой сумкой, где лежали свежее нижнее белье, мочалка, мыло и полотенце. Но вот шаги непроизвольно замедлились, а взгляд настороженно зарыскал по сторонам.
    Меня явно что-то обеспокоило. Но что именно? Под ударом единственного «косяка» мысли еще не успели разлететься в разных направлениях и тут же принялись за привычную работу: перемешивались, накладывались друг на друга, ища признаки последовательности и логики. Так патроны набиваются в обойму — в различной последовательности, но точно защелкиваясь друг на дружку. Так уж устроен мой мозг.
    В оконцовке слова «мочалка с кинжалом» и «выбитая дверь в баню» соединились и дали неожиданный словесный результат:
    — Вот паскуда! — От возмущения я даже на месте остановился. — Да ведь он собрался меня прямо в бане пришить! Ну, Кучер! Всем хохлам хохол!
    Выпитая водка, отполированная парами марихуаны, дала необходимый выброс агрессивности в психику, а вечная привычка идти навстречу опасности утвердила спонтанное решение — я направился в баню, нащупывая в кармане неразлучный «кнопарь».
    Лунные лучи, отражаясь в многочисленных вокруг окнах, падали веселыми белыми «зайчиками» на асфальт перед ногами, словно желая преградить мне путь, но я почти не обращал на них внимание, всецело занятый своими трудными мыслями.
    Нигде в продолговатом здании бани свет не горел, но это меня ничуть не смутило. Ударом ноги почти снеся хрупкую дощатую дверь с петель, я влетел в общую раздевалку, чертя в кромешной темноте ножевые зигзаги-молнии в разные стороны.
    Наконец, найдя на стене выключатель, смог воочию убедиться, что в раздевалке я один. На всякий случай, сразу зажег свет и в банном отделении. Заглянув туда, увидел ту же историю — мое гордое здесь одиночество.
    Надо отметить, что земляк далеко не дурак — ясно, что появиться он должен только после меня. Это даст ему явные тактические преимущества. Ну что ж, поглядим, как карта ляжет! Любую негативную ситуацию можно запросто превратить в позитивную, нужно лишь подойти к делу с головой и с нужной стороны.
    Я махом разделся и, аккуратно уложив одежду на скамью, нырнул в цементно-холодное нутро банного отделения. Кнопарь оставил валяться на самом виду рядом с одеждой. Чистое гусарство и ухарство, конечно. Но, узрев мой нож, Кучер наверняка расслабится и потеряет бдительность. А это даст мне хоть и не крупную, но козырную карту в игре с этим вконец оборзевшим быдлом. Да и очень уж хотелось, чтоб все выглядело банальным несчастным случаем, а не убийством. Тогда ножевые ранения на теле земляка мне вовсе ни к чему. Противопоказаны.
    Включил горячую воду во всех двадцати лейках под потолком, дабы чуток согреться и стал натирать куском мыла на гладком цементе пола широкий круг — не менее двух метров в поперечнике.
    Закончив сей славный труд, я туго намотал свою синтетическую мочалку на левую кисть руки и уселся в мыльном круге, как Хома из кинофильма «Вий». Правда, вместо мыла тот использовал мел и находился не в бане, а в церкви. Вместе с покойником. Ну, покойник и здесь, думаю, очень скоро нарисуется.
    Разогретый горячей водою, цементный пол банного отделения удовлетворенно дымил паром и распространял противненький запах формалина — основной жидкости, повсеместно используемой в моргах.
    Эсэс, говорят, на воле работал санитаром в городской катаверне[1], откуда и принес в зону мрачноватую привычку поливать для дезинфекции пол резко пахучим формалином. Ну да каждый имеет законное право сходить с ума по своему.
    Я уже начал подумывать, не убавить ли кипятка в водяных струях, так как пар стат заметно материализоваться в предательский густой туман, но в этот момент слабо брякнула дверь из общей раздевалки и я разглядел, как в белом тумане ко мне медленно приближается знакомый силуэт, держа в правой клешне странно прямую мочалку. Я тут же остро пожалел, что не догадался запастись хотя бы дубинкой. Какой это, к дьяволу, кинжал?! Тут натуральный меч викингов по размеру!! Ладно, карты уже розданы — остается играть!
    Я встал в середину мыльного круга, прикидывая, как лучше обойтись с земляком, чтоб он не успел воспользоваться своей самодельной секирой.
    — Грехи смываешь, Монах? Бог в помощь! — услышал я скрипучий насмешливый голос Кучера, словно почувствовавшего подвох и остановившегося на самом краю моего охранного круга. — Могу твою душеньку успокоить: новых грехов на ней уже не будет… Так что радуйся давай!
    — Разборку намечаешь? — буднично поинтересовался я, чуток переместив корпус вправо, подальше от опасно вздыбленной мочалки земляка.
    — А ты думал, что я тебе позволю по утряне через запретку на волю слинять?
    — Даже в мыслях не держал! — честно признался я, слегка оскорбившись. — Пойду на свободу как все — через первую вахту.
    — Никуда ты уже не пойдешь, падла! — вдруг ни с того ни с сего окрысился Кучер и выбросил вперед руку с мочалкой, явно метя мне в живот. Но для сохранения равновесия ему понадобилось сделать шаг, ступив правой ногой в роковой мыльный круг. Естественно — тут же поскользнулся и упал на колено. Я легко отбил «забинтованной» левой его оружие и встретил падающего врага ударом правой снизу в челюсть. Охнув, Кучер тяжело хлопнулся всей тушей о цементный пол и затих.
    «Чистый нокаут, — определил я, полюбовавшись на неподвижное, неестественно выгнувшееся вперед тело. — Но пора заканчивать дельце. Время нынче страшно дорого».
    Я нагнулся и приподнял голову Кучера, нащупывая на затылке «заплатку». Найдя, нанес по ней короткий удар костяшками пальцев. Рука чуть ли не до локтя моментально окрасилась в розовый цвет, что и требовалось. Значит, все путем, удар цели благополучно достиг.
    Проделал с острой металлической полочкой для мыла некоторые процедуры, необходимые для того, чтобы все смахивало на несчастный случай: парился мужик, поскользнулся и грохнулся головой прямо о полочку.

    Прихватив мочально-кинжальное оружие Кучера, вышел из душевой в общую раздевалку.
    Все было тихо.
    Наскоряк вытершись, оделся и покинул банное заведение. Закрывая за собой дверь, подумал, что резкий запах формалина в душевом отделении сейчас будет точно в тему.
    По пути в вещкаптерку выбросил меч-кинжал земляка в мусорный контейнер.
    Пришлось долго давить кнопку электрозвонка, прежде чем мне соизволили открыть вход в мой же склад. На пороге стоял, покачиваясь, ухмылявшийся Эсэс. За его спиной на лавке в прихожей мирно похрапывал Гришка. С его улыбающихся губ совсем по-детски стекала обильная слюна.
    — Всего с одного «косяка» укачало шныря, — пояснил Эсэс, давая мне дорогу. — Ребятки тоже почти все в отключке. Ничего, сейчас я знатный кофе сварганю, поставим братву на ноги, не сомневайся. Провожать тебя до вахты уже как огурчики пойдем. В натуре, Монах!
    — Где моя папироска? — протянул я руку Эсэсу и тут только заметил, что тыльную сторону левой ладони обезобразил косой ножевой шрам, слабо сочившийся кровью. Усек свежее ранение и Эсэс, сразу заметно насторожившийся.
    — Поцарапался где-то по дороге, — поспешил пояснить я, пряча предательскую руку в карман. — Где, спрашиваю, мой «косячок»?
    Крепчайший утренний кофе сыграл свою обычную роль: ребята взбодрились, муть из их глаз стала понемногу испаряться. Но до состояния «огурчиков» приятелей довести не удалось. По дороге на первую вахту мальчиков штормило из стороны в сторону, но прапора к нам не цеплялись, отлично понимая, что к чему.
    Еще с полчаса проторчали в локалке первой вахты. Ребята нещадно курили, а я, скромно зажав под мышкой любимое верблюжье одеяло, не сводил глаз с дорожки, по которой должен был прибежать сюда наряд контролеров, поднятый по тревоге.
    Наконец громыхнула вожделенная дверь и казенный голос выкрикнул мою фамилию. Я стал прощаться с братвой. Напоследок наклонившись к Эсэсу, шепнул:
    — Знаешь, братишка, мне почему-то кажется, что в бане я ночью не был… Просекаешь?..
    Дружески хлопнув глубоко задумавшегося банщика по плечу, я перешагнул невысокий порог и вдруг, неожиданно для себя, понял: я уже на свободе!!!
Искушение
    — Ну и что же ты с меня хочешь поиметь? За свою тогдашнюю умную «забывчивость»? — решил я взять наконец быка за рога, одаривая Эсэса самой доброжелательной личной улыбкой. — Говори, не стесняйся.
    Киса с Цыпой, уловив в моем голосе елейность, сразу насторожились и еще плотнее придвинулись к захмелевшему Эсэсу.
    — А я не жлоб, Монах! Думаю, чисто по-братски, выделишь мне штук десять баксов на обзаведение? Тебе же это ничего не стоит — заматерел на воле, в гору прешь, как танк!
    — Я, безусловно, филантроп по натуре, но не до такой же идиотской степени! — отрезал я, снимая вопрос с обсуждения. — У меня другое предложение: беру тебя к себе в бригаду. Будешь как сыр в масле кататься и бабки приличные иметь. По рукам, братец? Или как?
    — По рукам, Монах, — кивнул побледневший Эсэс, видно, начав просекать обстановку и тот печальный для него факт, что на Монаха никакие попытки шантажа впечатления не производят. — Когда приступать?
    — Завтра нарисуйся здесь к полудню, обсудим детали. Мальчики, проводите нашего отяжелевшего друга до выхода из заведения. Пусть отправляется восвояси.
    Ребята подхватили забавно съежившегося Эсэса под мышки и вывели из кабинета. Дисциплинированный Киса тут же вернулся, ожидая добавочных инструкций.
    — Нет. Пусть уходит, — усмехнулся. — Он не опасен, сейчас уже ничего не доказать. Гарантия!
    На следующее утро проснулся на удивление рано — еще и десяти не было. День выдался просто славный: солнечно-безоблачный и не по-весеннему теплый.
    Машину с Цыпой вызывать не стал, решив прошвырнуться до «Вспомни былое» пешочком, свежим воздухом децал подышать. Иногда это полезно. С похмелья — в особенности.
    По пути заглянул в парк Энгельса, посидеть на скамеечке, пробежаться в памяти по далекой юности.
    Да, парк совсем не тот, что двадцать лет назад. Уже скорее смахивает на большой сквер. А ухоженности вообще ноль. Мусор повсюду валяется, и не только окурки, но и бумажные пакеты с бутылками из-под всех кустов нагло выглядывают. Полнейшее творится безобразие! В натуре, беспредел! Куда только городские власти смотрят! Впрочем, с ними ясно — пока гром не грянет, российский чиновник не перекрестится. Может, пикеты «Гринпис» в защиту парка организовать? Кажется, это не слишком дорого будет стоить.
    Отшвырнув в сторону истлевшую «родопину», я поднялся со скамейки, но вдруг снова сел, почувствовав, что мозг сейчас разродится какой-то дельной идеей.
    Так оно и вышло. За несколько минут я прошевелил «новорожденную» от и до, пропустив через решетку здравого рассудка, и выдал на ее реализацию «добро».
    Решительно поднявшись со скамьи, направился по узкоизвестному адресу одной квартиры-мастерской, где быстро-оперативно изготавливаются на заказ разные мудреные сувениры. Хитрая мастерская находилась недалеко, так что в родной забегаловке я оказался уже полдвенадцатого.
    В кабинете Петровича уложил компактный алюминиевый кейс-«дипломат», запертый на кодовый замок, в нишу-тайник подоконника и устроился с банкой пражского пива в кресле перевести дух.
    Через несколько минут нарисовался Киса, воззрившийся на меня удивленным взглядом своих чудных глаз-смородин:
    — Ты что-то рано, Евген! Но это к лучшему. Надо небольшой производственный вопросик решить.
    — Рассказывай, — благосклонно кивнул я. — Дело превыше всего.
    — Я тебе уже говорил про нового телохранителя. Неплохой мужик, Серым кличут. Край необходимо, чтоб вместе с Цыпой кто-то еще тебя сопровождал для надежности.
    — А ты, никак, на пенсию собрался?
    — Ну ты скажешь — так хоть стой, хоть падай, Евген! — оценив юмор, ухмыльнулся Киса. — Я само собой, но ведь ты меня постоянно куда-нибудь на задания отправляешь. И остаешься неприкрытым с одной стороны! Возьми Серого хотя бы с испытательным сроком. Реакция у него молниеносная и здоровьишко — дай Бог каждому! '
    — Он здесь?
    — С той стороны двери.
    — Ладушки, зови своего протеже.
    Появился детина средних лет: косая сажень в плечах, рост около двух метров, нагло-самоуверенная морда знающего себе цену зверя.
    — Отличная реакция, говоришь? — переспросил я Кису, доброжелательно улыбнувшись новому боевику.
    — Гарантия, Михалыч! — убежденно отозвался Киса.
    — Ладушки. Будет работать в паре с Эсэсом. Поглядим, кто из них на что способен. Берем обоих с испытательным сроком. На полставки.
    — И сколько времени будешь испытывать, Монах? — недовольно скривился Серый, с явным трудом стараясь говорить на полтона ниже, чем обычно привык.
    — А это полностью зависит от тебя, браток. Возможно, что и одного дня окажется вполне достаточно.
    — Ловлю на слове! — не слишком тактично осклабился Кисин протеже, видать, понятия не имеющий о том, как должен вести себя наемный работник со своим хозяином.
    В комнату, предварительно постучав, зашел Эсэс с сильно опухшей со вчерашнего мордой.
    — Ты очень вовремя! — похвалил я новоприбывшего. — Уважаю пунктуальных людей. Чаще всего на них можно уверенно положиться. Есть небольшое, но ответственное поручение. Серый, вынь-ка из подоконника кейс. Отправляйся с ним прямо сейчас в парк Энгельса. Страховать тебя будет Эсэс. Просто прогуливайтесь по аллеям. К вам подойдет пожилой мужик с овчаркой-медалисткой на поводке и попросит прикурить. Вот ему «дипломат» и отдадите. Никаких расписок с него не требуется. Усекли?
    — Может, Михалыч, им дополнительную охрану выделить? — вмешался Киса, уважительно разглядывая красивый кодовый замок под золото.
    — Пустяки. Ребята справятся. Да и чего там особо охранять? Мелочь повседневная — полсотни «лимонов» всего-то, — пренебрежительно выпятил я нижнюю губу. — Ладно, мужики! Ступайте с Богом! Собаковод на «стрелку» уже через полчаса заявится.
    — До Энгельса ходьбы меньше пятнадцати минут, — заметил дотошный Киса, когда ребята ретировались.
    — Ну и что? — пожал я плечами. — Дадим мальчикам возможность хорошенько оглядеться, попривыкнуть друг к другу.
    Я засек время на наручном «Ролексе» и устало прикрыл глаза, весь обратившись в слух.
    Киса сидел тихо, решив, по ходу, что я задремал. А Петровича с Цыпой в кабинете не было — оба помогали в общем зале барменше Ксюше. Нынче почему-то заведение битком набито жаждущей опохмела публикой.
    Через двадцать две минуты где-то в отдалении довольно прилично громыхнуло — даже стекла в раме нервозно потренькали чуток.
    — Выясни, что почем, — закуривая, велел я Кисе. — Если чуткий слух меня не обманывает, то в районе парка Энгельса грохнуло. Туда и езжай на разведку.
    Киса, как-то странно уставившись на меня, явно желал высказаться, но внезапно передумал и без лишнего базара покинул кабинет.
    Очень скоро, проявив похвальную оперативность, он появился вновь, неся на лице мрачно-задумчивое выражение и почему-то старательно пряча от меня глаза.
    — В парке Энгельса какая-то непонятка случилась, — буркнул верный соратник, выуживая из холодильника бутыль «Смирновской». — Ты будешь, Евген?
    — Не откажусь, пожалуй. Так в чем суть дела?
    — Я все сам видел. Менты еще не успели оцепление поставить. — Киса набулькал нам по полстакана водки и сразу заглотил свою дозу, понюхав по привычке личный кувалдообразный кулак вместо закуски. — Ну так вот, Евген! Зарезанный Серый на центральной аллее валяется, а разорванный взрывом Эсэс метрах в десяти от него!
    — Ну и чего ты так разволновался, братишка? — усмехнулся я, отправляя свои полстакана по прямому назначению. — Все нормально, все путем! Просто оба новых кадра не смогли выдержать испытательный срок. Серый совершенно бездарно позволил себя зарезать, несмотря на молниеносную — как ты утверждал — реакцию. А Эсэс прокололся, решив убить и ограбить нашего посыльного, не подозревая, что кейс лишь «кукла» — искушение для дураков.
    — Так в «дипломате» денег не было? — догадался наконец Киса.
    — Само собой. В нем находилась моя пластилиновая конфетка. Вернее пластиковая. Бомба, срабатывающая на попытку вскрытия чемоданчика.
    Киса некоторое время молчал, переваривая информацию, затем сказал самое неприятное:
    — Монах, но ведь в парке могли пострадать совсем случайные люди…
    — Но этого ведь не произошло? — спросил я, внутренне весь напрягшись.
    — К счастью, нет, — снял с меня Киса стопудовую моральную гирю.
    — А я что говорил? — облегченно вздохнул я, наполняя хрустальные емкости по новой. — Надо больше, брат, доверять Провидению! Оно никогда не позволит безвинным людям погибнуть. Гарантия!
    — Чего ты такой веселый, Евген? — подозрительно уставился на меня соратник, все еще переживая, наверное, безвременную гибель своего приятеля Серого.
    — Я не веселый, а довольный, — поправил я. — К тому есть весомая причина: дело с Эсэсом благополучно закончено — можно выбросить его из памяти…
    Признаться, главную причину повышенного личного настроения я Кисе открывать не счел нужным.
    А она состояла вот в чем: сейчас менты весь мусор и хлам в парке зашмонают в свою пользу, выискивая вещественные доказательства и улики. Ни одного окурка не оставят, ни единой бумажки! Уже к вечеру любимый с детства парк, освободившись от человеческих отбросов, будет смотреться как новенький!
    Пожалуй, нынче перед сном надо не забыть прогуляться по ухоженно-чистым милым аллеям, подышать свежим ночным воздухом.
    Иногда это очень полезно для моих чувствительных нервов. После нелегкого трудового дня — в особенности.

Медвежья услуга

1
    — Цыпа, тебе следует как-нибудь разнообразить методы работы, — строго указал я соратнику во время его ежедневного доклада по текущим делам. — Мент, что кормится от нашей фирмы, предупредил о создании в РУОПе спецбригады по расследованию выбросившихся из окон и с балконов. Проявляй в будущем хоть децал хитромудрости. Лады? Есть какие-то дельные варианты?
    — Без проблем, Евген! — самодовольно заявил Цыпленок. — Можно полиэтиленовый мешок на башку клиенту надевать с выдавленным туда клеем «Момент». Мол, токсикоманом умерший был, вот и задохся по неосторожности.
    — Ладушки! — чуток поразмыслив, одобрил я. — На некоторое время, пожалуй, покатит. Ныне токсикомания в большой моде. Что у нас дальше на повестке?
    — Ничего особо важного, Евген. Мелочевка всякая. Муть, короче. — Цыпа вдруг почему-то сильно заинтересовался пепельницей-«акулой» на моем письменном столе, которую имел счастье лицезреть до этого уже биллионы раз. Ну, накрайняк, сотни раз — это уж железный верняк.
    Заподозрив неладное, я внимательно-придирчивым взглядом ощупал насупленную мордаху подручного и поинтересовался самым невинным тоном:
    — Какая такая мелочевка, браток? У всех девчонок одновременно настали «критические» дни? Разжуй поподробней, в чем конкретно эта «муть» заключается. Шибко мне любопытно почему-то. Рассказывай!
    — Обычная текучка, Евген. — Цыпленок сделал последнюю слабую попытку уйти от ответа. — В «Кенте», к примеру, две наши шлюхи передрались промеж собой из-за одного выгодного клиента.
    — Кончай темнить, братишка! — усмехнулся я. — У тебя ведь на фейсе аршинными буквами написано, что скрываешь нечто серьезное. Давай выкладывай. Хватит уж родному шефу голову морочить, в натуре!
    — Все под контролем, Михалыч. Нынче по утряне задержан мусорами метрдотель гостиницы «Кент» Гришка.
    — Из-за бабской баталии? — удивился я.
    — Нет. По подозрению в убийстве приезжего коммерсанта и еще какого-то фраера. К делам фирмы явно никакого отношения не имеет. Так что не хипишуй зазря, Евген. Это личная головная боль Гришуни, а вовсе не наша. Гарантия!
    — Цыпа, ты, как всегда, наивен до полного беспредела! — сообщил я свое ценное открытие молодому соратнику. — Двойная мокруха — это верный «вышак». И чтоб оттянуть расстрел хотя бы на месячишко-другой, Григорий запросто может начать давать показания на нашу фирму. Просекаешь?
    — Ясное дело. Но ведь сейчас, я слыхал, уже не расстреливают, кажись?
    — Ну и что из того? Пожизненное заключение в помещении камерного типа навряд ли будет более привлекательным для Гришки, чем расстрел. Хрен редьки не слаще, как говорится.
    — И что же нам теперь делать? — озабоченно наморщил лоб Цыпленок, вкурив, наконец, мою безусловно стопроцентную правоту.
    — Обмозгую на досуге, браток. Беру нарисовавшуюся проблемку под личную собственность. Григорий содержится в следственном изоляторе?
    — Пока нет. Сидит в одиночной камере ИВ С Фрунзенского РОВД. Этап в СИЗО будет не раньше чем через три дня.
    — Откуда такая стальная уверенность?
    — На тюрьму из райотдела увозят по пятницам, Евген, а сегодня только вторник.
    — Понятно. Во Фрунзенском, помнится, у нас имеется свой кадр?
    — Да. Но мелкая сошка — старший сержант всего лишь, — Цыпа выпятил нижнюю губу, выказывая полное пренебрежение к такому незначительному воинскому званию. — Побег организовать он не в силах. Гарантия!
    — Побег на волю — безусловно! — усмехнулся я, закуривая. — А в «Сочи»?
    — А вот это — без базара, — довольно скривил губы мой заплечных дел мастер. — Самое правильное решение, считаю. Сварганю в лучшем виде. Нынче же с сержантом конкретно перетолкую. За парочку «штук» гринов подпишется на ликвид. Рубль за сто!
    — Ладушки. Сам лично с ментом побеседую, прощупаю на ржавость. Созвонись-ка с ним и забей «стрелку» на сегодня.

    Пока Цыпа, задумчиво шевеля пшеничными бровями, тыкал указательным пальцем в цифровой диск телефона, я успел слегка побаловать себя свежим горьковато-пряным баварским пивком из холодильника для поднятия жизненного тонуса и более оптимистичного восприятия окружающей жестокой действительности, где нет места старомодным сантиментам. Гришка, конечно, был моим шнырем на зоне, чуть ли не приятелем, но карты Фортуны легли для него на этот раз не в цвет. Фатально то бишь. И тут уже ничего не поделать, такова, видно, воля судьбы, а против судьбы не попрешь, как известно. К тому же — своя рубашка ближе к телу.
    Нам явно пофартило: старший сержант Иван Гаврилович Черепков после ночного дежурства в ИВС отдыхал сейчас у себя в общаге, принадлежавшей областному управлению внутренних дел.
    Через четверть часа мы с Цыпой уже бодро топали по широким лестничным маршам ментовского общежития, отыскивая нужную нам шестьдесят шестую комнату.
    Она благополучно нашлась в начале длинного прямого коридора на четвертом этаже. Малометражная комнатенка с низким потолком поражала своим ничем не прикрытым убожеством. Железная кровать, застеленная грубым байковым одеялом, пара колченогих деревянных стульев и пошарпанный, в далеком прошлом полированный, обеденный стол — вот и вся скудная меблировка жилья старшего сержанта милиции. Но был и небольшой скромненький позитив — Иван Гаврилович Черепков проживал здесь, судя по всему, в гордом одиночестве. И то вперед, как говорится.
    Хозяин эмвэдэшного «апартамента» безмятежно возлежал в фиолетовом спортивном трико на своей спартанской кровати и с хмурой мордой читал газету бесплатных объявлений «Ярмарка».
    При нашем появлении сержант неохотно скинул ноги на голый пол и принял более приличное случаю сидячее положение.
    Явно обуреваемый эмоциями, Черепков, отшвырнув газету в угол, воскликнул:
    — Свинство какое! Даже в деревянных домах однокомнатные квартиры дешевле трех тысяч долларов не продаются! Это ж мне почти два года надо вкалывать, причем не тратя ни копейки на жратву и шмотки!
    — Да, служивый брат, твоя горькая правда! — почти натурально, понимающе вздохнул я. — Выходит, и тебя испортил квартирный вопрос?
    Тупоголовый блюститель правопорядка, ясное дело, не сумел оценить моего тонкого юмора с использованием общеизвестного классического афоризма из «Золотого теленка» Ильфа и Петрова. Даже не улыбнулся, козел, сохранив на простоватом веснушчатом лице замкнуто-озлобленную мину.
    — Никто меня не портил! — поняв мои слова по-плебейски явно превратно, набычился мент. — Зачем пожаловали? Никакой стоящей внимания информации пока что для вас не имеется.
    — А мы вовсе не за этим навестили тебя, земляк. — Я одарил некультурного собеседника своей коронной доброжелательной улыбкой и осторожно примостился на одном из расшатанных стульев. — Дело в том, что я в глубинах души весьма крупный филантроп и романтик. До мозга костей, можно смело сказать. Ей-богу! В натуре то бишь. Очень часто мне нестерпимо хочется сотворить что-нибудь доброе и светлое. А к личным желаниям я с раннего детства привык относиться трепетно-ответственно. Собственные прихоти всегда необходимо полностью удовлетворять, сержант, чтоб поддерживать стабильно спокойное психическое равновесие. Вот и сегодня меня вдруг посетило неуемное благородное желание облагодетельствовать наши доблестные, но нищие органы правопорядка. В твоем лице хотя бы.
    Принципиальных возражений нет? Я так и думал. Как мы с господином Цепелевым поняли, у тебя серьезные проблемы с жильем? Финансовые возможности нагло не соответствуют личным потребностям, верно? Дело поправимое, земляк, не журись. По свойственной мне широте души я решил презентовать тебе пять тысяч баксов в качестве доброй воли. Гуманитарной помощи то бишь.
    — А взамен что потребуешь? — сразу захотел поставить жирную точку над «и» предусмотрительно осторожный служака.
    — Что за недостойно-низкие подозрения?! — децал оскорбился я. — Не в моих моральных правилах требовать какую-либо плату за чистую благотворительность. Не так воспитан! Впрочем, если искренне желаешь выразить нам уважение и сердечную благодарность, то у тебя, хочу обрадовать, есть такая замечательная возможность…
    — Просек! — скривил рожу, словно лимон только что зажевал, Черепков. — Ухватил суть. И чем эта ваша милая возможность для меня попахивает? Статьей из особой части Уголовного кодекса и тюремной баландой на долгие годы? Угадал, Монах?
    — Некрасиво быть таким упертым черным пессимистом в неполные тридцать лет! — слегка попенял я продажному менту, укоризненно покачав головой. — Просто неприлично! Ясное дело, что добрая услуга, которую мы надеемся от тебя получить, повышенной сложности. По порожнякам, как ты сам должен отлично понимать, мы бы беспокоить не стали, земляк.
    — Может, закончишь темнить, Монах, и ходить вокруг да около? Не дети поди. Что именно нужно сделать?
    Некоторое время я молча разглядывал сержанта, прикидывая возможные неприятные последствия данного откровенного разговора. Впрочем, опасаться особо нечего. В натуре. Если мент вдруг на дело не подпишется, то его можно тут же «в Сочи» спровадить от греха. Благо безотказный десятизарядный «братишка» как раз при мне.
    Совершенно успокоенный этим простеньким соображением, я уверенно продолжал:
    — Требуемая от тебя товарищеская услуга — вещь совсем не пустячная, но и пять тысяч баксов — не баран чихал, согласись. Игра стоит свеч. Короче: в изоляторе временного содержания вашего РОВД сейчас парится в одиночке человечек по имени Григорий Коновалов. Этап на тюрьму через три дня, насколько в курсе. Так вот, нам бы очень пришлось по вкусу, если б указанный господин на этап не ушел. Вследствие смертельного несчастного случая либо самоубийства… Кстати, для успокоения твоей совести — ему все одно «вышка» светит за двойное убийство. Ну как, землячок? Сумеешь тихо и по уму суицид подследственному сварганить? Или кишка тонка?
    Черепков вскинул на меня свои рыжие глаза. В бегающих, неестественно блестящих зрачках отражалась интенсивная борьба ангела с дьяволом. Победил, как и следовало ожидать, последний — причем уже в первом раунде. Слаба и уязвима человеческая натура, как ни прискорбно это констатировать. Рог алчности так же легко пробивает защиту души, состоящую из законов морали и добродетели, как спецназовский пистолет «гюрза» насквозь дырявит любой армейский бронежилет. Даже самый тяжелый в семнадцать килограммов.
    — Гражданин Коновалов на этап в СИЗО не уйдет, обещаю, — как совершенно окончательно принятое решение, хриплым, но уверенным голосом заявил сержант. — Когда получу денежное вознаграждение? Или, как вы изысканно-цинично изволите называть, «гуманитарную помощь»?
    «Гляди-ка, — мысленно подивился я такой неожиданной культурной речи мента. — По ходу, сержантишко в свободное от службы время русских писателей-дворян почитывает. Скорее всего — Тургенева или графа Толстого».
    Вслух же сказал иное:
    — Валюту получишь сразу, как только благополучно решишь проблемку с Григорием. Кстати, у тебя уже народились какие-нибудь варианты данного решения? Дельце необходимо весьма грамотно слепить, чтоб комар носа не подточил. Думаю, самоубийство будет вполне реально-убедительно выглядеть, так как миляга Григорий обвиняется сразу в двух мокрухах. Это голимая «вышка». Решат, что у него просто крыша задымилась и он наложил на себя руки, чтоб не мучиться в ожидании смертного приговора… Логично?
    — Безусловно, Монах, — осклабился Черепков, но улыбка вышла какой-то натянуто-напряженной из-за судорожно дернувшегося несколько раз левого века. «Явный неврастеник и психопат», — тут же поставил я медицинский диагноз собеседнику не хуже какого-нибудь дипломированного эскулапа психотерапевта.
    — Уверен, что справишься и не сдрейфишь в последний момент? — не скрывая ноток сильного сомнения, поинтересовался я, внимательно всматриваясь в сержантские глаза. Нервный тик у него уже прошел, и он ответил прямым твердым взглядом, несколько поколебав этим мои врачебные выкладки о нем.
    — Все будет в полном ажуре, драгоценный Монах, — спокойно заявил мент, чему-то криво усмехаясь. — Чужая жизнь не имеет для меня ни малейшего значения. В позапрошлом году был командирован в Чечню, охранял в Моздоке наш фильтрационный пункт. Много чего пришлось там насмотреться…
    — Не скромничай, Иван Гаврилыч, — понимающе подмигнул я старшему сержанту, хотя с огромным удовольствием врезал бы ему сейчас кастетом в челюсть. — Небось не только насмотреться, но и поучаствовать кое в чем пришлось?.. Признайся добрым друзьям, землячок.
    — Это уж как положено. Если б не пачкался в кровушке как все, то меня бы моментом свои же в распыл пустили. Свидетелей ведь не одни вы оставлять не любите… Се ля ви, как говорят потомки Бонапарта и Бальзака.
    — Ладушки. Вижу, что мое беспокойство напрасно — дело в надежных лапах профессионала, и положительный результат акции предопределен. Когда у тебя следующее дежурство в изоляторе?
    — Завтра в день заступаю. Буду на работе до девятнадцати часов. Предполагаю, что у меня после смены уже появятся интересные для вас новости. Так что приготовь доллары, дорогой Монах.
    — Весьма оперативно, земляк, хоть ты служишь вовсе не опером, — с легким юмором похвалил я сержанта, потрепав его в знак личного расположения по мощному, коротко стриженному загривку.
    Мент мигом вывернул башку из-под моей дружеской, но нелегкой длани, недовольно скривившись конопатой мордой. Печально, но приходилось констатировать, что Черепков такая же тупая неблагодарная скотина, как и большинство людишек. Вот Цыпа всегда отвечает на подобные мои товарищеские знаки поощрения широкой радостной улыбкой, обнажая в избытке чувств чуть ли не все свои тридцать два острых зуба. Со стороны, правда, это выглядит не слишком приятно, даже децал жутковато — как дикий звериный оскал. Но это совершенно ошибочное восприятие. Просто, когда улыбается, у соратника сильно задирается верхняя губа, создавая неверное впечатление злобности и жестокости, — такая вот у Цыпленка странноватая конституция лица. Таким манером работают его лицевые мышцы то бишь.
    «Как нет рыбы без костей, так нет людей без недостатков», — еще в прошлом веке очень верно подметил один импортный мыслитель. А может, в позапрошлом — точно уже не помню, признаться.
    — Нашу «стрелку» назначим в таком случае на завтрашний вечер. — Я, из присущей мне тактичности, сделал вид, что не обратил внимания на плебейски-вульгарное поведение сержанта. — Говори, земляк, удобное тебе место и время.
    — Наилучше всего встретиться как бы случайно на нейтральной территории, чтоб не привлекать ненужного внимания. В двадцать часов меня вполне устроит.
    — Как скажешь, командир, так и будет! — верный давно укоренившейся лагерной привычке, съязвил я, мило улыбнувшись легавому, который без лишних раздумий, прямо на глазах, махом переквалифицировался из банального стукача-информатора в наемного убийцу. Конечно, это не только лишь заслуга моего красноречия. Сильнее всяких убедительных слов к подобным дьявольским метаморфозам толкают российского гомо сапиенса повсеместная беспросветная нищета и полнейшее отсутствие каких-либо реальных позитивных перспектив для улучшения своей жизни легальным, так называемым «честным» способом. Беспредельная гримаса недоношенного матушкой Россией капитализма, короче. Олигофренное у нас нынче общество, как ни прискорбно это сознавать.
    — Так где завтра встретимся, Монах? — Старший сержант опять узколобо не захотел по достоинству оценить мой тонкий юмор, сохранив на веснушчатой роже угрюмо-решительное выражение.
    — Сделай личико попроще! С такой постной мордой тебе надо в крематории служить, а не в доблестных органах внутренних дел! — слегка попенял я новоприобретенному душегубу. — Пересечемся в восемь вечера на центральной аллее парка-дендрария. От твоей общаги тут всего пара минут ходьбы. Покатит? Вот и ладушки! А сейчас мы обрываемся, мероприятий накопилось хоть пруд пруди. До завтра, земляк. Удачи!
    — Считаешь, он мужик серьезный, не подведет? Акцию чисто нарисует? — спросил я у Цыпы, когда мы наконец вышли из этого пятиэтажного ментовского рассадника.
    — Само собой. Гарантия! — весело откликнулся телохранитель. — От таких денег ни один фраер-чистоплюй не откажется. Даже монах! Я имею в виду не тебя, Евген, не бери в голову. Это случайно так смешно получилось. В натуре, гадом буду!
    — Ладно. Не переживай — я совсем не сержусь, браток. Тем паче, что каламбурить сам обожаю. Рвем когти в клуб, обедать давно уж пора пришла. На голодный желудок, как неоднократно базарил незабвенный Суворов, много не навоюешь.
    — В этом я с одноглазым полководцем полностью солидарен! — довольно ухмыльнулся Цыпленок, готовый набивать бездонный личный желудок хоть дюжину раз на дню. Неуемный аппетит здоровой молодости, ничего не скажешь. Остается лишь завидовать. Причем — молча, чтоб соратник не заподозрил наличия у шефа самой обыкновенной «жабы». Черной зависти то бишь.
    Направили стопы, точнее — шипованные колеса нашего «мерса» — в ночной стриптиз-клуб «У Мари». По двум уважительно-веским основаниям. Во-первых, необходимо разобраться с двумя кадровыми путанками фирмы, учинившими вчера неприличную потасовку в зале ресторана гостиницы «Кент», а во-вторых, следуя своему непреложному принципу всегда соединять полезное с приятным, повидаться с зеленоглазой подругой дней моих суровых — очаровательно сексапильной Мари, стриптизеркой и номинальной хозяйкой заведения. Ну и заодно восполнить в организме истраченные килокалории.
    В кабинет-будуар Мари заказал, как обычно, пиво «Монарх». И вовсе не из-за того, что слишком падок на аристократично-благородные названия, а просто потому лишь, что «монарх» и «Монах» приятно созвучны между собой. Братья-близнецы, можно сказать.
