Скачать fb2
Что забыла Алиса

Что забыла Алиса

Аннотация

    Это может случиться с каждым из нас! Несчастный случай – и вы внезапно теряете память. Однажды в спортзале Алиса потеряла сознание и, придя в себя, обнаружила, что не помнит последние десять лет своей жизни. Родным с трудом удается убедить ее, что ей уже не двадцать девять лет, что у нее трое детей и что ее обожаемый муж Ник больше не живет с ней, и сейчас они оформляют развод. Но самое неприятное для Алисы открытие – это она сама: ей сорок лет, она стерва и ее никто не любит. Глядя на свою нынешнюю жизнь глазами себя десятилетней давности, Алиса пытается что-то исправить, главным образом отношения с мужем: она ведь помнит только то, как они любили друг друга. Удастся ли ей это?.. Впервые на русском языке!


Лиана Мориарти Что забыла Алиса

    © Т. Камышникова, перевод, 2014
    © ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
    Издательство Иностранка®

    Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

    Посвящается Адаму

1

    Раскинув руки, она покоилась на ласковой глади воды и вдыхала летний запах соли и кокоса. Во рту было ощущение сытного, вкусного завтрака – бекона, кофе и, наверное, круассанов. Она чуть приподняла подбородок, и яркие блики солнца на воде заставили ее прищуриться, чтобы разглядеть собственные ноги. Ногти на них были выкрашены в разные цвета – алый, золотой, сиреневый… Прикольно. А накрасили плохо – неровно, комками. Кто-то нежился на воде рядом с ней. Кто-то, кого она любила, кто умел ее рассмешить. Неясная фигура пошевелила ногой с точно так же накрашенными разноцветными ногтями, посылая дружеское приветствие, а ее тем временем одолевала сладкая дремота. Издалека послышался мужской голос: «Марко?» – и в ответ ему зазвенели детские голоса: «Поло!» Мужской голос повторил три раза: «Марко, Марко, Марко?» – и детские голоса ответили трижды: «Поло, Поло, Поло!» Засмеялся ребенок; звук тянулся, булькал, как будто где-то пускали цепочку мыльных пузырей. «Алиса!» – позвал кто-то прямо в ухо, спокойно и настойчиво. Она чуть откинула голову назад, чтобы прохладная вода спокойно сомкнулась над ее лицом.
    Перед глазами заплясали крошечные светлячки.
    Что это? Сон? Воспоминание?
    – Не знаю! – взволнованно сказал кто-то. – Я не видела, как это случилось!
    И для чего завязывать спортивные штаны узлом?
    То ли сон, то ли воспоминание исчезло, как отражение на воде, в голове закружились обрывочные мысли, точно она пробуждалась от долгого, глубокого сна, какой бывает, если разоспишься в субботу утром.
    Сливочный сыр – это все равно что мягкий сыр?
    Не твердый…
    Не твердый, нет…
    Если рассуждать логически, ты…
    Нечто.
    Нечто логическое…
    Лаванда ласковая…
    Логически ласковая…
    Черносливом пахнет вместе с лавандой, точно!
    Чувствую запах лаванды.
    Не чувствую…
    Нет, чувствую…
    Вот тогда она в первый раз и ощутила головную боль. Одну сторону головы просто ломило, словно по ней шарахнули молотком.
    Мысли прояснялись. И с чего это голова так разболелась? Ее никто не предупреждал, что голова может болеть. Она уже заучила наизусть весь список симптомов, к которым нужно быть готовой: изжога, металлический привкус во рту, головокружение, ненормальная утомляемость, но только не головная боль, стучащая, как молот, по одной стороне головы. А зря ее туда не включили – оказалось, что она прямо терзает. И конечно, если она не сумеет справиться с таким пустяком, как головная боль, что ж тогда…
    Запах лаванды становился то сильнее, то слабее, будто легкий ветерок то поднимался, то снова утихал.
    Она почувствовала, как ее опять уводит куда-то.
    Лучше всего сейчас было бы снова заснуть и увидеть тот чудесный сон, где вода и разноцветные ногти на ногах.
    А может, ей и говорили об этой самой головной боли и она просто забыла? Боже ты мой, да говорили, конечно! Головные боли, точно! Сильнейшие! Супер…
    И сколько всего не забыть… Мягкий сыр, копченый лосось, суши – ни под каким видом; есть риск подхватить болезнь, о существовании которой она и понятия не имела. Листерия… Это такая бактерия. Очень вредная для дитяти… Вот почему тебе нельзя ничего доедать. Откусишь от вчерашней куриной ножки – и все, ребенку конец. Тяжкое бремя родительских обязанностей…
    Заснуть бы… И больше ничего не надо…
    …Листерия…
    Вистерия…
    Вистерия на боковом заборчике будет выглядеть просто потрясно, если только соберется зацвести.
    Листерия-вистерия… Смешные названия…
    Она улыбнулась, хотя голова у нее просто трещала. Но виду подавать не хотелось.
    – Алиса, вы меня слышите?
    Снова сильный запах лаванды, от него даже подташнивает…
    Сливочный сыр хорошо размазывается… Не жесткий, не мягкий – самое оно… Как игрушечный медведь.
    – У нее веки дрожат, как во сне.
    Бесполезно. Сон никак не шел, хотя она чувствовала страшную усталость и казалось, вот-вот заснет без задних ног. Неужели у всех беременных точно так же болит голова? Это что, природа так готовит к родовым болям? Вот она поднимется и обязательно пороется в какой-нибудь книжке для будущих мамаш.
    Она всегда забывала, что боль может разом вывести из строя. Жестокая, она бьет сразу по всем чувствам. Ну утихни же, ну перестань, ну пожалуйста… Укол прямо в голову – вот что сейчас поможет. Один, от головной боли, пожалуйста… Вот и прекрасно. Спасибо…
    – Алиса, откройте глаза!
    А сливочный сыр – это, вообще-то, сыр? Ведь на сырной тарелке его никогда не бывает. Может, его просто называют сыром, а на самом деле это и не сыр вовсе… Она не стала бы спрашивать об этом врача – не хотелось услышать в ответ «Алиса, ну что вы!».
    Лежать было неудобно, точно под ней не матрас, а холодная бетонная плита. Если потянуться, можно потолкать Ника ногой, чтобы во сне он повернулся, по-медвежьи обнял ее и прижал к себе. Ее грелка на все тело…
    Где Ник? Встал? Может быть, чай ей делает…
    – Алиса, не шевелитесь. Лежите спокойно, попробуйте-ка открыть глаза…
    Элизабет должна знать насчет сливочного сыра. Она высокомерно фыркнет, как положено старшей сестре, и точно ответит. Мама, конечно, скажет, что понятия не имеет. Она страшно удивится и скажет: «Что ты, милая! Ну конечно, я ела сливочный сыр, когда носила вас обеих. Тогда этим никто голову не забивал». Она говорила бы и говорила, волнуясь, как бы Алиса чего не нарушила. Мама свято верила в правила. Впрочем, и сама Алиса тоже. Фрэнни не знала ответа, но она гордо включила бы свой новый компьютер, чтобы помочь точно так же, как давным-давно вместе с Алисой и Элизабет рылась в «Британской энциклопедии», чтобы помочь с уроками.
    Голова болела уже по-настоящему.
    По сравнению с родовыми болями это, может быть, конечно, ерунда. Так что это было просто здорово.
    Что-то она не помнила, чтобы ела этот самый сливочный сыр.
    – Алиса? Алиса!
    Да в жизни она не любила сливочный сыр!
    – «Скорую» вызвали?
    Снова пахнуло лавандой.
    Как-то, когда они отстегивали ремни в машине, Ник, держась за ручку двери, сказал ей в ответ: «Дурочка ты смешная… Сама же знаешь, что я с ума по тебе схожу».
    Она открыла дверцу машины, ощутила тепло солнца на ногах, услышала запах лаванды, которую посадила у входа.
    С ума схожу…
    Тот блаженный миг, запах лаванды после поездки в магазин за продуктами…
    – Едет уже! Я три нуля набрала! Первый раз в жизни три нуля набрала! Ой, мне так стыдно было – чуть девять-один-один не вызвала, как в Америке! Уже стала на девятку нажимать… Вот что значит – сериалов насмотрелась!
    – Ой, только бы ничего серьезного… На меня ведь не за что в суд подавать, правда же? Ну не такая уж сложная у меня хореография!
    – А по-моему, заключительное вращение было уже лишним – голова и так кружится после обратного переворота и двойного подъема.