    Взбодрившись изящным вкусовым дуэтом пива с сочной красной горбушей, решил перед разговором с провинившимися проститутками сперва удовлетворить любовную потребность с красотулькой Мари. Очень даже благоразумно поступил, так как отлично осознавал свою безоглядно-ярую приверженность к прелестям женского пола и вполне мог не устоять перед профессиональными жрицами секса. А капризная Мари — девушка весьма ревнивая, а может, впрочем, просто таковой старательно притворяется, желая потрафить моему мужскому самолюбию. Наивно-глупая девчонка в таком случае.
    Супербдительный Цыпа сторожил, как всегда, кабинет с той стороны двери, и потому кувыркались мы с зеленоглазкой на постельном поле без всяких неожиданных помех.
    Опытная стриптизерка мило и без особых затей закончила секс-сеанс в той же оригинально-бесхитростной позе, в которой привычно завершает свое зажигательное шоу в зале моего клуба. Я, естественно, не возражал — к коленно-локтевой позиции, признаться, отношусь более чем положительно. Тем паче, что у моей постоянной партнерши тонко-гибкая талия резко переходит в такую широкую, соблазнительно ядреную попочку.
    Закурив «родопину», несколько минут позволил себе расслабленно поваляться на низкой софе, любуясь весьма довольной, молодо-свежей мордашкой подруги, не сводящей с меня благодарного взгляда ухоженной сытой кошечки. Оно и понятно — по натуре я вовсе не эгоист и запостоянку стараюсь доставить партнерше удовольствия в несколько раз больше, чем получаю лично сам. То бишь на каждый мой оргазм приходится как минимум два женских. В половом вопросе я самоотверженно-самозабвенный филантроп, короче. Как и все, впрочем, по-настоящему культурные и правильно воспитанные люди.
    Вызвав Цыпу с его боевого поста в коридоре, велел по-быстрому доставить ко мне двух скандалисток. Днем обычно все кадровые девчонки из «Кента» сшиваются в клубе «У Мари», чтоб быть под рукой при надобности. Такая у нас железная постанова, а то начнут работать «бабочки» налево, на свой карман, и нанесут процветанию фирмы существенный финансовый урон, лишив законного процента. Ненадежный ведь контингент эти проститутки — уж лучше пусть будут постоянно на глазах. Так мне значительно покойней на душе.
    Цыпленок не заставил слишком долго себя дожидаться, уже через пяток минут втолкнул в комнату двух молодых симпатичных самок в одинаковых мини-юбках. Масть, впрочем, у проституток оказалась разная — одна девка была солнечно-рыжей, а другая — жгучей брюнеткой, хотя лицо ее напоминало не азиатский, а скорее европейский тип.
    — Алена и Вероника, — представил Цыпа оскандалившиеся кадры нашего спецконтингента.
    Неловко потоптавшись у двери, девчонки, повинуясь моему приглашающему жесту, примостились рядышком на краю уже застеленной софы, не сводя с меня забавно расширенных, испуганных глаз. Я, как хозяин положения, гордо восседал на единственном стуле с гнутой спинкой в виде короны.
    — Ну и как это прикажешь понимать, милашка? — обратился я в первую очередь к рыженькой Алене. — Наш «Кент» — весьма приличное заведение, а не зачуханный бордель, между прочим! Вы же в нем натуральный дебош давеча устроили. Хипиш из-за какого-то фраера то бишь. Давай-ка, крошка, досконально поясни ситуацию. Рассказывай!
    Девка встрепенулась, как курица на насесте, и визгливым дискантом начала оправдываться:
    — А почему Верка, шалава, мою постоянную клиентуру нахально клеит?! Будто у нее своих хахалей нет! Жадюга оборзевшая, вот она кто!
    — Заткнись в тряпочку, родная, — мягко перекрыл я мерзкую словесную клоаку. — Хочу для объективности послушать сейчас другую сторону. Противную то бишь. — Невольно усмехнулся своему тонкому, чисто английскому юмору. Талант литератора из меня частенько буквально так и прет, признаюсь без лишней скромности.
    Но никто из присутствующих каламбура не заметил и не оценил, как обычно. Ни один индивид даже краешком губ не улыбнулся. Боже, с какими недалекими, плоскомыслящими людьми приходится мне работать! Ну и наплевать на них с высокой крыши, пусть и дальше продолжают бултыхаться в личном невежестве, очевидных вещей не в силах грамотно уразуметь своими куцыми умишками.
    Пришлось срочно закурить, чтоб загасить искренние раздражение и разочарование.
    — Ни на грош не верьте Ленке, все она врет! — подала приятный бархатный голосок брюнетка. Лицо ее было покрыто густым слоем макияжа, но и он не сумел скрыть явно юного возраста Вероники. По ходу, сопернице Алены лет семнадцать, не больше. Хотя, может, она просто не пьет, не курит, а потребляет исключительно молочно-кислые продукты питания и часто бывает на свежем воздухе. И все одно она никак не могла успеть перешагнуть двадцатилетний рубеж. Глаз у меня на такие вещи весьма наметанный, в натуре.
    — А зачем ей понадобилось врать? — полюбопытствовал я, выпуская изо рта довольно симпатичное голубенькое дымовое колечко. Правда, оно очень скоро и бесследно растаяло в пространстве, впрочем, как и все красивое в нашей малопривлекательной и забубенной жизни. Диалектический материализм — никуда не денешься. Привычный маразм гадского человеческого бытия, короче.
    — Из бабской зависти врет! — убежденно пояснила Вероника, сверкнув на подругу по постельному ремеслу ореховыми глазами. — Я с Евгением Васильевичем уже второй месяц регулярно интимно встречаюсь, а Ленка переспала с ним всего-то несколько раз! Правда-правда! Я к нему не как к простому клиенту отношусь, а всерьез! Готова без всякого денежного стимула с ним встречаться. Разрешите, Евгений Михайлович? В качестве исключения.
    — Как так? — Я даже слегка опешил от такого совершенно неожиданного поворота. — У вас любовь, что ли?
    — Она самая! — уверенно тряхнула профессионально уложенными черными кудряшками явно сбрендившая на женских книжных романах Вероника. — Ни гроша не хочу с него брать!
    — Но ведь, кажется, твое имя не Джульетта, а его не Ромео кличут? — попытался я перевести разговор на шутливый лад. — Да и убытки валютные от такой неслыханной благотворительности меня, признаться, почему-то весьма мало радуют.
    — Меня Вероника зовут, точнее — Вера, а друга Евгением Васильевичем, — обиженно поджала свои чудные пухлые губки юная брюнетка.
    — Кто такой этот мой тезка?! Новый Казанова или Дон Жуан? — повернулся я к Цыпе, намертво застывшему у дверей с широко расставленными ногами — навроде чернорубашечника-охранника в резиденции Гитлера или Мюллера. Я в кино таких часто видал. В «Семнадцати мгновениях весны», к примеру.
    — Да нет! — пренебрежительно выпятил нижнюю губу мой верный телохранитель и соратник. — Не похож! Обыкновенный замухрышка-коммерсант, с животиком, как у дистрофика, и почти лысый. Мухлюет с оргтехникой, кажись. С компьютерами разными.
    — Внешность бывает очень обманчива, — напомнил я наивному Цыпленку сей довольно доказанный факт. — Людовик Четырнадцатый тоже на богатыря совсем не смахивал, а трахал все, что шевелится, как говорится. Знатный был бабник. Я сам об этом в одной книженции читал. В натуре!
    — Все французишки известные сердцееды. Потому как лэком с женщинами занимаются, — кивнул Цыпа, гранитно затвердев лицом и снова принимая «мертвую» стойку у дверей.
    — Ничем таким он не занимается! — вмешалась в мужской базар Вероника, явно сильно оскорбившись за своего лысого любовника. — Правда! Хоть у Ленки спросите!
    — Минет Евгений Васильевич уважает, а лэк — нет. Эгоист, как и большинство мужиков! — вставила свое веское слово опытная Алена. — И никогда не доплачивает, как ты ни старайся его ублажить всячески! Двести баксов за всю ночь — и гуляй, Вася!
    — Ясно, — усмехнулся я. — Чем же он тебя взял, глупая Вероника?
    — Уважением, добротой и искренностью, — не задумываясь, отрапортовала черноволосая идиотка. — А убытков у вас ни гроша не будет, не переживайте! Если желаете, я из своего кармана за каждое свидание с Евгением Васильевичем могу фирме отстегивать!
    Я чуть было не поперхнулся сигаретным дымом, уязвленный, признаться, до самых глубин души.
    — Ты чего себе вообразила?! — Я даже и не пытался скрыть штормовой волны возмущения в голосе. — Чтоб Монах отбирал личные накопления девчонок? Да ни в жизнь, дура! Хочешь трахаться с каким-то лысым обжорой бесплатно — черт с тобой, пожалуйста! Да на здоровье, хоть до полного посинения! В натуре, с кем работать приходится — одни законченные кретины вокруг!!
    Заметив, что Цыпа тут же насупился, как мышь на крупу, я счел нужным слегка шлифануть базар:
    — Мужской контингент фирмы в виду не имею!
    Соратник моментально посветлел мордой и перестал прятать от меня глаза. Убедившись, что с этим все благополучно улажено, я повернулся к двум явно напуганным путанкам:
    — Короче: наскучило мне с этим идиотским женским интимом разбираться. Ступайте восвояси и больше не грешите. Не деритесь то бишь. А то в следующий раз сбреем наголо ваши роскошные волосы. Усекли?
    Обе проститутки согласно закивали, как китайские болванчики, не проронив в ответ ни слова.
    — Вот и ладушки, — слегка подобрел я, с удовлетворением наблюдая их безусловно полную покорность высшему руководству. — Идите в зал, у нас нынче и без ваших проблем серьезных забот полон рот.
    Девчонки мигом радостно упорхнули, а ко мне шагнул заметно насторожившийся телохранитель.
    — А какие у нас сегодня дела, Евген? — безуспешно пытаясь не выдать свою заинтересованность, спросил он, забавно по привычке прищуривая озабоченно одновременно оба своих небесно-голубых глаза.
    — Да есть одно пренеприятное казенное мероприятьице, — не стал я томить приятеля. — Вчера вечерком звякнули мне из налоговой инспекции, настоятельно предложили навестить нынче в семнадцать часов их учреждение по какому-то важному якобы поводу. Девятнадцатый кабинет.
    — А кто конкретно звонил?
    — Какой-то Назаренко. Пристав, кажется.
    — Детали он не пояснил?
    — В том-то и суть, что нет. Темнил, ходил вокруг да около, козел. Чисто ментовские привычки, в общем.
    — А не задумали органы тебя таким хитрым манером под стражу взять? — высказал мрачное предположение Цыпа. — Ты ведь будешь там без всякой охраны.
    — Маловероятно, браток, — децал поразмыслив, пришел я к очевидному выводу. — Для подобной акции масса более подходящих мест легко найдется. Да и что, собственно, они могут мне предъявить?
    — А если Гришка уже начал колоться?
    — По времени совершенно не совпадает, — отверг я эту явно завиральную идею. — Его взяли только нынче утром, а звонили мне вчера вечером, не забывай.
    — Но тогда вовсе темный лес! Чего цепляются??! — Цыпа с расстройства задымил своим вонючим «Кэмелом», забыв спросить моего разрешения. — У нас же, Евген, полностью все схвачено с налоговой полицией! Платим козлам не скупясь!
    — Необразованный ты у меня какой-то, — привычно посетовал я, откидываясь на спинку стула, подальше от его американской дымовой шашки. — Сколько раз говорил тебе: чаще надо книжки разные читать и по телевизору не одни только штатовские боевики глядеть. Налоговые полиция и инспекция — «две большие разницы», как шутят в Одессе-маме умники из телепередачи КВН.
    — Развелось ментов разномастных как нерезаных собак! — выразил благородное негодование мой заплечных дел мастер. — Власти, по ходу, спецом это придумали, штаты кровососов раздувают, чтоб побольше взяточников развелось. Лист легче спрятать в лесу, как ты любишь говорить. И что, мы и этой занюханной инспекции отстегивать станем?
    — Ну, вряд ли! — успокоил я соратника убежденным тоном, хотя совсем не был в этом уверен так, как хотелось бы.
    — Да и халявной налоговой полиции платить западло! — раздухарился вдруг Цыпа, остервенело вминая окурок в хрустальную пепельницу. — По-другому можно запросто все с ними уладить. Ты же в курсе моих методов урегулирования…
    — Еще бы! Методы твои все к одному всегда сводятся. — Я громко щелкнул пальцами у своего виска и усмехнулся. — Верно, братишка? Впрочем, не хмурься. Есть в словах твоих сермяжная правда. На досуге надо бы как-нибудь вплотную заняться халявщиками. Одолели, борзота, несчастных бизнесменов — прямо спасу нет. Так что, возможно, в данном вопросе мы с тобой скоро придем к полному взаимопониманию. Консенсусу то бишь.
    В комнату вернулась Мари, которую я перед беседой с путанами загодя спровадил в общий зал, чтоб ее милые нежно-розовые ушки не повяли, буде мне вдруг придется воспитывать девок сорокаэтажным матом. Ругаюсь я, кстати, очень редко, но коли начну, то уж до самых верхних «этажей». Так как являюсь законченным максималистом, кредо которого: или все, или ничего.
    До рандеву с Назаренко оставалась еще приличная толика времени, и я позволил себе оприходовать пару банок пива с солеными рассыпчатыми галетами. Конечно, по уму надо было бы заставить желудок принять что-нибудь горячее — тарелку борща хотя б, но, как и весь остальной организм, мой личный желудок отрицательно относился ко всей правоохранительной системе и категорически не хотел отвлекать своего хозяина перед, возможно, весьма сложной встречей таким банальным процессом, каким является пищеварительный.
    К назначенному часу наш «мерс» благополучно припарковался на обширной автостоянке у здания налоговой инспекции. Трехэтажный особняк учреждения в стиле ампир производил впечатление самодовольного богатства. Небось и внутренности у него соответствуют внешности — отделочные работы «евро».
    Весьма состоятельная организация, судя по всему. И это на жутком фоне всеобщей российской нищеты. Не хило, видать, отстегивает фискальным органам государство, да и слева, надо полагать, они совковой лопатой гребут.
    Несмотря на настырно-настойчивое желание Цыпы меня сопровождать, я пресек его охранные инстинкты в корне и отправился в инспекцию один. Если что, Цыпин двадцатизарядный «аргумент» мне нисколько не поможет, а только усугубит положение. Я и с собой никакого оружия не прихватил от греха. Береженого Господь бережет.
    Внутри особняка и на самом деле наблюдался безбожно дорогой «евроремонт». Просто некуда чинушам деньги девать, ясно. У меня ни в одном заведении такой роскоши не узришь, как ни пяль старательно глазенки. Я не полный кретин, чтоб на рожон озверелому обнищавшему населению лезть. На огонь летят лишь тупые мошки да зажравшиеся чиновники. Когда грянут голодные бунты и погромы, то начнутся они именно вот с таких нахально-помпезных особняков. Гарантия.
    Девятнадцатый кабинет обретался на втором этаже. Длинная вереница стульев перед его двустворчатыми дубовыми дверями в настоящий момент пустовала. Посетителей ноль, что не могло меня не радовать. Впрочем, госпожа Удача здесь не при делах — просто конец рабочего дня.
    Стучать я посчитал ниже своего достоинства. Дверь оказалась не запертой. В светлом просторном кабинете за единственным здесь письменным столом восседал рыжий мужик средних лет в однобортном шерстяном костюме цвета морской волны и синем галстуке с блестками. При моем появлении даже слабой попытки не сделал приподнять со стула свою задницу. Вежливость, по ходу, в данном казенном учреждении не котируется. Не в чести то бишь. Он лишь небрежно махнул на стул для посетителей с другой стороны стола и недовольно пророкотал:
    — Заставляете себя ждать, Евгений Михайлович! Уже четыре минуты шестого. Надо уважительно относиться не только к личному, но и к чужому времени. Никак не предполагал, что такой известный в городе бизнесмен столь бесцеремонен. Присаживайтесь, пожалуйста, не торчите столбом. И дверь прикройте за собой. Разговор у нас предстоит строго конфиденциальный — поэтому я и час такой неурочный назначил.
    — Очень любопытно. — Я сел на указанное место и, чтоб скрыть некоторое раздражение, неторопливо раскурил «родопину», из принципа не спросив на то разрешения у хозяина кабинета. — Вы меня неплохо знаете, как понял, а я вот вас — нет. Как прикажете к вам обращаться? Гражданин Назаренко?
    — Зачем же так строго и официально? — неприлично вопросом на вопрос отозвался рыжий хмырь, поблескивая на меня своими серо-зелеными глазами. — Обращайтесь ко мне совсем просто, но со вкусом: господин старший пристав. Возражений не имеете?
    Я счел за лучшее промолчать — терпеть не могу, когда меня пытаются сбить с панталыку шуточками-прибауточками, сильно смахивающими на банальные подначки. Если не на прямое издевательство.
    — Молчание — золото и знак согласия, — усмехнулся старший пристав и вдруг стал совершенно серьезен. — Хорошо, Евгений Михайлович! Вы человек, как известно, деловой и на дух не переносите пустой треп. Я, кстати, тоже человек дела. Поэтому, более не мешкая, к делу сразу и перейдем. Возражений не имеете?
    — Принципиальных — нет. Беспринципных, кажется, тоже. — Я прикурил новую сигарету от старой и одарил собеседника своей коронной доброжелательной улыбкой. — Внимательно вас слушаю, господин старший пристав.
    — Вы, никак, нервничаете? — ухмыляясь, сочувственно полюбопытствовал хозяин кабинета. — Может, водички в стаканчик плеснуть? — и потянулся к графину на столе, не сводя с меня тяжелого, напряженного взгляда.
    Эти явные несоответствие и несогласованность мимики, голоса и глаз меня не столько удивили, сколько насторожили. По всему видать, Назаренко — мужик далеко не простой, палец ему даже на секунду положить в рот нельзя. Враз откусит, гад.
    — Боюсь, что сильно разочарую, но нервничать совсем не в моих правилах, — спокойно выдержал я давящий взгляд этого задрипанного гипнотизера-самоучки. — А что курю слишком часто — так это всего лишь привычка. Весьма вредная, согласен.
    — Привычка — вторая натура, — понимающе кивнул старший пристав, вновь надевая казенно-официальную маску. — Заканчиваем пикировку, уважаемый Евгений Михайлович, и начинаем говорить по существу. Вы догадываетесь, зачем я вас пригласил?
    — Понятия не имею, — искренне пожал я плечами. — Скорее всего откопали какое-то нарушение финансовой дисциплины. Безусловно очень незначительное, раз я не в курсе.
    — Правильно, но не совсем. Нарушений у вас хоть отбавляй. И вы, естественно, отлично о них осведомлены. Иначе и быть не может, так как все они — крупные… Даже по вашим меркам.
    — Что конкретно налоговая инспекция мне предъявляет? — спросил я, начиная уже, признаться, терять самообладание с этим наглючим прохвостом.
    — Если бы я собирался что-то предъявлять, уважаемый Евгений Михайлович, то вызвал бы вас в рабочее время. Логично? — Хозяин кабинета, не вставая со стула, потянулся к сейфу справа от себя и открыл толстую стальную дверку. — Просто хочу поделиться кое-какой информацией. Вот, полюбопытствуйте!
    На стол передо мной бесшумно легли несколько машинописных листков, аккуратно скрепленных булавкой.
    Это оказалась оперативная разработка по основным питейным точкам нашей многопрофильной фирмы. Особый упор был сделан на бар «Вспомни былое», где алкогольная продукция продавалась только в розлив. Указывалось, что вся реализуемая через бар водка — «паленая». Самодельная то бишь. Особенно мне не понравился тот факт, что приводились даже госномера «ЗИЛ-130», на котором Фрол еженедельно поставлял из Верхней Пышмы в пивную двадцать пять ящиков алкогольного суррогата под фальшивыми этикетками «Русской» и «Московской» водки.
    — На минуту предположим, что так все и обстоит на самом деле, а вы-то здесь каким боком? — Я небрежно бросил листочки на стол. — Это прерогатива полиции, а совсем не инспекции. Или в вашей конторе собственная оперативная служба появилась? Каким образом к вам попали эти сведения? Ветром надуло?
    — Это уже совершенно никакого отношения к делу не имеет! — отрезал старший пристав, пряча листки с компроматом в стальное чрево сейфа и старательно запирая его на кодовый замок. — Главное, Евгений Михайлович, что сегодня данная информация находится у меня, а завтра, ежели не договоримся, она попадет в другое ведомство, где с вами будут разговаривать уже по-другому…
    — Налоговую полицию имеете в виду?
    — Нет, уважаемый! ФСБ!
    — А при чем здесь они? — Я даже удивился.
    — А при том, Евгений Михайлович, что ваш подпольный водочный цех наносит вред не только желудкам покупателей, но и самому государству, подрывая его экономику. Так как?
    Мне была необходима небольшая пауза, чтоб прошевелить ситуацию от и до. Для этой цели я неторопливо вынул из кармана пачку сигарет и очень неспешно закурил.
    «Ну, насчет Федеральной Службы Безопасности Назаренко наверняка заливает, просто на понт берет. «Паленкой» интересуются налоговая полиция и управление по экономическим преступлениям. И там и там у меня есть довольно серьезные связи. Смогут замять дело, но семь шкур, ясно, за это сдерут с фирмы. Да и торговлишку суррогатом придется прикрыть от греха на неопределенное время во всех заведениях. А это будет уже почти катастрофа — убытки нашей фирмы составят как минимум четырехзначную цифру в долларах с каждой торговой точки. Перспектива явно не из веселых… Дешевле заплатить этому вымогателю…»
    Хозяин кабинета молча наблюдал за моими хитрыми табачными манипуляциями, терпеливо ожидая реакции на свои слова.
    — Ладушки! — Я решил взять быка за рога, так как тянуть кота за хвост смысла не видел. — Подобьем бабки, итог то бишь. Каковы ваши предложения, господин старший пристав?
    Назаренко, удовлетворенно хмыкнув, откинулся на спинку стула, убедившись, что разговор пошел в нужном ему русле.
    — Только не поймите меня превратно, уважаемый Евгений Михайлович, я не шантажист, — начал он, суетливо забегав взглядом по столу. — Знаете, какова зарплата у пристава?
    — Нет. Понятия не имею, — я невольно усмехнулся. — «Лимона» два-три?
    Глаза Назаренко широко распахнулись, как окна в знойный день:
    — Бог мой! Вашими бы устами… Четыреста тысяч всего-то! Разве возможно прожить на такие гроши?! А семью содержать? Вот и приходится крутиться как-то, постоянно выискивать дополнительные доходы. Вы, надеюсь, меня понимаете?
    — Более чем! Давайте ближе к теме. Наша фирма всегда готова оказать благотворительную финансовую поддержку особо бедствующим сотрудникам доблестных правоохранительных органов. В пределах разумного, конечно. Итак: сколько?
    Назаренко как-то незаметно уже растерял весь свой внешний лоск и напыщенности выглядел сейчас не хозяином положения, даже не вымогателем, а банальным просителем. Мне, признаться, стало его немного жаль где-то в глубинах души.
    — Думаю, вам не будет слишком обременительно выплачивать мне четыреста долларов в месяц? — Старший пристав неуверенно улыбнулся. — Это ведь всего лишь стольник в неделю. Принципиальных возражений не имеете?
    Я чуть было не расхохотался. Как же мелко плавает эта рыба! Я-то по наивности считал Назаренко зубастой щукой, а он оказался обыкновенной плотвой! Гора родила мышь, как говорится. С великим трудом, но мне все же удалось сохранить на лице внимательно-серьезное выражение.
    — Крупная сумма… Но, возможно, она нас устроит. Сразу дать положительный ответ трудно, так как необходимо все досконально прежде взвесить. — Я сделал вид, что задумался. — Дадите мне пару-тройку дней на размышления?
    Назаренко был явно разочарован, если не раздосадован:
    — Хорошо, Евгений Михайлович, жду вас послезавтра в полдень. Не возражаете?
    — Ладушки! — Я был более чем доволен. Оттяжкой выплаты этой смехотворно малой суммы я окончательно унизил пристава, полностью рассчитавшись с ним за его насмешки в начале переговоров.
    Цыпа нервно расхаживал вокруг «мерса», протирая вехоткой и так блестевшие стерильной чистотой стекла. При моем появлении облегченно выдохнул воздух и счастливо заулыбался, как дурак.
    — Все путем, Евген? Без осложнений?
    — Как всегда, — усмехнулся я такой детски-искренней радости телохранителя, отразившейся на его лице, сияющем, как золотая двадцатидолларовая монета. — Заводи тачку, брат, ты уже дырки в стеклах протер!
    — Кто такой Назаренко этот? Зачем вызывал?
    — Старший судебный пристав. Мелкий вымогатель, дешевка. Вынюхал откуда-то, что мы «паленой» водярой торгуем, вот и наехал, шантажист задрипанный!
    — И мы будем ему платить? — спросил Цыпленок, моментально нахохлившись и исподлобья уставясь злыми глазами на парадные двери налоговой инспекции, как баран на новые ворота.
    — Нет, конечно, — успокоил я соратника, благоразумно решив не посвящать его в столь малозначительную «стипендию», как четыреста баксов. Деньги смехотворно копеечные, сам лично буду их Назаренко отстегивать. Пристав вполне может оказаться полезным приобретением в нашей колоде. Как сейчас, так и в будущем.
    — Куда теперь? — уточнил курс Цыпа, поворачивая ключ зажигания. — В клуб?
    — Нет, — поразмыслив чуток, отверг я. — Давай на фатеру рули. Надоело мне нынче человеческое стадо, хочу одиночеством насладиться.
    Дома собрался было поразвлечься литературным творчеством, но не выгорело. В преддверии денежных потерь на хапугу-взяточника мозги сосредоточиваться напрочь отказывались, прогоняя по своим извилинам только тему нежданных близких убытков, пусть и небольших.
    Жаль, в натуре, что я не многоголовый Змей Горыныч, а то бы разложил в каждую башку по проблемке, и пусть бы они там продумывались спокойненько в гордом одиночестве, не отвлекая главную «литературную» башку от любимого занятия творчеством.
    Но, к несчастью, голова у меня всего лишь одна в наличии, и «варить» она категорически не желала. Сколько я ни подливал в свой черепной «котелок» алкогольного «масла», все пустой номер. Писательство не клеилось, и я забросил это дохлое дело до лучших времен.
    Попробовал посмотреть телевизор, но и тут меня поджидало горькое разочарование. По НТВ в поддержку реформы образования выступала известная лидер Демократического Союза госпожа Новодворская, ратуя за всеобщее платное обучение. Дура набитая, а ведь я ее когда-то сильно уважал, несмотря на расплывшуюся от жира рожу и косолапую походку. Зачем приплетать к нищей России «опыт цивилизованного мира»?! Там средний годовой доход работяги составляет, как известно, двадцать пять тысяч долларов. У нас столько даже Президент не имеет! Официально, ясно. Совсем отстала от реальной жизни госпожа Новодворская на пару со своим дружком депутатом Боровым.
    Может, слетать по-быстрому в Москву и прочистить явно заплывшие жиром мозги лидера Демсоюза разрывными пулями? Идея сперва мне очень понравилась, но после опорожненной бутылки коньяка отправляться в столь дальнее путешествие за свой счет сил уже не было. Поэтому я ограничился лишь демонстрацией кулака телевизионному изображению сумасшедшей толстухи.
    Намахнув «ночной колпак» — рюмку «Матра» перед сном, я выключил зловредный телеящик и отправился на свидание с пуховой подушкой.
2
    На следующий день поднялся довольно поздно — все утро продрых без задних ног и без сновидений.
    Настроение, как и природа за окнами, было солнечно-оптимистичное. И для того имелись две веские причины. Во-первых: обожаю, когда ночью ни черта не снится, а во-вторых: твердо надеялся, что нынче, благодаря стараниям старшего сержанта, небольшая проблемка с арестованным Григорием благополучно разрешится.
    Аппетит, как обычно, опять где-то шлялся вне пределов видимости, но все же заставил себя позавтракать, зажарив четыре яйца с сочным ломтиком ветчины. Денек предстоял ответственный, особенно — вечер, на который была назначена встреча с Черепковым. Необходимо находиться в приличной физической форме — терпеть не могу, когда посторонние замечают у меня черные круги под глазами и бледное осунувшееся лицо. А полноценное регулярное питание — наипервейшее условие для нормального внешнего вида. Учитывая данный факт, я сверху яичницы запихал в личный желудок, почти не прожевывая, еще пару бутербродов с крестьянским маслом и красной икрой.
    Хоть у меня и есть некоторая предрасположенность к эгоизму, но не к махровому. Поэтому я не забыл также покормить любимых рыбок «кардинал» в пятидесятилитровом аквариуме у окна гостиной и щедро полить отстоянной водой цветочные горшки с флоксами.
    Было у меня, между прочим, и по-настоящему редкое комнатное растение — японская карликовая сакура. Вишня по-нашему. Но не прижилось диковинное деревце почему-то. Засохло, хотя я его точно по инструкции поливал: теплой водой раз в неделю.
    К девятнадцати часам, как и договаривались накануне, у меня нарисовался Цыпа, доложив, что «мерс» у подъезда и пора собираться в дорогу, на встречу со старшим сержантом, Черепковым то бишь.
    Несмотря на вечерний час, в парке было еще довольно светло. Летние дни — акселераты, ничего не попишешь. Ночь почти повсеместно скукожилась и чувствует себя по-прежнему вольготно лишь на одном из полюсов, наверно. Ну и в тех жутко далеких галактиках, понятно, где не имеется своего собственного солнца в наличии, вследствие чего там начисто отсутствуют времена года.
    На центральной аллее я выбрал скамейку у самого берега пруда, так как являюсь большим любителем лицезреть любую водную поверхность. Даже в бассейне или банальной ванне. Это настраивает на лирически-философский лад и отлично успокаивает мои вечно затрепанные нервы.
    Черепков появился точно в назначенное время — в восемь. Правда, с незначительным минутным перебором — слегка сказалась все же его плебейская натура, чуждая истинной вежливой пунктуальности.
    Усевшись рядом с нами на скамью, старший сержант задымил «Беломором», явно не торопясь поделиться твердо обещанными мне давеча важными новостями.
    — Ну и как? — не выдержав затянувшегося молчания, подал голос нетерпеливый Цыпа. — Дело в шляпе? Все чисто?
    — А как с вашей гуманитарной помощью? «Зелень» принесли? — скосил желтые глаза в мою сторону Черепков, некультурно выплюнув окурок себе под ноги прямо на нежно-изумрудную траву. Быдло в своем обычном непотребном репертуаре, чего с него взять.
    — Мы данное слово запостоянку держим, — успокоил я продажного мента, для убедительности засветив пухлый лайковый «лопатник» и похлопав им себя по колену. — Рассказывай, хватит телиться!
    — Особо рассказывать нечего. Все в елочку, как у вашей братии говорится. Подследственный Григорий Коновалов нынче после обеда повесился в своей одиночной камере на цепочке от бачка унитаза, как вы еще вчера очень точно предсказывали…
    — Когда и кто обнаружил тело? — спросил любознательный Цыпленок. — Самоубийство выглядит натурально? Подозрений точно ни у кого не возникло? Гарантируешь, братишка?
    — Я тебе не братишка! — вдруг окрысился Черепков, запоздало вспомнив, видимо, свою формальную принадлежность к краснопогонному лагерю ярых борцов с «братками». С уголовной преступностью то бишь. Но, весьма благоразумно подавив свое явно неуместное в данной ситуации раздражение, старший сержант уже спокойно продолжил:
    — А что касается обнаружения трупа, то этого еще не произошло. Найдут висельника, по моим прикидкам, только через час — во время вечерней проверки, не раньше. Я толчок простынкой занавесил и воду открыл, будто Коновалов естественную нужду справляет. Из дверного «глазка» ничего не видать.
    — Умно, — похвалил я, закуривая «родопину». — Гришуня не слишком сопротивлялся? Надеюсь, принял смерть с должным смирением? Не пытался тебя перекупить?
    — А я разглагольствовать с ним посчитал ниже своего достоинства. Сразу отправил в нокаут хуком в челюсть. У меня ведь первый разряд по боксу, между прочим, — самодовольно заявил этот ярко-типичный представитель легавого племени. — Так что все сладилось без громкого хипиша и нервной суеты. Считаю, что гонорар отработал сполна. Деньги, кстати, при вас?
    Не отвечая, я обвел долгим взглядом близлежащие окрестности. Понемногу начинало смеркаться, людишек поблизости не наблюдалось. Сограждане, по ходу, уже успели благополучно приземлиться у любимых телевизоров, ставших привычным вечерним наркотиком обывателей.
    На тихой глади пруда лениво-медленно плавали дикие утки, низко склонив клювы к темной воде, словно любуясь своим птичьим отражением. А может, пернатые твари просто утомились за жарко-солнечный день и впали в беспечную сонную дремоту. Впрочем, глупышки совершенно ничем не рисковали — охота на них в черте города строго запрещена, как известно.
    — Цыпа, помнишь милягу Пилипчука? — полюбопытствовал я, выпустив на волю симпатично-аккуратное плотное облачко сигаретного дыма, сразу плавно устремившееся на свидание к своим дальним небесным родственникам. — Пару лет назад мы с ним имели теплое рандеву на этой вот самой скамеечке.
    — Само собой. Отлично помню, — ухмыльнулся соратник, вскинув на меня вопросительно прищуренные глаза. — Большой любитель подводного плавания был…
    — Вот-вот. Я как раз об этом же. Народная мудрость утверждает: повторенье — мать учения. А пословицам и афоризмам надо стараться неукоснительно следовать, полезно во всех отношениях. Давай-ка продублируй ту давнюю ситуацию.
    — Полностью? — уточнил, явно вдруг засомневавшись, наивный Цыпленок.
    — Естественно! Я же законченный максималист: или все, или ничего! Действуй!
    Черепков, озабоченно переводивший подозрительный взгляд с меня на Цыпу, хотел было некультурно вмешаться в наш разговор, но уже не успел.
    Цыпленок коротко взмахнул правой клешней, как саблей, рубанув ребром ладони по жилисто-бычьей шее старшего сержанта. Тот, мигом потеряв всякий интерес к происходящему, тяжело свалился со скамьи на травку-муравку и мирно задремал в глубоком нокауте.
    — Вот ладушки, — удовлетворенно констатировал я, в очередной раз наглядно убедившись в безусловном превосходстве боевого карате над боксом. — Скинь клиента в воду. Я почему-то уверен, что у сержанта с капитаном Пилипчуком идентичное хобби. Подводное плаванье имею в виду. Они ведь коллеги как-никак.
    Цыпа, словно заботливая мамаша ребенка, осторожно-бережно взяв бесчувственное тело на руки, отнес его к пруду. Раздался слабый всплеск, и я, наконец, лишился весьма сомнительного удовольствия лицезреть этого безмозглого легавого придурка. Очень малоначитанного к тому же.
    — Догадываешься, в чем главная ошибка покойного? — спросил я вернувшегося к скамейке соратника.
    — В том, что он тебе поверил? — нахально предположил Цыпленок.
    — Нет, братишка! — Я даже поморщился, слегка оскорбленный где-то в тайниках души. — Совсем не в этом! Черепков, я по его базару вычислил, — любил при жизни русских классиков на досуге почитывать. А по уму ему стоило бы вместо художественной литературы учебник по криминалистике старательно-внимательно штудировать!
    — Зачем? — удивился непонятливый соратник.
    — Тогда он бы знал, что в подобной ситуации следовало не в челюсть бить, а в солнечное сплетение. Просекаешь? Ты же признанный профи!
    — Ясное дело! — совсем по-мальчишески разулыбался явно польщенный Цыпа. — На морде Гришки после удара сержанта остался синяк-улика. И во-вторых, раз он кончался в бессознательном состоянии, то язык у него не вывалился наружу, как обычно бывает у повесившихся. Гарантия! Нужно было просто мокрым полотенцем Гришуню децал придушить сперва — и все дела!
    — Вот именно! Трезво мыслишь, брат, — похвалил я умственные мокрушные способности своего телохранителя, являвшегося по совместительству высококвалифицированным мастером заплечных дел и ликвидов. — Сильно некультурно сработал Черепков, по-дилетантски топорно. При наличии телесных повреждений на трупе в суицид уже никто не поверит. Назначат служебное расследование, а куда оно ментов приведет — одному лишь дьяволу точно известно. По натуре сержант явно был холериком и психопатом, расколоть такого — раз плюнуть. Грамотного допроса он бы не выдержал и сдал бы нас со всеми потрохами. Согласен?
    — Само собой, — кивнул Цыпа, почему-то усмехаясь. — Как всегда, полностью с тобой солидарен, Евген. Мент отправился за Гришуней вполне законно — стал для нас опасен…
    Я подозрительно покосился на молодого соратника, пытаясь распознать его остальные, невысказанные, мысли.
    — А может, ты вообразил, что я просто поскупился сержанту на вознаграждение? Признайся уж, браток.
    — Да нет! С чего ты взял? — Цыпа оперативно согнал с губ хитрованскую усмешку и вылупил на меня старательно-честные глаза цвета безбожно разбавленного стеклоочистителя. — Ничего такого в голове не держал! Гарантия!
    — Ну-ну, тогда ладушки, — сделал я вид, что поверил в кристальную искренность этого прохиндея, но все же для пущей убедительности решил предъявить вещественное доказательство, вынув из бумажника пачечку стодолларовых банкнот. — Видишь? Я намеревался личное слово сдержать и расплатиться с легавым фраером, но судьба-индейка распорядилась по-иному… И я ей, признаться, даже благодарен. Ей-богу!
    — Как так? Почему? — Цыпленок был явно сбит с толку.
    — Очень просто, браток, — не сдержав улыбки превосходства, разжевал я соратнику совершенно очевидную вещь. — Ликвидировав Черепкова, мы сполна рассчитались за убийство Гришки. Как-никак, а Гришка ведь был человеком нашей дружной команды. Думаю, душа его сейчас успокоилась и благодарно зла на нас уже не держит.
    — Ты это серьезно? — недоверчиво хмыкнул Цыпа, разглядывая меня, будто чудо-юдо какое-то.
    — На все сто! — отрубил я, щелчком отправляя окурок «родопины» вдогонку сержанту в черную воду пруда. — Впрочем, тебе все одно не понять движений моего сердца. Прости, брат, но ты толстокожий чересчур, как носорог. И тут уж ничего не поделаешь — натура такая у тебя. Прямо с рождения, по ходу. Ладушки! Кончаем пустой треп. Бедолага сержант все еще не всплыл — значит, благополучно захлебнулся и без лишнего хипиша ушел на глубину. Рвем когти!
    Сумерки уже набросили на город свой черный бархатный халат, расшитый серебряными блестками звезд, и у меня на душе стало как-то приятно-покойно. Вообще, ночное время суток я почти всегда воспринимаю в самых положительных тонах и эмоциях.
    Так как нынче я ел всего один раз, то решил подкрепить свои силы, совместив обед с ужином в ресторации гостиницы «Кент».
    Ехать в клуб «У Мари» мой организм категорически не желал, так как было очевидно, что ужин в клубе пропадет зря — все приобретенные за столом калории придется тут же отдать на постельном фронте зеленоглазой стриптизерке. А сегодня я что-то притомился и морально и физически, на ратные сексуальные подвиги меня совершенно не тянуло.
    Вместо выпавшего в осадок Григория роль метрдотеля в зале ресторана нашей гостиницы исполнял Петрович по кличке Фунт. Нас с Цыпой он встретил глубоким поклоном еще в холле. Видимо, засек из окна, как мы припарковывались на автостоянке.
    — Прекращай из себя холуя строить! — строго заметил я, взявшись за согбенные плечи старого рецидивиста и рывком выпрямляя его спину. — Мы же старинные кореша, в конце концов! Ведь однажды не сможешь разогнуться! Семьдесят годков с гаком в багаже — дело нешуточное. Усвоил, брат Фунт?
    — Как скажешь, Михалыч, так и будет, — весело засверкал золотыми протезами Петрович, улыбаясь всем своим морщинистым лицом, сильно смахивающим на печеное яблоко.
    — Все спокойно? В зале посторонних много? — задал обычный дежурный вопрос супербдительный Цыпа.
    — Тихо, как на кладбище! — съюморил наш бойкий старикан. — Время-то еще детское, половина столиков пустует. Ребята начнут подгребать ближе к полуночи. В зале чужих нет, сплошь одни завсегдатаи. Михалыч, мне с тобой перетолковать край требуется. Найдется минутка свободная?
    — Для тебя — само собой. Но в ногах, как известно, правды нет. Пойдем-ка в зал, пока мой привередливый аппетит снова куда-нибудь не испарился.
    Все втроем расположились в левом углу ресторации в уютно-удобной нише-«фонаре», создающей обманчивое впечатление, что мы находимся в отдельном кабинете.
    Сделав заказ на ужин гориллообразному официанту — одному из Цыпиных боевиков, — я повернулся к Фунту:
    — Внимательно слушаю, брат. Какие у тебя проблемы вдруг нарисовались? Не телись, рассказывай!
    — Ты, ясно, в курсе, что Григорий арестован? — начал Петрович, вплотную придвигаясь ко мне и по-шпионски понизив голос. — Я вот кумекаю: а не захочет ли он, шкуру спасая свою, нас всех скопом заложить?
    — И что ты предлагаешь? — усмехнулся я, весело переглянувшись с Цыпой. — Говори, не стесняйся. Здесь все свои.
    Петрович смущенно кашлянул и еще более тихо продолжил мысль:
    — Михалыч, могет, Григорию в тюрягу продуктовую передачку по почте заслать? А в конфетки цианит засунуть, чтоб Гришуня заткнулся раз и навсегда. Так-то надежнее будет, ей-бо! У меня имеется в загашнике несколько граммулек нужного порошочка…
    Не сговариваясь, мы с Цыпой рассмеялись, а глядя на вытянувшуюся протокольную морду нашего милого старикана, удивленно-испуганно захлопавшего своими выцветшими голубыми глазами, — уже не смогли удержать гомерический хохот.
    — Не обращай внимания, Фунт! Все путем! — успокоил я разволновавшегося соратника. — Но надобность в твоих чудесных рационализаторских предложениях уже отпала. Метрдотель проявил сознательность и нынче вздернулся у себя в камере на цепочке от унитаза.
    — В натуре? — как-то радостно опечалился Фунт. — Ну и дела! Ведь совсем молодой был. Видать, судьба таковская у бедолаги.
    — В самый цвет, — кивнул я, согнав с лица усмешку. — А против судьбы, как известно, не попрешь!
    — Особенно, если к ней приложил руку какой-нибудь святой человек, — обронил Цыпа, хитро подмигивая Петровичу сразу обеими глазами. — Монах, к примеру…
    — Кончай треп! — оборвал я не в меру развеселившегося молодого соратника. Не потому, что не доверял Фунту. Просто терпеть не могу, когда из такого печального, если не трагического, события, как смерть ближнего, делают фарс. Низкопробную комедию то бишь. Мы же, как-никак, люди-человеки, а не бездушные звери какие-то.
    — Все понял… — Фунт старательно высморкался в миниатюрный шелковый платочек, смахивающий на женский, и поднял на меня смущенный взгляд. — Извиняй, Михалыч, за беспокойство. Стар стал, соображалка подводит. Сразу бы мог вкурить, что ты арест мэтра без внимания не оставишь…
    — Ладно, Петрович! — Я дружески хлопнул старого рецидивиста по сутулой спине. — Сменим пластинку. Иди-ка лучше официанта поторопи. Уже пять минут прошло, а ужина как не было, так и нет!
    — Я мухой! — Фунт поспешно вскочил с кресла, как молодой, и бодренько зашевелил ногами в сторону кухни.
    Когда мы с Цыпой уже благополучно перешли к десерту, состоявшему из бисквитов и моих любимых хрустящих пирожных «бизе», соратник вдруг встрепенулся и некультурно указал пальцем куда-то мне за спину:
    — Глянь, Евген! Вот тот фраер, что Веронике голову заморочил!
    — Евгений Васильевич? — уточнил я, не оборачиваясь и продолжая чревоугодный набег на хрустальную вазу с «бизе».
    — Он самый!
    — А Вероника в зале?
    — Не видать что-то. Шпилится в номерах, по ходу.
    — Ладушки. Пригласи-ка тезку за наш столик для профилактической беседы.
    Я с глубоким нескрываемым сожалением поглядел прощальным взглядом на оставшиеся в целости-сохранности «снежные» пирожные, но решительно отодвинул их подальше от себя на середину стола. Ничего не попишешь — работа превыше всего. Эффективно-убедительно базарить с набитым ртом совершенно невозможно.
    Уже через несколько мгновений я имел сомнительное удовольствие лицезреть местное «яблоко раздора». Евгений Васильевич на новоявленного Дон Жуана, и верно, походил весьма мало. Точнее — был его полной противоположностью. Скромный рост, не превышающий ста семидесяти сантиметров, объемный живот, который не мог скрыть даже пиджак свободного покроя, ничем не примечательное лицо и почти лысая голова с жиденькими кустиками белесых волос. Верно в народе говорят: любовь зла — полюбишь и козла.
    — Счастлив познакомиться, Евгений Михайлович, — проблеял этот компьютерный козлик, порываясь пожать мой кулак, неподвижно лежавший на столе.
    — Обоюдно, Евгений Васильевич! Присаживайтесь! — строго заявил я, засунув руки в карманы и тем пресекая наглую попытку панибратства со стороны собеседника.
    — Какие у вас отношения с Вероникой? — поинтересовался я, закуривая «родопину».
    — Это такая молоденькая брюнетка? — уточнил лысеющий ловелас и, получив утвердительный знак Цыпы, продолжил: — Самые замечательные отношения. Мне вообще нравятся все барышни в вашей гостинице. Тот, кто их сюда подбирал, безусловно, имеет отменный вкус. — Евгений Васильевич хитровански заглянул в мои глаза, явно ожидая благодарности за столь неприкрытую грубую лесть. Но не дождался даже поощрительной ухмылки, ясно.
    — Ну, раз все нравятся, то вы легче перенесете неприятное известие. — Я мрачно уставился в удивленные глаза собеседника. — Вы здесь завсегдатай, а мы считаем своим святым долгом предупреждать всех постоянных клиентов о некоторых особенностях Вероники, чтобы потом не возникло претензий…
    — Да в чем, собственно, дело?! — нетактично прервал мою неспешную речь вдруг разволновавшийся коммерсант.
    — А в том, что тот, кто контактирует с Вероникой, имеет большую вероятность подхватить какое-нибудь венерическое заболевание. Как мы недавно узнали, она имеет беспорядочные половые связи на стороне. Винить ее нельзя, можно только пожалеть — ведь девочка страдает бешенством матки, и ей постоянно требуется мужик. Дело доходит до того, что, когда Веронику никто на ночь не снимает, она цепляет любого пьяного ханыгу или бомжа и тащит к себе в постель. Готова бесплатной любовью даже заниматься, лишь бы удовлетворить свою буйствующую плоть. Я узнал, что ее на днях видели в забегаловке на железнодорожном вокзале. А вы, конечно, в курсе, какая там аховая публика трется, — сплошь сифилитики и вичинфицированные…
    Евгений Васильевич слушал мою длинную речь разинув рот и явственно бледнея физиономией.
    — Мне искренне жаль несчастную девочку, но я вынужден вас предупредить о возможных неприятных последствиях, — печально закончил я. — Как человек честный, поступить иначе я просто не мог.
    — Благодарю, Евгений Михайлович, что поставили в известность. Это очень великодушно и благородно с вашей стороны! — немного придя в себя, заявил наивный тезка и снова попытался пожать мне руку.
    Как и давеча, я поспешно спрятал ладони в карманы куртки и, якобы слегка смутившись, пояснил:
    — Простите, Евгений Васильевич, но руки я вам не подам. Не хочу рисковать. Читал в одной научно-популярной медицинской брошюрке, что через рукопожатие даже сифилис получить можно. Вы ведь с Вероникой уже с месяц контактируете…
    Бледная морда компьютерного коммерсанта вдруг покрылась забавными бордовыми пятнами. Наскоро попрощавшись, он покинул наконец наш столик.
    — Это ты хитро придумал, — одобрил Цыпа, распечатывая новую бутылку итальянского шампанского. — Но фраер с испугу вполне может не только от Вероники откреститься, но и от всего заведения.
    — Да и дьявол с ним! Невелика потеря, — отмахнулся я, придвигая к себе с середины стола вместительную хрустальную вазочку.
    Когда «бизе» и полусухое шампанское пришли к своему логическому концу, я поехал домой. Отпуская у подъезда Цыпу на все четыре, велел ему заскочить за мною завтра в час дня.
3
    Жара стояла несусветная. Солнце шпарило так, словно восхотело сдуру пятилетний план отдачи тепловой энергии выполнить за два года.
    Кстати, читал в одной книженции, что небесное светило всего за секунду вырабатывает столько энергии, сколько на Земле возможно добыть лишь за сто лет. Даже с учетом современных технологий, просто уму непостижимо, в натуре.
    Я распахнул все окна в квартире, но желанного облегчения это не принесло. Надо, пожалуй, не жадничать и приобрести наконец-то хотя бы парочку домашних кондиционеров.
    Проиграв фрагмент траурного марша Моцарта, старинные настенные часы возвестили, что натикало уже одиннадцать часов. Пора начинать шевелиться, если не желаю опоздать на встречу с господином приставом.
    Так как контакты с Назаренко я решил от Цыпы затемнить, то пришлось вместо «мерса» вызвать по телефону банальное такси.
    Сегодня днем здание налоговой инспекции выглядело так же нахально-помпезно, как и позавчера под вечер. Поднявшись на второй этаж, обнаружил, что дверь в девятнадцатый кабинет опечатана. Слегка обеспокоившись, разглядывал широкую бумажную ленточку с двумя сургучными печатями и прикидывал, что бы это могло означать. В первую очередь для меня лично.
    Туда-сюда сновали по коридору люди, а я все стоял как вкопанный дурак у кабинета, не зная, что конкретно предпринять.
    Мне на помощь пришел какой-то худощавый очкарик с красной папкой под мышкой.
    — Вас вызывал старший пристав Назаренко? Пройдите, пожалуйста, в пятнадцатый кабинет к приставу Губерману, он его замещает.
    — А где господин Назаренко? Мне необходим именно он. По сугубо личному вопросу.
    — Сожалею, но Назаренко принять вас уже никогда не сможет. — Очкарик как-то странно вглядывался мне в лицо, словно опасался чего-то. Истерики, по ходу.
    — Дело в том, что с господином Назаренко произошел трагический несчастный случай, — уверившись, что я явно не из слабонервных, пояснил он.
    — Автомобильная катастрофа? — высказал я первое пришедшее на ум. — Со смертельным исходом, как понял?
    — Вы правильно поняли, но это было не дорожно-транспортное происшествие, — очкастый тип замялся чего-то и, обронив: — Рекомендую все же пройти в пятнадцатый кабинет, — засеменил дальше по коридору, быстро затерявшись среди многочисленных посетителей заведения. Учреждения то есть.
    Вернулся я домой в самом скверном расположении духа. Вот ведь незадача! Пасьянс складывается явно не в мою пользу. Неизвестно, в чьи руки теперь попадут те листочки с компроматом. Придется к данному делу все свои ментовские связи подключить для страховки. Натуральное разорение — оберут, ясно, как липку. Оно и понятно, кто же в наши дни бесплатно крутиться станет? Да и торговлишку левой водярой придется полностью приостановить на какое-то время, пока все благополучно не утрясется. Сплошные убытки! Вот уж верно говорится: не было печали!..
    Чтобы сбить нервный накал с мозгов, набулькал себе почти половину фужера марочного коньяка и намахнул не закусывая.
    Влажное «золото» возымело свое обычное благотворное действие — я заметно успокоился и даже слегка обмяк в мягко-дружеских объятиях глубокого кресла.
    Для укрепления личного настроения на достигнутых психических рубежах закурил из портсигара с двуглавым орлом на крышке. Вскоре мысли перестали суетливо прыгать в голове из одного полушария в другое и потекли плавно-медленно, уже не натыкаясь друг на дружку.
    В тринадцать часов затренькал электроколокольчик у входных дверей.
    Цыпа, как всегда, поражал своим вечно бодрым цветущим видом и непроходимым оптимизмом на сытой морде. Меня, признаться, даже завидки взяли.
    Узрев початую бутылку «Матра» на столе, Цыпленок осуждающе насупился:
    — Ты же не хотел, Евген, с крепких напитков день начинать. Можно ведь и пивком знатно опохмелиться.
    — Не учи ученого, — отмахнулся я, — к тому же у меня веский повод есть в наличии: один мой новый знакомый копыта отбросил. Как истинный христианин в душе, я должен помянуть бедолагу.
    — Ты, случаем, не Назаренко имеешь в виду? — поинтересовался соратник, странно поблескивая лукавыми глазами.
    — Да, — печально подтвердил я, слегка удивленный Цыпиной осведомленностью, — Его Величество Несчастный Случай привел нашего пристава к фатальному исходу.
    — Ха! Жди! Ты ведь сам, Евген, часто говоришь: на случай надейся, но сам не плошай! Верно?
    — Что? Так это твоя работа?! — Я, не сдержавшись, звезданул кулаком по полированному столу и, боюсь, оставил на нем царапину массивной золотой печаткой, которую таскаю с недавнего времени на безымянном пальце. Просто положение обязывает, а по идее, я к презренному металлу практически равнодушен. Сейчас ведь как? Коли на тебе золотишка нет, тебя уже и за человека не считают. Вот и приходится слегка фраериться.
    — Не хипишуй, Евген, зря! — нагло заявил соратник, не потеряв самодовольного выражения лица. — Я все сделал чисто, по-умному, как ты сам утвердил. Полиэтиленовый мешок с «Моментом» и ацетоном на ментовскую морду — и все дела. Обычный несчастный случай у токсикоманов. Комар носа не подточит. Гарантия! Зато ты без хлопот отделался от подлюги вымогателя.
    Я сгоряча хотел было высказать Цыпе все, что о нем сейчас думаю, но, глядя в сияющие небесно-незамутненные глаза соратника, промолчал скрепя сердце.
    Вздохнув, обронил только:
    — Я вот иногда прикидываю, браток. Не пора ли тебе сменить прозвище Цыпа на Медведь?.. По-моему, будет в самый цвет!

Выстрел в спину или Долг кровью красен

1
    Нежный запах гвоздик будоражил в душе какие-то неясные добрые воспоминания о том благословенном времени, когда мы воспринимаем жизнь как вечный праздник, наивно полагая, что все люди друзья-братья, и никто никаких пакостных сюрпризов нам не преподнесет и тем паче — не выстрелит в спину. Воспоминания о счастливой поре детства, короче.
    Цыпа неловко топтался у моей кровати, держа в вытянутых лапах букет-охапку красных гвоздик и явно не зная, как от них наконец отделаться.
    — В тумбочке трехлитровая банка с маринованными помидорами есть, — пришел я на помощь молодому соратнику. — Выкинь содержимое и налей туда водицы. Замечательно вместительная ваза получится. Помидоры я все равно не слишком-то уважаю. Огурчики соленые мне больше в кайф.
    — Отличная закусь. Я учту это дело, — кивнул Цыпа, скрываясь со стеклянной тарой в кабинетике туалета. В палате «люкс» я лежал в гордом одиночестве. Кроме туалета, здесь имелась даже крохотная душевая комната с сидячей ванной, не говоря уж о таких мелочах, как видеодвойка и холодильник. Больничные специфические «ароматы» не действовали мне на нервы благодаря постоянно работающему кондиционеру, неутомимо освежавшему воздушное пространство комнаты.
    В этих апартаментах я отдыхал от дел праведных — и не очень — уже почти неделю, схлопотав при выходе из «Вспомни былое» от неизвестного киллера огнестрельный сюрприз в спину. Контрольный выстрел подонок сделать, к счастью, не успел, тут же буквально выпотрошенный очередью Томиного «стечкина». Тупорылая «макаровская» пуля ударила мне в левую лопатку и выдохлась, не сумев преодолеть каких-то миллиметров, оставшихся до сердца.
    В этот злополучный час на мне случайно не оказалось бронежилета, который я уже месяц терпеливо таскал на теле, устав от надоедливых увещеваний Цыпы. И вот, по известному вечному закону подлости, стоило лишь мне из-за несносной летней жары «забыть» бронежилет дома, как на тебе — сразу последовала наглая огнестрельная проверка шкуры Монаха на прочность. Но воровской фарт бдительно оказался на стреме и спас меня от неожиданной отправки «в Сочи». По всей видимости, негодяй палил из сильно изношенного ствола.
    Левой рукой нормально шевелить я еще не мог, но в туалет перемещался уже на своих двоих. Только первые сутки мне пришлось терпеть унизительную «утку» в руках заботливой медицинской сестрички. Она была весьма молода, и я страшно смущался при этих интимных процедурах, но даже пошевелиться ладом самостоятельно тогда был не в состоянии — отходил после операции и наркоза. Если уж до конца откровенно, то смущало меня не само справление нужды, а предшествующие моменты. Когда юная леди брала член своими тонкими «музыкальными» наманикюренными пальчиками, я непроизвольно ощущал возбуждение, и совала она в «утку» уже не слабовольный орган, а натуральную «дубину», упрямо не желавшую сгибаться в предназначенное железное отверстие. И явно жаждавшую иного удовлетворения и совсем в другом, более нежном и приличном отверстии.
    Цыпа появился из санузла с довольной мордой, неся трехлитровую банку, битком набитую цветами.
    — Поставь на тумбочку, — велел я, опасаясь, что он по наивности и необразованности пристроит букет на столик в ногах кровати, и получится, как у гроба покойника.
    — Ты в порядке? — спросил телохранитель, выполнив указание. — Сердце не болит?
    — Все тип-топ! — уверил я заботливого подручного. — Ты выяснил, что за недоносок шмальнул меня в спину? На кого он работал?
    — Пока нет. Известно только имя покушавшегося: Кирилл Владимирович Кравченко. И все.
    — И то хлеб! — оптимизировал я настроение соратника, хотя фамилия эта мне ни о чем не говорила. — Какие-нибудь его связи проглядываются?
    — Еще нет. Никто из наших ребят с ним никогда не контактировал. По крайней мере, все в один голос так утверждают.
    — Ладно. Ясно одно — Кравченко простой любитель. Профи сначала расстрелял бы телохранителя, а уж потом спокойненько за «объект» взялся. Согласен.
    — В цвет, Евген! Солидарен с тобой. Несерьезный, в натуре, заказчик, — подумав децал, кивнул Цыпа. — Но тогда вконец запутано все! Какой олух пошлет на дело любителя-одиночку? Среди конкурентов я таких идиотов не встречал. Может, это какой-то ухажер одной из наших бабочек?
    — Не будем гадать! Неблагодарное занятие! — отмахнулся я. — Подождем информацию от майора. Зря, что ли, мы ему пять «штук» зеленых ежемесячно отстегиваем? Пусть отрабатывает мент свою красивую жизнь!
    — Чуток он уже отработал, — напомнил подручный. — Кабы не майор, сидеть бы Тому за ношение оружия! Гарантия! А с отмазкой майора объяснение Виктора, будто бы он случайно надыбал «стечкина» в туалете пивбара, — отлично прокапало, словно менты не в курсях, что у Тома уже имеется на рогах судимость за мокруху.
    — Ничего. Пусть покрутится опер на благо нашей фирмы на всю катушку, не развалится, морда протокольная. Как с моей охраной? Обеспечил по уму?
    — Все в елочку, Евген! Три гаврика из охранной фирмы «Кондор» круглосуточно в коридоре больницы сидят и еще трое в машине под окнами. Второй этаж, но рядом с твоими окнами водосточная труба проходит — лучше подстраховаться на всякий случай, от греха. Меняются охранники по часам. С тутошней администрацией я утер это дело, главврач дал «добро».
    — Почему не наши ребята? — спросил я чисто для проформы, так как уже и сам просек, «где собака зарыта».
    — Надежнее. Менты могут наших ошмонать, а сотрудники «Кондора» имеют право легально оружие носить. Да не беспокойся — это мальчики надежные, можно положиться. Мы их парочку раз уже использовали на подхвате, если помнишь.
    — Помню. Натуральные головорезы! Ладушки. С этим ясно. Как дела в заведениях?
    — Все путем. Осложнений и наездов нет. Девки передком работают прям как швейные машинки. Постельные стахановки, можно сказать.
    В палату без стука заглянула молодая медсестра.
    — Евгений Михайлович, к вам еще один посетитель. Примете? Не в форме, но, по-моему, из внутренних органов.
    — Из каких конкретно? — ухмыляясь, уточнил мой подручный. — Не из прямой кишки, случаем?
    — Не хами даме, братишка! — строго осадил я не в меру разошедшегося Цыпу. — И гуляй давай. По ходу, это наш незабвенный опер нарисовался. Как говорится: легок черт на помине! Кстати, огурчики завтра не забудь притаранить.
    — Помню я, Михалыч, склероза нет, — надул губы Цыпленок и, отвесив нахально-двусмысленный реверанс покрасневшей девушке, исчез за дверями.
    Я как в воду глядел — вторым моим сегодняшним посетителем оказался майор Инин.
    — Не обрыдло здесь без дела валяться? А, Евген? — вместо приветствия весело пророкотал мент, скосив хитрый насмешливо-оценивающий взгляд на медсестру. — Впрочем, с тобой все понятно! От такой сахарной конфетки зараз не слиняешь! Верно говорю, милочка? Но ты поосторожней с пациентом. Евгений известный любитель женского пола — за уши не оттащишь. Хе-хе!
    Не ответив разнузданному менту, медсестренка мигом юркнула в коридор и поспешно захлопнула за собой дверь, словно опасалась преследования со стороны этого нескромного мужлана.
    — Присаживайся, майор. Выпьешь? В холодильнике есть водка «Господа офицеры», а в тумбочке коньяк. Сам хозяйничай, раз я на заслуженном больничном.
    — На заслуженном? — сразу по всей легавой противной привычке прицепился к словам опер. — Выходит, ты знаешь, кому дорогу перешел? Кто заказчик ликвида? Из деловых?
    — Понятия не имею. Я просто так сказал, — поморщился я. — Никаких сведений пока, к сожалению, не имею в наличии. На тебя вот рассчитывал по наивности, как на друга старого. Зря, по ходу?
    — Ничего не зря! — неловко замахал Инин руками, занятыми уже бутылкой коньяка и двумя хрустальными стопками из тумбочки. — Кое-что могу сообщить. Кравченко дилетант и не из спецконтингента. Ни разу даже не сидел!
    — Это я и сам догадался! — усмехнулся наивности старшего оперуполномоченного. — Кстати, это не доказано. Мог быть и профи, хоть и не судимый ранее.
    — Лажа! Стопроцентный любитель! — Опер наполнил рюмки золотой амброзией и подал мне одну. — Знаешь, из чего он палил? Из газового пистолета, расточенного под макаровский патрон. Так-то, Евгений! Ни один маломальский профи с такой горе-волыной на дело ни в жизнь не пойдет! Верно говорю?
    — Вот это в елочку! — пришлось мне согласиться под давлением столь убедительного довода. — Но ведь странно-глупо все выглядит, ни в какие ворота не лезет!
    — Что да — то да! Непонятная темная история. Стопроцентный «глухарь», — с удовольствием смакуя пахучую французскую жидкость мелкими глоточками, заявил майор, нисколько, видать, этим не огорченный. — Но ты не хипишуй раньше времени, Монах, — сделаю все, что смогу. И даже больше! Буду как экскаватор копать это дохлое дело, будто мне за его раскрытие полковничьи погоны светят!
    — А кто он такой, Кравченко этот? — поинтересовался я, проглотив свою дозу и взяв из вазочки очищенный мандарин. — Закусывай цитрусовыми дарами природы, майор, не тушуйся.
    — Время еще не пришло — я, как тот главный фраер из кинофильма «Судьба человека», — после первой не закусываю! — осклабился опер, наливая себе по новой.
    — Только этим ты на героя и похож, — слегка подначил я. — Ладно, проехали! По делу говори.
    — Пожалуйста! — совсем не обиделся Инин, медленно-постепенно согревая собственный желудок второй стопкой. — Кравченко жил один, снимал комнату в трехкомнатной квартире где-то на Бебеля. Работал раньше техником в радиоцентре. Примерно год как безработным числился.
    — Возраст?
    — Тридцать три годочка.
    — Прямо возраст Спасителя, — мрачновато усмехнулся я. — Но больше ни одной дельной ассоциации! Добудь мне список всех знакомых покойного. И точные координаты его фатеры. Авось пригодится.
    — Сделаю. Это не проблема, — заверил собеседник и, покосившись на меня, спросил: — Тебе еще капельку плеснуть? Коньячок, хочу отметить, замечательного качества, без химической экспертизы видно.
    — Ты у нас знатный криминалист в данном сложнейшем вопросе! — понимающе улыбнулся я. — Меня уволь, а ты хапни еще децал на дорожку. Для сердечной деятельности очень пользительно, говорят. Сосуды расширяет похлеще кофеина.
    — Вот-вот! — сразу согласился Инин. — Об том и речь! Главное это богатство — личное здоровье. О нем необходимо тщательно заботиться, холить и печься. К тому ж коньяк все вредные микробы в организме сжигает к чертовой бабушке.
    — Гляди, чтоб однажды печень тебя не привлекла, — скаламбурил я, закуривая «родопину» и стараясь не смотреть в лицо оперу. Надоела мне уже его довольная лоснящаяся морда хуже пареной репы. Как лагерная баланда, короче.
    Майор был не дурак и намек понял — поспешно приговорив стопку «на посошок», стал прощаться:
    — Не хандри, Монах, и поправляйся ладом. И не слишком усердно разлагайся в теплом обществе с холодильником и тумбочкой!
    — Чья бы корова… — усмехнулся я, выпустив в его сторону насмешливое колечко сизого дыма. — Ладушки. Ты тоже поменьше общайся с бутылкой — о деле мозги раскидывай, а не полощи их в алкоголе. В ближайшие дни ожидаю от тебя благоприятных известий об обнаруженном, наконец, заказчике.
    — Очень надеюсь что-нибудь для тебя разузнать, — не слишком уверенно заявил опер, берясь за ручку двери. — Выздоравливай, Евгений!
    — Ты не кашляй, майор!
    После ухода этого бескорыстного любителя халявного коньяка жидкости в бутылке осталось меньше половины. Ладно. Тут уж ничего не поделаешь. Каждый человек имеет право на свои маленькие слабости. А менты, если всесторонне и беспристрастно разобраться, тоже как-никак люди, и ничто человеческое им не чуждо. Алкоголизм и меркантильность — в особенности.
    В палату, предварительно убедившись, что я один, вошла медсестра с компактным приборчиком для измерения кровяного давления. Приталенный белый мини-халатик смотрелся на ней не менее соблазнительно, чем продуманный летний наряд какой-нибудь путаночки.
    А может, мне лишь казалось из-за томительно-долгого отрыва от интимного общения с прелестями женского пола. Ведь уже вечность целую страдаю в вынужденном монашеском воздержании. Неделя почти. Медсестра присела на краешек моего ложа, отчего халатик на ней натянулся, восхитительно подчеркнув крутые бедра и высокую грудь.
    Я выпростал из-под верблюжьего одеяла голую правую руку, и мой бицепс плотно окольцевала черная надутая тряпка, не в курсе, как она по-научному называется.
    — Милая сударыня, а ведь мы с вами почему-то все еще не познакомились, — забросил я пробный шарик. — Непорядок это. Крупное упущение. Вы не находите?
    — Лежите спокойно, больной! — чуть-чуть улыбнулась фея в докторском халате, накачивая пальчиками резиновую «грушу», от которой шла гибкая трубка к «тряпке». — Вам, Евгений Михайлович, много разговаривать пока вредно.
    — Тем более непорядок! — не послушался я ее совета. — Вы меня знаете, а я вас — нет. Несправедливо как-то получается.
    — Хорошо. Меня зовут Светлана Васильевна. Но можно просто Света.
    — Замечательно! — искренне порадовался я первому сломленному льду между нами. — Но вы явно скромничаете, вы не просто Света. Нет! Вы луч СВЕТА в темном царстве страждущих! Ей-богу, ни капельки не преувеличиваю! Льстить с раннего детства не привык. Всегда и везде говорю исключительно голую правду, отчего и страдаю частенько.
    — И стреляли в вас, конечно, за правду? — состроила невинные глазки медсестра, покачав белокурой головкой. О, жестокий мир!
    — Неприлично насмехаться над опасно раненным, сударыня! — строго-наставительно заметил я. — Где верность медицинской клятве Гиппократа? Выбросили за ненадобностью? Вы усиливаете мои телесные муки душевными, подозревая в неискренности. Да, стреляли в вашего покорного слугу за правду!
    — Голую? — улыбнулась неожиданно бойкая девчонка, принимая правила игры несколька фривольной пикировки. А ведь все эти дни я был совершенно уверен, что медсестричка скромна и невинна, как юная монашенка! Когда же я, наконец, научусь разбираться в женщинах?! Пора бы, кажется — скоро сорок лет как небо копчу.
    — Именно, барышня! Высказал одному негодяйскому «новому русскому» без утайки все, что о нем думаю — и вот печальный результат налицо. Точнее — на спине. Как выяснилось, правда-матка нынче совсем не в чести.
    — Кстати, рана не беспокоит? Обезболивающий укол не требуется?
    — Благодарю покорно. Ничего не надо.
    — Тогда, пожалуй, я пойду. У меня ведь еще две палаты на попечении. А давление у вас отличное, сто тридцать на девяносто. Будто и не больной вы вовсе.
    Я еще долго зачарованно смотрел на закрывшуюся за Светланой дверь, мысленно продолжая любоваться волнующим покачиванием ее налитых бедер под узким халатиком. «Станок» хорошо развит, словно принадлежит взрослой опытной женщине, а не девятнадцатилетней девчонке. Да простится мне эта невольная пошловатость.
    Остаток дня глядел телевизор, отдавая явное предпочтение боевикам и эротике — в тему с настроением. Думать о чем-то глобальном — к примеру, о причинах, уложивших меня на больничную койку, — желания не было. Да и не имелось в наличии достойного количества фактического материала, чтоб делать какие-то полезные выводы или хотя бы предположения.
    Решил отдать себя во власть Морфея, когда на улице погасли фонари.
    Из-за кондиционера и открытого окна в палате было приятно свежо. Несмотря на разгар августа, ночи на Урале отличаются своенравным прохладным характером.
    Устроившись на правом боку, натянул на голову нежное верблюжье одеяло, оставив незакрытым только лицо. У меня с далекого детства такая привычка «закапываться», а вовсе не потому, что опасаюсь повторить злосчастную судьбу папаши Гамлета, которому родной брательник влил в ухо яд во время сна. К тому же мои братишки на подобную низкую подлость не способны. При надобности они просто стреляют вам в голову. Эффектно и без театральных затей.
2
    Разбудил меня какой-то подозрительный шум за окном, будто что-то глухо стукнуло о подоконник. Приподняв голову с подушки, я разглядел при бледном свете луны торчащие над подоконником «рожки» деревянной лестницы. Под чьими-то тяжелыми неторопливыми шагами уже противно поскрипывали перекладины. Должно быть, лестница долгое время бесхозно валялась на солнцепеке и сильно просохла.
    Поддерживая больную левую руку, я выбрался из-под одеяла и тихо подкрался к окну, встав у стены рядом с кондиционером. Конечно: кто предупрежден — тот вооружен, но ничего, кроме своих ослабленных ранением физических данных, я сейчас противопоставить нежданному ночному вторжению не мог. Все же слегка вооружился, прихватив с тумбочки пустую бутылку из-под коньяка.
    Самое лучшее было бы спихнуть лестницу вниз, но я ясно чувствовал, что на сей подвиг сил мне не хватит.
    В проеме окна показалась темная широкоплечая фигура гостя. Лицо его маской не прикрывалось, но было какое-то расплывчатое и явно незнакомое. По-кошачьи бесшумно спрыгнув на пол, киллер поднял руку в перчатке с зажатым в ней длинноствольным пистолетом с глушителем и направил на мою беззащитную кровать. Раздалась серия хорошо знакомых мне «пробочных» хлопков, и дорогое верблюжье одеяло на кровати сразу потеряло товарный вид, превратившись в шерстяное сито.
    При тусклом свете желтого ночника над дверями больничной палаты злодей не сразу просек, что постель пуста и пули потрачены зря. Воспользовавшись этим, я изо всей силы пнул неизвестному врагу в печень. Но то ли промахнулся сгоряча, то ли удар получился совсем неубедительным из-за мягкой домашней тапочки, надетой на ногу. Как бы там ни было, но убийца даже не пошатнулся. Вот если б на мне сейчас оказались любые остроносые туфли, то наглый визитер мигом разлегся бы на полу отдохнуть на время от своей суетливой тяжелой профессии.
    Продублировать удар я не успел. Киллер весьма легко отпрыгнул в сторону и направил свой шпалер в мою грудь, защищенную лишь тонкой фланелью спальной пижамы.
    — Вот ты и приплыл, Монах! — раздался противно-скрипучий голос незнакомца. — Кранты тебе, браток!
    Я сделал отчаянную попытку поднырнуть под руку с пистолетом и боднуть убийцу в солнечное сплетение, но был ослеплен встречной яркой вспышкой огня. Ноги мои моментально отнялись, а сердце пронзила острая режущая боль.
    К счастью, все это было лишь обыкновенное кошмарное сновидение. Напрасно пожадничал, по ходу, позволив себе умять две порции говяжьей поджарки на ужин. Тяжелая пища на ночь отрицательно сказывается на психике — давно замечал. Впрочем, и на голодный желудок спать ложиться не менее чревато. В будущем надо быть все же поаккуратнее с этим делом, придерживаться золотой середины. Слишком не переедать то бишь.
    А вот резкая боль в районе сердца оказалась всамделишная — неловко повернулся во сне на левый бок, потревожив простреленную лопатку. От того и пробудился.