    – Так это же продвинутый уровень! Сделаешь занятие полегче – сразу жалобы. Я ведь разные варианты предлагаю! Для разной подготовки разные занятия. Ну что ни сделаешь – все не так!
    Что это? Прямой эфир на радио? Она терпеть их не могла. Слушатели звонят всегда сердитые и всегда почему-то гнусавые. И вечно их что-нибудь потрясает. Алиса заметила как-то, что вот ее никогда и ничего не потрясает. Элизабет ответила: «Потрясающе!»
    Не открывая глаз, она произнесла: «Ник, выключи радио, а? У меня так болит голова!» Вышло как-то сердито, не похоже на нее, но как-никак она ждала ребенка, у нее болела голова, ей было зябко и вообще… не по себе.
    Может, это утренняя тошнота?
    Но разве сейчас утро?
    Алиса…
    – Алиса, вы меня слышите? Вы слышите меня, Алиса?
    Орешек, ты меня слышишь? Ты слышишь меня, Орешек?
    Каждый вечер перед сном Ник приставлял к животу Алисы трубку из-под рулона туалетной бумаги и говорил с ребенком. Эту идею он позаимствовал в каком-нибудь радиошоу, где утверждалось, что так ребенок научится распознавать отцовский голос наравне с материнским.
    – Алло! – начинал он. – Ты слышишь меня, Орешек? Это твой родитель!
    Они прочли, что в это время зародыш становится размером примерно с небольшой орех, и стали называть так своего ребенка. Конечно, только между собой. На людях будущие родители были вполне серьезны и не допускали никаких сюсюканий.
    Орешек благодарил папочку, отвечал, что в общем у него все хорошо, только чуть-чуть скучновато. Ему, конечно, хотелось бы, чтобы мама перестала наконец жевать силос и для разнообразия побаловалась бы пиццей. «Хватит питаться как кролик!» – требовал он.
    Скорее всего, Орешек был мальчиком. Очень уж по-мужски он держал себя. Маленький проказник – в этом они оба были согласны.
    Алиса в это время лежала на спине, так что ей была видна макушка Ника, на которой уже начинала серебриться седина. Она не знала, знает ли он сам об этом, и потому молчала. Ему было тридцать два года. От этих седых волосков на глаза у нее наворачивались слезинки. Впрочем, это были фортели гормональной системы, обычные при беременности.
    Алиса никогда не говорила с ребенком вслух. Она вела с ним мысленные разговоры, когда лежала в ванне (не слишком горячей – вот еще одно правило). «Привет, маленький», – думала она, и это чудо вызывало в ней такой прилив радости, что она шлепала ладонями по воде, точно маленькая девочка в предвкушении Рождества. Ей было под тридцать, на ней висела громадная ипотека, у нее имелся муж, скоро ожидался ребенок, а ощущения у нее были почти такие же, как в шестнадцать лет.
    Только тогда она не знала блаженного счастья после поездки в магазин. В ее жизни не было Ника. На ее сердце еще не было ран, которые Ник сумел залечить самыми простыми словами: «Я с ума по тебе схожу».
    – Алиса, что с вами? Откройте глаза!
    Говорила женщина. Голос у нее был очень громкий и очень скрипучий – не хочешь, а будешь слушать. Этот голос возвращал ее в сознание и уже не отпускал обратно.
    От него у Алисы начался знакомый противный зуд, какой бывал от туго натянутых чулок.
    И как эта женщина оказалась в ее спальне?
    Она повернула голову набок, протяжно ахнула и подняла веки.
    Перед глазами расплывались фигуры непонятных цветов. Она не могла разглядеть даже прикроватную тумбочку, где лежали очки. Зрение ухудшалось – это точно.
    Она заморгала и, как будто в телескопе, навела резкость. Перед ней оказались чьи-то колени. Интересно…
    Белые колени в бугорках.
    Она чуть приподняла подбородок.
    – Вот и хорошо!
    Кто бы мог подумать – колени принадлежали Джейн Тёрнер, которая работала с ней вместе. Лицо Джейн горело, к потному лбу прилипли пряди волос. Глаза смотрели устало. Шея у нее оказалась рыхлая, короткая; раньше Алиса этого как-то не замечала. На Джейн были шорты, майка в кругах от пота, а руки у нее были тонкие, белые, в темных крапинках. Алиса никогда еще не видела так много открытого тела Джейн. Неудобно как-то… Бедная старушка Джейн.
    – Листерия-вистерия, – выговорила Алиса, пытаясь пошутить.
    – Ты бредишь! – сказала Джейн. – Лежи, не нужно садиться.
    – Угу, – ответила Алиса. – Не хочу я садиться.
    Ей казалось, что она лежит не в кровати. Ощущение было такое, что она вытянулась во весь рост на холодном ламинированном полу. Она что, пьяна? Забыла, что беременна, и напилась до потери сознания?
    Ее гинеколог был весьма галантным мужчиной, с неизменной бабочкой, круглолицый, неуловимо похожий на бывшего приятеля Алисы. Как он говорил, в рюмке аперитива и стакане вина за обедом не было ничего предосудительного. Алиса, не разобравшись, что такое аперитив, подумала, что это какой-то вид напитка («Алиса, ну что ты!» – заметила на это Элизабет). Ник объяснил, что аперитив подают перед обедом. Так было заведено в семье Ника. В семье же Алисы запыленная бутылка «Бейлиса» могла заваляться где-нибудь в кладовке, за жестянками со спагетти. С тех пор как подтвердился тест на беременность, Алиса позволила себе лишь полбокала шампанского, не слушая врача и тех, кто твердил, что ничего такого в этом нет.
    – Где я? – спросила Алиса, со страхом ожидая ответа.
    В каком-нибудь третьесортном ночном клубе? Как объяснить теперь Нику: совсем вылетело из головы, что она ждет ребенка?
    – В спортзале, – ответила Джейн. – Ты потеряла сознание. У меня чуть сердце не выскочило, хоть я даже обрадовалась: есть повод остановиться.
    Спортзал? Ни в какие спортзалы Алиса не ходила. Как это так – пьяная… в спортзале…
    – Вы потеряли равновесие, – трещал веселый голос. – А потом как шлепнулись! Всех перепугали – ну точно как вареная сарделька! Ничего, мы вызвали «скорую», так что не волнуйтесь, профессионалы спешат на помощь!
    Рядом с Джейн на коленях стояла тоненькая, шоколадно-загорелая девушка, с обесцвеченными волосами, затянутыми в конский хвост, в блестящих шортах из лайкры и очень коротко обрезанной красной майке с надписью «Безумный степ». В Алисе шевельнулась смутная неприязнь к этой девице. Ей не понравилось, что та обозвала ее «вареной сарделькой». Это ущемило ее достоинство. Если верить сестре Элизабет, у Алисы был недостаток: склонность принимать себя слишком всерьез.
    – Мне стало нехорошо? – с надеждой спросила Алиса.
    С беременными женщинами такое бывает. Раньше с ней этого не случалось, хотя в четвертом классе она упорно практиковалась, очень надеясь, что, как некоторые счастливицы, лишится чувств прямо во время церковной службы и мистер Гиллеспи, школьный физкультурник, поднимет ее обмякшее тело своими сильными руками.
    – Понимаете, я в положении, – сказала она.
    И подумала: «Сама ты вареная сарделька».
    – Алиса, боже мой… – У Джейн, что называется, отвисла челюсть. – Не может быть!
    – Ну, дорогая моя, я же сразу спросила, есть ли беременные. – Девушка в майке поджала губы, будто увидела, как Алису тошнит. – Не нужно было стесняться. Я бы тогда предложила поменять программу!
    Что-то глухо стучало у Алисы в голове. Казалось, все кругом порют несусветную чушь.
    – В положении! – повторила Джейн. – Теперь! Ужас просто!
    – Никакой не ужас. – Алиса прикрыла живот рукой: как бы Орех не услышал и не обиделся.
    Что там у них с деньгами – до этого Джейн не должно было быть никакого дела. Люди, по идее, должны радоваться, когда ты объявляешь, что беременна.
    – Ну и что же ты будешь дальше делать? – продолжила Джейн.
    Достала!
    – Что? Как это – что? Ждать ребенка. – Она потянула носом. – От тебя пахнет лавандой. Я же чувствовала: откуда-то пахнет лавандой.
    От беременности ее обоняние необычайно обострилось.
    – Это мой дезодорант, – ответила Джейн.
    В ее лице что-то изменилось. Было очень заметно: что-то не так с глазами. Может, ей пора начать пользоваться кремом для век.
    – Джейн, как ты себя чувствуешь?
    – Я-то нормально, – усмехнулась Джейн. – О себе лучше думай. Это ведь ты, беременная, грохнулась тут в обморок.
    Ребенок! Она, эгоистка, переживала за свою дурацкую голову, а надо было волноваться за маленького бедняжку Орешка. Что же она будет за мать такая?
    – Надеюсь, с ребенком ничего не случилось, – произнесла она вслух.
    – Ну, я бы не волновалась: дети – народ крепкий.
    Это сказала еще какая-то женщина. Первый раз Алиса подняла глаза и увидела над собой целую толпу раскрасневшихся женщин средних лет, одетых по-спортивному. Кто-то склонился, разглядывая ее с любопытством свидетеля дорожной аварии, а некоторые, уперев руки в бока, беззаботно трещали, будто на вечеринке. Казалось, они были в какой-то длинной, освещенной флуоресцентными лампами комнате. Откуда-то издалека неслась резкая, отрывистая музыка, металлические щелчки и внезапный взрыв громкого мужского хохота.
    – Вообще-то, если вы беременны, не нужно было делать упражнения с нагрузкой на ноги, – заявила еще какая-то женщина.
    – Но я не делала никаких упражнений, – ответила Алиса. – Наоборот, мне нужно больше заниматься.
    – Милая девочка, ты уже назанималась – дальше некуда, – сказала Джейн.
    – Не понимаю, о чем ты. – Алиса обвела глазами незнакомые лица. Как-то все это было… глупо. – Не понимаю, где я.
    – У нее, может быть, сотрясение, – взволнованно произнес кто-то. – При сотрясении обычны заторможенность реакций и дезориентация.
    – А вы что, врач, что ли?
    – В школе проходила курс первой помощи. Я точно помню эту формулировку: «заторможенность реакций и дезориентация». Нужно проверить, не сдавлен ли головной мозг. Это очень опасно.
    Перепуганная девушка в обрезанной майке погладила руку Алисы и громко произнесла:
    – Миленькая, хорошенькая, у вас, кажется, небольшое сотрясение.
    – Но не оглохла же она! – отрубила Джейн и склонилась к Алисе. – Не переживай. Сегодня пятница, ты в спортзале, занималась степом. Помнишь, как ты упорно старалась затащить меня сюда? Правда, я так и не понимаю, что в нем такого особенного. В общем, ты грохнулась во весь рост и ударилась головой. Ничего с тобой не случится. Но вот почему ты не сказала мне, что беременна?
    – Пятница? – озадаченно спросила Алиса. – Каким степом?
    – Ой, беда! – взволнованно отозвалась Джейн.
    – «Скорая» приехала! – крикнул кто-то.
    Девушка в обрезанной майке точно поглупела от радости. Она вскочила на ноги и, словно энергичная хозяйка со шваброй в руке, закричала на женщин:
    – Расходимся, расходимся! Чего столпились?
    Джейн, все еще стоя на коленях рядом с Алисой, похлопывала ее по плечу, чтобы успокоить, но вдруг перестала хлопать и сказала:
    – Ну ничего себе!
    Алиса повернула голову: к ним приближались два красавца в голубых медицинских костюмах и с аптечками первой помощи в руках. Ей стало неловко, и она попробовала сесть.
    – Лежите, лежите, – произнес тот, что повыше.
    – Джордж Клуни, копия! – выдохнула Джейн прямо ей в ухо.
    И правда: он был точно брат-близнец актера. Алисе сразу же стало веселей, как будто она проснулась в эпизоде из сериала «Скорая помощь».
    – Здравствуйте, – произнес «Джордж Клуни», присев рядом с ними на корточки и зажав ладони коленями. – Как вас зовут?
    – Джейн, – откликнулась Джейн. – А это… это Алиса.
    – Алиса, а ваше полное имя? – обратился к ней «Клуни», осторожно обхватил ее руку и двумя пальцами нащупал пульс.
    – Алиса Мэри Лав.
    – Стукнулись немножко, да, Алиса?
    – Похоже что так. Не помню.
    Алиса готова была расплакаться и чувствовала себя как-то особенно, как всегда, когда говорила с медиками, пусть даже с аптекарями. Зря мама так тряслась над любой их с сестрой детской болячкой, вот они с Элизабет и выросли страшно мнительными.
    – Вы понимаете, где находитесь? – спросил ее «Клуни».
    – Не очень, – призналась Алиса. – В спортзале, по-моему.
    – Она упала на занятиях степом, – пояснила Джейн и поправила под топом бретельку бюстгальтера. – Я все видела. Она делала превосходное сальто назад, сильно ударилась головой о пол и минут десять пробыла без сознания.
    Девушка в обрезанной майке снова появилась, болтая забранными в хвост волосами. Алиса увидела прямо перед собой длинные гладкие ноги и живот, плоский и твердый до того, что он выглядел не по-настоящему.
    – Мне кажется, она несколько отвлеклась, – обратилась она к «Клуни» тоном профессионала, говорящего с коллегой. – Никогда не советую это занятие беременным. Я заранее спросила, есть ли беременные в зале.
    – Алиса, сколько у вас недель? – спросил «Клуни».
    Алиса собралась ответить и с удивлением ощутила, что в голове у нее как будто провал.
    – Тринадцать, – ответила она и поправилась: – То есть нет… Четырнадцать. Четырнадцать, да.
    Не меньше чем две недели назад ей делали ультразвуковое обследование, которое проводится на двенадцатой неделе. Орех слегка подпрыгнул, как танцор диско, которого толкнули в спину, и потом Ник с Алисой повторяли это его движение для всех подряд. Все вежливо говорили, что это здорово.
    Она снова положила руку на живот и только сейчас заметила, что на ней надето. Кроссовки, белые носки… Черные шорты, желтый облегающий топ с блестящим стикером из золотой фольги. Это был, кажется, динозавр, у которого из пасти выходил шарик с надписью «Крутись-вертись». Крутись-вертись?
    – Чья это майка? – обиженным голосом спросила она Джейн. – У меня такой нет.
    Джейн многозначительно посмотрела на «Клуни».
    – Тут какой-то динозавр на майке, – растерянно пояснила Алиса.
    – Алиса, а какой сегодня день недели? – спросил «Клуни».
    – Пятница.
    На самом деле она этого не помнила – просто ухватилась за слова Джейн. Пятница так пятница…
    – Что вы ели на завтрак? – задал «Клуни» следующий вопрос, осматривая ее голову.
    Тем временем один из бригады наложил ей на руку манжету, другой накачал, чтобы проверить давление.
    – Тост с арахисовым маслом?
    Так она всегда и завтракала. Беспроигрышный вариант!
    – Он не знает, что вы ели на завтрак, – вклинилась Джейн. – Он хочет просто понять, помните ли вы это.
    Манжета тонометра сильно сжала руку Алисы.
    – Ну-ка, Алиса, рассмешите меня! – попросил «Клуни», опустившись на корточки. – Как зовут нашего достославного премьер-министра?
    – Джон Говард, – послушно откликнулась Алиса, надеясь, что на этом разговор о политике закончится.
    В ней она никогда не была сильна, и удивить ее чем-нибудь политическим было проще простого.
    Джейн саркастически хмыкнула.
    – Ой… Но ведь премьер-министр вроде пока он… – в ужасе проговорила Алиса.
    Теперь ее окончательно задразнят! «Алиса, да ты что, как зовут премьер-министра, не знаешь! На выборы-то ходила?»
    – Да, точно, он!
    – А какой теперь год? – спокойно поинтересовался «Клуни».
    – Девяносто восьмой, – твердо ответила Алиса.
    В этом она была совершенно уверена: ребенок должен был появиться на свет в следующем, девяносто девятом.
    Джейн прикрыла рот ладонью. «Клуни» все говорил, но она остановила его, положила другую ладонь на плечо Алисы и воззрилась прямо на нее. Глаза у нее широко раскрылись от возбуждения. На кончиках ресниц повисли комки туши. От нее исходил убийственный смешанный запах лаванды и чеснока.
    – Алиса, сколько вам лет?
    – Двадцать девять, – отозвалась Алиса, раздраженная ее повышенно драматическим тоном. На что это она вздумала намекать? – Сколько и вам.
    Джейн откинулась назад, метнула на «Клуни» торжествующий взгляд и сказала:
    – Я приглашена на банкет по случаю ее сорокалетия.
    В тот день Алиса Мэри Лав, отправившись в спортзал, беспечно потеряла там десять лет своей жизни.