    Лежал с открытыми глазами, находясь под неприятным впечатлением привидевшегося удачного на меня покушения. Но скоро успокоился, вспомнив, что нынче не пятница и значит, сон ни в коем случае не может быть «в руку», вещим то есть. Но все же встал и плотно закрыл окно от греха, защелкнув на оба шпингалета. Береженого Бог бережет. Оптимистическое соображение насчет пятницы не является стопроцентной гарантией личной безопасности. По-любому: из всех правил бывают исключения, как известно. Перестраховаться никогда не лишне. И вовсе это не глупый страх, а просто присущая мне трезвая осторожность. В натуре.
    Остаток ночи прошел спокойно. Никаких неприятностей в царстве Морфея больше не встретил. Наоборот, получил целую гамму непередаваемо-приятных ощущений, увидев себя веселым дельфином, беспечно резвящимся в искристых изумрудных водах с симпатичной молодой дельфинихой. Или дельфинкой, не в курсе, как будет правильней. Голубые глаза у нее, кстати, были почему-то совсем человечьи, точно такие, как у медсестры Светланы.
    Но на следующий день, когда меня навестили Цыпа с Томом, я все же отдал должное несколько нервозному самочувствию:
    — Ребята, оставьте-ка мне «фигуру» на всякий случай.
    Цыпа с готовностью распахнул на себе джинсовую куртку, засветив громоздкую рукоять наплечного «АПСа», но я отрицательно покачал головой:
    — Нет, такая волына и даром не нужна. Том, у тебя что в наличии?
    Управляющий баром, примостившись на краешек моей постели, задрал левую штанину и отстегнул от лодыжки аккуратно-маленькую лайковую кобуру. Явно малокалиберный пистолет, но и этой «дамской» игрушки вполне хватит, чтоб обеспечить мне спокойствие и уверенность в себе. Я вынул из кожаной «колыбельки» совсем несерьезный на вид пистолетик и критически осмотрел:
    — Что-то новенькое? Ты же, помнится, раньше красотульку «беретту» таскал?
    — Было дело. Но она слишком тяжеловата для моей лодыжки. Натирает. А этот «лилипут» фирмы Менц на ноге почти невесом. Немчура крутые доки в изготовлении малокалиберных волын.
    — «Люгеры» и «шмайсеры» у них тоже довольно не хило получаются, — для полной объективности добавил я к лестной для германцев характеристике соратника. — Какой калибр у «лилипута»?
    — Четыре двадцать пять. Шестизарядный магазин. Работает безотказно, сам проверял. Бьет точно под «яблочко». Глушитель в кармашке кобуры. Совсем новенький, — похвастал Том.
    — Отлично! — Я сунул боевой презент под подушку и закрыл тему — Ладушки! Как там наш бизнес? Процветает?
    — Бизнес в ажуре, — подал самодовольный голос Цыпа, пристраивая в холодильник новую стеклянную постоялицу — пятилитровую банку с солеными огурцами. — Как ему и положено, набирает валютные обороты. Сбоев не наблюдается.
    — А как у тебя, браток? — улыбнулся я Тому, поощрительно ему подмигнув. Оно и понятно. Даже если у соратника и не все в порядке с торговлишкой спиртным, выговор делать я ему не собирался. Ведь он спас мне жизнь как-никак.
    Поэтому вполне может чувствовать себя нынче героем дня и именинником, которому благодарный шеф запросто простит возможные недоработки в коммерции. Закрою глаза даже на убытки — если, понятно, они в пределах разумного.
    — Все путем. Доход на прежнем высоком уровне, — как-то без особого энтузиазма отозвался управляющий пивбаром, скосив на меня свои серые глаза с поволокой. — Знаешь, Михалыч, я вот мыслю расширить децал наше дело. Сейчас жирные бабки на рэкете можно срубить. Стоит лишь кулак частнику показать — и дело в шляпе. А коли пистолет засветить — враз, как Курочка Ряба, золотыми яйцами нестись начнет со страху. В натуре! А мы почему-то проходим мимо этих перспективных алмазных приисков.
    — Не нравится мне это пакостное словечко — рэкет! — вздохнул я, закуривая, чтоб сосредоточиться. — В переводе с инглиша как-то малоинтеллигентно звучит — вымогательство. Не находишь?
    — Лажа! — недовольно отмахнулся от моих лингвистических изысков Том. — Не в слове суть! Это ж золотое дно, Монах! Нынче каждый дурак на этом крупные барыши поиметь в силах!
    — Мы-то ведь не дураки, — встрял Цыпа, привнеся в деловой базар юмористическую нотку. — Дел и по нашему профилю, успевай только крутиться. Зачем нам еще и в эту блевотину залазить? Сдуру разве? Евген, лично мне идея не в кайф! Хлопот с конкурентами не оберешься! Ведь только в Екатеринбурге не меньше полусотни банд халявой этой кормится! Взорвут к чертовой бабушке нашу пивную «Вспомни былое» — и все дела, концов потом не найдешь! Портфель с миной любому посетителю под столиком «забыть» — нет проблем, как два пальца обоссать! И придется нам с тобой, Евген, отскребать от стенок то, что от Тома останется. А останется, учти, самый децал — даже в гроб нечего будет положить! С закрытой крышкой хоронить придется.
    — Бой быков нам ни к чему, — подытожил я и сочувственно глянул на Тома, почти с ненавистью уставившегося на Цыпу. — Я понимаю, что ты жаждешь серьезного самостоятельного дела, но игра, по-моему, не стоит свеч. Другие перспективные идеи есть в наличии? Я поддержу — будь уверен, брат! Не журись раньше времени.
    — Цыпа дует на воду, Михалыч! — стараясь говорить спокойно-убедительно, процедил сквозь зубы Том. — На рожон лезть я не собираюсь, гадом буду! Хочу подоить слегка лишь тех предпринимателей, которые не имеют боевого прикрытия. Никаких разборок не предвидится, поверь слову. Дело верное! У меня и списочек таких фирм, «крыш» не имеющих, составлен давно. Шестьдесят процентов от прибыли, понятно, тебе лично пойдет. «Лимоны» прям под ногами валяются — только не ленись поднимать! Конкретно, Монах!
    — Ну раз конкретно — тогда ладно, уговорил, — усмехнулся я, не желая отказом опускать настроение «имениннику». — Дерзай, Том. Но гляди, чтоб слишком много дров не наломать! Если наметятся ликвиды, сперва со мной посоветуйся. В обязаловку!
    — Будь спок, Михалыч! — расцвел Том, мигом воспрянув духом. — Закон знаю! Без твоего на то согласия ни одного делягу-эксплуататора к «вышке» не приговорю.
    — Вот ладушки! — подвел я итог затянувшейся дискуссии и переменил уже поднадоевшую тему. — С органами, браток, осложнений не наблюдается? Менты, ясно, спят и видят, как бы привлечь тебя за незаконное ношение и применение оружия. Впрочем, думаю, майор Инин ржавые легавые потуги коллег пресек в корне. Не так ли?
    — Я запросто обошелся бы и без страховки твоего толстого опера, — пренебрежительно вытянув нижнюю губу, заявил Том. — У меня были два свидетеля в заначке, которые бы подтвердили, что «стечкин» я случайно в углу туалета обнаружил и собирался лично отнести его в управу. А за мокруху им меня при всем желании не привлечь — я действовал строго в пределах необходимой обороны. Не подкопаться мусорам, рубль за сто!
    — Насчет свидетелей молодец. Весьма оперативно подсуетился! Предусмотрителен, бродяга! — похвалил я коллегу и, заметив хмурую мордаху Цыпы, переключил свое внимание на него, решив отвлечь соратника от мрачных мыслей о полупустом гробе с намертво прибитой крышкой.
    — Цыпа, проглот! По себе меня меряешь! Ты на кой леший столько соленых огурцов приволок? Думаешь, за те несколько дней, что я здесь проваляюсь, пятилитровая емкость благополучно опустеет? Чревоугодие — смертный грех! А уж ты-то должен отлично знать, что без особой нужды я святые заповеди стараюсь не нарушать! Такой благородный у меня принцип. Что можешь предъявить в свое оправдание?
    Наивный соратник непонимающе захлопал пушистыми пшеничными ресницами, распахнув, как окна в жару, свои небесно-голубые глаза, но быстро вкурил, что раздражение мое лишь наигранное, и, расслабившись, широко усмехнулся:
    — А я тоже предусмотрительный. Не хуже Тома! Вдруг ты решишь тут тормознуться? Я бы, к примеру, с такой аппетитной девахой, что градусник тебе ставит, не спешил распрощаться. Накрайняк, пока сам бы ей кое-что кое-куда не вставил!.. Хо-хо!
    Оба моих подручных весело-солидарно рассмеялись, словно уличили шефа в какой-то пикантной человеческой слабости, которой и сами были весьма подвержены. Я тоже слегка хохотнул из чувства приличия. Да и приятно наблюдать, когда соратники единодушны в проявлениях, редкий случай, пусть уж повеселятся чуток за мой счет — не жалко. Может, потихоньку и сдружатся наконец. Чем черт не шутит! Надоело, признаться, лицезреть их вечное соперничество во всем. Даже по пустякам.
    На непривычный для этой обители скорби шум в палату обеспокоенно заглянул дежурный врач, напомнивший строгим тоном, что время свидания с больным давно истекло. По вмиг заострившимся скулам Цыпиного лица я понял, что сейчас пошлет зарвавшегося эскулапа «куда Макар телят не гонял», и счел полезным тут же вмешаться:
    — И правда, ребята, вам уже пора! Бизнес оставлять надолго без присмотра негоже. Не по-деловому. Ступайте восвояси, рад был пообщаться!
    Послушные мальчики, культурно попрощавшись, нехотя ретировались, чуть не сбив по пути — случайно якобы — докторишку на пол. Тот еле успел испуганно отпрянуть в сторону, прижавшись к стене.
    — О темпоре, о морес! — тяжело вздохнул старый эскулап, скосив на меня неприязненный колючий взгляд и тоже покидая больничный «люкс». С латынью, кстати, я накоротке. Это было совсем не ругательство, а лишь беспомощное восклицание, означавшее: «О времена, о нравы»! Его счастье, что на интеллигентного пациента нарвался. Кто-то другой мог бы докторишку и не понять, истолковав иностранную тарабарщину на свой счет. Тогда злобный старикашка в натуре поимел бы малоприятную возможность близко и весьма ощутимо познакомиться с нынешними крутыми нравами.
    Со скуки я с полчаса послонялся взад-вперед по личному «апартаменту», пока не вспомнил, — совсем некстати, — тюремный прогулочный дворик. Такой же примерно квадратный метраж. Проклятое ассоциативное мышление! Мерить шагами расстояние от стены до стены враз расхотелось начисто.
    Тупо пялиться в телевизор, как простой, затюканный жизнью обыватель, я не обожаю. Поэтому, щедро наплескав в высокий стакан ароматной золотистой жидкости из черной бутылки, пристроился на широком подоконнике полюбоваться из окна близлежащими окрестностями.
    Больничный комплекс не имел забора даже декоративного. Его роль выполняли банальные кусты аккуратно подстриженной акации. Привычно надоевший городской антураж. Ни ума, ни фантазии у администрации лечебного учреждения. Я бы, например, посадил под больничными окнами сирень или даже плодовые деревья. Для разнообразия и улучшения пейзажа. Выглядело бы значительно оптимистичнее. А хорошее настроение для болящих — наипервейшее и чудодейственное лекарство, как выяснили современные ученые. Сам лично читал об этом в одной популярно-медицинской брошюрке.
    Цыпа был прав: хоть и второй этаж, а совсем невысоко над землей, да и водосточная труба рядом с моими окнами проходит. Не нужно иметь разряд по альпинизму, чтоб сюда в два счета забраться. Впрочем, особо беспокоиться причин нет. Вон на обочине дороги всего в дюжине шагов от здания больницы притулилась к кустам бежевая «девятка» с выключенным мотором. Это, безусловно, ребятки из «Кондора» за моими окнами старательно-бдительно пасут, отрабатывая свой хлеб со сливочным маслом и паюсной икрой.
    Правда, для объективности надо отметить, в работе охранников я выявил существенные огрехи, непростительные профессионалам, коими они себя считают. В девять вечера их «жигуль» покинул место своей стоянки и отчалил в неизвестном направлении. Появился вновь лишь в одиннадцать часов. Наверно, в это время у охранников происходит пересменка. Как бы там ни было, но целых два часа из-за их беспечной халатности я оставался без страховки со стороны улицы. Надо не забыть при случае попенять Цыпленку за такую вопиюще неграмотную организацию моей безопасности.
    Телеящик успел надоесть мне еще вчера, поэтому включать его я не стал. Да и что там глядеть, в натуре? Хочешь посмотреть про жизнь коллег и вечно нарываешься на какую-то халтурную лажу, откровенную глупость. Вот, к примеру, фильм «По прозвищу «Зверь». Я сюжет даже воспринимать всерьез не смог из-за одного персонажа — вора в законе по кличке Король. Джигарханян сыграл роль неплохо, но мне не давала покоя мысль, что меня нагло надувают, гонят чистейшую туфту. Ни один авторитет, и тем более вор в законе, с такой кликухой просто в природе существовать не может! На блатном языке Король означает активно-пассивный гомик. Худшего оскорбления для вора и придумать нельзя. За подобное унизительное прозвище «черная масть» не только пасть порвет, но и на куски порежет за две секунды. Автор кинофильма, как я знал, отсидел в восьмидесятых несколько лет в колонии за изнасилование. Но, видать, весь срок гасился от братвы где-то у параши, раз даже воровской жаргон не сумел ладом усвоить.
    Заняться было совершенно нечем, и я начал подумывать о том, чтоб взять да и нарушить свои устоявшиеся привычки и традиции, завалившись в такую рань спать. Оригинальная идея. Ведь истинно свободный индивид не должен признавать оков даже собственных привычек. Да, пожалуй, отправлюсь-ка я в гости к дружищу Морфею. Вот-то он удивится такому незапланированно раннему моему визиту! Самые интересные красочные сны у него наверняка еще в наличии — не мог же он успеть до полуночи все свои «бестселлеры» людишкам раздать.
    Приоткрылась дверь, впуская в палату медсестренку Свету, вооруженную маленьким пластмассовым подносом, на котором одиноко стоял полстаграммовый стаканчик с каким-то желтоватым пойлом.
    — Евгений Михайлович, вам надо лекарство принять.
    — Что это? — взяв стаканчик, подозрительно принюхался я.
    — Обычное успокоительное. Микстура Павлова с небольшой добавкой транквилизатора, — пояснила Светлана, — лечащий врач прописал. Так как вы пережили нервный стресс, вам просто необходима медикаментозная поддержка психики.
    — Да не было у меня ни стресса, ни шока. Ерунда какая! Думаете, в меня первый раз палят? Пустяки, я даже сознание не терял, сам лично в «Скорую» залез, без глупых носилок обошелся. Не стану пить всякую дрянь, так и передайте врачу-перестраховщику, который нахально о людях по себе судит!
    — Больной! Нервничать вам сейчас категорически противопоказано! — состроив строгое выражение на миловидном кукольном личике, заявила медсестра сухим казенным голосом.
    — А тебе, Света, категорически противопоказана холодная суровость. Явно портит врожденную внешнюю привлекательность. Нежное сочувствие и понимание тебе больше подходят. Уж поверь слову специалиста, — примирительно улыбнулся я, отставив стаканчик с дурацкой микстурой для слабонервных хлюпиков на столик у кровати. — Впрочем, могу предложить отличный компромисс: ты — мне, я — тебе. В ногу с канонами развивающегося российского рынка, так сказать. Бартер по-научному.
    — Любопытно, — Света впервые за время нашего разговора позволила себе улыбнуться, лукаво блеснув глазками. — Что вы имеете в виду? Надеюсь, не что-то сверхнахальное? Архифривольное, если — как вы любите — по-научному…
    «Палец ей в рот не клади, — пришел я к печальному выводу, но тут же утешился. — Хотя, ежели сильно постараться, то, возможно, удастся сунуть и кое-что посущественнее…»
    — Во-первых, милая сударыня, перейдем, наконец, на дружеское «ты», давно назрело, мне кажется. Во-вторых, Светлана, прошу освятить своим милым присутствием мой скромный холостяцкий ужин. День рождения нынче у меня, — пришлось в финале немного соврать, чтоб подвести солидную базу под несколько, признаться, двусмысленное предложение.
    — Я согласна, — неожиданно легко сдалась медсестричка. — Но непременное условие, Евгений: в конце ужина ты примешь лекарство без всяких глупых отговорок.
    — По рукам, сударыня! — тут же словесно подписался я под этим по-детски смешным соглашением, опасаясь, что Света может вдруг передумать, осознав всю опасность и зыбкость того пути, на который она столь легкомысленно-беспечно шагнула.
    Не давая времени соблазнительной собеседнице пойти на попятный, я со спринтерской скоростью оперативно соорудил на столике у кровати нехитрый ужин, выудив из холодильника дежурный набор холодных закусок: балык, коробку фигурного шоколада, апельсины и упаковку сырных «палочек». Увенчал все это дело бутылкой марочного «Матра». Коньячные рюмки по Цыпиному недосмотру в тумбочке отсутствовали, пришлось довольствоваться парой обычных хрустальных стопок.
    — Терпеть не могу, когда трапезу прерывают случайные посетители, — заявил я, защелкивая шпингалет на двери в палату. — Это весьма пагубно сказывается на процессе пищеварения. Ты, как медработник, должна прекрасно знать сей научный факт.
    Светлана довольно благосклонно приняла незамысловатую уловку. По крайней мере ничего не возразила, наблюдая за моими военными хитростями чуть насмешливыми блестящими глазами из-под кокетливо полуопущенных ресниц. А может, и не насмешливыми вовсе, а просто лукавыми и отлично все понимающими.
    Моя палата хоть и называлась «люкс», но кресло или диван в ней почему-то не были предусмотрены. Впрочем, в данной конкретной ситуации это упущение завхоза медучреждения играло мне на руку. Пришлось нам с очаровательной гостьей усаживаться за столик, используя в качестве дивана банальную больничную кровать, что сразу весьма заметно нас сблизило — как в фигуральном, так и в очень приятном прямом смысле.
    Отечественный медперсонал, как я знал по кинопродукции, почти весь поголовно не дурак выпить и глушит чистый спирт, как какой-нибудь лимонад. Поэтому, недолго думая, плеснул в стопки коньяк чуть ли не до краев.
    Светлана не обратила ни малейшего внимания на явно неженскую дозу, утверждая тем меня в мысли, что все же не всегда кинофильмы гонят наглую полную ахинею. Не обязательно все врут почем зря то бишь.
    — Странные у тебя продукты питания подобраны, — заметила Света, намахнув коньячную емкость и выбирая взглядом достойный объект для закуски. — Тут и соленое и сладкое вместе сосуществует. Прямо как наша сегодняшняя жизнь.
    — Бери шоколад, — посоветовал я, эгоистично сообразив, что ее милый ротик будет мне значительно приятнее после шоколада, чем после балыка или сырных палочек. — А разве современное бытие сладко-соленое? Вот никогда бы не догадался о таких мерзопакостных вкусовых качествах нашей жизни!
    Впрочем, острил я совершенно напрасно — молодая собеседница даже не улыбнулась, сохранив на нежном личике напряженно-серьезное выражение, словно какой-то трудный вопрос решала.
    — Ирония тут неуместна, Евгений. Разве ты не видишь, хотя бы на собственном примере, что оголтелые бандиты буквально затерроризировали город?
    — Любопытно, — я невольно насторожился от такого неожиданного кульбита в разговоре. — Что ты имеешь в виду, дорогая? И при чем здесь солено-сладкое? Как-то странно прыгаешь с темы на тему, по-моему.
    — И вовсе никуда я не прыгаю! — капризно опротестовала мой намек на ее женскую алогичность Светлана, очень симпатично порозовев свежими юными щечками. — Власти поманили народ сладкой конфеткой капитализма, а что на деле вышло?! Начинка-то у «конфеты» соленой оказалась! Вместо культурных рыночных отношений получились просто зверино-животные отношения. Бандиты буквально всех под себя рэкетом подмяли. Скажешь, неправда?
    — Полностью с тобой солидарен, малышка, — кивнул я, с удовольствием закусывая шоколадным зайцем из коробки. — А ты-то чего вдруг по сущим пустякам переживаешь? Философски нужно мыслить. Богу — богово, кесарю — кесарево. Ты же не коммерсантка, не «новая русская», чтоб таким ядом на рэкет дышать.
    — Да?! Думаешь, моя голубая мечта всю жизнь медсестрой горбатиться? Ошибаешься, Женечка! Я тоже хочу человеком стать, состоятельным и независимым. И кое-что уже сделала в данном направлении. Открыла на паях с двоюродной сестрой Людмилой прачечную «Белизна». Только-только на ноги стали становиться, а бандюги сволочные сразу тут как тут — долю от прибыли требуют. И что нам с Людмилой прикажешь делать? Закрываться, да?
    — Ну, с этим спешить никогда не стоит, — обронил я, успокаивающе похлопав Свету по соблазнительно торчащим из-под короткого халата розовым коленкам. — Между прочим, я видел твою замечательную фирмочку. «Белизна» метровыми неоновыми буквами написана, верно? Тут недалече — первый этаж пятиэтажки занимает. Весьма прилично смотрится.
    — Не весь этаж, — скромно уточнила медсестричка, явно польщенная. — Раньше это была обычная трехкомнатная квартира. Две комнаты мы соединили, убрав перегородки, под прачечную, а в третьей сами живем. Тесновато, конечно, но мы надеялись соседнюю квартиру через годик-другой купить. Накрылась, впрочем, надежда с появлением этих хапуг-вымогателей. Прямо хоть в петлю с отчаянья залезай!
    — Ну-ну, Светлана, не говори так. Большой грех о самоубийстве думать, — настоятельно изрек я, порываясь повторить профилактическую процедуру с коленками прелестницы, но Света сообразительно прикрыла их своими ладошками, разочаровав меня слегка.
    — Так вы мне поможете, Евгений? — буквально огорошила собеседница. И не этим вдруг «выканьем», а совсем неожиданной постановкой вопроса. Ребром.
    — Само собой, милая, — благородно брякнул я, не имея возможности хорошенько поразмыслить под испытующе внимательным надзором чудных лучистых глазок соседки по кровати. — А сколько надо денег? Коли в допустимых пределах разумного, то я, естественно, со всей душой.
    — В пределах! — не слишком тактично прервала мои излияния Светлана. — Раз можешь позволить себе за «люкс» с охраной почти тысячу баксов платить в сутки, то нам с сестренкой подсобить особой проблемы для тебя не составит. Правда ведь?
    — Вполне возможно, — не очень уверенно откликнулся я, ибо такие невероятно крупные ежедневные расходы на содержание тут моей скромной персоны оказались для меня в натуре неприятным открытием. Нужно будет потом не забыть все досконально у Цыпы выяснить. Подобная расточительность просто ни в какие ворота не лезет. — А сколько все же требуется монет? И когда?
    — Завтра. Тысячу долларов вымогают в качестве первого месячного взноса.
    — Беспредел! — возмутился я наглой нахрапистости неизвестных бандитов. — Куда родная милиция смотрит?! Оборзели же вконец, оглоеды! Небось желторотое хулиганье какое-то из себя серьезных деловых корчит? Подростки-наркоманы?
    — Нет, Женя, — вздохнула начинающая бизнесменка. — В том-то и дело, что это не шпана. На вид натуральные громилы, по рожам и повадкам — уголовники с тюремным стажем.
    — И много их? — уточнил я из любви к полной ясности.
    — Не знаю. К нам вчера вечером приходили два амбала в десять часов, сразу после закрытия прачечной. Сказали, что из «Пирамиды».
    — Вот гады! Внагляк общеизвестную криминальную «марку» используют. Ладушки. Давай прекратим о грустном, я с бандой улажу как-нибудь. Лучше продолжим-ка наш милый интимный междусобойчик. Не возражаешь?
    — Ну, уладишь иль нет — еще бабушка надвое сказала. А посулами сыта не будешь. Мне кажется, Женечка, что ты мог бы дать нам с сестрой требуемую сумму. Взаимообразно, понятно… — юная вымогательница выбрала толстенькую «рыбку» из шоколадного набора и весьма эротично откусила у нее головку. — А если завтра деньги уже не понадобятся, то, я их просто тебе верну. Обещаю.
    — Обещанного три года ждут, — засветил я приличную подкованность в житейских пословицах-поговорках. — Шутка! Ладно. Для успокоения твоей душеньки сделаю так, как просишь. Благо личные вещи вместе с бумажником тут же обретаются. Неподалеку.
    Подойдя к стенному плательному шкафу, распахнул тонкие дверцы и выудил из внутреннего кармана своей куртки объемный «лопатник» из эластичной лайковой кожи.
    «Штуку» гринов вкупе с пачкой отечественных банкнот имею при себе практически постоянно, так как непредвиденные финансовые расходы в моей повседневной безалаберной жизни были совершенно предсказуемы и ужасно часты. Я ведь заядлый глупо-наивный филантроп на самом дне души. И сколько ни льется туда горечи разочарований и желчи трезвого рассудка — все без толку. Таким уж, по ходу, законченным болваном уродился. Вечным добряком оптимистом то бишь.
    — Вот. Держи презент, Светик-семицветик. Зеленоцветик-точнее, — бодренько сказал я, подавая ей худощавую пачечку зелененьких стодолларовых купюр и с некоторым, тщательно скрываемым сожалением, наблюдая быстрое исчезновение валюты в нагрудном кармашке халата медсестрички.
    — А я ведь не верила, Евгений, что всерьез говоришь. Все вы, мужики, только на слова-обещания горазды, — призналась Светлана с очень довольным видом. — Думала заливаешь, как и про свой день рождения — он же у тебя двадцатого февраля, не так ли?
    — Откуда такая поразительная информированность? — полюбопытствовал я, усаживаясь на прежнее место рядышком с прелестницей. — Ты, случаем, в Интерполе не подрабатываешь на полставки?
    — Все проще, Женя. Я твою медицинскую карту глядела в регистратуре. За свои сорок лет ты, оказывается, в нашем лечебном заведении уже шесть раз сподобился побывать. Ветеран, можно сказать! Дважды «Скорая» сразу в реанимацию доставляла, верно ведь?
    — Было дело. Не всегда же детские ранения судьбой-проказницей отламываются, как в тот раз. Впрочем, давай закончим о грустном. Не люблю. — Я наполнил стопки червонным золотом коньяка и предложил простенький тост: — Выпьем, дорогая сударыня, за те дружеские отношения между мужчиной и женщиной, которые без глупо-ханжеских проволочек быстро перерастают в тесные интимно-партнерские. К полному удовлетворению как духовных, так и чисто плотских желаний обеих заинтересованных сторон, что весьма пользительно для оптимистического восприятия действительности.
    Одним махом опорожнив хрустальную емкость, я, пользуясь отсутствием в данный момент заградотрядов из рук соседки, приземлил ладонь на розовые округлости ее коленок и слегка погладил-помассажировал их пальчиками. Мне, кстати, подобные ласки не доставляют ни капли удовольствия — старался я исключительно для пользы Светланы. Ведь известно, что через кончики пальцев струится живительная электропсихическая энергия, которая в силах зажечь любую «лампочку»-женщину. Даже фригидную от рождения. Сам лично читал об этом в одной научно-популярной брошюрке. В достоверности коей еще раз смог убедиться — медсестренка даже попытки не сделала, чтоб освободиться от моих нахально-требовательных «электродов». Осмелев, я продолжил нежное пальчиковое путешествие к намеченной желанной цели и вдруг замер от неожиданности — на Светлане не оказалось нижнего белья. Выходит, под халатиком она в чем мать родила. Совершенно голенькая то бишь.
    Света мягко отстранила мою парализованную руку и как-то очень уж по-взрослому усмехнулась:
    — Жарко, летом я почти всегда так на работу хожу. Халат плотный, не просвечивает. Ты шокирован, да?
    — Нисколько! — бодрячески сказал я, порываясь возобновить увлекательную атаку на бастион, который, кроме колечек шелковистых волос, ничем, как выяснилось, защищен не был.
    — Какой ты нетерпеливый! — поощрительно улыбнулась законспирированная нудистка. — Но сначала, как условились заранее, прими лекарство. Будь пай-мальчиком.
    Терять драгоценное время на явно бесполезные отнекивания было жаль. Потому я безропотно заглотил противно-горькую микстуру, зажевав миниатюрным шоколадным бочонком с вишневым ликером.
    — А теперь ложитесь, больной, на кроватку. Я сама все сделаю, не потревожив ваше травмированное плечо, — наигранно-строго велела медсестра, расстегивая перламутровые пуговки на своем хрустяще-накрахмаленном халате. — Ты как, Евгений, предпочитаешь: чтоб я сидела к тебе спинкой или лицом?
    — Спинкой оно более как-то впечатляюще, — не раздумывая, выбрал я и пояснил: — Люблю, малышка, обозревать сразу все основные женские достопримечательности. Я ведь художник по характеру. Натуралист.
    Видок и на самом деле получился знатно потрясный: чуть полноватые молочно-ослепительные ягодицы вкупе с гибко-тонкой загорелой талией и спиной смотрелись ничуть не хуже какой-нибудь похабной картинки Пикассо. А в ритмических движениях «всадницы» был такой весело-задорный напор, что у меня закралось смутное подозрение, что трахаю не я, а меня. Ладно. По крайней мере, можно с удовлетворением отметить тот факт, что мой милый орган нашел-таки себе более интимно-приятное и нежное отверстие, чем то, которое ему предлагалось Светой в первый больничный день. Таким образом, замечательный ощутимый прогресс налицо. На члене — точнее.
    Впрочем, через пять-семь минут мне почему-то уже прискучило любоваться живой порнокартинкой, голова стала какой-то ватной и одновременно тяжелой, возбуждающий адреналин в крови весь куда-то испарился, превратив тело в бесчувственное бревнышко. К ужасу своему, я вдруг ощутил, что и «телескоп» мой начал заметно сокращаться — до размеров обыкновенной подзорной трубы. Карманного варианта.
    Но страшного позора я все же избежал, успев выплеснуть мощный заряд мужской энергии в наседавшую «противницу», пока затвор моего орудия окончательно не заклинило от непонятного охлаждения. Удался сей постельный подвиг только благодаря непревзойденному личному творческому воображению: призывая оргазм, я мысленно представил себе такую красочную ошеломляюще-страстную оргию, которую, уверен, не лицезрел даже сластолюбец маркиз де Сад в своих развратных наркотических снах.
    Света повернула ко мне довольное улыбающееся личико, хотела что-то спросить, но передумала и слезла с кровати. Да и о чем базарить — «подзорная труба» уже нагло съежилась до параметров банального театрального бинокля.
    Я поспешно прикрыл свое увядающее хозяйство верблюжьим одеялом и, делая хорошую мину при плохой игре, весело заявил:
    — Благодарю, милая, за подаренное щедрое блаженство. На сегодня, пожалуй, хватит. Наверно, в схватке с коньяком я сильно переоценил свои силы. Прости, малышка, но спать хочу — просто спасу нет.
    — Все нормально. Почти все мужики один раз кончают, — понимающе-снисходительно улыбнулась медсестра, натягивая халат и аккуратно застегивая пуговки на нем. — Спокойной ночи, пай-мальчик! Бай-бай!
    Для собственной реабилитации и объективности я хотел внести полную ясность в вопрос и популярно разжевать этой нахальной девчонке, что обычно «кончаю» за любовный сеанс не менее трех раз, но пока мысленно выстраивал слова в стройно-убедительный ряд, Света уже упорхнула из палаты, плотно прикрыв за собой дверь.
    Оно и к лучшему. Разговаривать сил уже не осталось, как и держать глаза открытыми. Веки словно были нашпигованы свинцовой дробью пятого номера. Сознание мое плавно-легко отделилось от бренного тела и воспарило в бездонную глубину черного неба на любовное свидание с какой-нибудь приглянувшейся звездочкой, наверное.
3
    Пока я безмятежно дрыхнул, моя деятельная мозговая подкорка, как всегда, досконально проанализировала сложившуюся ситуацию и по утряне, когда проснулся, выдала уже готовое обоснованное решение:
    «Это была не успокоительная микстура, а сильнейший снотворный препарат. Судя по специфическому привкусу и быстро последовавшей реакции, в стаканчике находился натрий-оксибутират либо самый его ближайший родственник».
    Хорошо хоть, что не подлым клофелином попотчевала, а то бы мог просто вообще не проснуться. Движущий Светкой мотив ясен — не желала, негодяйка, всю ночь напролет отрабатывать мой валютный презент. Еще раз с прискорбием убедился на данном живом примере, что черная неблагодарность и махровый эгоизм свойственны буквально всему роду человеческому — как «сильной», так и «слабой» его половине. Тут уж, по ходу, ничего не изменить. Не зря мудрые медики пересаживают людям органы свиньи. Внутреннее строение у них совершенно идентично. Весьма знаменательный и все отлично объясняющий, по-моему, факт.
    Но наука наукой, а свербившая мысль, что эдак безалаберно-глупо выбросил на ветер тысячу баксов, явно испортила мне оптимистическое восприятие жизни — даже позавтракал без малейшего проблеска аппетита. Просто забросил в топку желудка необходимое для нормальной жизнедеятельности количество калорий в виде овощного салата, яичницы с беконом и парочки маленьких бутербродов с маслом и паюсной икрой. Без всякого удовольствия, только для того, чтоб не есть всухомятку, запил все это нехитрое дело двухлитровой бутылочкой пивка «Монарх» и, закурив из портсигара, присел у широкого открытого окна полюбоваться от скуки на близлежащие окрестности.
    Впрочем, любоваться было особенно нечем. Куда ни глянь, со всех сторон уныло торчали серые трех— и пятиэтажные домишки. На некоторых еще сохранились атрибуты древней архаики — печные трубы, свидетельствующие о почтенном возрасте строений, — никак не меньше полувека. Уже несколько десятилетий трубы эти не коптили уральский небосвод, став безработными из-за победившего конкурента — природного газа. Небось всякую уже надежду потеряли по-новому вернуться в строй. А зря, по ходу. Отчаиваться никогда не стоит. Жизнь, как утверждают философы, развивается по спирали. Вон в Приморском крае — позавчера по телевизору сказали — население с отчаянья свечками уже запасается из-за бушующего там энергетического кризиса. Скоро он и до Урала докатится. Вот тогда-то и оживет снова дряхлое печное отопление. Когда новые башмаки украли, нужда заставит вспомнить о старых, как говорится. Представляю, сколько в трубах птичьего помета и паутины скопилось за годы их покойного бездействия. Сейчас, наверное, это натуральные авгиевы конюшни, которые привести в относительный порядок сможет лишь какой-нибудь новоявленный Геракл.
    Правда, есть шанс, что правители на московском Олимпе вовремя одумаются, перестанут внаглую разворовывать народное хозяйство и не дадут экономической разрухе окончательно и бесповоротно захлестнуть Россию-матушку. Голодные бунты и погромы нуворишам вроде ни к чему.
    Ладно, хватит всей этой ерундой личную голову забивать — еще заболит, не дай Бог. У меня есть более важные проблемы в повестке дня. К примеру: как реагировать на ситуацию со Светкой, чтоб не выглядеть хотя бы в собственных глазах полнейшим наивняком. Лохом то бишь.
    Конечно, девчонка меня просто использовала в своекорыстных интересах, ни о каких нежных чувствах и речи идти не может. Ну и наплевать. В конце концов, каждый зарабатывает как умеет. Житейская аксиома. И оскорбляться тут не на что, по сути.
    Неожиданно проклюнувшаяся в мозгах неприятная мыслишка заставила срочно произвести ревизию бумажника. Но опасения оказались совершенно напрасными — все дензнаки были на положенном месте. Лопатник похудел лишь на тысячу гринов, которую я по доброте-широте душевной сам оттуда вчера изъял на чисто благотворительно-гуманитарные цели. Хотя, если пасьянс разложить с умом, то и эти испарившиеся в пространстве баксы могут вполне легально вернуться обратно…
    Эта замечательная идея так мне понравилась, что я весь день обдумывал детали претворения ее в жизнь. Самым простейшим, понятно, было бы кликнуть Цыпу и поручить ему разобраться с оборзевшими вымогателями, напрочь отбив у них халявские замашки. Явно несерьезные рэкетиры какие-то подвернулись — так переть буром в привычках уголовных одиночек, а не солидных деловых. Рубль за сто, что за их спинами никто из влиятельных не маячит, действуют мальчики на свой страх и риск. Это значительно все упрощает. Пожалуй, Цыпленка привлекать нет надобности. С таким легким дельцем и сам управлюсь без проблем. Гарантия.
    Я высвободил свою левую клешню из перекинутой через шею марлевой перевязки и осторожно пошевелил пальцами. Никаких болевых ощущений в плече не наблюдалось. Весьма этим ободренный, подвигал уже всей рукой. Потревоженная левая лопатка тут же отозвалась тупой ноющей болью, спеша возвестить, что еще не совсем оправилась после пулевой травмы и настойчиво требует покоя. Боль, правда, вполне терпимая, но я все же решил застраховаться и утихомирить ее перед акцией, оглушив уколом замораживающего новокаина. Хоть левая рука далеко не главная в нашей профессии, но без ее деятельной помощи мне нынче по водосточной трубе ни за что не спуститься, и тем паче не подняться потом. Как пить дать. Я не обезьяна — пятая хватательная конечность в виде цепкого хвоста в моей конструкции отсутствует. Приходится довольствоваться лишь тем немногим, что есть в наличии. Зато, на зависть всем зверям, у меня имеется отличная альтернатива их мощным клыкам и когтям — шестизарядный «лилипут». Необходимо, кстати, проверить пистолет в работе и заодно кокнуть лампу уличного фонаря напротив моих больничных окон. Его неоновый свет будет сегодня верняк не в тему. Совсем некстати то бишь.
    Я даже мужественно решил совершить небольшой личный подвиг и не притрагиваться к запасам алкоголя до благополучного завершения вечерней прогулки. Такая невероятная самоотверженная ответственность вызвала у меня, не скрою, глубокое восхищение собственной силой воли.
    Терпеливо дождавшись, когда наручные часы показали девять вечера, я приступил к воплощению разработанного замысла в реальную действительность.
    Сперва вызвал дежурную медсестру и настоял, чтобы она вколола мне в левое плечо ампулу пятипроцентного новокаина, сославшись на беспокоящую острую боль.
    Молодая сменщица Светланы, своими габаритами более смахивавшая на повариху кафе, чем на работницу медучреждения, сделала два купирующих укола и явно нехотя покинула палату, призывно покачивая мощным тумбообразным задом. По всей видимости, наглая Светка не только рабочую смену ей сдала, но и меня, как некую своеобразную почетную эстафету. Ничего не выйдет, хитромудрые девочки! Я не кретин, к вашему сведению, и не дойная коровка. Отстегивать по «штуке» гринов за ночь не намерен. Да и не по кайфу мне такие жирные телеса. Объемно-рельефные бедра я, признаться, весьма даже уважаю, но чтоб и талия обязательно у телки в наличии имелась.
    Никак внешне не отреагировав на наивные заигрывания медсестрички, я закрыл за ней дверь и для надежности защелкнул шпингалет.
    На улице за окном уже довольно внятно смеркалось. Этому хорошо способствовали плотно набежавшие на небосвод ненастные тучки, полностью скрывавшие грешную землю от бледного лика луны. Данный факт я счел за благоприятное для намеченной акции предзнаменование. Ведь вполне логично предположить, что, раз мне подыгрывает сама Природа, то, значит, где-то наверху уже выдали «добро» на претворение моего плана в жизнь. Таким нехитрым способом мудрый космический Абсолют прозрачно намекает, что все путем — сегодняшнее «лыко» мне «в строку» не засчитает. Это приятно обнадежило и взбодрило личное тело и нервы не хуже ста пятидесяти граммов благородного коньяка. Люблю, если честно, что высшие силы не считают западло подать мне знак, как равному.
    Ладушки. Свою нежную сверхчувствительную совесть я благополучно успокоил, теперь пора и за дело приниматься.
    Предательский уличный фонарь пока еще не горел, но был отчетливо различим на фоне трехэтажного домишки из белого силикатного кирпича.
    Пузатенький цилиндрик глушителя лишал возможности воспользоваться прицельной мушкой пистолета, но, к счастью, от цели меня отделяли какие-то несерьезные десять метров — с такого дохлого расстояния я даже навскидку не промахиваюсь. В натуре. Одарил меня Всевышний таким редкостным замечательным талантом — буквально кожей руки всегда чувствовать, куда пойдет пуля. Так что святую библейскую заповедь: «Не зарывайте свой талант в землю» — я очень даже чту и блюду. Стараюсь при любом подходящем случае ей послушно следовать. Из-за чего практически и не расстаюсь с пистолетом.
    Автомашины охранников из «Кондора» поблизости не наблюдалось. По ходу, ребятки уже благополучно слиняли на пересменку. До их появления в одиннадцать часов я вполне успею сварганить свое маленькое дельце и вернуться обратно. Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить.
    Первая же «лилипутская» пуля расколола плафон фонаря, о чем свидетельствовал звон посыпавшихся осколков стекла, но я не стал излишне скупердяйничать и послал по тому же адресу свинцового дублера для полной гарантии.
    Личную больничную экипировку менять не счел нужным. Только к спортивному костюму и кроссовкам добавил «лилипут», прицепив крохотно-изящную кобуру на лодыжку под левой штаниной.
    К счастью, фрагменты водосточной трубы были основательно-плотно пригнаны друг к другу, и мне не пришлось испытать сомнительное удовольствие свободного парения. До земли я благополучно добрался за каких-то несколько минут. На подъем, ясно, потребуется значительно больше и времени, и физических усилий.
    Мой любительский альпинизм остался, судя по всему, не оцененным случайными зеваками. Их просто не было в наличии. Улицы заметно обезлюдели, мне навстречу попадались лишь редкие прохожие. Этому имелось два объяснения: во-первых, вечерний Екатеринбург чреват весьма реальной угрозой не только для кошельков, но и для здоровья граждан из-за разошедшегося бандитизма, и, во-вторых, началась серия душещипательного мексиканского телефильма, так полюбившегося российскому обывателю.
    Зрительная память у меня на неплохом уровне развития — нашел искомую пятиэтажку без особых хлопот на соседней улице. Фасад первого этажа здания украшала помпезно-вызывающая огромная вывеска «Белизна».
    Вот если бы вывеска была поскромнее, вдруг подумалось, то, вполне возможно, и не привлекла бы прачечная к себе столь пристального внимания рэкетиров.
    Обойдя дом с тыла, нырнул в двери нужного подъезда. Продолговатый «пенал» площадки первого этажа имел три двери. Какая их них вела в частную прачечную, я разбираться не стал, сразу заняв исходную позицию в единственном здесь темном месте — крохотно-тесном закутке под лестницей.
    От двери подъезда меня почти полностью закрывал металлический шкаф электрического распредщитка. Тусклую лампочку под серым, давно не беленным потолком я выбивать не счел необходимым, так как визуально не знал «клиентов». Кромешная темень может в данном конкретном случае сыграть на руку не мне, а моим противникам. Вот кабы имелся в наличии фонарик — тогда другое дело.
    «Ролекс» показывал без малого десять, визитеры должны нарисоваться с минуты на минуту. К теплой — вернее, горячей встрече я уже основательно подготовился: вытащив «лилипут» из колыбельки-кобуры, передернул затвор и снял его с предохранителя.
    Громко хлопнула входная дверь, и по площадке тяжело затопали чьи-то башмаки. Выглянув из своего укрытия, я разглядел двух средних лет амбалов с короткими стрижками и в одинаковых черных джинсовых костюмах. По описанию Светланы это именно те, кого я поджидаю.
    Спрятав правую руку с огневым «аргументом» за спину, я покинул засаду и шагнул навстречу парочке, которая вкопанно остановилась на середине площадки, подозрительно уставившись на неожиданную живую преграду.
    — Привет, Монах! — широко-дружелюбно осклабился ближайший ко мне амбал, перестав суетливо лапать под курткой свой шпалер.
    Ну что за напасть такая!!! Похоже, каждая уголовная морда в городе знает меня в лицо! Сейчас еще выяснится до кучи, что мы с ним где-то вместе тянули срок. Только теплых воспоминаний мне в данный момент как раз и не хватает для полного счастья!
    Без лишнего базара я вскинул невесомо-легкий германский «лилипут» и парой точных выстрелов превратил рэкетиров в неких сказочных циклопов, щедро наделив каждого третьим красным «глазом» аккурат в середине лба.
    Склонился над поверженными врагами, дабы убедиться, что их переезд из Екатеринбурга «в Сочи» уже благополучно завершен. На какой-то миг удивился их радикально изменившимся мордахам — обе вдруг стали густо веснушчатыми. Но тут же просек, что это не родимые пятна вовсе. Просто стрелял я практически в упор, и «фотокарточки» громил забавно усыпали крапинки пороховой гари.
    Кажется, уже не дышат. Да и не мудрено. Пуля такого мелкого калибра обычно пробивает лишь лобную кость, а дальше просто кувыркается внутри, многократно рикошетя от стенок черепной коробки. Выйти из башки слабеньких убойных силенок пульке не хватает. Но нет худа без добра, как говорится. Затылки потерпевших хоть и остались невредимо-целехонькими, но зато их мозги после суетливых зигзагов свинцового «гостя» сейчас наверняка на пошинкованную капусту смахивают. Поэтому контрольные выстрелы я благоразумно производить не стал, решив слегка сэкономить. Два патрона всего-то в обойме осталось. Лучше поберечь боезапас на всякий непредвиденный случай.
    Сунув карликовый шпалер в кобуру на ноге, я перешагнул через некрасиво развалившихся на пыльно-грязном полу двух бездыханных бедолаг и вышел из душного подъезда на свежий воздух.
    На скамейке у подъезда сидел какой-то крепкий мужик, сразу поднявшийся при моем появлении. Подумав, что это третий подельник рэкетиров, оставленный здесь на страховочном шухере, я уже сгруппировался, чтоб приветствовать его для начала своим коронным привычным приемом — левой в солнечное сплетение и правой снизу в челюсть, но недоразумение тут же бескровно-благополучно разрешилось, не успев довести меня до греха.
    — Добрый вечер, Евгений Михайлович, — бодро сообщил незнакомец, одергивая на себе пятнистую куртку «афганку». — Совершаете оздоровительный моцион? Угадал? Ежели уже закончили променаж, то, может, обратно в больницу пойдем? Не возражаете?
    — Ты, земляк, меня прямо заразил своей страстью всякие вопросы задавать! Кто ты такой? Как меня вычислил?
    — А я от самой больницы за вами ехал. Вы так сильно спешили, я чуть вас не проморгал, пока с машиной возился. Понимаю, что желали с глазу на глаз с кем-то встретиться, без свидетелей, но вынужден был за вами хвостом увязаться. Я не нахал, но так как головой отвечаю за безопасность клиента, то…
    — Ты из «Кондора»? — мигом просек я ситуацию и кивнул на примостившийся у детской песочницы бежевый «жигуль». — Твои колеса? Поехали, короче!
    Когда «девятка» благополучно выкатилась на дорогу, я задал весьма интересовавший меня вопрос:
    — Почему один? Куда делись коллеги?
    — Ребята ужинают в «цыплятах». Вы не возражаете, если мы их прихватим по дороге? Чего мне зазря туда-сюда мотаться?
    — Рация или сотовый телефон имеется в наличии? — не спеша отвечать, продолжал я выяснять очень существенные для меня моменты.
    — Телефон только у старшего. Он его с собой забрал. Ну так как решили, Евгений Михайлович, заскочим по-быстрому за ребятами? Крюк тут невелик.
    — Ладушки, — облегченно откинулся я на спинку сиденья, убедившись, что о моем вечернем походе дружки охранника, к счастью, не информированы. — Так и быть, подберем обжор.
    Мне понадобилось целых полторы минуты, чтобы обстоятельно прошевелить в голове сложившуюся ситуацию и принять единственно верное решение. Да, весьма тяжек «крест» Монаха, но тут уж, по ходу, ничего не поделаешь. Не зря в священной Библии сказано: «Ровно по мере сил ваших дано вам будет…» Так что роптать тут глупо и даже, в натуре, грешно. Надо с должным смирением принимать на плечи неожиданные новые испытания. Хорошо хоть, что плечи у меня крепкие.
    — Земляк, сверни-ка вон в тот темный переулочек. Отлить мне срочно требуется подале от глаз людских. Стеснительно-скромный я чересчур.
    Через несколько мгновений у меня появился серьезный повод улучшить настроение, похвалив себя за проявленную на лестничной площадке аккуратную предусмотрительность: сэкономленный боезапас оказался точно в тему. Очень даже кстати то бишь.
    Последние кварталы до больницы пришлось преодолевать чуть ли не вприпрыжку — грозовое небо так недвусмысленно нахмурилось кустистыми бровями туч, что было ясно — на подходе ливень. А коли родная водосточная труба станет вдруг мокро-скользкой, то мне подвиг восхождения верняк не совершить. Гарантия.
    Но все обошлось. Хляби небесные разверзлись лишь тогда, когда я уже забрался в окно своей палаты.
    В натуре: высшие силы нынче явно благоволят к моей скромной особе. За что я благодарно и искренне зауважал их еще сильнее.
4
    Улыбчиво-солнечный день ничем не напоминал о пронесшейся ночью над родным Екатеринбургом грозовой буре. Разве что веселым матовым блеском свежеумытого асфальта и терпким запахом земли и акации, не изнасилованным пока еще смрадом вечного городского смога.
    Впрочем, состояние любезной сердцу природы волновало меня в данным момент в наименьшей степени. Прислонившись к оконному косяку, я неторопливо курил и высматривал внизу автомобиль личных охранников. Скоро его отыскал — из густых кустов акации рядом с дорогой торчал черный бампер «Тойоты». Ребятишки из «Кондора» на своем боевом посту, хоть и на другой машине. «Эскадрон ускакал, не заметив потери бойца», — как в одной бодренько-печальной песенке поется… В любом случае ночное происшествие с шофером они на мой счет не отнесли — это ясно как дважды один.
    Выходит, можно смело себя поздравить — подозрительной суеты не наблюдается, карты легли на ломберный стол Судьбы именно так, как я рассчитывал.
    Вполне удовлетворенный сделанным оптимистическим выводом, я выбросил окурок в окно и вернулся к низкому столику у кровати с целью слегка подкрепиться: во-первых, время завтрака уже наступило, а во-вторых, пара банок баварского пива, что я успел с утра приговорить, пробудили в желудке нечто, сильно смахивавшее на проблески аппетита. Но сервис в медучреждении, надо отметить, явно оставлял желать много лучшего. Хотя солидным «люксовым» постояльцам могли бы, эскулапы задрипанные, вовремя хавку приносить. Нигде в несчастной России, по ходу, порядка и дисциплины уже нет. Сплошное разгильдяйство всюду и во всем.
    Когда я, плюнув на отечественную систему здравоохранения, собрался уже лично соорудить себе легкий завтрак из бутербродов, дверь наконец-то отворилась и Светлана вкатила в палату квадратный столик на колесиках, уставленный фаянсовыми тарелочками с моим обычным скромным ленчем, состоящим из яичницы с беконом, овощного салата из помидоров со сметаной и парочки поджаренных тостов.
    С некоторым разочарованием обратил внимание на неприятное нововведение в экипировке Светы — нынче на ней под халатиком красовались плотные зеленые «лосины», пуритански скрывая прелестные розово-загорелые ноги от моего плотоядного взора.
    — Салют, Светик-зеленоцветик! — помогая ей переставлять тарелки на столик у кровати, двусмысленно пошутил я, желая снять с кукольного личика медсестренки слишком уж напряженно-серьезное выражение.
    Но моя новая пассия не откликнулась даже улыбкой, старательно избегая встречи наших взглядов и сохраняя отрешенно-каменное лицо.
    — У тебя что, зубы болят? Или какой-то молодой пылкий докторишка выспаться не дал? — невинно поинтересовался я, отправляя в пасть первый кусок дивно сочного бекона. — Ты уже завтракала? Если нет — смело присоединяйся. У меня тут запросто хватит для двоих, не сомневайся.
    — Я не сомневаюсь. Вчера ведь твоих возможностей тоже хватило для двоих, верно? — Света вдруг вскинула на меня свои синеокие глаза-пистолеты, должно быть, желая застать врасплох, но не на того напала, наивная дурочка.
    — Что конкретно имеешь в виду? — полюбопытствовал я, спокойно-деятельно продолжая утреннюю трапезу. — Если думаешь, что с твоей толстушкой сменщицей сексуально развлекался, то впадаешь в глубочайшее заблуждение. Несправедливо обидно, малышка, для моих искренних чисто-честных чувств к тебе!
    Наверно, целую минуту Светлана не сводила внимательно-недоверчивых и одновременно растерянно-испуганных глаз с моих равномерно двигавшихся челюстей, затем вынула из кармашка халата плоский бумажный пакетик из газеты и осторожно пристроила его на краешке стола, будто это бомба была, а не безобидно-банальные баксы.
    — Что это? — равнодушно спросил я, тщательно стерев непроизвольно наползавшую на губу довольную усмешку.
    — Возвращаю ваши доллары, Евгений. Не понадобились… Вымогатели до прачечной дойти не смогли. Кто-то застрелил обоих вчера прямо в подъезде. Всю ночь милиция жильцов нашего дома допрашивала. Убитых не опознал никто. Мы с Наташкой тоже… Правильно сделали?
    — Наверное, — пожал я плечами, откладывая в сторону вилку с ножом. — В уголовном деле лучше вообще не фигурировать. Даже в качестве свидетелей. Спокойнее как-то. Теперь-то я просек, наконец, твое странное поведение! Ты что же, милая глупышка, вообразила, будто я каким-то боком в этом замешан, да?
    — Не знаю, что и подумать, — устало призналась Светлана, отводя от меня смущенный взгляд. — Но очень уж странное, согласись, совпадение получилось…
    — И ничего странного тут нет! — решительно опроверг я сей безусловно-очевидный факт. — Сама здраво посуди: из больницы я не выходил, что может засвидетельствовать поголовно весь эскулапный персонал, посетителей ко мне вчера не было — то бишь поручить кому-нибудь разобраться с рэкетирами тоже не имел возможности. Убедил?
    — Но ты ведь мог просто куда-то позвонить… — не слишком уверенно сказала Света, явно начиная сомневаться в своих поспешных первоначальных выводах.
    — А вот и нет, малыш! — не счел я нужным сдерживать самодовольный смешок победителя. — Из палаты вчера вообще не выходил и телефоном ни разу не пользовался! Спроси у дежурной сестры, коли все еще сомневаешься.
    — Обязательно спрошу, — твердо пообещала эта наглая девчонка, толкая столик на колесиках в обратный путь. — Прости, Евгений, но я пойду. Голова от всех этих волнений ну прямо раскалывается.
    — От мигрени замечательно коньячок помогает, — поделился я ценным научным открытием. — Не хочешь принять капельку-другую? Чисто символически. Для поднятия тонуса.
    — Как-нибудь в другой раз. Не обижайся, — Света сделала жалкую попытку улыбнуться, но ничего путного у нее не получилось, и поспешно покинула мой «люкс» вместе со своей передвижной «скатертью-самобранкой», выглядевшей сейчас уныло-пошло из-за тарелок с остатками недоеденной пищи.
    «Ну и дьявол с тобой, золотая рыбка! — не стал я расстраиваться от такого откровенного проявления холодной отчужденности девчонки. — Не очень-то и хотелось!..»
    Случайно вспомнив, что подобные слова говорила в знаменитой басне лиса, не сумев добраться до желанного винограда, я щедро плеснул себе в стопку фирменного французского «лекарства от мигрени» и, чокнувшись с бутылкой, провозгласил:
    — Не переживай, кумушка-лиса, по порожнякам! Винограда и девок еще будет в жизни с избытком! Зато из шкур наших ни одна падла шубу себе не сошьет! Гарантия!
    — С кем это ты базаришь, Евген, в пустой комнате? — подозрительно прищурившись, поинтересовался Цыпа, появляясь в дверях палаты, как черт из коробочки.
    — Думаешь, у меня шифер съехал и гуси улетели? — усмехнулся я, отправляя коньяк по прямому назначению. — Пальчиком в небо, братишка! Высокоразвитые в интеллектуальном плане личности частенько сами с собой прикалываются — ведь так иногда нестерпимо хочется поговорить с умным человеком. Для разнообразности хотя бы…
    Цыпленок, не обратив внимания на мою почти неприкрываемую колкость, пристроился на краешке кровати и вынул свой вечный «Кэмел». На лице соратника было серьезное задумчивое выражение, смотревшееся на его обычно самодовольно-беспечной мордахе непривычно и даже весьма забавно.
    — Кури, — добродушно разрешил я, закуривая сам. Но, конечно, не американскую «дымовую шашку» Цыпы, а благородную душистую «родопину». — Появились новые проблемы?
    — Нет, — чуток помедлив, ответил Цыпа. — Новых проблем у нас не имеется. Но есть кой-какие неприятности. Вчерась двоих наших гавриков кто-то внагляк расшмалял в упор. Они были при козырях, но применить оружие почему-то не успели.
    — Где это произошло? — нахмурившись, спросил я, хотя уже ни на децал не сомневался в ответе.
    — Тут недалече. Чуть ли не на пороге прачечной «Белизна», куда ребята и направились по делу.
    — По какому такому делу? Почему я не в курсе?!!
    — Но ты же сам дал «добро» Тому подоить местных коммерсантов, — удивленно вскинул пшеничные брови Цыпа, не понимая, чего это я расхипешевался. — Вот он и начал крутиться в данном направлении. Нанял парочку недавно откинувшихся мальчиков. Сильно странно это, между прочим. Почему нашим основным контингентом не воспользовался? Похоже, Том собирался собственную группу заиметь, чтоб рулить ею единолично. Тогда даже неплохо, что его гавриков шлепнули. Все к лучшему, как ты любишь выражаться. Хотя, в натуре, жаль ребятишек. Тем паче, что кокнул их какой-то дешевый фраер.
    — Почему дешевый и почему фраер? — Я даже слегка оскорбился в глубине души.
    — Гарантирую, Евген! — Для большей убедительности, наверное, Цыпа ткнул в мою сторону своей безбожно кадящей сигаретой. — По-другому просто быть не может! Откуда у хозяина какой-то занюханной прачечной деньги на профессионала? Бьюсь об заклад, что замочили ребят за какую-нибудь штуку-другую «зеленых». Ясно ведь — заказчик ликвида именно он, больше некому. Мыслю навестить гада нынче и по-базарить с ним по душам перед отправкой «в Сочи». Уверен, что он махом у меня в руках расколется и назовет падлу исполнителя.
    — Запрещаю! Чтоб никакой боле самодеятельности и отсебятины! — зарубил я на корню план соратника. — Сам лично прошевелю дело с «Белизной» после похорон ребятишек.
    — Хочешь лично участвовать в траурной церемонии? — удивился телохранитель. — Зачем? Ты же ребят не знал! Да и вообще слишком жирно для наемников, чтоб шеф их хоронил!
    — Начисто отсутствует в тебе, браток, человечность и гуманность, — посетовал я, слегка опечалясь. — Но в данном случае пусть будет по-твоему. Не забудь только парочку красивых венков послать на похороны от моего имени.
    — Как обычно — из черных роз? — уточнил ответственный Цыпа.
    — Да. Не будем ломать традицию, — немного подумав, согласился я. — Пусть все видят, как мы высоко ценим личные кадры, раз не считаемся с такими безумными расходами. Репутация превыше всего.
    Я с ненавистью уперся взглядом в газетный пакетик на краю стола с той злосчастной тысячей долларов, из-за которой и случилась вся эта совершенно дуровая история.
    — Стопроцентный кретинизм! — пробормотал я, не сдерживаясь.
    — Ты о чем, Евген?
    — Да так… Сам с собой прикалываюсь для разнообразия. Кстати, слыхал, что мое здесь содержание в золотую копеечку нам влетает? Отстегиваешь тысячу баксов за сутки якобы. В цвет или лажа?
    — Около того, Монах, — уловив явное мое недовольство, Цыпа перешел на официально-деловой тон. — Двести баксов за «люкс» и шесть сотен за охрану «Кондору» за круглосуточное обеспечение.
    — Да это ни в какие ворота не лезет! — искренне возмутился я. — Натуральное лоховское расточительство, возведенное в абсолют! Чего ты раньше молчал?! Нет, я здесь ни дня больше не останусь! Собирай вещички, Цыпленок, пока я собираюсь.
    Распахнув обе створки платяного шкафа, сдернул с пластмассовых плечиков слегка покоцанную пулей куртку и надел сверху на свой спортивный костюм. Черные джинсы и рубашку, скомкав, сунул в объемный кожаный баул и бросил его Цыпе, который уже деятельно сворачивал в тугой сверток мою постель. Даже в тюрьмах и лагерях я умудрялся спать на домашнем постельном белье — уютнее телу и спокойнее душе. Правда, нелегально затягивать бельишко с воли весьма накладно выходило. Но тут уж ничего не поделаешь: привычка — вторая натура, как известно. Приходилось, наплевав на бережливость, щедро одаривать алчных прапорщиков-контролеров разумными бумажками, но с одной роднящей их особой приметой — вереницей нулей как на лицевой, так и на тыльной стороне банкноты.
    — Все в ажуре, Евген, — доложил Цыпа, успешно запихав мое постельное хозяйство в баул. — А ты уверен, что уже окончательно поправился? Даю добрый совет: отдохни здесь хоть недельку для полной гарантии. С пулевым ранением шутки плохи. К тому же за «люкс» все одно до конца месяца уплачено. Пропадут деньги зазря.
    — Раньше надо было думать! — поставил я крест на меркантильных соображениях телохранителя. — Месяц, по ходу, выпал у нас такой — сплошных убытков и потерь. А против судьбы не попрешь, сам понимать должен!
    — Вообще-то, авось оно и к лучшему, что домой переберешься, — неожиданно кардинально поменял свое мнение Цыпа. — Там тебя охранять попроще будет. Не хотел говорить сразу, чтоб не нервировать раньше времени, Евген, но нынче ночью при невыясненных обстоятельствах погиб также и один из охранников «Кондора». Убит выстрелом в затылок. Он почему-то покинул свой пост у больницы и уехал на соседнюю улицу. Там его и кокнули. Я вот мыслю, не связано ли это с тобой как-то?
    — ?!
    — Не подбирается ли к тебе эдак сбоку та сучара, что покушение организовала?
    — Навряд ли, — облегченно переведя дух и состроив задумчивое лицо, будто сосредоточенно прогоняя в мозгах эту версию, откликнулся я, выплескивая остатки коньяка в стопку. — Слишком мудрено. Логики заказчика не вижу. Скорее всего это лишь глупое случайное совпадение. Ладушки! Все шмотки собрал?
    — Само собой. А это что? — Цыпа держал в руках надорванный газетный пакетик, откуда торчали грязно-зеленые купюры. — Ты чуть свои баксы не забыл, Евген! В натуре — месяц сплошных подлянок! Держи!
    — Нет! — Я невольно отдернул руку от злосчастно-пакостных долларов и, чтоб как-то скрыть свое идиотское замешательство, тут же поднял со стола наполненную стопку с французским эликсиром. — Оставь себе. Они пойдут на поминки нашим боевикам, пусть будет им земля лебяжьим пухом!
    Намахнув скорбные сто грамм и даже не закусив с расстройства, хотя это очень вредно для здоровья, я поспешно вышел из больничной палаты. Все-таки чересчур уж чувствительно-нежная у меня психика. Но ничего поделать с собой не мог — искренне жаль было мне погибших мальчиков, хотя и не знал я их. Почти.
    Процедура выписки из больницы не заняла и пяти минут.
    Находясь в глубокой печали, по дороге домой я почти не любовался в окно «мерса» на чудный солнечный день и на прогуливавшихся по обочине трассы потрясных молодых девах в коротких мини-юбках, туго обтягивавших не просто призывно-роскошные бугры ягодиц.
    Цыпа тоже молчал, уважая понятную скорбную «минуту молчания» шефа, совсем недавно узнавшего о человеческих потерях в сплоченных рядах нашей организации.
    Весьма приятно было вновь оказаться в родных пенатах. Я прошвырнулся по всем четырем комнатам с визуальной ревизией. И получил полнейшее удовлетворение ее результатами — мебельная полировка сияла ухоженными поверхностями, ковры были тщательно пропылесошены, а пепельницы пусты. Здесь явно недавно вовсю постаралась моя двоюродная сестренка Наташа, имевшая ключ от квартиры и следившая по родственной доброте душевной за тем, чтоб фатера моя не слишком смахивала на авгиевы конюшни. Надо отдать должное Натуле: содержать в идеальном порядке и чистоте четырехкомнатную берлогу одинокого и — чего греха таить — довольно-таки безалаберного в быту мужика — труд, в натуре, геркулесовский.
    Цыпленок сразу скрылся на кухне, деятельно занявшись приготовлением холодных закусок, так как мудро предвидел, что я с ходу предприму фронтальную атаку на спиртные запасы камин-бара. Вот и суетился, милый бродяга, заботясь, чтоб желудок шефа не оказался один на один в жесткой схватке с коварным алкоголем.
    Вызванный по телефону, вскоре и опер нарисовался, как всегда жизнерадостный и беззаветно готовый составить мне компанию в трудном общении с иностранцем — пузатым «Наполеоном».
    — Зачем звал? — полюбопытствовал майор, заглотив «штрафную» рюмку и аппетитно захрустев яблоком.
    — А ты не догадываешься? — слегка даже удивился я, хмуро разглядывая его сытую, лоснившуюся самодовольную рожу.
    — Без понятия. Опять, наверно, какие-то новые проблемы? По моему ведомству? Угадал, Монах?
    — Как обычно, пальцем в небо! Все проблемы старые и отлично тебе известные! Я желаю знать — долго мне из квартиры не высовываться? Есть или нет у следствия хоть какие-то карликовые сдвиги по раскрытию покушения на убийство в городе коммерсанта?
    — Ты про себя говоришь? — зачем-то уточнил этот кретин.
    — Естественно! — Я чуть было не вспылил при виде такой непроходимой тупости.
    — Я так и понял, Евген, — равнодушно протянул опер, как-то странно скосив на меня свои замороженные синие «омуты». — Не о чем беспокоиться, Монах. Гуляй куда и когда хочешь. Ответственно заявляю: опасности для твоей персоны пока не наблюдается. Да ты и сам это лучше меня знаешь!
    — По ходу, ты последние остатки мозгов уже пропил! — не сдержался я, глядя, как Инин, не дожидаясь меня, спроваживает в свое неуемное нутро следующую рюмку качественного коньяка. — Чистую лажу гонишь! Что я, по-твоему, знаю?!
    Майор, закурив, откинулся в кресле и, явно не торопясь с ответом, обратился к Цыпе, сновавшему из кухни в гостиную и обратно:
    — Не мельтеши перед глазами как метеор, братец. Кайф ломаешь. Ты и так уж весь стол тарелками заполнил, скоро даже для бутылки места не останется. Угомонись, милый. Тут хватит взвод накормить до отвала!
    Цыпа, вняв совету мента, а может, просто уже благополучно закончив свою продуктово-снабженческую миссию, молча уселся за стол и сразу, время даром не теряя, стал накладывать столовой ложкой на тонкий ломтик хлеба зернистую икру, которую давно и преданно любил. Кстати, паюсную икру он почему-то даже в рот почти не берет. Хотя она дороже в несколько раз. Такой вот странный парадокс.
    — Хорошо, Монах! Давай без лишних экивоков и реверансов, — всласть напыхтевшись вонючим «Данхилом», заявил опер, решительно вминая окурок в хрустальное дно пепельницы. — Для какой цели тебе вдруг понадобился этот любительский спектакль с покушением? В толк, признаюсь, не возьму! Поясни, будь так любезен.
    — Что?! — Я чуть не поперхнулся от неожиданности коньяком и со стуком поставил рюмку обратно на стол. — Ты о чем? Считаешь, я сам организовал покушение? По-твоему, я шизик и самоубийца?!
    — Ладно, кончай темнить, Монах, — поморщился Инин, набулькивая себе новую порцию халявного горячительного. — Против фактов не попрешь, брат!
    — Каких конкретно? — Я взял себя в руки и деланно неторопливо запалил «родопину», глубоко вдыхая успокоительно-душистый болгарский дым. — Выкладывай свои идиотские доказательства. Внимательно выслушаю даже бред сивой кобылы. Я добрый нынче — пользуйся редким моментом!
    — Только давай без всяких обид, Евген, — явно забеспокоившись, предложил майор тоном примирения. — А еще лучше — замнем этот щекотливый вопрос для ясности…
    — Не покатит, голубчик! — пресек я попытку мента уйти от ответа. — Раз начал — заканчивай! Занятно даже. В натуре.
    — Ну ладно, — не очень уверенно хмыкнул Инин, — разжую конкретно по пунктам. Во-первых: баллистическая экспертиза установила, что убойная сила стрелявшего в тебя пистолета вполне достаточна для того, чтоб пробить до четырех миллиметров стали. Хоть и самодельная игрушка, без нарезов на стволе, но весьма, как выяснилось, серьезная…
    — Ну и что, любопытно, из этого следует? — не понял я многозначительно-лукавой мины на красной роже опера.
    — А то, дорогой Евгений, что спина твоя не из листового железа и бронежилетиком в момент покушения защищена не была! Вывод сам напрашивается: из патрона убийцы кто-то предварительно высыпал порох.
    — Не обязательно. Мог оказаться обычный заводской брак, — высказал банальную идею Цыпа, перестав жевать. — Либо патрон попался отсыревший.
    — Все возможно в подлунном мире, — ухмыляясь, слегка пофилософствовал майор, наполняя, с моего молчаливого согласия, себе следующую рюмку.
    — Навряд ли! — не согласился я с оптимистично-наивным молодым соратником. — Слишком уж подозрительная случайность. Все остальные патроны, как догадываюсь, оказались в норме?
    — Факт! — фальшиво вздохнул опер, подцепив на вилку сочный ломтик балыка и приготовившись к любимому священнодействию — неторопливо-смачному оприходованию даров моего гостеприимного стола.
    — Выпей, майор, и давай дальше сыпь свои факты. Или уже кончились?
    — Ну почему же? — последовав совету, выдохнул перегаром Инин. — Это был лишь цветочек, а настоящая ядреная ягодка впереди. Вот она: у Тома, твоего верного-подручного, было в наличии два свидетеля, подтвердившие, что «стечкин» он случайно будто бы в туалете надыбал. Улавливаешь, Евгений?
    — Признаться, не очень.
    — Ну как же?! — благодушно развел руками опер. — Не станешь ведь ты уверять меня, что так и произошло в действительности?
    — Ясно, не стану. Я не кретин, да и тебя за такого не держу. Продолжай.
    — Уже заканчиваю. Вся соль в том, что мои коллеги из райотдела на место происшествия прибыли буквально через минуту после перестрелки. У Тома ни практически, ни теоретически просто не имелось времени подговорить двоих лжесвидетелей. Вывод очевиден: акция покушения розыгрыш, заранее и всесторонне подготовленный спектакль. Кстати, везет твоему кадру по-черному: показания свидетели уже не смогут поменять даже при желании. Вчера грохнули зараз обоих. Ювелирная работа, доложу я тебе — каждому по пулевой дырке точно промеж глаз кто-то выписал. Если б не знал, что ты в больнице в то время загорал, то, извиняй, на тебя, бы, Евгений, грешил. Уж больно почерк знакомый и запоминающийся…
    — Весьма польщен, — поморщился я. — Но ты что-то про розыгрыш базарил?
    — Не нужно быть крупным аналитиком, чтоб просечь про розыгрыш. Не пойму только, зачем тебе понадобилась данная инсценировка, да еще с мокрухой в оконцовке? Какая-то сложная многоходовая мутка? В цвет, Евгений?
    Некоторое время я задумчиво курил, пытаясь слепить в воздухе из дымовых колец восьмерки. Но ничего путного не выходило, и бросил это глупое занятие, с раздражением вдавив «родопину» в квадратное дно хрустальной пепельницы.
    — Знаешь, майор, пожалуй, я приму твое мудрое предложением — замнем это дело для полной ясности. Ладушки?
    — Без проблем! Нет возражений. Я ведь сразу такой вариант предлагал — явно очень довольный собой, хохотнул Инин.
    Впрочем, в прекрасном расположении духа он пребывал совсем недолго. Наблюдая за нашими с Цыпой хмурыми замкнутыми лицами, опер благоразумно стер со своих змеевидных губ горделивую улыбку и заметно поскучнел мордой, наверно, прикидывая в уме, не зря ли поспешил так неосторожно поделиться со мной личными соображениями. Ведь хорошо известно, что «лягушечья болезнь», свойственная большинству людей, чревата неожиданным падением с заоблачных высот в грязное болото.
    — Ладно, Евгений, мне пора в контору возвращаться, не провожай, — вдруг засобирался майор, уяснив, наконец, что его присутствие здесь стало уже нам в тягость. Уходя, счел целесообразным добавить на всякий случай, вложив в голос максимум возможной убедительности:
    — Даже не бери в голову, Евгений! Своими выводами я с коллегами не делился, можешь быть уверен на все сто!
    Цыпленок сидел в кресле весь какой-то нахохлившийся, не спуская с меня напряженного взгляда и начисто забыв про свой недоеденный бутерброд с зернистой икрой, что наглядно свидетельствовало о крайней степени растрепанности мыслей соратника.
    — Михалыч, что ты обо всем этом думаешь? — мрачно поинтересовался Цыпа сразу, как только за Ининым защелкнулась входная дверь квартиры.