2

    Джейн сказала, что, конечно, поедет с ней в больницу, но в два часа ей нужно быть в суде.
    – Зачем тебе в суд? – спросила Алиса, радуясь, что Джейн не нужно туда везти.
    Для одного дня этого было более чем достаточно. Приглашение на банкет по случаю ее сорокалетия… Что бы это значило?
    Джейн странно улыбнулась и не стала отвечать.
    – Я позвоню, чтобы кто-нибудь подъехал в больницу и подождал тебя, – предложила она.
    – Не «кто-нибудь», – возразила Алиса, глядя, как бригада раскладывает носилки. – Пусть Ник приезжает.
    – Ну конечно же, я позвоню Нику, – четко, разборчиво произнесла Джейн, как будто участвуя в детском спектакле.
    – Знаете, по-моему, я могу идти сама, – обратилась Алиса к «Клуни».
    Она не любила, когда ее поднимают, – это относилось и к Нику, хоть он и обладал недюжинной силой. А все из-за веса. Что, если санитары разворчатся и сделают недовольные лица, когда, как такелажники, будут ворочать носилки с ней?
    – Я хорошо себя чувствую. Вот только голова…
    – У вас приличное сотрясение, – сказал «Клуни». – С повреждениями головы шутки плохи.
    – Самое приятное в нашей работе – носить на носилках интересных женщин, – сказал санитар. – Не лишайте нас удовольствия.
    – Вот именно, Алиса, не лишай их удовольствия! – подхватила Джейн. – У тебя повреждение мозга. Ты говоришь, что тебе двадцать девять лет.
    Да что же это такое?
    Алиса легла на спину, чтобы два санитара сумели уложить ее на носилки. Когда голова откинулась набок, стало так больно, что перед глазами поплыли круги.
    – Вот, не забудь. – Джейн сходила за рюкзаком Алисы и втиснула его между боком больной и краем носилок.
    – Это не мой, – возразила Алиса.
    – Да нет же, твой!
    Алиса озадаченно смотрела на красный холщовый мешок. На нем в ряд были наклеены три динозавра – точно такие же, как у нее на майке. Заболела она, что ли?
    Санитары подняли носилки. Казалось, нести их им не составляет никакого труда. Она подумала: такая работа – носить людей всех габаритов.
    – На работу! – вдруг вскинулась она. – Позвони лучше на работу! Почему мы не на работе – сегодня же пятница?
    – Понятия не имею! Действительно, а почему же мы не на работе? – повторила Джейн тем же нарочитым голосом. – Но ты не волнуйся! Я сначала позвоню Нику, а потом на работу. А на работу – это куда? В АБР «Брикс»?
    – Да, Джейн, именно туда, – терпеливо отозвалась Алиса.
    Они работали в АБР уже почти три года. Что это у бедняги с головой?
    – Скажи Сью, что меня сегодня не будет, – попросила Алиса.
    – Сью… – эхом откликнулась Джейн. – Это Сью Мейсон?
    – Да, Джейн, Сью Мейсон.
    Ну точно – ку-ку!
    Сью Мейсон была их начальницей, просто помешанной на пунктуальности, медицинских сертификатах и строгом рабочем стиле в одежде. Алиса не могла дождаться, пока начнется декретный отпуск, лишь бы избавиться от всего этого.
    Алиса видела, как Джейн смотрит им вслед. Она зажала пальцами нижнюю губу, отчего стала похожей на рыбу.
    – Скорее поправляйтесь! – крикнула девушка в обрезанной майке с помоста в дальнем конце зала; микрофон, укрепленный на голове, усилил ее голос.
    Когда носилки оказались у дверей, грянула ритмичная музыка. Алиса оглянулась: девушка начала быстро подниматься на низкую пластмассовую платформу и спускаться с нее. Женщины, которые только что толпились вокруг Алисы, старательно повторяли на своих платформах ее движения.
    – Продолжаем, девушки! Все в исходное положение, чуть согнули колени – и… «родео»!
    Все дружно прыгнули на платформы и закрутили над головой воображаемыми лассо.
    Ну и ну… Только бы не забыть ничего из этого сумасшедшего дня, все-все рассказать Нику. Надо будет показать ему «родео». Он, конечно, скажет, что это отвратительно. М-да… весь день коту под хвост.
    Правда, чуть-чуть страшно. Что же все-таки она делала с Джейн Тёрнер в спортзале и почему это Джейн ведет себя как ненормальная?
    Они миновали стеклянную дверь и оказались в длинном большом помещении размером с добрый супермаркет. Алиса решительно ничего не узнавала.
    Вдоль помещения тянулись ряды непонятных сложных машин, на которых работали мужчины и женщины, поднимая и опуская что-то явно тяжелое. Все сосредоточенно занимались своим делом, стараясь не шуметь, точно в библиотеке. Носилки двигались мимо них, но никто даже не приостановился. По ней скользили равнодушным взглядом, как будто смотрели телевизионный репортаж.
    – Алиса! Что это с тобой?
    С беговой дорожки сошел мужчина, вынул из ушей наушники, опустил их на плечи. Его лицо – ярко-красное, в бусинах пота – было Алисе совершенно незнакомо. Она разглядывала его и соображала, как бы повежливее ответить. Беседовать с незнакомцем, лежа при этом на носилках, – полный абсурд. Это ей снится. Приснилось же как-то, что она в пижаме заявилась на коктейль.
    – Стукнулась слегка кумполом, – совсем не по-медицински ответил вместо нее «Клуни».
    – Ужас! – отозвался мужчина и промокнул лоб полотенцем. – Только этого еще недоставало перед таким днем!
    При этих загадочных словах Алиса постаралась сделать скорбное лицо. Может быть, это коллега Ника, а говорит он о каком-то якобы известном ей задании по работе?
    – Ну что, Алиса, будешь и дальше такой же фанаткой гимнастики?
    – Хо, – откликнулась Алиса.
    Она и сама не знала, что хотела сказать, но вышло у нее именно это «хо».
    Санитары двинулись дальше, мужчина вернулся на беговую дорожку и побежал.
    – Алиса, поправляйся! – закричал он ей вслед, поднеся к уху кулак с отогнутыми большим пальцем и мизинцем. – Я позвоню Мэгги.
    Алиса закрыла глаза. В животе забурлило.
    – Как вы себя чувствуете? – спросил «Клуни».
    – Подташнивает. – Алиса открыла глаза.
    – Это нормально, так и должно быть.
    Они остановились перед лифтом.
    – Я и правда не знаю, где я, – напомнила она «Клуни».
    Ей почему-то казалось, что это очень важно.
    – Не волнуйтесь сейчас об этом.
    Двери лифта со свистом раздвинулись, и из него показалась женщина с прилизанными, туго затянутыми в хвост волосами.
    – Алиса! Ты как? Что это с тобой? – заговорила она наигранно-бодро, как произносят «как живете-можете»? – Ну надо же, как совпало: я о тебе и думала! Хотела позвонить тебе насчет… Да, того случая в школе. Хлоя мне рассказала, ах ты, бедняжка! Дорогая моя, только этого тебе и не хватало! Перед завтрашним вечером, перед таким днем!
    Под ее трескотню санитары втиснули носилки в лифт и нажали кнопку первого этажа. Двери со свистом сомкнулись, отрезав от них женщину, которая, как тот мужчина на беговой дорожке, поднесла к уху воображаемый телефон.
    – Это что, Алиса Лав на носилках? – в это же время крикнул кто-то.
    – У вас много знакомых, – заметил «Клуни».
    – Нет, – ответила Алиса. – Ничего подобного.
    Она раздумывала о том, почему Джейн сказала: «Я приглашена на банкет по случаю ее сорокалетия». Повернула голову набок, и ее стошнило прямо на блестящие черные туфли «Клуни».

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса
    Почти к концу обеденного перерыва мне позвонили. У меня оставалось пять минут, чтобы дойти до туалета и проверить, не застряло ли что-нибудь между зубами. Она сказала: «Элизабет? Привет, это Джейн, у меня тут небольшая проблема…» – так, будто никакой другой Джейн в мире больше нет. Если тебя зовут Джейн, то полезная привычка – сразу же называть фамилию. «Джейн, Джейн, Джейн, у Джейн проблема», – крутилось у меня в голове. А потом я поняла, что это Джейн Тёрнер. Та, с работы Алисы.
    Она сказала, что Алиса упала в спортзале, когда занималась степом.
    А я как раз должна была выйти один на один со ста сорока тремя слушателями, которые сидели за столиками, тянули воду со льдом, жевали мятные конфеты и, держа наготове карандаши, нетерпеливо посматривали на подиум. За удовольствие услышать меня каждый из них заплатил по 2950 долларов или по 2500, если они забронировали место заранее. Вот столько люди платят, чтобы я научила их успешно вести кампанию прямой почтовой рассылки. Да, я знаю! Этот грязный мир коммерции совершенно чужд вам, доктор Ходжес! Мне сразу это стало ясно, когда вы вежливо закивали, пока я объясняла, чем занимаюсь. Уверена, вам и в голову не приходило, что письма и брошюры, которые приносит почта, пишут настоящие люди. Такие, как я. Могу поспорить: на ящике у вас наклеено «Просьба не класть рекламу и бесплатные газеты». Не волнуйтесь, я не собираюсь вас за это винить.
    Итак, это определенно было не самое удобное время, чтобы срываться с места и лететь к сестре только потому, что с ней что-то там случилось в спортзале. Некоторые из нас, знаете ли, работают, некоторым из нас в середине дня не до спортзала. Особенно потому, что я не разговаривала с ней после того случая с банановыми кексами. Знаю, мы долго говорили о том, что нужно стараться более рационально смотреть на ее действия, но все-таки я так и не разговариваю с ней. Вообще-то, она и не подозревает, что я не разговариваю с ней, но позвольте мне такое девчачье удовольствие.
    Я ответила Джейн (признаюсь, несколько раздраженно и заносчиво): «С ней что-то серьезное?» Почему-то я и не задумывалась, что это действительно может быть серьезно.
    – Она думает, что теперь девяносто восьмой год, ей двадцать девять лет и мы до сих пор работаем в АБР «Брикс», – начала рассказывать Джейн. – Куда уж серьезнее? Да, и вы, надеюсь, знаете, что она ждет ребенка?
    За мою реакцию мне стыдно до сих пор. Могу сказать только, доктор Ходжес, что это получилось непроизвольно, безудержно и больше всего походило на сильный чих при сенной лихорадке.
    Меня просто затрясло от ярости, этот громоподобный чих как нельзя лучше выразил мои чувства, я сказала: «Извините, Джейн, мне нужно идти». И прервала разговор.