    — А ничего! — отрезал я и, полюбовавшись на вытянувшуюся физиономию подручного, пояснил: — Думать сейчас бесперспективно, а потому — бессмысленно. Мозги требуют добавочной информации для качественного повышения продуктивности мыслительного процесса. Рвем когти во «Вспомним былое». Требуется слегка побеседовать с нашим милым Томом! Задать ему парочку вопросов, отвечать на которые ему будет трудновато и, ручаюсь, совсем не кайф!
    — Пусть лишь попробует уклониться! — ласково и многообещающе проворковал Цыпа, оттягивая затвор своего тяжеловесного шпалера и ставя боевую пружину на предохранитель. — Я уже готов, Михалыч, поехали!
    Шипованные колеса «мерса» за пять минут доставили нас к полуподвальному пивному заведению. Но и за это краткое время я успел мысленно пробежаться в памяти по нашей многолетней с Томом дружбе и искренне поскорбеть о явном несовершенстве человеческой натуры, «по-пионерски» всегда готовой к разным пакостям в виде подлого предательства и черной неблагодарности.
    В родной забегаловке все было как обычно. Под потолком кучковались плотные облака сигаретного дыма, молодая барменша Ксюша радовала осоловелые глаза многочисленных завсегдатаев своей стриптизно-ментовской униформой. Запах вареных раков смешивался с испарениями разгоряченных водкой и пивом человечьих тел.
    Оперативно миновав общий зал, мы прошли в кабинет управляющего. Но служебное помещение оказалось пустым. Том отсутствовал. Меня успокоило трезвое соображение, что отлучился он, видно, ненадолго, раз даже дверь не потрудился запереть.
    Я привычно устроился в кожаном кресле за широким дубовым столом, кивнув подручному на диван. Но Цыпа, прежде чем сесть, сперва выудил для меня из холодильника пару зеленых банок чешского пива. Ничего не попишешь, это у него уже условный рефлекс такой.
    Только я успел сделать первый глоток горьковато-пряной пенной жидкости, как в кабинет ввалился какой-то неряшливо выбритый тип в изрядно потасканном джинсовом костюме и стоптанных черных кроссовках.
    — Привет, Монах! А Тома нет? — задала глупейший вопрос эта затрапезная личность.
    — Как видишь, — усмехнулся я, пытаясь припомнить, где и при каких обстоятельствах пересекались наши жизненные тропы. Эта одутловатая бордовая морда с глазами навыкате казалась мне полузнакомой, но откопать в памяти что-то конкретное не удалось. Скорее всего знакомство наше чисто шапочное — просто когда-то отбывали срока в одном лагере.
    — Ну, тогда я потом загляну, — с явным сожалением вздохнул гость, намереваясь исчезнуть из поля зрения.
    — Погоди, браток! — тормознул я бывшего солагерника, обратив внимание на малогабаритный, но заметно увесистый пакет в его руке. — Груз можешь оставить. Он для Тома?
    — Ну да, — джинсовый тип сделал несколько неуверенных шажков к столу и остановился. — Только не в курсах, нужна ему вторая «фигура» или без надобности. Может, тебя эта вещица заинтересует? Недорого совсем. Почти даром.
    — Вполне вероятно, братишка. Если в тему — столкуемся, — подбодрил я продавца. — Цыпа, глянь-ка товар.
    Соратник живо расковырял бумажную упаковку и извлек на свет божий штукенцию, которую я, признаться, увидеть совсем не ожидал. По удивленной физиономии Цыпы я с удовлетворением определил, что не один я такой недогадливый оказался.
    Цыпа повертел в руках импортный газовый пистолет и молча положил передо мной на стол.
    — Сколько просишь? — полюбопытствовал я, взяв волыну и заглянув в ствол. — Под какой патрон расточен? Девятка, кажись?
    — Точно. Под макаровский переделан, как и раньше. С Тома я триста баксов взял, а тебе всего за пару сотен уступлю. Из чистого уважения треть скошухи дам. В натуре, Монах, для тебя не жалко!
    — За что вдруг такие милости? — прищурился я, напустив на себя высокомерную суровость. — В поблажках не нуждаюсь! Иди, может, сомневаешься в моей платежеспособности? Напрасно, браток! Худшего оскорбления для бизнесмена даже и придумать нельзя! По ходу, вконец оборзел, земеля?!!
    Торговец самоделками был совершенно сбит с панталыку этим неожиданным и необоснованным «наездом». Вылупил на меня свои мутные буркалы, стал торопливо оправдываться враз охрипшим голосом:
    — Совсем не в ту степь, Монах. Ты не так понял. Гадом буду — ничего такого и в мыслях не держал! Я к тебе как к брату! Без туфты!
    — Луну крутишь! — продолжал я гнать «пургу». — Если б меня уважал, то не продал бы Тому шпалер на стольник дороже настоящей цены! Мы с ним одно целое — кенты по жизни. Наколов Тома, ты наколол меня. Сечешь поляну?
    — Секу, Монах. Но с Томом другой расклад был. Он сам лично цену назначил, давая заказ на такую «фигуру». На исполнение выделил всего два дня — мне пришлось крутиться как бобику. Так что сотняга баксов за срочность вполне законная.
    — Смог уложиться в срок? — поинтересовался я, старательно помягчев лицом и голосом.
    — А как же! — облегченно разулыбался оружейный барыга, приняв мою игру за чистую монету. — Как договорились. В пятницу он заказ сделал, а в воскресенье я товар представил в лучшем виде. Клиентов никогда не подвожу, себе дороже.
    — Ладушки! — поощрительно усмехнулся я, доставая бумажник. — Коли за срочность, тогда понятно, претензий не имею. На, получи свой честный гонорар. Кстати, не проболтайся Тому про нашу сделку. Я ему дружеский сюрприз хочу сделать.
    Разбогатев на двести американских долларов, довольный мужичонка исчез из кабинета так же стремительно, как и нарисовался в нем. Удерживать барыгу я не стал, так как успел выведать у него уже все, что хотел.
    — Зачем тебе это фуфло? — спросил Цыпа, пренебрежительно выпятив нижнюю губу. — От такой детской игрушки в нашем деле толку чуть. Да и ненадежная она — запостоянку перекос патрона дает, заклинивает от перегрева. Одно баловство, короче, а не инструмент.
    — А я в глубине души сущий ребенок. Меня паюсной икрой не корми — дай только поиграть да позабавиться, — поделился я с соратником сокровенным, выщелкивая обойму из своей новой «детской игрушки».
    Вынув верхний патрон, отделил тупорылую пулю от гильзы и высыпал из медного цилиндрика черный бездымный порох в пепельницу. Получилась совсем несолидная мизерная кучка. Даже не верилось, что она таит в себе такую мощную жизненную силу. Точнее — убойную.
    Поднеся зажигалку к пепельнице, крутнул колесико, добывая из кремня искру. Пороховой холмик коротко вспыхнул ярким оранжево-фиолетовым пламенем, распространив вокруг хорошо знакомый едкий запах сгоревшей серы.
    — Я понял! — радостно поделился своими невероятными умственными достижениями Цыпа. — Ты пистоль в качестве вещественного доказательства приобрел! Чтоб Тома к стенке припереть! Или поставить!
    Я лишь загадочно улыбнулся в ответ. Пусть и дальше самостоятельно шевелит мозгами — это будет весьма полезно для увеличения их извилистости.
    Проделав прежние хитрые манипуляции с патроном в обратном порядке, вернул его в теплую компанию медных сородичей и легким ударом ладони загнал магазин в пистолетную рукоятку.
    Вдоволь налюбовавшись на недоуменно вздернутые вверх пшеничные брови соратника, я уже собрался было развеять его явные опасения в здравомыслии шефа подробным объяснением своих странных поступков, но тут дверь отворилась и в кабинет вошел долгожданный Том, держа под мышкой целую кипу толстенных тетрадей. В таких, как я знал, он ежедневно кропает собственные вирши, возомнив себя, по ходу, вторым Франсуа Виньоном. Каждый сходит с ума по-своему, как говорится. Особенно люди нашей нервной профессии.
    — Уже выписали? — как мне показалось, искренне обрадовался доморощенный поэт и тут же весь напрягся, подозрительно принюхиваясь. — Тут стреляли? Что произошло?
    Не дожидаясь ответа, заглянул под широкий приземистый стол, явно намереваясь узреть там спрятанный свеженький труп, а то и пару.
    — У тебя слишком богатое творческое воображение, — снисходительно улыбнулся я. — Мнительный ты, как все настоящие поэты. Здесь полный ажур. Почему дверку не запираешь, когда сматываешься из заведения? Ведь запросто обчистят кабинет, не дай Бог. Слошное же ворье кругом.
    — Да нет, — отмахнулся Том, прекратив, наконец, свои глупые поиски бездыханных тел. — Я всего на несколько минут отлучился в «Канцелярские товары». Да и какой идиот рискнет сюда храповик сунуть?
    — Вот как раз идиот и рискнет. Умный-то поостережется, — наставительно заметил я, покидая уютное кожаное кресло. — Пойдемте, ребятки, децал покатаемся. Давненько с природой-матушкой не общался.
    Видно, памятуя мою легкую нотацию, выходя из кабинета, Том старательно запер дверь на оба внутренних замка.
    Когда все расселись в машине — мальчики спереди, а я, как всегда, на заднем сиденье, Цыпа скосил на меня деланно равнодушный взгляд и будничным голосом спросил:
    — Куда держим путь, Михалыч? В ближайший лесок?..
    — Нет, — подумав секунду-другую, ответил я. — Не будем слишком уж от цивилизации отрываться. Давай жми в парк Маяковского. Подходящее во всех отношениях местечко
    ЦПКиО имени пролетарского поэта на самом деле наилучшим образом подходил для намеченной мною акции. Имел в наличии все необходимые «аксессуары»: не страдающая многолюдством лесистая местность, очень редко посещаемая ментовскими патрулями, и в то же время телефоны-автоматы заботливо расставлены чуть ли не на каждом перекрестке аллей. Причем умопомрачительный факт явно из ненаучной фантастики — больше половины телефонов было в прекрасном рабочем состоянии. Прямо готовый сюжетец для телепередачи «Очевидное — невероятное».
    Припарковав колеса на автостоянке у главного входа в парк, мы углубились в святилище культуры и отдыха, выбрав приглянувшуюся мне тихую боковую аллейку.
    Приятно похрустывал под ногами гравий дорожки, словно целая банда невидимых сладкоежек деятельно хрумкала сахар-рафинад.
    Буйно цветущая зелень акаций и тополей по краям извилистой аллеи надежно хоронила нашу далеко не святую троицу от ненужных посторонних глаз. Открыты мы были только ясному безоблачному небу, но с этой стороны никаких неприятных сюрпризов я не ожидал. Даже в виде примитивного дождя.
    — Шпалер в наличии? — нарушая слишком затянувшееся молчание, поинтересовался я у Тома.
    — Нет, строго по твоей инструкции я оружие лишь на дело цепляю, — напряженно ответил управляющий пивбаром, подозрительно покосившись на Цыпу, который, вдруг споткнувшись, облапал Тома, якобы чтоб равновесие удержать. Весьма грамотно работает мой мальчуган, ничего не скажешь.
    — В натуре, пустой он, — разочарованно подтвердил Цыпа, не скрывая своего глубокого искреннего недоумения. — Дурак, выходит. Кинул подлянку шефу, а сам без козыря рассекает. Вконец оборзел, козлик безрогий!
    — Отвечаешь за козла, гад?! — взъерепенился Том, демонстративно сжимая кулаки и порываясь встать в боксерскую стойку. Но бледное лицо и суетливо прыгающий взгляд с головой выдавали его полную растерянность, если не панику.
    — Ладно. Ты и верно не козел, — неожиданно легко согласился Цыпа и после паузы жестко добавил — Ты всего-то обыкновенный бычара. В натуре. Мразота подлючая и тупая!
    — Ша! Кончай свару! — вмешался я в словесную перепалку, грозившую перерасти в плебейский мордобой. — Мы же приличные люди как-никак! Решим наш вопросик тихо, по-семейному, без балагана и хипиша.
    — Это в тему, Михалыч! Лишний шум нам ни к чему, — кивнул дисциплинированный Цыпа и выдернул из-под куртки свой любимый «стечкин», снабженный пятнадцатисантиметровым цилиндром глушителя. — Все будет тише некуда, гарантия!
    Том отшатнулся от ткнувшейся ему в живот крупнокалиберной волыны и нервно заозирался по сторонам, явно намереваясь срочно «взять ноги в руки».
    — Пуля догонит, — спокойно внес я ясность в бесперспективность его побегушной затеи. — Стой и не рыпайся зря. Ноги тебя не спасут, а вот язык — может. Рассказывай!
    — Спрашивай! — нагло откликнулся Том, желая, видно, прежде выяснить, какой конкретно счет вдруг предъявлен ему к оплате.
    Я отлично понял его хитро-наивную «пробивку», но решил не обращать внимания на подобный маневр, вполне простительный в данной ситуации.
    — Значит, утверждаешь, что оружие лишь на дело берешь? — начал я несколько издалека, но точно обозначая направление главного удара. — Почему же, в таком случае, при тебе пистолет так удачно вдруг оказался, когда вышел проводить меня до машины?
    — Это простая случайность, Евген! — Том сделал попытку невинно улыбнуться, но ничего путного у него из этого не вышло. Врать с убедительной мордой он был явно не способен — сразу видать. Что ж, в какой-то мере данный нюанс меня обнадежил.
    — На «неосознанную необходимость» хочешь спереть? Может, это и была необходимость, но очень даже осознанная! Верно, братишка? Ты ведь отлично знал о покушении заранее. Давай признавайся, кончай луну крутить. Мы же серьезные люди.
    Так как Том угрюмо-подавленно молчал, лихорадочно соображая, наверно, какую тактику запирательства понадежнее избрать, то я благородно решил выложить на стол главные свои козыри, дабы мальчик окончательно просек, что игра проиграна бесповоротно и пытаться продолжать ее — дохлый номер. Глупо и несолидно то бишь.
    — Свидетелей «находки» пистолета ты загодя подговорил — факт доказанный. И палил в мою шкуру Кравченко из переделанной газовой волыны, которую предоставил ему ты, предварительно высыпав из первого патрона порох. Это тоже доказано железно. Чего в молчанку играешь? Кстати, молчание — знак согласия! Автор дурацкой инсценировки покушения и мой старинный лагерный кент — одно лицо. Печальная наблюдается картина: верный, как я думал по наивности, соратник чуть было не спровадил шефа к праотцам. Если б твой Кравченко угодил мне не в лопатку, а в затылок, я запросто мог деликатесом для земляных червей стать! Ударной силы гремучей ртути капсюлями вполне достаточно, чтоб черепок расколоть. Или ты этого не учел, по свойственной поэтам дурости? В розовых эмпиреях витал, когда планировал спектакль? В цвет, дорогуша?
    — Да ничего подобного, Евген! — оскорбился, явно задетый за живое, Том. — Дело было спланировано от и до! С учетом всех деталей! Кто ж мог знать, что как раз в тот день на тебе бронежилета не окажется?! Я не ясновидящий, поимей в виду!
    — Не ори, всех пташек в округе насмерть перепугаешь! То бишь, выходит, это я сам виноват, что в больнице очутился? Так, по-твоему? — Я, признаться, даже слегка опешил от такого нахально-оригинального расклада нашего пасьянса.
    — Ты ни в чем не виноват, Евген! — весьма великодушно заверил некоронованный король наглецов, словно делая мне крупное одолжение. — Просто накладка небольшая вышла. Но и с себя, понятно, я вины не снимаю — признаю, что допустил по отношению к тебе серьезную вольность. Но уж очень хотел доказать, что цена мне не ниже Цыпиной, — завсегда готов тебя от пули заслонить. Но все случая подходящего никак не выпадало. Вот и пришлось самому его организовать!
    — Раз гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе? — понимающе усмехнулся я, с неподдельным любопытством разглядывая честную мордаху соратника, явно, несмотря на покаянные слова, не испытывавшего в душе ни глубокого раскаянья, ни капли смущения. — И тебе не жаль бедолагу Кравченко или хотя бы той валюты, что отстегнул ему за мое якобы убийство?
    — А чего ханыгу этого жалеть? — искренне удивился Том. — А насчет денег ты, Евген, меня опять сильно недооцениваешь. Я же продуманный — обещал заплатить только после выполнения заказа. Так что все тип-топ, по уму.
    — Ты так считаешь? Зря. С меня ведь причитается, верно? А долг платежом красен. В нашем с тобой случае кровью. Ступай не торопясь по аллее. Если не будешь оглядываться, вполне даже возможно, что живым останешься. Башка твоя, как мы сейчас точно выяснили, почти из одних костей состоит. На редкость твердолобая. Легкоранимых умных мозгов в ней с гулькин нос. — Я вытянул из заднего кармана брюк недавно приобретенную «игрушку» и снял затвор с предохранителя.
    — Как так? — вытаращил глаза Том, не веря в происходящее. — Ты в меня шмалять будешь?
    — Без всякого сомнения, — подтвердил я. — Проверю твой «чайник» на прочность. А что: доктору не нравится собственное снадобье? Тут уж ничего не поделаешь. Карты розданы — надо играть. Ежели выживешь, мы в расчете. Ментам скажешь, что прогуливался по парку в гордом одиночестве, когда на тебя напали неизвестные грабители. Ступай, братец, не дергайся зря. Коли побежишь, помни — Цыпа мастер палить по движущимся мишеням…
    Поняв, наконец, что словами делу не поможешь, Том круто повернулся на каблуках и медленно-обреченно пошкандыбал вперед по аллее, смешно втянув голову в плечи. Создавалось такое впечатление, будто шея у него начисто отсутствует.
    Мне даже на краткое мгновение стало искренне жаль этого дуралея где-то в глубине моей слишком уж чувствительной и сентиментальной души. Но я мужественно отбросил в сторону ненужные в данной ситуации сантименты и поднял пистолет, поймав ершистый затылок старого приятеля в прорезь прицела.
    Когда проштрафившийся соратник отдалился от нас на полдюжины шагов, я плавно вдавил курок, отправляя боек на жаркое свидание с круглозадой гильзой.
    Выстрел вышел значительно громче, чем я рассчитывал. Солидно грохнуло, словно всерьез. Мне даже подумалось — не перепутал ли, случаем, патрон?
    Но Цыпа развеял самые худшие мои опасения, наскоро осмотрев валявшееся на гравийной дорожке неподвижное тело.
    — Дышит пока, тварь! — поднимаясь с колен, явно разочарованно констатировал Цыпленок, шаря лапой у себя под мышкой. — Можно добить гада? На хрен тебе сдался такой мутнорылый кадр?
    — Нет. Коли выживет, значит, как в Книге Судеб записано. А корректировать дату чужой смерти — это против Закона Природы, — наставительно изрек я, разглядывая слипшиеся от крови волосы на затылке Тома. — Все. Уходим. Тут недавно я исправный таксофон видал необходимо «Скорую» для нашего друга вызвать. Грех непростительный не помочь ближнему своему в беде. Негуманно как-то. Тем более, за палату в травматологии все одно вперед уплачено, чего добру зря пропадать.
    — Неужели? — нагло скалился Цыпа, профессионально-быстро выворачивая карманы раненого, чтоб происшествие в парке смахивало на банальное ограбление. — Как-то не замечал я раньше, Монах, что ты сильно каких-либо законов придерживался. Даже воровских.
    — Плебейским верхоглядством страдаешь, брат! — популярно разжевал я молодому соратнику его вопиющее заблуждение, ставящее под ермнение наличие у меня твердых жизненных принципов. — К твоему сведению, я запостоянку следую каким-нибудь правилам и законам. Но их столько разных развелось, что хоть пруд пруди, и не моя забота, что они почему-то частенько противоречат друг другу. Ладушки! В настоящий момент Закон Сохранения Собственной Шкуры требует от нас срочно и без пустых базаров рвать когти отсюда. Все, обрываемся!
5
    В просторной палате «люкс» Центральной травматологической больницы за несколько дней ничего не изменилось. Все так же радовали глаз высокий габаритный холодильник «Стинол» и телевизор «Панасоник». Ненавязчиво-тихо гудел кондиционер, старательно сохраняя в помещении мягкий двадцатитрехградусный климат. Веселенькие шелковые желтые шторы на окнах хорошо гармонировали с оранжевой ковровой дорожкой на полу.
    Правда, благостный вид «люкса» слегка портила бледная, слегка осунувшаяся физиономия Тома, лежавшего на койке посередине палаты. Впалые щеки соратника цветом своим могли смело конкурировать с плотной марлевой повязкой на его крупной голове. Не шибко умной, к слову сказать.
    Обычно блестящие серо-стальные глаза Тома потеряли живость и глядели на нас с Цыпой каким-то отсутствующим потусторонним взглядом. Оно и понятно — несколько дней бедолаге пришлось проваляться в реанимации, болтаясь между жизнью и смертью, как тюльпан в проруби. Но запаса жизненной энергии у братишки оказалось вполне достаточно, чтоб Костлявая все же отступила и убралась восвояси в преисподнюю.
    — По-моему, Михалыч, крыша после сотрясения у него окончательно съехала набекрень, — равнодушно заметил Цыпа, пристраивая букет желто-белых гладиолусов на тумбочке у изножия кровати. — Не соображает уже ни хрена, в детство впал.
    — А тебе даже и впадать не надо — на десятилетнем уровне благополучно тормознулся! — желчно проскрипел с больничного ложа Том, моментально рассеивая все подозрения в дееспособности его покоцанного пулей «чайника».
    — Вот и ладушки! Оклемался, значит? — искренне порадовался я за старого приятеля и задал вопрос, давно и живо меня интересовавший. — Говорят, что когда человек находится в коматозном состоянии, то его неприкаянная душа бродит на том свете. Ты вот лично чего-нибудь видал в беспамятстве? Есть загробный мир, или все это пустые базары проповедников?
    — Ангелов с крылышками не наблюдалось, впрочем, как и рогато-хвостатых чертей, — слабо улыбнулся синими губами Том. — Мне только казалось, что бесконечно лечу-падаю в кромешной темноте к ярко-красной точке, которая почему-то никак не хочет увеличиваться в размерах. Такая вот ерунда.
    — Это тебя дьявол на раскаленную сковородку волок, а атеисты врачи не давали, — съязвил Цыпа, мстительно отыгрываясь за «десятилетний уровень». — Верняк, душа в ад попала. Коли бы в рай, то не вниз, а ввысь бы летела. Гарантия! Скажи, Михалыч!
    — А я не в курсе, — отмахнулся я, не желая принимать участия в обсуждении столь деликатного теософического вопроса. — Доставай-ка лучше наши скромные подарки для больного друга.
    Ну, слово «скромные» я употребил, понятно, чисто для понта, а вернее — из-за большой собственной скромности.
    Цыпа, почему-то недовольно насупившись, снял с плеча ремень объемного баула и стал извлекать на свет божий щедро-царские дары природы-матушки. Низкорослый треугольный столик у кровати буквально заполонили многочисленные представители семейства цитрусовых, дыня, парочка спелых ананасов и веселенько-красочные импортные коробки с шоколадом и пирожными. Венчала все это дело дорогая темная бутылка «Хванчкары» в бумажном кульке.
    — Я же помню, Том, что ты, как и я, не дурак перед сном стаканчик-другой пропустить для поднятия тонуса. Правда, я-то больше уважаю коньячок, чем все грузинские вина вместе взятые. Но на вкус и цвет товарищей нет, как гласит народная мудрость. В собственную веру обращать не собираюсь — каждому свое. Так что пей свою разлюбезную «Хванчкару» и не думай слишком уж худо о Монахе. Ладушки, брат?
    — Благодарю, Евген! — как мне показалось, вполне искренне сказал Том, отводя странно заблестевшие глаза от подарочного изобилия. — Честно признаюсь — даже не ожидал от тебя…
    — Гляди-ка, да он растрогался! — удивился Цыпа и жестко добавил: — Как в Михалыча из шпалера палят — спокойно глядел, а на простые апельсины смотреть без слез, вишь ты, не может! Шизик, в натуре!
    — Ша! Кончай базлать! — резко одернул я не в меру разбушевавшегося телохранителя. — Лучше устрой-ка наши гладиолусы по-нормальному. Чего они на тумбочке валяются? Да еще и в ногах у бедного Тома! Он же не умер, а всего лишь приболел чуток! Ну ни капельки в тебе христианского понятия нет! Давай исправляй свою накладку. Пустая банка должна в тумбочке быть. Вода — знаешь где.
    Дисциплинированный Цыпа, пробурчав что-то маловразумительное, занялся цветами, а я повернулся к лежачему приятелю:
    — Менты не слишком надоедают со своими глупыми вопросами? Наведывались уже?
    — Нынче утром приходил районный следак. В версию об ограблении не верит. Считает, что это кто-то из дружков Кравченко хотел счеты со мной свести из мести.
    — Ну, ясное дело, — усмехнулся я. — Наши доблестные органы в своем обычном репертуаре: сразу хватаются за самое простое и легкое решение. Работнички! Впрочем, что это мы все о пустяках. Есть тема значительно важнее: как твое самочувствие? Сильно головушка болит? Небось осерчал на меня, браток, за вынужденный постельный режим? В цвет?
    — Нет, Евген, — открыто-честно и даже не моргая встретил мой изучающе-выжидательный взгляд Том. — Ты сделал все правильно, по закону. Наказание я, в натуре, заслужил, потому зла не держу. А голова практически не болит. Мне здесь столько всякой лекарственной гадости в задницу вкололи, что до конца жизни, по ходу, никакую боль ощущать вообще уже не буду. Так что не бери в голову, Евген, я зла не держу и даже благодарен тебе за этот урок. Гадом буду!
    Я придирчиво долго вглядывался в усталые серые глаза соратника, пытаясь уловить в них хотя бы намек на подлую неискренность, но ничего подозрительного не обнаружил. Если прав русский классик, утверждавший, что «глаза — зеркало души», то душа Тома передо мной чиста и невинна, как слеза ребенка.
    Из туалетной комнаты нарисовался Цыпа, неся на вытянутых лапах трехлитровую банку с высоко торчащими из нее гордыми гладиолусами.
    — Поставь на подоконник, — решил я, — там нежные создания все же поближе к солнышку будут. Ладно, Том, пожалуй, мы дальше погребем. Дела зовут на служение Маммоне. Держи «краба» в знак нашей нержавеющей дружбы!
    Я взял похудевшую слабую ладонь приятеля и осторожно пожал, стараясь не причинить ненароком боль. Том из глупой вежливости попробовал приподняться в постели, но явно не рассчитал силенок — тут же упал обратно на подушку. На его землистом лице выступили обильные капельки пота.
    — Не суетись зря, браток, вредно это для здоровья. — Я заботливо поправил на друге сползающее на пол одеяло и встал. — Пожалуй, пьянствовать тебе еще рано. Лучше поберечь организм. Ослаб он вконец, как вижу. Выздоравливай, короче, давай — Ксюха по тебе скучает, прямо спасу нет!
    Выходя из палаты, я прихватил со стола кулек с бутылкой кавказской амброзии. В коридоре никого не было, кроме бабульки-нянечки, старательно елозившей по полу тряпкой, намотанной на швабру. Охрану я Тому не приставил, справедливо посчитав за совершенно излишнюю роскошь.
    — Ты прямо святой, Михалыч! — то ли осуждающе, то ли восхищенно заявил Цыпа. — Но не стоит Том твоей апостольской доброты. Я бы ему после всего даже руки ни в жизнь не подал. Не простил бы! А ты еще кудахчешь над ним, как курочка над птенчиком!
    — Эй, полегче в идиотских сравнениях! — усмехнулся я. — Такой вот я гуманист уродился, ничего не поделаешь. Если хорошо отношусь к человеку — то уж до самого конца. До смерти то бишь. А с натурой собственной не поспоришь, как известно.
    — Это на тебя кликуха так сильно влияет, — высказал догадку улыбающийся Цыпа. — Ты Монахом не только для блатных стал, но и внутри самого себя! Правда же?
    — Вполне возможно, брат, — милостиво согласился я с явно завиральной мыслью соратника — пусть порадуется пацан, мне ведь эта филантропия ничего не стоит.
    Когда подошли к автостоянке, прежде чем забраться в машину, я швырнул в бетонную урну кулек с «Хванчкарой». Услышав звон разбитого стекла, Цыпа обиженно поморщился:
    — Не нравится грузинское вино — мне бы подбанчил. Зачем добро портить?
    — После этого «добра» ты бы ровно через две секунды загнулся наглушняк, — пояснил я, усаживаясь на свое привычное заднее сиденье. — Заводи давай.
    — В вине был цианит? — Цыпленок ошалело уставился на меня, совершенно игнорируя свои шоферские обязанности.
    — Само собой. Неужто ты думаешь, что я старому другу что-то подешевле-похуже подмешать способен? Чтоб он страдал? Нет уж! Если хорошо отношусь к человеку — то до самой его смерти. Принцип у меня такой. Поехали, говорю! Заснул, что ли?
    Цыпа, наконец, повернул ключ зажигания и вывел «мерс» на трассу в общий поток.
    Стрелка барометра моего настроения забралась далеко в плюсовой сектор. И тому была весомо-приятная причина: братишка Том остался в нашей команде и «в Сочи» не уехал. Думаю, что я верно поступил, отменив собственный приговор. Не злопамятен соратник и, значит, не опасен. Накрайняк, всегда ведь можно обратно переиграть, коли снова народятся подозрения на его счет.
    В мою голову вдруг забрела одна замечательная идея:
    — Слушай-ка, Цыпленок! Рули к городскому пруду, будем с тобой диких гусей хлебом кормить. Ведь как нас учит святая Библия? «Не уставайте творить добро»! Насытим бедных пернатых тварей — вот уже и второе благодеяние за день в свой актив запишем.
    — А какое первое, Михалыч? — как-то странно покосился на меня соратник.
    — Уже забыл?! — искренне подосадовал я. — Короткая же у тебя память! Мы ведь только что не стали мочить Тома, строго блюдя главную христианскую заповедь: «не убий»! Надо всегда, брат, стараться жить по закону Божьему. Святым, понятно, при нашей профессии весьма трудно стать, но стремиться к этому очень полезно для души и сохранения общей гармонии в мире. Ты согласен?
    — Угу, — буркнул Цыпа, сосредоточенно уставившись на дорогу, словно любимый боевик смотрел. Желания побазарить на высокие темы у него явно не наблюдалось.
    Вот уже не первый раз с ним так: только мне захочется приколоться на серьезные материи, поделиться личными мыслями, как Цыпленок вдруг замыкается в скорлупу и таращится оттуда на меня, будто на чудо-юдо какое-то. Такое вот странно-непонятное поведение у друга. Выкрутасы его изношенной психики, по ходу.
    Впрочем, нельзя слишком уж многого требовать от Цыпы. Надо быть более снисходительным к недостаткам приятеля. Ведь кто он такой, по сути, есть? Как ни прискорбно это констатировать — натуральный зверь, толстокожий громила-головорез. Где уж ему понять движения моей тонкой чувствительной натуры. Цыпе, к сожалению, это просто не дано — у него ведь душа вся мохом обросла, как волчья шкура.
    Придя к такому печальному умозаключению, я сочувственно глянул на вихрастый рыжий затылок соратника и вздохнул про себя:
    «Все же я не буду терять надежду, что мое ежедневное благотворное влияние рано или поздно скажется на этом прожженном бандите — сделает его более предсказуемым и хотя бы чуточку человечнее».

Стрельба рикошетом

1
    Попка Наркоша нахально стучал кривым клювом в стекло балконной двери, напоминая, что пришло время полуденной попугайской трапезы, состоящей из семян конопли. Ничего другого он почему-то в пищу не потреблял, что и обусловило его совсем не птичью кличку.
    Попугая мне недавно преподнес в подарок Цыпа, зная пристрастие шефа к разным проявлениям флоры и фауны. Живой презент, впрочем, был с серьезным дефектом — бедняжка Наркоша имел покалеченную левую ножку и при ходьбе заметно хромал, забавно переваливаясь из стороны в сторону, словно крепко поддатый.
    Был у попугая и другой весомый недостаток — он ни в какую не желал селиться в клетке, предпочитая по-хозяйски осваивать всю четырехкомнатную квартиру. Очень скоро мне надоело соскребать с мебели и ковров зеленые отходы пищеварения Наркоши, и я определил попугаю новое местожительство: на балконе. Он большой и довольно теплый, так как полностью защищен со всех сторон толстенными пуленепробиваемыми стеклами. А зимой можно установить на балконе электрообогреватель, а то и два.
    Я щедро насыпал в деревянную миску крупных конопляных зерен из кулька и, открыв балкон, вынес привередливому пернатому его обычный злаковый обед.
    К часу дня, как всегда, нарисовался верный Цыпа. По его хмуро насупленной мордахе я сразу просек, что наш пиратский фрегат опять где-то дал опасную течь.
    — В чем проблемы, брат? — поинтересовался, когда мы заняли свои удобные места в теплом соседстве с камин-баром.
    — Нынче тебе пить не след, Евген, — мягко, словно извиняясь, заметил соратник, предупреждая мои дальнейшие логичные действия. — Край необходимо срочно пораскинуть мозгами, как нам быть с Бароном.
    — А в чем суть? — Я отвел неравнодушный взгляд от нежно светившегося открытого бара, где озорно-призывно множилась в зеркалах целая батарея разнокалиберных бутылок всех цветов и оттенков. С плохо скрываемым разочарованием закурил «родопину» и откинулся в кресле, приготовившись выслушать неприятные известия.
    — Если помнишь, я уже докладывал неделю назад, что куда-то исчез Химик — главный наш спец по переработке опийного молочка в героин. С тех пор о нем ни слуху ни духу.
    — Это ничего плохого не означает. По ходу, отрывается братишка на шалмане с девочками. Запас порошка у нас приличный — пару недель и без талантов Химика запросто обойдемся. Пусть отдохнет всласть.
    — Согласен. Но дело значительно хуже, Евген.
    — Рассказывай. Подробно.
    — Всю эту неделю я ежедневно по многу раз названивал безрезультатно на фатеру Химику, а вчера не выдержал и сам поехал. Дверь его квартиры-лаборатории раскурочена и сбита с петель, а все оборудование с реактивами пропало вместе с хозяином. Следов крови, правда, не обнаружил.
    — Да, не было печали… — Я даже расстроился слегка. Одно утешение: это работали не менты. Иначе майор Инин мне бы уж давно цинканул. — А с чего ты вдруг взял, что здесь как-то Барон замешан?
    — Это на поверхности, как ты часто любишь выражаться, — убежденно заявил Цыпа, тряхнув своей густой рыжей шевелюрой. — Вся цыганская кодла Барона поголовно торговала лишь ханкой — опийным сырцом. Героина у цыган никогда раньше в наличии не было. А вот недавно, как я точно выяснил, порошок у Барона откуда-то появился. Да в крупном количестве. А главное, козел, сразу цену сильно сбил — всю постоянную клиентуру хочет на себя замкнуть. У нас грамм «лимон» весит, а у его братии восемьсот тысяч всего. Мы уже имеем серьезные убытки. Надо срочно что-то делать, Евген.
    Я с силой вдавил вдруг загорчившую сигарету в пепельницу «акулу» и решительно достал из бара плоскую бутылочку «Матра».
    — Полезно слегка ополоснуть мозги для их активизации, — пояснил я, отвечая на явно осуждающую гримасу соратника. — Рюмашка-другая сейчас будет очень в тему.
    Накатив стопку обжигающей янтарной жидкости, я моментально почувствовал себя значительно лучше. Серая муть перед глазами куда-то благополучно испарилась, окружающие предметы стали смотреться красочно и выпукло. Тело ощущалось невесомо-легким и одновременно бодро-активным, как новенькое.
    — Ладушки, брат. Сделаем для начала вот что: возьми Барона под плотный колпак. Главная задача: установить канал поступления к нему порошка либо координаты цыганской лаборатории, если таковая имеется. На грубость пока не нарывайся, снижай расценки, как и он, до восьмисот «штук». Постоянную клиентуру терять нам никак нельзя.
    — Сесть на его телефон? — спросил Цыпа, заметно оживляясь.
    — Неплохо бы, хотя навряд ли что-то дельное в базаре промелькнет. Барон не желторотик, а битый волчара. Но попытай счастья. Чем черт не шутит, пока Бог спит.
    — Как обычно, составить список всех членов его группы? С адресами?
    — Само собой. При любом раскладе может пригодиться. Действуй, братишка. А я еще чуток пораскину мозгами на досуге. Авось какая-нибудь грамотная идея народится.
    — Только, Евген, не утопи их окончательно, — усмехнулся фамильярный Цыпленок, кивнув на распечатанную коньячную емкость. — Тебе ж вредно много пить, подожди хоть до вечера.
    — Ждать и догонять — дело не наше, а ментовское! — наставительно изрек я, наполняя стопарик по новой. — А вредно, кстати, буквально все. Особенно жить в таком фатально бандитском вертепе, как наш милый Екатеринбург. До такой степени коллеги оборзели, что хоть палец с гашетки вообще не снимай! Мокруха на мокрухе, и конца этому не видать!
    — Как-нибудь и здесь утрясем, — прощаясь, высказался непроходимый оптимист Цыпа. — Прислать ребят на всякий случай?