    «Джордж Клуни» ничуть не рассердился за свои туфли. Алиса в ужасе порывалась встать с носилок, чтобы хоть как-то помочь их отчистить, – только бы найти где-нибудь салфетку, может, хоть в этом холщовом мешке, – но оба санитара строго приказали ей лежать и не шевелиться.
    Когда носилки задвинули в заднюю дверь машины «скорой помощи», живот немного успокоился. Плотный, чистый белый пластик действовал умиротворяюще, все вокруг было солидно и стерильно.
    До больницы ехали совершенно спокойно, будто в такси. Насколько Алиса поняла, они не неслись по улицам, мигая фарами, чтобы другие машины убирались с дороги.
    – Вроде не умираю? – спросила она «Клуни».
    Его напарник сидел за рулем, а «Клуни» рядом с ней. Она заметила, что у него довольно густые брови. У Ника брови были такие же широкие, кустистые. Как-то раз, поздно вечером, Алиса сделала попытку их выщипать, но он так громко заорал, что она испугалась, как бы их соседка миссис Берген не проявила бдительность и не вызвала полицию.
    – Вы в два счета вернетесь в свой спортзал, – заверил ее «Клуни».
    – Не хожу я в спортзал, – возразила Алиса. – Мне кажется, от них нет никакого толку.
    – Понятно, – откликнулся «Клуни» и похлопал ее по руке.
    Она смотрела, как мимо машины, за головой «Клуни», мелькают рекламные щиты, офисные здания, кусочки неба.
    Ну вот… Как глупо все вышло. «Ударилась кумполом» – и сразу все стало казаться странным. Ощущение было очень похоже на то, какое бывает, когда просыпаешься где-нибудь на отдыхе и, будто во сне, не сразу соображаешь, где находишься. Только сейчас все было сильнее и никак не заканчивалось. Паниковать незачем. Было так интересно! Нужно лишь сосредоточиться.
    – Который час? – резко спросила она «Клуни».
    – Скоро обед, – ответил он, бросив взгляд на часы.
    Прекрасно… Обед… Обед, пятница.
    – Зачем вы спрашивали меня, что я ела на завтрак?
    – Мы спрашиваем об этом всех, у кого повреждена голова. Так оценивается психическое состояние.
    Значит, если она сможет вспомнить, что ела на завтрак, все встанет на свои места.
    На завтрак… Сегодня… Ну же, ну! Должна же она помнить!
    Она совершенно ясно представляла себе, чем завтракает в рабочие дни. Два кусочка поджаренного хлеба выпрыгивают из тостера, сердито бурчит чайник, солнечные лучи косо падают на кухонный пол и освещают большое коричневое пятно на линолеуме, глядя на которое всегда думаешь, что его можно легко оттереть, хотя это не так. Потом они начинают блестеть на вокзальных часах, которые им подарила мать Ника на новоселье. Алиса всегда очень надеется, что они сильно спешат, хотя на самом деле они всегда сильно отстают. Раздается трескучий звук настройки «Радио Австралии», и озабоченные, напряженные голоса дикторов начинают рассказывать о мировых проблемах. Ник обычно слушал, бросал иногда: «Ну вы даете!» – а Алиса чувствовала, что эти голоса, как волны, перекатываются через нее, и притворялась спящей.
    Они с Ником не были жаворонками. Обоих это радовало, потому что их предыдущие спутники по утрам бывали просто невыносимо энергичны. Они перебрасывались короткими фразами, иногда ворча преувеличенно сердито, в шутку, а иногда они не играли, и это было здорово, потому что знали: сами собой они будут вечером, после работы.
    Она постаралась не отвлекаться и думать только о завтраке.
    Стояло холодное утро; они как раз наполовину покрасили кухню. Хлестал дождь, острый запах краски щекотал ей ноздри. Сидя на полу, они молча ели хлеб, намазанный арахисовым маслом: больше разместиться было негде, всю мебель завесили тряпками. Алиса была в кардигане, накинутом поверх ночной рубашки, и в старых футбольных носках Ника, натянутых под самые колени. Ник был выбрит и одет, осталось только повязать галстук. Накануне вечером он рассказал, что ему нужно делать очень важную и очень страшную презентацию одновременно для трех компаний: лысых дебилов, хренов из «Мегатрона» и еще каких-то больших шишек. У Алисы, которая немела от одной мысли о публичном выступлении, от сочувствия засосало под ложечкой. В то утро Ник глотнул чая, поставил кружку, открыл было рот, собираясь откусить от бутерброда, и уронил его прямо на свою любимую полосатую рубашку, угодив точно в центр. В ужасе они взглянули друг на друга. Ник не без труда оторвал бутерброд от рубашки и обнаружил на ней огромное жирное пятно от арахисового масла.
    – Ну вот… – голосом смертельно раненного произнес он. – Единственная чистая рубашка.
    С этими словами он схватил несчастный бутерброд и приклеил его ко лбу.
    – А вот и нет! – ответила Алиса. – Пока ты вчера играл в сквош, я сходила в прачечную.
    У них пока не было стиральной машины, и все белье они отдавали в прачечную на своей же улице. Ник оторвал хлеб ото лба: «Да ну?» Она ответила: «Ну да!» И он, аккуратно обойдя банки с краской, подошел к ней, взял ее лицо в ладони и наградил долгим, нежным поцелуем, отдававшим арахисовым маслом.
    Но сегодня утром было по-другому. Тот завтрак был несколько недель или, может, месяцев тому назад. Кухню они докрасили. К тому же тогда она не была беременна, если пила кофе.
    Несколько раз подряд, когда они вдруг вознамерились вести здоровый образ жизни, на завтрак у них был йогурт с фруктами. Когда это было? Этот сдвиг закончился очень быстро, хотя начинали они с превеликим энтузиазмом.
    Бывало, что она завтракала в одиночестве – когда Ник уезжал по работе. Она жевала свой тост, лежа в постели, романтически скучая по нему, как будто он был солдатом или матросом. Так с удовольствием ощущаешь чувство голода в предвкушении сытного обеда.
    Иногда за завтраком они ссорились, и довольно сильно – так, что искажались злобой лица, гневно блестели глаза, хлопали двери. Из-за того, например, что в холодильнике не оказывалось молока. Тогда все проходило не так благостно.
    Тот завтрак совершенно точно был в другой день. Она припомнила, что они в тот же вечер простили друг друга, когда сидели на представлении какой-то нудной и длинной постмодернистской пьесы, в которой сестра Ника играла крошечную роль и в которой ни он, ни она ничего не поняли. «Кстати, я тебя прощаю», – шепнул Ник ей на ухо, и она шепнула в ответ: «Нет уж, это я тебя прощаю!» А женщина, которая сидела перед ним, обернулась и по-учительски строго прошипела: «Прекратите сейчас же!» Их обуял такой дикий хохот, что пришлось выбираться из зала, натыкаясь на колени соседей, и после спектакля объясняться с сердитой сестрой.
    Однажды за завтраком она, дурачась, стала вслух зачитывать из книжки имена для детей, а он, также дурачась, отвечал «да» или «нет». Это было, наоборот, благостно, потому что тогда они веселились от души.
    – Не верю, что нам самим разрешат дать человеку имя, – говорил тогда Ник. – Это может сделать только какой-нибудь царь земли.
    – Ну или царица, – откликнулась Алиса.
    – Нет, женщине ни за что не разрешат давать человеку имя, – возражал Ник. – Ясно же.
    Так, значит, это тогда и случилось? Нет… Не тогда. Не в то утро.
    Что было сегодня на завтрак, она понятия не имела и призналась «Клуни»:
    – Я сказала про тост с арахисовым маслом, потому что обычно завтракаю так. Но, вообще-то, я совсем не помню, что ела.
    – Не беда, – отозвался «Клуни». – Я и сам, пожалуй, этого не помню.
    Ну и стоило так стараться, чтобы оценить ее психическое состояние? Этот «Клуни» вообще соображает, что делает?
    – Может, и у вас сотрясение, – сказала Алиса.
    «Клуни» принужденно рассмеялся. Видимо, ему все это наскучило. Может быть, он думал, что следующий вызов окажется куда интереснее. Наверное, ему нравилось ставить эти прибамбасы сердечного дефибриллятора. Алисе бы нравилось, если бы она работала санитаром.
    Однажды в воскресенье, когда Ник страшно мучился после вчерашнего, она все старалась уговорить его пойти на пляж, а он лежал на кушетке, закрыв глаза и не обращая на нее никакого внимания. «Кажется, мы его теряем!» – сказала она тогда, потерла два шпателя друг о друга и, приложив их к его груди, завопила: «Разряд!» Ник послушно и очень похоже изобразил мышечный спазм. Но так и не соизволил пошевелиться, пока не услышал, как она воскликнула: «Он не дышит! Начинаем интубацию!» – и не попробовала всунуть ему в рот соломинку.