    — Без надобности, Я нынче никуда выходить не собираюсь. Рви когти — дело превыше всего!
    Когда дисциплинированный подручный исчез за стальной входной дверью, я еще децал подегустировал золотой напиток в слабой надежде нащупать в мозговых извилинах какой-нибудь удачный козырной ход, но ничего путного из этого не получилось.
    Учинять кровавую разборку с Бароном совершенно не хотелось. И не из-за каких-то, весьма свойственных мне, гуманных соображений, а просто потому, что не люблю ссориться с цыганами. С ними свяжешься — потом не развяжешься. Крепкий и спаянный у них клан, друг за друга горой стоят. Не все и не всегда, правда. Только это и обнадеживало слегка.
    В два часа дня наступило время кормежки любимых аквариумных рыбок с приятно-родственным названием «кардиналы». Сыпанув в стеклянную квадратную кормушку рыбьего питания из перетертых сушеных червей, я немного полюбовался на звериный аппетит сиренево-неоновых милых созданий, вечно норовящих зараз заглотить значительно больше, чем были в состоянии. Прямо как людишки.
    Пора и мне чуток подкрепиться. На одном алкоголе далеко не уедешь — на кладбище разве. С унизительно-противненьким диагнозом патологоанатома при вскрытии: цирроз печени вследствие пагубного невоздержания в питие крепких спиртных напитков.
    Зажарив дюжину яиц с пластинками ветчины, почти насильно заставил себя проглотить все это дело, запив светлым пивком из холодильника.
    Закурив из портсигара с двуглавым орлом, устроился в шезлонге на балконе, желая предаться размышлизмам. Очень надеялся, что у Наркоши хватит птичьих мозгов и скромности на то, чтоб не заляпать дерьмом своего хозяина и кормильца. Вон он сидит, нахохлившись, на специальной рейке под стеклянным потолком балкона и подозрительно косит на меня оранжевым глазом. Странный какой-то у попки характер: недоверчиво-пугливый и — как ни прискорбно это сознавать, неблагодарный.
    Впрочем, я оптимистично не терял надежды перевоспитать экзотического представителя пернатого мира. Вполне возможно, что он оценит когда-нибудь мое доброе к нему отношение и в одно прекрасное время дружески сядет на плечо хозяину. Тогда я сразу стану смахивать в некоторой степени на капитана Сильвера из «Острова сокровищ», — он с детства нравился мне за твердость характера и продуманность в действиях. Научить бы еще попугая хрипло восклицать слово «пиастры!» — сходство с пиратом получилось бы значительно заметнее. Но пока что Наркоша хранил гордое молчание, как вор в законе на допросе. А может, он просто дурак от рождения. Это и у людей совсем не редкость, что уж говорить о каких-то попугаях.
    Вечером появился Цыпа, торжественно неся на своей молодой бесхитростной физиономии самодовольно-глупое выражение.
    — Только мы успели подключиться к телефону Барона, как моментально выловили любопытную информацию. Вернее очень подозрительную! — плюхнувшись в кресло, радостно похвастался соратник, закуривая вечный свой вонючий «Кэмел».
    — Рассказывай! — поморщившись, велел я и закурил благородно-ароматную болгарскую «родопину», чтобы хоть частично перебить ненавистный запах американской табачной продукции, изготовляемой, похоже, из засушенного силоса и шелухи третьесортных кофейных зерен.
    — В восемнадцать часов с копейками Барон позвонил в Пермь вот по этому телефону. — Цыпа положил на столик передо мной блокнотный листочек с накорябанным номером.
    — По всему видать, что в школе ты нахально игнорировал уроки правописания, — заметил я, скептически разглядывая кособокие цифры телефона неизвестного абонента. — Четверка на девятку очень смахивает, пятерку запросто можно за шестерку принять. А семерка твоя — ну прямо близнец единицы!
    — Просто я сильно спешил, — по-умному не стал обижаться подручный. — Ерунда это, Евген. Ты вот лучше их базар послушай. Весьма подозрительный прикол у них получился.
    Цыпа рывком выбросил свое тренированное тело из глубокого кресла и подошел к музыкальному центру в углу комнаты. Вставив в него магнитофонную кассету, нажал клавишу воспроизведения записи и вернулся на место.
    «Привет из Екатеринбурга, Сашок! — услышал я знакомый голос конкурента из магнитофона. — Узнал, надеюсь, кто беспокоит?»
    «Само собой, брат. Приветствую тебя! Какие-то проблемы нарисовались на горизонте?»
    «Да так… — Барон несколько замялся. — Не то чтобы проблемы, но все же… Короче, как у тебя личный график? В состоянии приехать на парочку-другую дней? Дело стоящее, не пожалеешь…»
    «Ясно, что по порожнякам названивать не стал бы. Тебе срочно я нужен? Верно понял?»
    «Пока не горит, брат. Но лучше раньше, чем позже, как любит выражаться мой заклятый друг. Большой он любитель пословиц и поговорок, кстати».
    — Рубль за сто — на тебя намекает! — не вовремя встрял Цыпа, уставив в музыкальный центр свою вонючую сигарету, словно из пистолета целясь.
    — Не мешай слушать, глупыш! — резко оборвал я неугомонного телохранителя, так как точно та же неприятная догадка посетила и мою голову.
    «Лады. В настоящий момент я свободен по всем параметрам, — чуток подумав, глухо отозвался пермский Сашок. — Завтра в полдень прилечу, с авиабилетами здесь напряга не бывает. К тебе на фатеру подскочить, или где-то в другом месте состыкуемся?»
    «В другом. Не стоит тебе раньше времени светиться. Я забронирую одноместный номерок «люкс» в «Центральной» на твое имя. Сам там появлюсь, когда понадобишься. Не беспокойся — долго ждать меня не придется. Как любит выражаться мой милейший друган: ложка нужна к обеду. А обед — поимей в виду — уже начали подавать!»
    «Лады. Все понял. Тогда до встречи!»
    «До встречи!»
    На этом месте разговор оборвался. Я некоторое количество минут молчал, переваривая полученную информацию и деланно равнодушно попыхивая сигаретой.
    Цыпа требовательно-неотрывно глядел мне в глаза, нетерпеливо ожидая реакции на прослушанный междугородный разговор.
    — Ну и чего ты хипишуешь? — полюбопытствовал я, гася окурок в пепельнице «акуле». — Никаких твердых доказательств, что Барон говорил именно обо мне и тем более что это как-то нам угрожает, не просматривается. Как вижу, ты иного мнения?
    — Конечно! Каждая собака в городе в курсе, что ты обожаешь разные афоризмы в базар вставлять к месту и не к месту.
    — Ну-ну, браток, полегче на поворотах! — Я даже слегка оскорбился. — У меня запостоянку все к месту! И вообще: что позволено Юпитеру — то не позволено быку! Богу — Богово, а кесарю — кесарево, так сказать.
    — И на что ты намекаешь, Монах? — обиженно заморгал пушистыми ресницами Цыпленок, скривив губы в перевернутый «рожками» вниз месяц. — По-твоему, я бык?
    Мне сразу стало его жалко где-то в глубине души. Чтоб немного подбодрить верного телохранителя, я ткнул кулаком в его литое плечо и дружески подмигнул:
    — Ладушки! Забудь! Здесь я и верно не в тему сморозил, искренне каюсь. Как догадываюсь, ты уверен, что Барон вызвал наемного убийцу по мою бедную душу? Так?
    — Гарантия! — тряхнул рыжей шевелюрой Цыпа, снова приобретая свой обычный амбициозный вид.
    Вот за это я его и люблю — не злопамятен соратник ни на децал и очень быстро оттаивает-отходит, не таит за душой камень-обиду, как большинство людишек. Впрочем, может, у него просто нет души. При его практически ежедневной костоломкой работе ничего удивительного.
    — Ладушки, брат! Что конкретно предлагаешь?
    — Необходимо, Евген, сделать какие-то срочные упреждающие шаги для страховки. К примеру — шлепнуть и Барона, и пермского гостя.
    Я понимающе улыбнулся. Ну ясно, можно было даже и не спрашивать. У этого законченного бандита запостоянку только мокруха на уме. Кто о чем, а голый все о бане, как говорится.
    — Скоропалительных — как в прямом, так и в переносном смысле — решений принимать не будем, — с тонким юмором отверг я задумку соратника. — Сперва выясним, кто почем. Кто есть ху то бишь. Тем более что сделать это для нас сущая пара пустяков.
    Я поднял телефонную трубку и набрал домашний номер старшего оперуполномоченного Инина. Когда услышал в мембране знакомый глубокий голос, доносившийся словно с самого дна желудка, сразу взял быка за рога:
    — Добрый вечер, майор! Это я. Вот какое дельце — пробей по ведомственным каналам, кому принадлежит данный телефонный номер в Перми. — Я взял блокнотный листок и продиктовал корявые Цыпины цифры. — Сможешь? Ладушки! Меня интересует некий Александр. Жду результата завтра не позднее десяти утра. Удачи!
    Вернув трубку на положенное место, улыбнулся верному костолому:
    — Это лишь первый из упреждающих шагов. Но будут и другие. У меня вчерне уже народился нехилый план. Поехали в клуб, навестим нашу ненаглядную красотку Мари!
    Уже через два десятка минут мы входили в помпезно высокие кованые двери моего ночного заведения «У Мари».
    Номинальная хозяйка, а точнее — главная и единственная стриптизерка клуба Мари находилась в своем кабинете-будуаре на втором этаже. Валялась, как обычно, в розовой шелковой пижаме на соблазнительно широкой софе и листала иллюстрированный журнальчик, рекламирующий последний писк моды: от парфюмерии и шмоток до автомобилей и роскошных особняков.
    Года три назад я был ею по-настоящему и сильно увлечен. Даже, признаться, идиотская мысль о женитьбе народилась в мозгах и требовательно просилась на язык. Но я сумел удержать глупую идею при себе, вовремя разобравшись, что Мари точно такая же меркантильная сучка, как и все остальные представительницы прекрасного пола, встреченные мной на жизненном пути.
    Приличные женские особи сохранились, наверно, только в глухих таежных деревнях Сибири. Но по своей воле отправляться туда в мои планы почему-то никогда не входило. В натуре. Ей-богу то бишь.
    — Поторопись, детка. Скоро твой выход, а ты не готова, — мягко попенял я, устраиваясь на пуфике у софы. Цыпа по привычке тормознулся у двери, подперев мощным плечом косяк.
    — Женечка, я парочку дней работать стриптиз не смогу, — жалобно глядя мне в глаза, сказала Мари. — Месячные у меня начались. Прости, что не предупредила.
    — Ладно, раз такое дело, — великодушно кивнул я, закуривая «родопину». — Выходит, зря на тебя рассчитывал.
    — Ну что ты, Женик! — Отбросив журнал в сторону, Мари села на софе; как капризная холеная кошечка. — Если господин Цепелев скромно выйдет за дверь, то я с радостью удовлетворю тебя оральным способом. Ты же всегда восхищался, как я классно минет исполняю!
    — Да нет, ты не поняла. Речь совсем о другом, — усмехнулся я. — Просто хотел задействовать тебя в одном завтрашнем мероприятии. Впрочем, клиент, коли не дурак, тоже сможет по достоинству оценить твои милые оральные таланты. Короче, слушай сюда, малышка: подбери в клубе с дюжину девчонок из нашего контингента поинтересней и погрудастей. Самых крутобедрых — чтоб от их «станка» мужику глаз было не отвести. Усекла? Вместе с ними заявишься завтра к полудню в гостиницу «Центральная». Я тоже там нарисуюсь и покажу «объект», которого надо соблазнить. Думаю, хотя бы одна из клубных красоток сумеет взять его в оборот. Ну а если он импотент и не клюнет на приманку, ему же хуже… Ладно, нам пора обрываться. Ты все хорошо поняла?
    — Ну конечно, Женечка! Обычное дело, — Мари капризно надула свои чуть припухлые губки бантиком. — Может, задержишься хоть на самую чуточку? Обещаю — останешься доволен…
    — В другой раз, детка. Нужно еще одно дельце до утра провернуть. Удачи, милая зеленоглазка! Стань королевой завтра на моей шахматной доске! Очень на тебя с девочками рассчитываю!
    — А сейчас давай гони в «Центральную». Нажмем слегка на управляющего, — сказал я, когда мы устроились в «мерсе» — Цыпа за рулем, а я, как всегда, на заднем сиденье.
    — Считаю, что надо ребят туда подтянуть, — угрюмо заявил телохранитель, включая зажигание.
    — Зачем? — не врубился я.
    — Для полной гарантии твоей личной безопасности.
    — Но ведь ты же со мной!
    — Этого мало. У «Центральной» серьезная «крыша» — армянская группировка. Без надежной страховки соваться туда — себе дороже, Евген!
    — Ерунда! — отмахнулся я. — Мы ведь не доить управляющего едем, а лишь побеседовать по душам. Не дуй на воду, браток. Поехали!
    — Как знаешь, Евген, я тебя конкретно предупредил. У меня даже запасной обоймы нынче с собой нет. Поимей в виду.
    — Что имею, то и введу! — плосковато сострил я, чтоб немного приободрить слишком уж нервного соратника. — Погоняй лошадей давай, перестраховщик!
    Цыпа явно хотел еще что-то сказать, но передумал и тяжело вздохнул, смиряясь с неизбежностью. «Мерс» рывком снялся с прикола на автостоянке и вылетел на трассу, вливаясь в общий поток.
    Нужное мне четырехэтажное произведение гостиничного искусства располагалось недалече — всего в нескольких кварталах от клуба.
    У двойных стеклянных дверей гранитным монументом стоял солидный швейцар с чисто военной выправкой. Небось какой-нибудь бывший полковник-строевик, досрочно уволившийся из армии в запас из-за хронической невыплаты денежного довольствия. Да, натворили дел в матушке-России горбачевско-ельцинские реформы не слабее татаро-монгольского нашествия.
    Углядев, что мы прибыли на «Мерседесе», швейцар угодливо склонился в поклоне, предупредительно открывая перед нами двери. Быстро же гордость нации — защитники Отечества то бишь — превращаются в холуев. Впрочем, у них есть смягчающее обстоятельство: голод не тетка.
    Пришлось по доброте душевной сунуть в верхний нагрудный карман швейцарской ливреи денежную купюру «на чай».
    В обширном холле гостиницы никого, кроме портье, за стойкой не наблюдалось. Непростительная беспечность в наше суровое время. Охрана здесь явно на весьма низком уровне, а глупый Цыпленок пытался лепетать мне о какой-то опасности, кретин.
    Портье выглядел совсем не внушительно — худосочный плюгавый тип с полусонными рыбьими глазами навыкате. Отлично зная, как находить общий язык с такого рода никчемными людишками, я сразу выложил перед ним двадцатидолларовую бумажку. Убедившись, что он ее разглядел, я прикрыл баксы ладонью:
    — Кто из руководства гостиницы сейчас на месте?
    — Фельдман Борис Николаевич, первый заместитель генерального директора.
    — Как к нему пройти? — спросил я, подумав с легким сарказмом: до чего всё же наши евреи навострились под русских грамотно канать — и имя и отчество почти у всех российских иудеев славянские. Такие вот пройдошистые прохиндеи.
    — А вы по какому вопросу, господа? — Портье вежливо, но пытливо уставился мне в глаза.
    — По личному, милейший, по сугубо личному! — усмехнулся я и придвинул к собеседнику зеленую купюру. — Так как найти уважаемого Бориса Николаевича?
    Плюгавый цербер задумчиво поглядел на двадцатку:
    — По личным вопросам господин Фельдман принимает с десяти до одиннадцати. Приходите завтра.
    — Но ведь сейчас всего лишь половина одиннадцатого! — подал голос нахально-находчивый Цыпа, сунув свой пудовый кулак с часами на запястье под нос портье. — Сами гляньте!
    — Правильно, — спокойно согласился тот, почему-то даже не отстранившись от мощного Цыпиного «аргумента». — Но пол-одиннадцатого ночи, а не дня.
    — Не будьте таким заплесневелым зашоренным формалистом. Это, между прочим, давно не модно! — Я мило улыбнулся и положил на первую купюру вторую, но уже повыше достоинством — полусотню.
    Портье наконец-то перестал кочевряжиться и, смахнув баксы со стойки себе на стол, констатировал, скромно потупя взор:
    — Вы очень убедительны, господа. Бориса Николаевича найдете на втором этаже в комнате под номером двадцать два.
    Поднявшись по широкой лестнице с ковровым покрытием на нужный этаж, мы быстро отыскали номер хитромудрого русского еврея.
    Дверь оказалась не запертой. Комната была ярко освещена. Горели не только хрустальная люстра под потолком, но и три настенных бра. Прямо праздничная иллюминация нас встречала. Я посчитал это за хорошее предзнаменование.
    Господин Фельдман выглядел точно так, как я себе и представлял: излишне полноватый, с заметной проседью в рыжих волосах, с лоснящимся, гладко выбритым лицом и ушами «пельменями». В добротном твидовом костюме и розовой рубашке без галстука. Он вальяжно сидел в одном из кресел, окружавших круглый стеклянный стол, и весело блестел на нас своими агатовыми глазами.
    — Проходите, господа, не стесняйтесь! — полуулыбнулся Борис Николаевич, совсем не удивившись неожиданному вторжению. — Что за проблемы привели вас ко мне в столь неурочный час? Присаживайтесь, Евгений Михайлович, вместе со своим спутником и чувствуйте себя как дома.
    — Вы меня знаете? — слегка опешил я.
    — Разумеется! — ухмыльнулся хозяин гостиничного номера. — Кто же не знает владельца стриптиз-клуба «У Мари» и отеля «Кент»? Даже наш портье помнит вас в лицо! Вы в городе личность очень известная, господин Монах, не надо скромничать!
    — В натуре? — Я даже немного расстроился, но сделал вид, что весьма доволен личной популярностью. — В таком случае, мы легче поймем друг друга и, уверен, сможем договориться.
    Я уселся в кресло напротив Фельдмана, Цыпа последовал моему примеру.
    — Очень интересно! — без всякого энтузиазма отозвался Борис Николаевич, прищурившись. — Даже архиинтересно! И о чем же, дорогой Евгений Михайлович, вы желаете договориться? Надеюсь, не о том, чтоб стать куратором нашей гостиницы? Хочу сразу поставить вас в известность, что этот финт не пройдет. Вы, безусловно, человек с серьезной репутацией, но и мы не лыком шиты, господин Монах!
    «Вот морда иудейская! — в сердцах подумал я, сдерживая сильное раздражение, рвавшееся наружу. — Далась ему моя кликуха!»
    Одарив собеседника своей коронной доброжелательной улыбкой, вложил в голос самые убедительные ноты:
    — Борис Николаевич, вы совершенно напрасно так нервничать изволите. Никто рэкетировать вас, любезный, не собирается, уж поверьте слову серьезного — как сами утверждаете — человека.
    С лица Фельдмана заметно спало мускульное напряжение, взгляд из пристально-настороженного стал просто внимательным, только что прямая спина снова расслабленно вернулась в мягкие объятия кресла. Он даже задумчиво покосился на компактный холодильник-бар в углу комнаты, видно, гостеприимно желая предложить нам выпить. Но почему-то передумал, козел.
    — Так о каком предмете вы хотели со мной потолковать, уважаемый Евгений Михайлович? — уже совсем иными словами и другим тоном переспросил заместитель гендиректора.
    — Сущий пустяк, Борис Николаевич! — заверил я, для пущей убедительности подняв ладони вверх. — Яйца выеденного не стоит, в натуре!
    — Очень интересно, — вяло отозвался Фельдман. — А можно как-то конкретизировать?
    — Пожалуйста! Ваше заведение славится в городе чисто пуританскими нравами — даже в ресторацию девушку без сопровождающего спутника не пускают. Ну это не мое, в общем-то, дело. В чужой монастырь со своим уставом не лезут. Претензий никаких не имею, но просьбочка одна-единственная есть в наличии.
    — Любопытно, — Фельдман подозрительно уставился в мое честное лицо. — И какая же именно?
    — Прошу разрешить завтра приход на территорию гостиницы нескольких наших девчат. Для меня это жизненно важно, а вам никаких особых хлопот, уверяю, они не доставят. Будут вести себя натуральными пай-девочками. Я даже готов заплатить наличными за такую маленькую, но дружескую услугу. Подумайте — вы же деловой человек!
    — Для какой цели это нужно? — сухо поинтересовался Фельдман, закаменев лицом. Тоже мне, сфинкс задрипанный на Урале нашелся!
    Сдерживая усмешку, я, ни секунды не колеблясь, честно и открыто пояснил:
    — Для личной, Борис Николаевич, для сугубо личной! Большего, к великому сожалению, сказать не вправе. Уж простите великодушно.
    — Ну что ж. Ваше законное право не вдаваться в мотивы и подробности. Но в таком случае я вынужден внести полную ясность по существу: ваше предложение совершенно неприемлемо! — отрезал заместитель гендиректора. — И не из-за моего к вам какого-то предубеждения, а просто потому, что такие вопросы единолично я не решаю, — явно передразнивая, он язвительно добавил: — Уж простите великодушно, любезный Евгений Михайлович, но ваш «сущий пустяк» не в моей компетенции. Уж поверьте слову делового — как вы сами утверждаете — человека.
    Я было собрался откровенно и без лишней интеллигентной дипломатии высказать наглому старому еврею все, что о нем думаю, но вовремя сдержался, уловив какое-то подозрительное движение за спиной.
    Быстро оглянувшись, убедился, что милая интуитивная осторожность и на этот раз меня не подвела. Хипишевать в данной ситуации было бы бесполезно и даже глупо-смешно. Да и опасно, по ходу.
    В комнату вошла, по-кошачьи неслышно ступая в своих темных кроссовках «Рибок» целая группа, состоящая из четырех молодых людей в одинаковых серых костюмах. Кроме «прикида», четверка имела еще две внешне их роднящие отличительные черты — все ребята были черноволосы и атлетически сложены.
    Цыпа, не растерявшись, тут же сунул в рот сигарету и, будто в поисках зажигалки, зашарил по карманам, расстегнув между делом куртку, чтоб освободить руке доступ к верному крупнокалиберному «стечкину» под мышкой. Молодец, ничего не скажешь. Школа Монаха.
    К сожалению, лично мне расстегиваться не было никакого смысла: нынче я совершенно случайно оставил шпалер дома, в чем сейчас остро раскаивался. Никогда не стоит беспечно забывать, что вечный закон подлости не дремлет и только и ждет подходящего момента, дабы посильней подгадить человеку.
    К счастью, трудная ситуация не успела перерасти в необратимо-фатальную.
    Дверь снова раскрылась, впуская Тенгиза — одного из тех немногих армян, которых я имел сомнительную честь знать. У меня прямо гора с плеч свалилась.
    — Монах? — не смог скрыть искреннего удивления мой черноволосый знакомец. — Что ты тут делаешь?
    — Да вот шел мимо, дай, думаю, навещу хорошего человека, — усмехнулся я. — Как твой дядя Армен поживает? Здоров и бодр, несмотря на свой преклонный возраст?
    — Дядя в полном порядке, — не захотел вдаваться в семейные подробности племянник, недовольно встопорщив усики над верхней губой. Не оглядываясь, махнул рукой своим подручным — свободны, мол.
    Четыре живых зубодробительных механизма покинули комнату так же быстро и бесшумно, как и проникли в нее.
    — А мне передали, что «синие» внаглую наезжают на заведение! — откровенно признался-посетовал Тенгиз, присаживаясь к нашему круглому стеклянному столу. — Кретины! Так каким ветром, Монах? И что тебе надо от Бориса? Говори прямо, как мужчина мужчине.
    Я повторил давешнюю личную просьбочку насчет завтрашнего присутствия в гостинице нескольких моих девочек.
    — Обещаешь, что клиентов они клеить здесь не будут? — уточнил дотошный Тенгиз.
    — Ручаюсь! Разве что одного…
    — Ясно. Незаметно берешь какого-то кадра под плотный колпак? — ухмыльнулся достойный сын армянского народа. — Хотя это меня не колышет. Главное, чтоб вреда заведению не было.
    — Об этом можешь не беспокоиться, — заверил я. — Все будет культурно-интеллигентно. Ты ж меня знаешь!
    — В том-то и дело, — с явным сомнением поглядел в мои честные глаза племянник Армена. — Ну да ладно, рискну. Обеспечу нескольким твоим проституткам беспрепятственный проход. Кстати, несколько — это сколько?
    — Не более чертовой дюжины, — скромно отозвался я.
    — Ого! Узнаю размах. Хорошо! Сделаю, раз уж пообещал. Больше просьб нет?
    Я махом просек прозрачный намек и стал прощаться. Фельдману руку пожимать не счел нужным, глядя на его хмурую, недовольную морду. Заместитель гендиректора, злорадно ожидавший совсем иного финала переговоров, был явно разочарован. Козел — нечего добавить.
    Когда мы с Цыпой выходили из гостиницы, я, дружески улыбаясь, подмигнул съежившемуся за стойкой портье:
    — Что, землячок, одновременно на два фронта умудряешься работать? Очень чревато это для здоровья, между прочим. Как родного предупреждаю. Ладно, живи. Пока.
    — Куда едем? Домой? — спросил Цыпа, с пол-оборота заводя наш мощный «мерс».
    — Само собой! — зевнул я, культурно прикрыв пасть ладонью. — Завтра тяжелый день. Необходимо хорошенько выспаться.
    Но наивная лучезарная надежда в скором времени блаженно уронить голову на пуховую подушку не оправдалась: вечный закон подлости.
    Подъезжая к моему дому, Цыпа вдруг весь напрягся и резко сбавил скорость до черепашьей, положив «стечкин» себе на колени. Я сразу понял, что так обеспокоило телохранителя. У моего подъезда стоял «жигуль» с зажженными габаритными фарами и работающим мотором, но с поразительно темным салоном. Машина явно незнакомая — «серебряного» цвета. Впрочем, неровный лунный свет мог превратить в «серебро» любую светлую тачку.
    Я присмотрелся к номерным знакам и облегченно откинулся на сиденье. Цыпа уже передергивал затвор своего «АПСа», но я остановил его суетливые приготовления:
    — Все путем, брат. Это колеса нашего опера Инина.
    Наглядно подтверждая мои слова, хлопнула дверца «Жигулей» и к застывшему «мерсу» бодренько зашагал майор, одетый в гражданский «прикид».
    — Ладушки! Отдыхай, Цыпленок. Жду тебя утром к десяти. Счастливо!
    Я тоже покинул машину и пошел навстречу представителю легавого племени.
    — До утра ждать не рискнул. Слишком горячая информация, — отвечая на мой немой вопрос, объяснил свой поздний визит опер. — Поднимемся к тебе?
    — Давай.
    Когда мы заняли привычные места в гостиной у камин-бара, Инин как-то странно поглядел мне в глаза.
    — Сначала поделись, Евгений, что за каша заваривается? Откуда у тебя взялся тот пермский телефонный номер?
    Темнить особого резона я не видел и рассказал майору весь расклад, не уточняя, правда, из-за чего у нас возникли трения с Бароном.
    — Теперь все стало на свои места, — задумчиво протянул опер, грея в лапах уже вторую стопку с «Наполеоном». — Насчет данного номерка есть весьма интересные новости…
    — Хорошие? — полюбопытствовал я, невольно настораживаясь.
    — Как сказать… Решай сам. — Инин выудил из внутреннего кармана пиджака ксерокопированный бумажный лист. — Вот, полюбуйся, Монах! Знакомая личность?
    С листка на меня смотрела фотокопия обритого наголо мужика средних лет. Довольно специфическое фото — выполнено и анфас, и в профиль. Должно быть, в следственном изоляторе. Почему-то я с первого взгляда почувствовал к данному представителю «спецконтингента» смутную неприязнь.
    — Что за тип?
    — Это Александр Григорьев по кличке Григорий. Несмотря на свои тридцать пять лет, уже успел попасть в категорию особо опасных рецидивистов. Причем отрабатывается исключительно «по-мокрому». Давно должны были к стенке прислонить, но хитер, волчара, — доказать его причастность к умышленным убийствам органам никогда не удавалось. Два раза отсидел за «неосторожное» убийство и один раз за «превышение пределов необходимой обороны» со смертельным исходом. Хотя всем ясно, что это были заказные мокрухи. Отличные у Григория адвокаты, надо признать.
    — Ну и зачем ты мне этого профи показал? — полюбопытствовал я, с невольным уважением снова взглянув на двойное фото коллеги.
    — Не догадался еще? — ухмыльнулся опер, по-хозяйски наливая себе полную рюмку любимого марочного коньяка из бара. — Это ему, голубчику, позвонил Барон, срочно вызвав в Екатеринбург для работы. Для какой именно — сам должен понимать, Монах.
    — Это на поверхности, майор. Барон надумал кого-то «заказать». Впрочем, кажется, я знаю, за чью голову Барон, сука, приз назначил…
    — Я тоже догадываюсь, — опер мелкими смакующими глоточками опорожнил рюмку, не сводя с меня внимательно-цепкого взгляда своих прищуренных глаз. — Но кто предупрежден, тот вооружен. Уверен, что и с этим кадром ты благополучно справишься. Кончай его прямо в аэропорту — и вся недолга.
    — Мысль дельная! — кивнул я, доставая из бара вторую рюмку. — Обмозгую на досуге. Время у меня еще есть в наличии.
    — Не так уж его и много! — напомнил старший оперуполномоченный, наполняя наши рюмки. — Григорий уже сегодня днем прилетает, как ты сказал. Так что активней шевели извилинами, Монах, пока не поздно и есть чем шевелить.
    Мы дружно выпили за упокой души Григория и стали прощаться.
    — Фотографию я обратно заберу от греха, — опер аккуратно сложил ментовскую ксерокопию вчетверо и сунул к себе в бумажник. — Думаю, ты отлично запомнил объект и ни с кем не перепутаешь, когда возьмешь цель в прорезь прицела. Удачи!
    — Тебе того же и по тому же месту! — по привычке съюморил я, хотя настроение было паршивое и шутить совершенно не хотелось.
    Когда остался один, некоторое время еще интимно пообщался с початой бутылкой, а затем занялся любимым привычным делом — нежно обихаживать своего самого надежного подручного — длинноствольный малокалиберный пистолет системы Марголина. Старательно смазал машинным маслом пусковой механизм и ствол, почистил от пороховой гари цилиндрик глушителя, заменив в нем обгоревшие войлочные прокладки, на новые. Милый «братишка» благодарно-ласково прижимался к ладони рифлеными «щечками» рукоятки и матово блестел воронением, выказывая полную готовность хоть сей момент радостно приступить к выполнению своих смертельных для кого-то обязанностей.
    — Чуток помайся без своей любимой работы, — улыбнулся я, укладывая безотказный пистолет обратно в тайник под валиком дивана. — Но очень скоро ты сможешь на деле доказать свою преданность. Железно обещаю, братишка!
    Как всегда, общение с моим главным огнестрельным «аргументом» мигом привело в прекрасное расположение духа, вселив твердую уверенность в благополучном исходе и этой намечавшейся разборки с профессиональным ликвидатором, и с Бароном, не только нагло сократившим личные доходы моей организации, но и пожелавшим сократить даже мой жизненный путь. Банальная история — во всем виновата неуемная тупая алчность, свойственная примитивным человеческим личностям, к коим, несомненно, принадлежит и негодяй Барон.
2
    И фраеру понятно, что манера зажигать спичку для личной сигареты преотлично характеризует человека.
    Но данный индивид чиркнул в свою сторону, что говорило о замкнутости и даже рискованно-глупой натуре и плохо вязалось с полученной оперативной информацией, правда — что это матерый наемник-профи, прибывший из Перми для ликвидации моей скромной особы.
    Я подал знак ребятам, чтоб не светились раньше времени, и позволил рыжему Григорию благополучно взять такси и спокойно отчалить из аэропорта с полным сохранением всех жизненных функций его долговязого организма.
    Маршрут гостя Екатеринбурга был мне заранее известен, и поэтому я совершенно не опасался потерять его машину в интенсивном потоке городского транспорта.
    Наш «мерс» и «волжанка» держались на почтительном расстоянии от такси, не желая привлечь к себе ненужное внимание залетного киллера. Хоть он и зажигает спичку чисто по-идиотски, но навряд ли на самом деле идиот — раз так грамотно уходит от ответственности за свои многочисленные мокрые художества. Вполне может сейчас по-умному страховаться в зеркальце заднего обзора.
    Как я и преполагал, такси остановилось у гостиницы «Центральная», высаживая единственного пассажира. Григорий, не глядя по сторонам, сразу скрылся за высокими парадными дверями отеля. Я скорым шагом последовал за ним, оставив Цыпу с четырьмя мальчиками прохлаждаться пока в машинах. По моей задумке, они должны были вступить в дело лишь в крайнем случае.
    Я успел вовремя — господин Григорьев как раз предъявлял паспорт портье, заявляя, что имеет броню на одноместный номер «люкс». Сверившись с книгой регистрации постояльцев, служащий гостиницы без лишних слов выдал приезжему ключ, на круглом брелоке которого была отчетливо проставлена черной краской цифра 15. Ну что ж, можно с удовлетворением констатировать, что один небольшой вопрос — номер «люкса» Григория — благополучно и скоро разрешился.
    В холле «Центральной» царило маленькое женское столпотворение. Как я визуально определил, практически все представительницы прекрасного пола принадлежали к специфическому контингенту нашего ночного стриптиз-клуба «У Мари». Сама Мари также находилась здесь — сидя в кресле, сосредоточенно-внимательно листала какой-то глянцевый журнал, бросая на меня короткие взгляды своими бесподобными изумрудными глазками.
    Так как Григорий уже топал по широкой лестнице на второй этаж, я без опаски подошел к Мари и уселся в соседнее кресло из казенного дерматина.
    — Обратила внимание на долговязого рыжего типа в замшевой куртке? Сейчас он поднимется в свой пятнадцатый номер.
    — Естественно, обратила, Женечка. Ты так на него кровожадно смотрел, будто живьем проглотить собрался. Вместе с курткой, причем! — ответила нахальная девчонка, мило мне улыбаясь.
    — Вот и отлично! — не стал я глупо сердиться на колкую фамильярность подруги дней моих суровых. — Зовут его Александр Григорьев. Весьма опасный кадр, учти.
    — Все твои друзья и знакомые обычно очень опасные люди, — не в бровь, а в глаз заметила беспечная Мари. — Это меня ни капельки не волнует, давно уже привыкла, Женик. Я вот только одного не пойму — чего ты на самом деле хочешь? Чтоб я ублаготворила все его интимно-похотливые причуды и выведала какой-то важный секрет?
    — Мне секреты господина Григорьева без особой надобности. Уже их знаю в общих чертах. Все значительно проще, детка. — Я вынул из внутреннего кармана кожанки стеклянный пузырек с мутноватой жидкостью. — Вот возьми. Это лошадиная доза этаминала натрия. Нужно, чтоб наша девочка, которую подцепит постоялец пятнадцатого номера, ухитрилась как-нибудь подмешать снотворное ему в питье. Всего-то и делов, как говорится.
    — Ну, это я и одна запросто могу устроить. Совсем ни к чему столько наших девушек в данное предприятие посвящать, — заявила Мари, чрезвычайно меня удивив. Я только не просек, что конкретно поразило меня больше всего — то ли ее неслыханная самонадеянность, то ли предусмотрительная осторожность.
    — Ты уверена? — Я даже не счел нужным скрывать ноту сильного сомнения в голосе.
    — Ну конечно, Женик. Я тут успела переговорить с господином Тенгизом, начальником службы безопасности гостиницы. Он твердо пообещал предоставить мне при надобности униформу горничной или официантки. Григорьев твой наверняка ведь обедать будет — либо спустится в ресторан, либо закажет обед в номер. И в том и в другом случае я его обслужу лично. Так что без всяких хлопот снотворное попадет по назначению.
    — Почему Тенгиз вдруг так расщедрился? — подозрительно прищурился я, ощутив неожиданный укол ревности в глубине души. — По ходу, ты ему подвернула, да? Или ублажила иным способом?..
    — Не будь таким любопытным, Женечка! — слегка смутилась моя пассия, очень мило порозовев щечками. — Тебе это совершенно не идет, ты же интеллигентный человек!
    — Ладушки, — как-то враз остыл я. — Дело превыше всего. Благодарю за полезную инициативу. Отпускай своих девчонок восвояси и действуй сама. Убежден — справишься в лучшем виде. Когда объект благополучно вырубится, позвонишь мне на фатеру. Удачи, малышка! Ни пуха тебе, ни пера!..
    — Иди к черту, Женечка!
    Базарить больше ни о чем не хотелось. Признаться, у меня децал испортилось настроение от сознания того прискорбно-очевидного факта, что вариант Мари оказался значительно качественнее моего собственного. Ну да ладно. Женщины всегда были горазды на разного рода военные хитрости. Это у них в крови, по ходу. А на природу сердиться вообще никакого смысла нет. Совсем беспонтово то бишь.
    Когда мы с Цыпой приехали на мою квартиру, я уже почти успокоился. Да и рюмашка хорошо выдержанного марочного коньяка сыграла свою обычную благотворную роль.