    «Скорая» остановилась на светофоре, и Алиса чуть пошевелилась. Все тело страшно ныло. Она чувствовала себя до крайности усталой, но в то же время ее как будто подзуживало встать и приняться за какое-нибудь дело. Это, видимо, из-за беременности. Все говорят, что тело становится как чужое.
    Она опустила подбородок, чтобы еще раз взглянуть на те странные вещи, что были на ней надеты. Да, такое она ни за что бы не выбрала. Она никогда не носила ни желтого, ни топов в обтяжку. Противное чувство паники шевельнулось снова, и она посмотрела сначала в сторону, а потом перевела глаза на потолок машины.
    Дело было вот в чем: что она ела накануне вечером, тоже никак не вспоминалось.
    Вообще никак. Ну просто ничего не приходило на ум.
    Тунец, что ли, с фасолью, который любила она? Или карри с бараниной, которое уважал Ник? Она понятия не имела.
    В голове мешались обрывки воспоминаний о самых разных выходных, будто в нее вывалили корзину нестираного белья. Вот она сидит на траве в парке и читает газету… Пикники. Вот они ходят по садовым центрам и спорят о растениях. Работают по дому. Всегда, всегда работают по дому. Фильмы. Ужины. Кофе с Элизабет. Секс утром в воскресенье, потом сон, потом круассаны из вьетнамской пекарни. Дни рождения друзей. Свадьба мимоходом. Дальние поездки. Встречи с семьей Ника.
    Почему-то она знала, что ничего такого в прошлые выходные не было. А когда это было, давно или недавно, она не знала. Было, и все.
    Трудность состояла в том, что она не могла связать себя ни с «сегодня», ни с «вчера», ни даже с «прошлой неделей». Ее носило по календарю, как оторвавшийся воздушный шарик.
    Представилось серое, затянутое облаками небо, в котором плавали связки розовых шариков, перевязанных белыми ленточками, точно букеты. Их быстро гнал сердитый ветер, и от этого ей было ужасно грустно.
    Но это чувство прошло быстро, как приступ тошноты.
    Ужас. Что все это значит?
    Ей очень не хватало сейчас Ника. Он бы все расставил по своим местам. Он бы точно сказал ей, что они ели вчера вечером на ужин и что делали в выходные.
    Хорошо бы он ждал ее в больнице. Он, наверное, уже и цветы ей купил. Скорее всего, купил. Она, впрочем, надеялась, что все-таки нет, – зачем так тратиться?
    Нет, конечно, она очень хотела, чтобы он купил цветы. Ее ведь отвезли по «скорой». Она их как бы заслужила.
    В голове вдруг всплыло еще одно воспоминание. Ей представился гигантский букет красных роз на длинных стеблях и гипсофил в хрустальной вазе – свадебный подарок двоюродного брата Ника. С чего это вдруг ей вспомнились эти розы? Ник их никогда не дарил. Он знал, что она любила их только несрезанными, на кустах. Магазинные цветы совершенно не пахли и неизвестно почему приводили Алисе на ум мысль о серийных убийцах.
    «Скорая» остановилась, «Клуни» поднялся на ноги, пригнувшись, чтобы не стукнуться головой.
    – Приехали. Алиса, как самочувствие? У вас такой вид, словно вы размышляли о чем-то глобальном.
    Он нажал на ручку, открыл дверь, и в машину хлынул солнечный свет, от которого она зажмурилась.
    – Я так и не знаю, как вас зовут, – заметила Алиса.
    – Кевин, – будто извиняясь, ответил «Клуни».
    Словно заранее зная, что разочарует ее.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса
    Правду сказать, доктор Ходжес, в моей работе много волнения. Мне стыдно признаться, но это так. Нет, конечно, это не безумный мандраж, но определенно адреналин в моем деле есть. Когда гаснут лампы, затихает зал, я стою одна на сцене и страшно серьезная Лейла дает мне знак, что все в порядке и можно начинать, – чувство такое, будто мы с ней запускаем спутник НАСА. Свет рампы бьет мне в лицо, точно солнце, и я слышу лишь, как изредка постукивают стаканы с водой да кое-где раздается осторожный кашель. Мне нравится этот чистый, острый деловой дух гостиничных конференц-залов и прохладный кондиционированный воздух. Это все приводит в порядок мою голову. А когда я начинаю говорить, микрофон смягчает мой голос и он звучит очень внушительно.
    Но бывает, что я выхожу на сцену и чувствую себя так, будто на шее у меня висит мельничный жернов, отчего голова сразу же поникает, а спина гнется в дугу, точно у дряхлой старухи. Мне хочется подвинуться ближе к микрофону и сказать: «Зачем это все, леди и джентльмены? Вы такие славные люди, так помогите же мне, скажите – зачем это все?»
    Вообще-то, я точно знаю зачем.
    Дело тут в том, что они помогают мне выплачивать ипотеку. Все они вносят свою лепту в наши счета за продукты, воду, электричество и остаток на карте «Виза». Все они щедро оплачивают шприцы, безразмерные больничные халаты и даже того анестезиолога с глазами доброго пса, который держал меня за руку и говорил: «Спим, спим, дорогая». Впрочем, я отвлеклась. Вы и хотите, чтобы я отвлекалась. Хотите, чтобы я писала подряд все, что только приходит мне в голову. Интересно, скучно ли вам со мной. Вид у вас всегда вежливо-заинтересованный, но, может быть, в иные дни, когда вы видите, с каким жалостным выражением я вхожу в кабинет, чтобы вывалить на вас все душераздирающие подробности своей жизни, вам очень хочется положить локти на стол, опереться подбородком на руки и спросить: «Зачем это все, Элизабет?» Но потом вы вспоминаете, что я пополняю вашу «Визу», оплачиваю вашу ипотеку, счета из магазина и так далее… И жизнь идет своим чередом.
    На днях вы сказали, что ощущение бессмысленности – это признак депрессии, но, понимаете ли, у меня нет никакой депрессии, потому что я ясно вижу, зачем это все. Деньги – вот зачем.
    После того как я ответила на звонок Джейн, телефон тут же зазвонил снова. Скорее всего, это была опять она, подумала, что разговор прервался, и я отключила телефон прямо на середине звонка. Мужчина, проходивший мимо, заметил: «Иногда кажется, нам всем было бы куда лучше без этих штук!» – и я с энтузиазмом отозвалась: «Вот именно!» Я никогда в жизни не говорила «Вот именно!». Это выражение пришло мне в голову ни с того ни с сего. На нашей следующей сессии я обязательно воспользуюсь им и посмотрю, моргнете ли вы. А он продолжил: «Поздравляю, поздравляю. Я много раз бывал на таких занятиях, но ваша лекция оказалась самой полезной и доходчивой».
    Он заигрывал со мной. Такое иногда бывает. Это безотказный эффект микрофона и ярких огней. Смешно! Я всегда думаю: ведь каждому мужчине должно быть с первого взгляда понятно, что никакой сексуальности во мне нет и в помине. Я ощущаю себя этаким сухофруктом. Да я сухофрукт и есть. Я – сушеный абрикос. Не вкусный, сочный, мягкий плод, а жесткий, сморщенный, безвкусный сушеный абрикос, о который зубы обломаешь.
    Я несколько раз вдохнула бодрящего кондиционированного воздуха и снова прикрепила микрофон к лацкану жакета. Я так боялась возвращаться на сцену, что меня в буквальном смысле слова колотило. Доктор Ходжес, по-моему, сегодня вечером я могу несколько расклеиться. На следующей встрече мы можем поговорить об этом.
    Впрочем, не исключено, что временное помешательство – лишь отговорка для прикрытия неприглядного поведения. Наверное, мне просто стыдно сознаться, что кто-то позвонил мне, сказал, что с сестрой произошел несчастный случай, а я прервала разговор. Для вас я делаю из себя подарочный вариант. Хочу казаться несчастней всех на свете, чтобы вы почувствовали, что можете быть мне полезны, но в то же время я хочу, чтобы вы, доктор Ходжес, считали меня хорошим человеком. Хорошим и несчастным.
    Тогда я, как рок-звезда, взошла на сцену, заговорила о «визуализации плана» и была, что называется, в ударе. Заставляла всех смеяться, выкрикивать ответы, соревнуясь друг с другом, и все время, пока мы визуализировали план, я визуализировала свою младшую сестру.
    Я думала о том, что травмы головы могут быть очень серьезными.
    Думала, что Ник в отъезде и что, вообще-то, Джейн не обязана была этого делать.
    А потом я подумала: Алиса носила Мадисон в 1998 году.

3

    Ник не ждал в больнице с цветами. Алису там никто не ждал, и она почувствовала себя чуть-чуть героиней.
    Санитары вдруг бесследно исчезли, как будто их и не было. Она не помнила, чтобы они с ней попрощались, поэтому и не сумела сказать «спасибо».
    В больнице было то очень оживленно, то совсем тихо, когда надо было лежать на носилках в пустой комнатушке размером с коробку и смотреть в потолок.
    Пришел врач, посветил крошечным фонариком ей в глаза и попросил проследить, как он двигает пальцами туда и обратно. Сестра с неправдоподобно зелеными глазами, точно под цвет больничного костюма, стояла у нее в ногах, держала планшет с листом бумаги и расспрашивала о страховке, об аллергиях и прочем в том же роде. Алиса похвалила эту яркую зелень, услышала в ответ, что это цветные линзы, произнесла «А-а…» и почувствовала себя одураченной.
    Пакет со льдом приладили к тому, что зеленоглазая сестра назвала «страусиным яйцом» у Алисы на затылке, ей дали две обезболивающие таблетки в крошечной пластиковой чашке, но Алиса сказала, что ей не так уж больно и что она не хотела бы ничего принимать, потому что ждет ребенка.
    Ее все расспрашивали и расспрашивали, голосами чересчур громкими, будто во сне, хотя она и смотрела прямо на них. Помнит ли она, что упала? Помнит ли, что ее везли в «скорой»? Знает ли, какой сегодня день недели? А число, год?
    – Девяносто восьмой? – Изможденная женщина-врач озадаченно посмотрела на нее сквозь очки в красной пластиковой оправе. – А вы уверены?
    – Да, уверена. Мне поставили срок – восьмое августа девяносто девятого года. Восемь-восемь, девять-девять. Легко запомнить.
    – Сейчас, знаете ли, год две тысячи восьмой, – сказала врач.
    – Такого не может быть, – вежливо возразила Алиса.
    Неужели эта женщина – из тех умнейших людей, которые никакого внимания не обращают на обыденность? Хотя бы на те же даты.
    – Почему же?
    – Потому что еще не настало новое тысячелетие, – поучительно заметила Алиса. – Говорят, что из-за какого-то компьютерного сбоя отключится все электричество.
    Она гордилась, что ей был известен этот факт, а значит, она идет в ногу со временем.
    – Мне кажется, вы путаете. Вы разве не помните, как встречали это тысячелетие? Какие огромные фейерверки запускали над мостом Харбор-бридж?
    – Нет, – ответила Алиса. – Не помню я никаких фейерверков.
    «Хватит!» – хотелось ей крикнуть. Ничего здесь нет смешного, я хорохорюсь, делаю вид, что у меня не болит голова. А она болит.
    Она вспомнила, как однажды вечером Ник сказал: «Ты только представь – новое тысячелетие мы будем встречать с четырехмесячным ребенком!» В руках он держал кувалду, потому что собирался крушить стену. Алиса опустила камеру – она хотела увековечить падение стены. «А ведь верно», – ответила она, умиленная и пораженная этой мыслью. Четырехмесячный ребенок: настоящий маленький человек, созданный ими, принадлежащий им и все-таки отдельный.
    – М-да… Думаю, придется нанимать няню для маленького засранца, – делано беззаботно произнес Ник.
    С этими словами он радостно взмахнул кувалдой, Алиса щелкнула аппаратом, и их окутало облако розовой пластиковой пыли.
    – Может быть, сделать ультразвук? – настойчиво обратилась Алиса к врачу. – Нужно проверить, что с ребенком.
    Случись такое с Элизабет, она повела бы себя именно так, и только так. Когда Алисе нужно было проявить напор, она всегда первым делом думала: «А как бы поступила Элизабет?»
    – Сколько у вас недель?
    – Четырнадцать.
    Сказав это, Алиса снова почувствовала странный провал в памяти, как будто была не совсем уверена, что это так.
    – Можете хотя бы сердце прослушать? – спросила Алиса с интонациями Элизабет в голосе.
    – Мм… – неопределенно произнесла врач и водрузила очки обратно на нос.
    Алисе вспомнился женский голос с легким американским акцентом: «Извините… сердцебиение не прослушивается».
    Она помнила это очень ясно. Небольшая заминка перед «извините»… «Извините… сердцебиение не прослушивается».
    Чей это голос? Что это была за женщина? Было ли это на самом деле? В глазах Алисы стояли слезы, ей снова представились букеты из розовых шариков, гонимые ветром по серому небу. И где она видела эти шарики – в каком-то старом фильме? Очень, очень печальном фильме? Она чувствовала, как в груди у нее снова поднимается волна необыкновенно сильного чувства, похожего на испытанное в машине «скорой помощи». Ее обуревали горе и ярость. Она воображала, как рыдает, воет, рвет на себе волосы, хотя в жизни никогда себя так не вела. И только она подумала, что это чувство сокрушит ее, оно вдруг исчезло без следа. Это было очень странно.
    – Сколько у вас детей? – спросила врач, задрала майку Алисы и спустила ее шорты, чтобы обследовать живот.
    – Нисколько. – Алиса сморгнула слезы. – Это моя первая беременность.
    Врач приостановилась и заметила:
    – Но у вас здесь шов, как будто от кесарева.
    Алиса осторожно приподняла голову и увидела, что врач показывает аккуратно наманикюренным пальцем куда-то в нижнюю часть ее живота. Она прищурилась и разглядела бледно-розовую линию как раз над лобковыми волосами.
    – Я не знаю, что это, – испуганно сказала Алиса.
    Вспомнилось суровое выражение материнского лица, когда она, бывало, говорила Элизабет и Алисе: «Никогда и никому не показывайте свои женские части». Ник покатился со смеху, когда она рассказала ему об этом. И как это он умудрился не заметить этот смешной шрам? Он ведь потратил немало времени на изучение ее женских частей.
    – По матке не скажешь, что у вас уже четырнадцать недель, – заметила врач.
    Алиса смотрела на свой живот и понимала, что действительно – выглядит он плоско. Плоско, подтянуто, неожиданно хорошо, вот только… Она ведь ждет ребенка. Ник всякий раз довольно хмыкал, когда она одевалась, подчеркивая растущий животик.
    – Вы уверены, что так много? – недоверчиво спросила врач.
    Алиса снова посмотрела на живот – исключительно плоский! – и ничего не ответила. Ей было и неудобно, и страшно, и стыдно одновременно. Ей пришло в голову, что грудь, которая уже успела отяжелеть, начала зудеть и походить на пышный бюст, вернулась в свое обычное, весьма скромное состояние. Она не ощущала себя беременной. Конечно, она не чувствовала себя собой, но определенно не ощущала себя беременной.
    Что же это был за шрам? Она слышала страшные рассказы, как людей накачивали таблетками и вырезали у них органы на продажу. Что же получалось – она пошла в спортзал, напилась до потери сознания и кто-то, воспользовавшись случаем, поживился ее органами.
    – Может быть, и не четырнадцать, – сказала она врачу. – Может быть, я неправильно сосчитала. Мне как-то трудно соображать… Муж скоро приедет и все вам объяснит.
    – Успокойтесь, не волнуйтесь, – ответила врач и аккуратно поправила на ней одежду. – Мы начнем с томографии мозга, посмотрим, есть ли у вас что-то серьезное. Знаете, я думаю, скоро все встанет на свои места. Помните, как зовут вашего гинеколога? Я могу позвонить ему и уточнить, какой у вас срок. Если мы не услышим сердцебиения, ничего страшного: срок для этого еще невелик.
    «Извините… сердцебиение не прослушивается».
    Слова вспоминались необыкновенно ясно. Похоже, это было на самом деле.
    – Доктор Сэм Чеппл, – ответила Алиса. – У него офис в Четсвуде.
    – Прекрасно. Не волнуйтесь. После серьезной травмы головы небольшое замешательство – это совершенно нормально. – Врач сочувственно улыбнулась и вышла.
    Алиса проводила ее глазами, а потом снова задрала майку и принялась разглядывать живот. Мало того что он опал – по нему сверху вниз шли серебристые полосы растяжек. Она с испугом провела по ним пальцами. Неужели это ее живот?
    Кесарево, сказала врач… Если только она не ошиблась. Может быть, никакое это не кесарево, может, самый обычный шов. Какой-то…
    Но если она была права, получалось, что некий врач – ее гинеколог Чеппл? – разрезал скальпелем ее кожу, вынул из ее чрева окровавленного орущего ребенка, а она этого совсем не помнила.
    Неужели удар головой выбил из ее памяти такое значительное событие? Не чересчур ли это?
    Она вспомнила, как, бывало, они с Ником усаживались смотреть кино, где-то на середине она засыпала и валилась головой ему на колени. Она терпеть этого не могла, потому что просыпалась потом с открытым ртом и видела, как герои, которые в самом начале просто не выносили друг друга, теперь, как голубки, стоят под одним зонтом у Эйфелевой башни.
    – У тебя был ребенок, – неуверенно обратилась она сама к себе. – Помнишь?
    Абсурд! Она вовсе не собиралась хлопать себя по лбу и восклицать: «Ну конечно! У меня был ребенок, да, да! Странно, что я об этом не помню!»
    Неужели она забыла, как ребенок рос, шевелился, пинал ножками у нее в животе? Если действительно он у нее был, значит они с Ником ходили на занятия для будущих родителей. Значит, она покупала себе одежду для беременных. Значит, они покрасили детскую. Значит, они ездили покупать коляску, кроватку, пеленки, ходунки, пеленальный столик.
    Значит, ребенок-то был.
    Она села, обхватив руками живот.
    Где же он был? Кто смотрел за ним? Кто кормил?
    На этот раз все было гораздо значительнее, чем обычная промашка, про которую говорили: «Алиса, ну что вы!» Это было просто огромно. И это пугало.
    Боже ты мой, куда подевался Ник? Когда он появится, она обязательно поворчит на него. Пусть оправдывается сколько хочет.
    Зеленоглазая сестра вернулась и спросила:
    – Как вы себя чувствуете?
    – Спасибо, хорошо, – машинально ответила Алиса.
    – Вы помните, почему здесь оказались и что с вами случилось?
    Эти настойчивые расспросы, видимо, имели целью оценить ее психическое состояние. Алису так и подмывало завопить: «Да, да, я с ума схожу!» – но не хотелось причинять неудобства сестре. Такие фортели всех пугают.
    – Скажите, пожалуйста, а какой сейчас год? – обратилась она с вопросом вместо этого.
    Она произнесла это очень быстро, чтобы врач в очках не успела войти и застукать ее за попыткой втихаря проверить факты.
    – Две тысячи восьмой.
    – Точно две тысячи восьмой?
    – Совершенно точно. Второе мая две тысячи восьмого года, на выходные отмечаем День матери!
    День матери! У Алисы это был бы первый День матери!
    Только если год и правда две тысячи восьмой, он у нее будет вовсе не первый…
    Если сейчас две тысячи восьмой год, то, значит, Ореху уже девять лет. И никакой он уже не Орех. Это сначала был Орех, а потом вырос до персика, до теннисного мяча, до баскетбольного, до… ребенка.
    Алиса ощутила, как совсем некстати ее душит приступ смеха.
    Ее ребенку уже девять лет.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса
    К ужасу Лейлы, я оборвала на полуслове рассуждения о «визуализации плана» и переключилась на «олимпийскую идею». Я уверена, доктор Ходжес, вы с восторгом узнаете, что именно на этом этапе я делаю так, что люди лезут под стол в поисках некоего «таинственного продукта». Буквально все приходят в неописуемое волнение и под столы, можно сказать, ныряют. Удивительно, что такие разные люди могут выдавать совершенно одинаковые шутки. Это только подкрепляет мое ощущение, что годы идут, но ничего не меняется. Я – лучшая иллюстрация к выражению «топтаться на месте».
    Ого, через десять минут пойдет «Анатомия страсти»! Писание этого дневника ни в коем случае не должно мешать поглощению ежевечерней порции этой тележвачки. Пусть мой муж Бен говорит что хочет: если бы не этот экранный наркотик, я бы давно уже тронулась умом.
    Пока мои студенты записывали на жесткой дешевой бумаге свои идеи по продвижению «таинственных продуктов», я пробовала дозвониться до Джейн. Понятно, что Джейн свой телефон отключила, и я, не сдержавшись, произнесла вслух «ё-мое», так что Лейла тонко и злорадно улыбнулась. Я обидела ее тем, что поменяла повестку дня, как будто повестка дня не имела ни малейшего значения, тогда как для нее это вопрос жизни и смерти.
    Я объяснила ей, что с моей сестрой что-то случилось, я не знаю, в какой она больнице, и ищу, кто мог бы забрать из школы ее детей.
    – Понятно, – ответила Лейла. – Но когда вы собираетесь заканчивать сегмент «визуализация плана»?
    По-моему, такая сосредоточенность для сотрудника совсем неплоха, но, доктор Ходжес, не отдает ли она некоторой патологией? Что вы, профессионал, скажете на это?
    Потом я позвонила маме и оставила сообщение на голосовую почту. Теперь ей на пару дней обеспечена веселенькая жизнь. Кажется, совсем недавно первым делом я позвонила бы Фрэнни. В критические моменты она умела сохранять удивительное спокойствие. Но Фрэнни решила завязать с вождением, когда перебралась в деревню для престарелых. Я до сих пор страшно огорчена этим. Она превосходно водила. Я позвонила в школу и, ожидая ответа, выслушала записанную на автоответчик лекцию о семейных ценностях. Я позвонила в спортзал Алисы, чтобы спросить, знают ли там, в какую больницу ее отвезли, и, ожидая ответа, выслушала записанную на автоответчик лекцию о пользе разумного питания.
    И наконец, я позвонила Бену.
    Он ответил после первого же сигнала, выслушал мой лепет и ответил: «Я все сделаю».