    Ребят из «волжанки» приглашать к себе не счел нужным. Я редко зову к себе в квартиру подозрительные личности с явно протокольными рожами.
    — Кстати, Цыпа, морды у твоих мальчиков малознакомые какие-то. Ты где их откопал? Они надежны?
    — Вполне. Самые головасто-мозговитые из наших ребятишек. И отпетые — пробы ставить негде! — похвастался телохранитель, закуривая свой ядовитый «Кэмел». — За приличные бабки без лишнего разговора пришьют любого. Даже друг дружку.
    — Ничего не скажешь — ценные кадры! — язвительно заметил я. — Таким мальчонкам палец в рот и на минуту положить нельзя!
    — Не переживай зря, Евген! — ухмыльнулся Цыпа, блестя небесно-чистыми глазами младенца. — С ребятами все ништяк. Неприятных «головняков» от них не жди. Гарантия!
    — Ладно. В данном случае тебе видней, — согласился я, обеими руками отмахиваясь от перистых облаков вонючего сигаретного дыма. — Хватить отравлять мои личные апартаменты! Давай лучше в нардишки сразимся, пока суд да дело!
    Все мысли в моей голове крутились вокруг Мари с Григорием, и это тут же пагубно сказалось на игровых способностях. Партию я продул с треском. Хорошо хоть, что без унизительных «марса» и «кекса». Нарды требуют к себе уважения и сосредоточенности, ничего не попишешь.
    Цыпленок был на вершине блаженства, в полном восторге от выигрыша. Радовался как пацан-малолетка, в натуре. Оно и понятно — на сотню партий со мной удача выпадает ему не чаще пятнадцати раз.
    Начатую вторую партию явно ожидала неприглядная участь первой, но мое самолюбие очень вовремя спасла мелодичная трель ожившего телефона. Звонила крошка Мари, сообщившая, что все в полном порядке. Велев ей ждать нас на автостоянке у гостиницы, я повесил трубку.
    — Надо ехать, — сообщил я разочарованному Цыпе, с удовлетворением захлопывая доску с нардами. Встав с кресла и подойдя к дивану, высказал мысль вслух: — Ну вот, братишка, пора просыпаться и приниматься за работу!
    — Я не сплю. И к работе завсегда готов, — недовольно отозвался соратник.
    — Это я не к тебе обращаюсь, — усмехнулся я, вынимая из-под валика дивана любимый длинноствольный шпалер с навинченным глушителем. — Вот он, мой верный десятизарядный «братишка» по прозвищу «марголин».
    — Странный ты, Евген. С простой железякой огнестрельной разговариваешь чисто как с человеком. Между прочим, я со своим «стечкиным» никогда не базарю.
    — И напрасно, Цыпленок! Когда-нибудь он всерьез обидится и отомстит осечкой в самый ответственный момент. Либо перекос патрона даст. Все предметы имеют душу и даже индивидуальный характер — наука этот факт уже точно доказала. Сам лично в одной брошюрке об этом удивительном феномене читал.
    — В натуре? — изумился Цыпа, вытаскивая из наплечной кобуры тяжелый двадцатизарядный «стечкин» и глядя на него как баран на новые ворота. — Ну тогда я буду звать его «братан», чтоб у нас с тобой одинаково не получилось. Ты уж прости меня «братан», я ж не в курсях последних научных открытий. Клянусь: уважаю тебя не меньше, чем Евген своего «братишку»!
    — Ладно, кончай с простой железкой огнестрельной в нежной любви объясняться! — рассмеялся я. — Рвать когти пора. Мари уже заждалась, поди.
    Когда подъехали к атостоянке у «Центральной», я сразу засек Мари на тротуаре. К ней приставал какой-то полупьяный бугай, явно принимавший нашу элитную стриптизерку за обыкновенную уличную шлюху.
    Мари отворачивалась от настырного верзилы, но с места уйти не решалась. Ответственно-дисциплинированная девочка, ничего не скажешь.
    Махнув ребятам, чтоб оставались в «Волге», мы с Цыпой подошли к Мари.
    — Полиция нравов! — представился я, козырнув, хотя на мне не было никакого головного убора. — Что здесь происходит, сударыня?
    — Вот этот тип пытается насильно склонить меня к половому акту. Сто долларов сулит, морда пьяная! — не растерялась Мари, указуя праведным перстом в эту самую морду.
    — Как мыслишь, сержант? — повернулся я к Цыпе. — Может, гражданина в отделение доставить за грубое нарушение общественного порядка? Пусть немного охолонет у нас в клетке.
    Как я и предполагал, верзила моментально растворился в пространстве, не дожидаясь решения своей участи. Словно корова языком слизнула.
    — Как наш подопечный? — улыбнулся я Мари, потрепав ее по нежной щечке.
    — Все нормально. Господин Григорьев заказал обед в номер. Я ему его доставила. Весь пузырек в чай вылила. Клиент дрыхнет без задних ног, вот ключ.
    — Молодец! Возвращайся в клуб, вечерком увидимся. Кстати, как твои месячные?
    — Уже в норме, — слегка засмущалась стриптизерка. — Закончились практически.
    — Тем более увидимся! — пообещал я и, не удержавшись, шлепнул Мари по ее главной, выпирающей из джинсов, достопримечательности. — Ступай с Богом, детка. Дальше уже сугубо наше дело.
    За стойкой в холле гостиницы, успев смениться, восседал другой портье — вчерашний плюгавый тип. Узрев нас, он весь как-то съежился и даже не решился поинтересоваться, куда и к кому мы направляемся. Не зря я его давеча чуток припугнул, выходит. Так что поднялись на второй этаж к пятнадцатому номеру мы без сучка и задоринки. Без всяких ненужных помех то бишь.
    Одноместный «люкс» выглядел довольно непрезентабельно: потертый зеленый ковер с пятнами пролитого когда-то вина, широкая деревянная кровать со спинками, безбожно устаревший телевизор «Рекорд», полуторакамерный холодильник в углу и два кресла с журнальным столиком. Да уж, весьма задрипанный сервис в некоторых отечественных отелях. Даже за державу обидно.
    В одном из кресел сидел, безвольно свесив голову набок, Григорий, а на столике перед ним остывала нехитрая трапеза, состоящая из говяжьей поджарки, чая и тостов с маслом. Непьющий, видно, киллер попался — большая редкость в нашей нервной профессии.
    — Цыпа, цепляй чашку вместе с чайником и хорошенько прополоскай их в душевой комнате. Перчатки не забудь надеть, — велел я, подходя к клиенту. Приподняв теплое веко спящего, убедился по закатившимся зрачкам, что он находится в глубокой отключке и не очнется как минимум еще добрых пару часиков.
    Натянув на руки прихваченные из «бардачка» «мерса» тонкие лайковые перчатки, принялся за доскональный шмон. Сперва проверил кровать — лично я, к примеру, когда снимаю номер в гостинице, обычно кладу пистолет под подушку или матрац. Привычка такая. Но пермский наемник имел, видно, совсем другие привычки.
    Затем настала очередь холодильника, стенного шкафа и телевизора. Но ничего интересного не нашел, что сильно меня разочаровало где-то в глубине души.
    Багажа у господина Григорьева не было — на сей любопытный факт я обратил внимание еще в аэропорту.
    Из душевой вышел Цыпа и доложил о том, что, кроме засохшего куска хозяйственного мыла, больше там ничего не обнаружено.
    Оставался необысканным лишь сам Григорий. Но не волок же он оружие на себе — через электромагнитный контроль в аэропорту ни за что не проскочил бы. Рубль за сто, как говорит Цыпа. После целой серии угонов самолетов и разных террористических актов сейчас там весьма ответственно-строго к мерам безопасности относятся.
    Прикасаться к собственному потенциальному убийце почему-то совсем не хотелось, и я поручил шмон спящего тела Цыпе. Хотя по натуре я и не брезглив.
    Уже через секунду-другую обыск дал неожиданный позитивный результат.
    Отодвинув в сторону чайник, мой подручный торжественно выложил на столик пистолет Макарова, бумажник из тисненой свиной кожи, пачку сигарет «Кент» с коробком спичек и несколько жевательных резинок «Дирол».
    — Это все? А где же глушитель? — слегка удивился я.
    — Клиент чист, больше у него ничего нет, — опроверг мое подозрение в халатном обыске Цыпа.
    — Выходит, он через носовой платок палит?
    — Навряд ли. Носовой платок при нем тоже отсутствует. — Цыпленок задумчиво выпятил нижнюю губу. — А знаешь, Евген, возможно, Григорий стреляет всего один раз. И пользуется самодельным одноразовым глушаком — пустой консервной банкой. И дешево и сердито, как ты любишь выражаться.
    — Похоже на то, — чуток поразмыслив, согласился я. — Но как ему удалось шпалер через два аэровокзала пронести?
    Впрочем, «ларчик просто открывался» — в бумажнике, кроме пачки российских дензнаков и паспорта, лежало еще удостоверение личности в темно-синей твердой обложке с изображением какого-то хищного зверя на титуле. Из «корочек» явствовало, что господин Григорьев числится президентом охранного бюро «Багира» и имеет вполне законное право на ношение табельного пистолета системы Макарова. Сравнив заводской номер на оружии с номером на удостоверении, убедился в полной их идентичности.
    — Ну и фунт изюма! Натуральный дурдом! — не сумел я сдержать праведного возмущения. — Куда только смотрели органы внутренних дел Перми, выдавая разрешение на оружие судимому за убийства?!
    — Они смотрели на крупную взятку, что он притаранил им в зубах! — ухмыльнулся Цыпа. Мысленно я с ним тут же согласился — иного правдоподобного объяснения этому невероятному факту просто быть не могло.
    — Может, Евген, тут прямо его и кончим? — высказал ценное рацпредложение телохранитель. — Из его же шпалера. Стопроцентным самоубийством выглядеть будет. Чего с гадом канителиться?
    — Не пори горячку, браток, — забраковал я неплохую, в общем-то, мысль соратника. — Во-первых, не стоит Тенгизу неприятность доставлять, а во-вторых, у нашего опера день рождения не за горами. Надо приличный презентик ему подбанчить, как и пристало культурным людям. Ладушки! Идея уже созрела, пора за настоящее дело приниматься. Уходим!
    Прихватив со стола табельное оружие коллеги, я пошел к двери. Цыпа, разочарованно потоптавшись чуток у тела почему-то все еще живого врага, тяжко вздохнул и неохотно последовал за мною.
    Заперев номер на ключ, мы спустились на первый этаж в холл. Портье все так же делал вид, что в упор нас не видит. Но я не стал выговаривать ему за наглую неучтивость — в настоящий момент его «слепота» была нам в тему. На руку то бишь.
    Оказавшись на автостоянке, направился к «Волге» с ребятами. Те дисциплинированно вышли мне навстречу, покинув свои насиженные места.
    — Все при козырях? — спросил я, с неподдельным интересом разглядывая четыре явно побитые жизнью рожи наемников. Практически у всех имелись на «фото» следы шрамов и ранних морщин.
    — Само собой, Евген! — ответил за ребят подошедший сзади Цыпа. — И глушители у каждого в наличии, как и положено нормальным людям.
    — Ладушки! Сейчас нам предстоит непростое дельце: налет на берлогу Барона. Знаете такого?
    — Конечно, Монах! — осклабился чернявенький водитель «волжанки». — Два дня за его фатерой пасли, как «шестерки» какие-то!
    — Значит, так: ты, видать сразу, мужик бывалый и крутой, — доброжелательно подмигнул я водиле. — Войдешь в дом первым. Тем более что на цыгана немного смахиваешь. Позвонишь в дверь, и как только ее откроют, шмаляй на поражение всех подряд. Главная твоя задача — не дать захлопнуть двери, а то мы с нею намаемся. Сильно не переживай, подмога подскочит моментально. Справишься, братишка?
    — Тогда тройной гонорар! — децал поразмыслив, откликнулся алчный «цыган». — Риск больно велик.
    — Твоя правда! — кивнул я и, не удержавшись, усмехнулся. — Риск, ясно, весьма весомый — три к одному, что тебя ухлопать успеют. Но за гонорар, браток, не беспокойся, мы, как и положено, разделим его по-братски… Все! Рвем когти к Барону!
    День уже давно перешагнул за свою половину. Солнце, отвисев положенный срок над Уралом, начинало потихоньку откидываться на запад.
    Цыпа сосредоточенно крутил баранку, видно, думая о чем-то постороннем. Я решил вернуть его мысли из далекого далека — расслабляться перед серьезным делом хуже нет.
    — Значит, так и не обнаружил канал поступления порошка к Барону?
    — Нет, — сокрушенно вздохнул молодой соратник. — Наблюдение за домом ничего не дало. Ни одного курьера не засекли. По ходу, Барон берет наркоту редко, но сразу очень крупными партиями. Месяц, а то и два следить пришлось бы. Столько времени, как понял, он нам дарить не намерен.
    — Да уж, щедрым Барона никак не назовешь. Умным, кстати, тоже. А про нашего Химика ничего не слыхать?
    — Полная тишина. Думаю, на поверхности земли его уже нету.
    Не доезжая до намеченной цели шесть-семь кварталов, Цыпа свернул на обочину дороги:
    — Наш «мерс» слишком заметен. Дальше предлагаю прогуляться пешком. Тебе это сильно полезно, Евген, ты ж на воздухе почти не бываешь.
    — Дельно! — оценил я. — Светиться у фатеры Барона нам не в цвет. Да и разомнемся немного. А кстати, «Волга» у ребят, надеюсь, не своя? Угнана?
    — Не волнуйся по пустякам, Евген, все продумано заранее. Палева не будет. Гарантия!
    Вечерняя прохлада приятно освежала лицо и деятельно проветривала мои прокуренные легкие. Мысленно я вынес ей искреннюю благодарность от имени своего организма.
    Особняком дом Барона за глаза называли в насмешку, а в глаза — чтоб потрафить самолюбию хозяина. На такое гордое определение здание явно не тянуло. Оно было одноэтажным, но довольно объемным — комнат семь-восемь, и добротной кирпичной кладки. Официальным прикрытием для цыгана-мафиози являлась частная мастерская по изготовлению полиэтиленовых пакетов, принадлежавшая ему и занимавшая одну из комнат.
    Пустая «Волга» стояла впритык к особняку. Обойдя ее, мы вошли в распахнутые настежь двери дома. Нас встретили едкий запах сгоревшего пороха и шофер «волжанки», радостно возбужденный и счастливый. Оно и понятно — просто невероятный фарт, что ему удалось остаться живым и невредимым. Я, признаться, даже глазам своим сначала не поверил.
    — Глянь, Монах, какая здесь допотопно-хреновая охрана была! — оскалив в улыбке железную пасть, затараторил он, указывая пистолетом в угол прихожей.
    Там, неестественно привалившись к стене, лежал бородатый цыган в красной рубахе. Впрочем, приглядевшись, я понял, что рубаха еще совсем недавно имела белый цвет; просто многочисленные кровоточащие пробоины в груди махом превратили ее в модно кумачовую. Рядом с бородачом валялась лупара — обрез охотничьего ружья.
    — А ведь, в натуре, Барон скуп до омерзения, — подвел я итог личным наблюдениям. — При его-то крутых доходах мог бы, кажется, и поприличнее волыну собственному телохранителю подбанчить! А где он, кстати? Жив?
    — В дальней комнате. Уже «в Сочи», — ответил наш боевой «первопроходец», продолжая любоваться «мокрым» делом рук своих. Своего автоматического «вальтера» — точнее.
    — Дверку прикрой и оставайся здесь на шухере, — распорядился я, направляясь в глубь дома.
    Бдительно-осторожный Цыпа, выдернув на всякий случай из наплечной кобуры «стечкин», решительно оттер меня плечом и пошел впереди.
    Работы уже никакой не осталось, мне даже стало немного неловко перед верным «братишкой». Обижается небось в своей кожаной колыбельке у меня под мышкой. И, главное, имеет на то законное право. Еще бы — хозяин пообещал ему любимую огненную работенку-развлечение, а слово не сдержал, как фраер. Ладно, «братишка», слишком не переживай; в очень скором времени, ручаюсь, что-нибудь для тебя обязательно подвернется. Такой уж наш милый город Екатеринбург — без дела пистолеты здесь долго не залеживаются. Специфика Среднего Урала, ничего не попишешь. Не мы такие — жизнь такая.
    В первых шести жилых комнатах никого не было, даже трупов. Это стопроцентно свидетельствовало о том, что налет оказался совершенно неожиданным для обитателей дома. Не подозревал я в пройдохе Бароне такой нахально-дуровой беспечности. Впрочем, о мертвых плохо отзываться — крупный грех.
    В седьмой комнате-мастерской застал живописную картину: среди разбросанных упаковок с полиэтиленовыми пакетами застыли на полу в самых разных позах шесть человек «загорелой» цыганской наружности. Все они уже благополучно покинули этот жестокий грешный мир. В правом углу помещения, у длинного металлического стола, плотно заставленного ретортами, газовыми горелками, колбами, пробирками и еще целой кучей всяких неизвестных мне химических приборов, столпились Цыпины три головореза, живо что-то обсуждая.
    Подойдя ближе, я увидел причину их «базара» — у стола на деревянном табурете сидел бледный, давно не бритый мужик с мутным пустым взглядом. От его левой ноги тянулась к ножке стола собачья цепочка, не позволявшая пленнику отойти в сторону более чем на полтора метра. С великим трудом я узнал в нем нашего пропавшего Химика.
    — Теперь понятно, куда реактивы и оборудование из его фатеры подевались, — кивнул Цыпа на металлический стол. — И откуда вдруг у Барона чистый героин появился!
    — Чего столпились? — повернулся я к бездельничаюшей троице. — Быстро принимайтесь за доскональный шмон. Здесь несколько килограммов товара должно где-то быть!
    Ну, про килограммы я, конечно, загнул просто для понта, чтоб воодушевить ребятишек. На изготовление одного килограмма героина уходит не меньше двадцати килограммов опийного сырца. Ханки то бишь. Так что самое реальное — тут могло найтись не больше пятисот-тысячи граммов порошка. Но мальчики с арифметикой были явно не в ладах и азартно занялись обыском помещения.
    — Химик, ты в состоянии соображать? — похлопал я по колючим щекам нашего похищенного кадра. Но безрезультатно: все тот же отсутствующий взгляд и прерывисто-хриплое дыхание. Всмотревшись в расширенные зрачки, я начал просекать причину такого состояния.
    Подозрения мои полностью оправдались. Закатав рукава рубахи Химика, увидел то, что и ожидал — змеевидные кровоподтеки на внутренних сторонах локтей. Так называемые «дорожки смерти», оставляемые на венах шприцом.
    — Барон сразу посадил Химика на иглу, — высказался догадливый Цыпа. — Чтоб подавить волю и окончательно подчинить себе.
    — Точно, братишка, — кивнул я. — Он уже стопроцентный хроник. Неизлечим!..
    Я закурил, задумчиво разглядывая еще совсем недавно весьма ценного члена нашей команды. Мне понадобилось некоторое время, чтоб переломить что-то в себе и принять единственно верное в данной ситуации решение.
    Завернув окурок «родопины» в носовой платок, старательно смял его и сунул себе в карман. Улик от меня менты никогда не дождутся.
    «Вот и пришел твой черед, братишка! — подумал я, невольно усмехнувшись. — Недолго прохлаждаться тебе довелось, в натуре!»
    Трижды весело «кашлянув», пистолет с чувством выполненного долга впорхнул обратно в свою теплую кожаную «постельку» рядом с моим сердцем.
    Химик тяжело свалился на пол, громко стукнувшись головой, бедолага. Но ему уже не могло быть больно, к счастью — три аккуратно-ювелирных пулевых отверстия во лбу навсегда освободили его от земных страданий и самой унизительной пакостной жизни — жизни хронического наркомана. А заодно освободили и меня — от постоянной угрозы «палева» организации из-за неуправляемого языка наркоши.
    Так что все путем. Все к лучшему то бишь.
    Предстояла еще одна не очень-то приятная, но необходимая работенка. Конечно, можно было бы сбагрить ее безотказному Цыпе, но не хотелось выглядеть в глазах подчиненных филоном и слюнтяем-чистоплюем. Поэтому скрепя сердце взялся за дело лично.
    Передернув ствол «Макарова», стал методично обходить одного за другим — шесть поверженных среди коробок тел, наделяя каждого по одной пуле из шпалера господина Григорьева. Над последним трупом склонился в недоумении:
    — А где же сам Барон, оглоеды?!!
    — Он в смежной комнате, Монах, там его спальня, — равнодушно отозвался один из боевиков, продолжая вытряхивать из упаковки полиэтиленовые пакеты.
    Мне уже опротивело палить в мертвецов, и я отдал «Макаров» Цыпе:
    — Два патрона осталось. Действуй!
    Молодой соратник почему-то слишком долго возился в почивальне старого цыгана. Наконец глухо бухнула пара выстрелов — должно быть, он приставил ствол прямо к телу, наглядевшись, как это только что делал я. Хороший ученик, ничего не скажешь.
    Цыпа появился из спальни с весьма довольным выражением на круглом лице.
    — Глянь-ка, Евген, сколько на Бароне рыжья висело! — радостно воскликнул соратник, протягивая мне пригоршню массивных золотых перстней и цепочек. — «Штуки» на три баксов, не меньше!
    Заметив явную заинтересованность ребят, я без лишних слов забрал у Цыпы золото и сунул к себе в карман, добавив сверху опорожненный пистолет Макарова.
    Обыск принес нам чуть больше семисот полиэтиленовых катышков с белым порошком по одному грамму в каждом. Приблизительно на такой «улов» я и рассчитывал. Цыпленок рассовал шарики с героином по карманам и сразу забавно пополнел. Я чуть было не рассмеялся.
    — Мы с Цыпой уходим, — сообщил я ребятам. — Минуты через две обрывайтесь и вы. Встретимся у «Центральной».
    — Домишко подпалить? — спросил один из мальчиков, в детстве, по ходу, большой любитель пионерских костров.
    — Ни в коем случае! Оставить все как есть!
    Когда я и Цыпа проходили вереницу пустых комнат продолговатого, как пенал, дома, в прихожей негромко хлопнул пистолетный выстрел.
    Выждав около минуты, с оружием в руках мы влетели в прихожую, готовые к любым неприятным неожиданностям. Но, как выяснилось, ничего страшного, к счастью, не случилось. Просто к Барону в гости зашел какой-то мужик, а водила «волжанки», стоявший на стреме у двери, без базара приговорил его к «вышке».
    — Еще одного цыгана кокнул! — похвалился боевик, по-идиотски ухмыляясь.
    — Нет, братец, это не цыган, — глянув на светлое лицо с застывшим изумлением в глазах, опроверг я. — Впрочем, это уже неважно. При нем что-нибудь было?
    — Ничего не обнаружил, — честно уставившись мне в переносицу, отрапортовал Цыпин головорез. — Только бумажник, да и тот пустой.
    Я сразу просек, куда подевались деньги из бумажника, но промолчал. Ладно уж, черт с ним. Каждый человек имеет право на свои маленькие слабости.
    — Мы уходим. А ты выйдешь с остальными ребятами.
    На улице все было спокойно, и мы дошли до «мерса» без всяких приключений и эксцессов.
    Заметно вечерело. Кое-где на темно-сером небосводе уже весело-игриво подмигивали друг другу звездочки.
    Оставив машину на автостоянке у «Центральной», мы поднялись на второй этаж гостиницы.
    В пятнадцатом номере все было на прежних местах. Григорий спал в кресле, мирно похрапывая и не ведая, какие черные тучи сгущаются над его буйной бандитской головушкой.
    Протерев «Макаров» носовым платком, я сунул пистолет пермскому головорезу в боковой карман куртки, для симметрии поместив в карман с другой стороны «рыжие» побрякушки Барона.
    — Так будет убедительней, — пояснил я Цыпе свое явное расточительство. — Тут тебе сразу и мотив, и орудие убийства. Не станем жадничать по пустякам, браток.
    Окинув на прощание комнату взглядом, я убедился, что все выглядит вполне естественно. Ну, напился мужик или обкумарился наркотой — обычное дело, ничего особенного. Все мы люди, все мы человеки, как говорится.
    Оставив ключ с внутренней стороны двери, мы тихо покинули номер, предоставив Григория его дальнейшей нелегкой судьбе.
    В холле на первом этаже сразу направился к кабинкам телефонов-автоматов. Набрав домашний номер опера Инина, терпеливо дождался, пока с той стороны провода поднимут трубку.
    — Майор? Привет, это я. Ты что, в сортире заснул? Ах, в ванной мылся! Ну, тогда, конечно, простительно. Внимательно слушай сюда: есть интересная оперативная информация для тебя. Лишней звездочкой на погоны пахнет. Только что расстрелян Барон вместе со всеми работниками его полиэтиленовой лавочки. Кстати, мастерская являлась лишь «зонтиком» для лаборатории по перегонке опия в героин. И знаешь, кто перебил цыган?
    — Догадываюсь! — хмыкнул Инин. — Сто к одному, что это наш дорогой Григорий расстарался! Угадал?
    — В цвет, майор! Сейчас он кемарит в пятнадцатом номере «Центральной». Если хорошенько поспешишь, то найдешь при нем и орудие преступления, и золотишко, из-за которого и погиб бедняга Барон, земля ему пухом!
    — Григорий отрабатывался в одиночку? — уточнил Инин, прикидывая что-то в своей ментовской башке.
    — Навряд ли. Слишком много трупов. Скорее всего — с неустановленными пока подельниками.
    — Ясненько!.. Не слишком наследил, Евгений? Там ведь даже с потолка отпечатки снимать будут!
    — Не тревожься по пустякам, майор. Ты же меня неплохо знаешь. Там все чисто, как у беременной после аборта. Давай меры принимай, а то, не дай Бог, убийца Барона отрезвеет и слиняет из города. Усек? Ну, до завтра!
    Выйдя из кабинки, я обратил внимание на какое-то необычное выражение на упитанной мордахе соратника.
    — В чем дело?
    — Разреши, Евген, тебе фокус-покус показать?
    — Ладушки. Не возражаю.
    — Но не здесь, а на Парковой улице.
    — Что за тайны мадридского двора? — подозрительно ощупал я взглядом лицо верного Цыпы, пытаясь определить причину такой непонятной конспирации.
    — Объясню все на месте. Останешься доволен, гарантия!
    — Ладно. Поехали!
    Наши две машины свернули с проспекта и бодро покатили к восточной окраине города, где пролегала Парковая улица.
    Когда прибыли на место, я с любопытством осмотрелся. В натуре, тихо вокруг, даже прохожих не видать.
    Цыпа вышел из машины и призывно махнул рукой. Черная «Волга» с ребятами встала почти впритирку с нами. Цыпленок открыл багажник «Мерседеса» и вынул оттуда какую-то увесистую картонную коробку, перетянутую крест-накрест желтым скотчем.
    — Отвезите в бар «Вспомни былое». И поосторожнее — это китайский чайный сервиз, — заявил Цыпа, сунув коробку в опущенное окошко водителя «волжанки». — Там и встретимся для расчета. Счастливо!
    Авто с мальчиками, чихнув на прощание выхлопными газами, развернулось и покатило к центру.
    — Ну и где твой хваленый фокус? — недовольно поинтересовался я, покосившись на наручный «Ролекс». — Меня же Мари вечером ждет! Слово ей дал!
    — Сей момент, Евген. Выйди сперва из салона.
    Начиная терять терпение, я выбрался наружу.
    — Ну?!!
    Цыпа вытащил из внутреннего кармана куртки продолговатую пластмассовую штуку, похожую на японскую мини-рацию «уоки-токи», и вытянул из нее антенну.
    — Посмотри на «волжанку», Евген, — заговорщически мне подмигнув, предложил соратник.
    Я посмотрел вслед уехавшим ребятам, и в тот же миг раздался оглушающий взрыв. Черная «Волга» с развороченной крышей факельно горела, словно маслом облитая.
    — Как так? Зачем? Ты ведь говорил, что это лучшие наши кадры! — Я развернулся на каблуках к Цыпе, уже поняв, что это не безобидная рация у него, а дистанционное управление миной, заложенной в той самой картонной коробке.
    — Вот именно поэтому! — заявил Цыпа, явно любуясь делом рук своих. — Цыганская братва назначит за убийц Барона очень аппетитный куш, и кто-то из этих башковитых мальчиков обязательно скумекал бы, как нас подставить, получить валютный приз, а самому целым остаться! А так — все концы в воду!
    — В воздух — точнее, — по привычке поправил я и, не удержавшись, попенял: — Все-таки излишне ты жесток, брат!
    — Школа Монаха! — оскалился Цыпа, нахально не желавший признавать объективную критику.
    — Какая, к черту, школа! — выругался я, охваченный праведным гневом. — Разве я бы позволил ребятам так долго мучиться?! Шлепнул бы — и все дела! А ты что творишь? Посмотри сам: в машине кто-то все еще шевелится, выбраться пытается!
    Рука соратника дернулась под куртку к «стечкину», но замерла на полдороге:
    — Не, Евген, тебе просто померещилось. Глянь, как лихо полыхает! В таком огне даже клопы не выживут, не то что людишки! За пятнадцать минут пламя всех сожрет до костей, ничего червям не оставит. Гарантия!
    Я вдруг вспомнил, что забыл нынче покормить милого бессловесного Наркошу. Вот ведь дьявольщина какая — все бегаем, суетимся в мелких повседневных делах и заботах, неприлично забывая святой долг гуманизма беспокоиться о благополучии братьев наших меньших.
    Решительно забравшись в «мерс», я опустил боковое окошко и рявкнул:
    — Кончай ерундой заниматься! Завтра подгоню тебе видеофильм, где все это значительно круче и красивей смотрится. Поехали! У меня попугай голодный сидит! А обижать Божье создание — грех великий! В натуре!

Извозчик, или могила на двоих

1
    В аэропорту что день, что ночь — все едино. Нестихающая человеческая сутолока улетающих, встречающих и провожающих, активно функционируют кафе и бары в своем беспрерывном стремлении выудить у путешествующей публики побольше дензнаков.
    Вадим стоял, прислонившись к бамперу старого личного «жигуля», и старательно высматривал в людской толпе потенциального пассажира. Желательно, чтоб тот был один и с большим багажом. «Пиджак» — как с давних времен между собой называют таксисты состоятельного клиента, который никогда не глядит на счетчик и без малейшего сопротивления платит столько, сколько запросит извозчик-таксист.
    К автостоянке фланирующей неторопливой походкой приближались трое молодцов с короткой «боксерской» стрижкой и в одинаковых черных кожанках «а ля Ван Дам». Хотя мысленно Вадим прозвал их «вам дам», что более соответствовало сути этих наглых приблатненных «качков», признающих исключительно лишь право кулака, кастета и ножа. Все перечисленное, естественно, у них в наличии было в достатке. В данном факте Вадим уже имел малоприятную возможность убедиться.
    Произошло это примерно месяц назад. Он только-только приобрел лицензию на занятие индивидуальной трудовой деятельностью на своем личном автотранспорте.
    Заработав на «жигуле» за неполную неделю почти пятьсот рублей, Вадим чуть было не поверил в благополучно-безоблачное будущее своей семьи, состоящей из жены Катарины и полуторагодовалой дочурки Вероники. Но он был наивен, как все глупые фраера. Неприятности ждали его на аэровокзале — самой прибыльной точке для частного извоза.
    Стоило Вадиму припарковаться на автостоянке, как к его машине тут же подошли трое.
    — Привет, земеля! Ты уж второй день здесь зажигаешь, а с нами все не познакомишься. Неприлично!
    — В чем дело, ребята? — спросил Вадим, шаря рукой монтировку, постоянно лежавшую на всякий случай между передними сиденьями.
    — Выйди-ка, хлопец, побазарить нам срочно треба по душам и по-деловому. Как положено! — оскалился в кривой ухмылке один из молодых «качков» с многодневной рыжей щетиной на круглых упитанных щеках.
    Конечно, по уму следовало ударить по газам и слинять от греха и опасной троицы подальше, но Вадим, понадеявшись на верную тяжелую железяку, не раз уже выручавшую его из подобных непростых ситуаций, уверенно-смело вылез из машины, зажав монтировку в правой руке.
    Но на этот раз привычное шоферское оружие не спасло своего хозяина. Не успел Вадим выпрямиться, как получил мощный удар по затылку чем-то увесистым. В полуобморочном состоянии свалившись мешком на асфальт и потеряв при падении свою единственную надежду — монтировку, Вадим вдруг ощутил полнейшее безразличие к происходящим событиям и вообще ко всему окружающему миру.
    Чувствуя щекою пыльный шершавый асфальт и вдыхая сложный конгломерат запахов, состоящий из бензиновых выхлопов автотранспорта, окурков и засохшей грязи, он со всей очевидностью понимал, что оказать сопротивление уже не в силах, нечего и трепыхаться зазря — бессмысленно-бесперспективное это занятие.
    Детина с рыжей щетиной рывком поднял Вадима за шиворот куртки-ветровки и прислонил к капоту «жигуля».
    — Просекаешь, за что схлопотал по кумполу? — поинтересовался он, противно скалясь желтыми прокуренными зубами.
    — Нет. Не в курсе, — честно признался Вадим, тяжело привалившись плечом к своей машине, чтоб не потерять равновесие.
    — Ну и дурак! — радостно констатировал молодой «качок», снимая с пальцев и пряча в карман массивный медный кастет. — Наказали тебя за нахальство.
    — В смысле? — Вадим даже удивился.
    — В прямом! — жестко заявил рыжий вожак троицы. — Ты, земляк, не соблюдаешь основной закон. А он четко указывает — надо делиться с ближними. С нами то есть. В обязаловку, дорогуша! Десять баксов за каждый день работы в порту. Усек?
    — Но ведь раз на раз не приходится, — сделал слабую попытку возмутиться начинающий таксист. — Бывает, за весь вечер ни одного пассажира не подцепишь! Сейчас все предпочитают садиться на иномарки или, в крайнем случае, на «волжанки».
    — А это уже нас не колышет, — усмехнулся вожак. — Коли здесь нарисовался — плати и не рыпайся. Закон один для всех. Или его тебе нужно в башку кастетом вбить? Ты только намекни — я с большой охотой и громадным удовольствием. Обожаю, признаться, такие профилактические «массажи» несознательным тупорылым частникам делать. В натуре, гадом буду!
    «Чего это он сам себя костерит?» — не понял блатного жаргона Вадим, но вслух сказал другое, с трудом шевеля слипшимися губами:
    — Я согласен. Согласен платить.
    — Молоток! — одобрил рыжий, явно довольный сговорчивостью «клиента». — Отстегивай первый взнос. С тебя двадцатка баксов — за вчера и сегодня. Можно в рублях по курсу, мы не гордые.
    Когда Вадим расплатился с наглой «крышей» автостоянки, в его кошельке осталось всего семнадцать рублей с мелочью — даже заправить бак горючим не хватит.
    Малосвятая троица с видом победителей медленно-важно удалялась в сторону второй автостоянки у гостиницы аэропорта.
    С ненавистью глядя им вслед, Вадим лихорадочно прогонял в мозгах возможные свои контрмеры против банды вымогателей. Увы, ничего путного в голову не приходило, хоть тресни.
    Целый час безрезультатно прождав пассажиров, Вадим чертыхнулся, помянув всех святых в нелицеприятном для них ракурсе, и поехал обратно в город.
    На развилке пришлось сбавить скорость — чуть ли не десятиметровый участок трассы оказался под дымящейся грязно-мутной водой. Опять, видно, где-то прорвало трубу теплоцентрали. Немудрено — подземные коммуникации вконец проржавели, а денег на их замену у города нет. Впрочем, как и во всех других местах в обворованной нуворишами России. Не реформы по стране гордо шествуют, а беспредел и бардак, ставшие уже нормой жизни.
    Неожиданно для себя Вадим вдруг вспомнил Ивана — слесаря из жэка. В сильном подпитии тот как-то хвастался, что имеет крупные связи в среде блатных уголовников.
    Возможно, сантехник не врал, и тогда стоит к нему обратиться за помощью. Чем черт не шутит, пока Бог спит. Авось сведет с нужными людишками, и те отгородят Вадима от необоснованных наездов портовой шпаны? Есть смысл попробовать. Верно говорится: на безрыбье и рак — рыба. Других вариантов все равно нет то бишь.
    Поставив машину в железный гараж у своей пятиэтажной «хрущевки», Вадим направился по известному ему адресу сантехника, благоразумно не забыв прихватить по пути в магазине бутылку портвейна «три семерки» — горячо и беззаветно любимого Иваном напитка.
    Поднявшись на нужный этаж, Вадим вдавил кнопку дверного электрозвонка. Ему открыла Ольга — безропотная, навсегда уставшая от жизненных невзгод женщина, давно смирившаяся со своей тяжкой участью жены алкоголика.
    Иван был дома. Расположившись в крохотной кухоньке их однокомнатной квартиры, хмуро мастерил низкий стульчик — явно для малыша.
    Узрев в руках гостя чудесную стеклянную емкость со светло-коричневой жидкостью, хозяин заметно оживился и отложил плотницкий инструмент на подоконник.