4

    Конечно же, компьютерная томография Алисы не показала никаких изменений, и ей стало даже неудобно из-за того, что она такая обыкновенная. Вспомнились школьные ведомости: во всех без исключения графах галочка стояла напротив отметки «удовлетворительно» и сопровождалась записью вроде: «Мало работает в классе, успеваемость посредственная». С тем же успехом они могли бы откровенно написать поперек титульного листа: «Ужасно скучно; мы по-настоящему ее не знаем». В ведомостях Элизабет галочки стояли против отметок «отлично», порой встречались «неудовлетворительно» и записи типа: «Случаются несерьезные нарушения дисциплины». Алисе страшно хотелось хоть раз несерьезно нарушить дисциплину, но она никак не могла сообразить, с чего бы начать.
    – Нам не нравится этот провал в памяти, поэтому мы оставляем вас на ночь и понаблюдаем, – сказала врач в красных пластиковых очках.
    – Хорошо… – произнесла Алиса и застенчиво пригладила волосы, представив себе, как целый сонм врачей и сестер с планшетами сидит у ее кровати и наблюдает за тем, как она спит (она, бывало, всхрапывала). – Спасибо вам.
    Врач прижала планшет к груди и бросила на нее теплый взгляд, будто собиралась поболтать с ней, как с подружкой.
    Ну вот… Алиса перебрала все интересные темы для разговора и наконец спросила:
    – Так вы позвонили моему гинекологу? Доктору Чепплу? Конечно, вам, наверное, было некогда…
    Ей очень не хотелось услышать в ответ раздраженное: «Извините, я была очень занята – спасала жизнь».
    – Да, звонила, – задумчиво ответила врач. – Но Сэм Чеппл, похоже, три года назад вышел на пенсию. Его секретарь долго рассказывала мне, что он купил себе маленький островок и живет теперь за тридевять земель.
    – Островок купил… – эхом откликнулась Алиса.
    Ей не очень нравилось, что врач говорит таким простым языком: «за тридевять земель». Как будто она была совсем молода и еще не перестала удивляться. Врача вообще ничего не должно удивлять. В этом смысле тот «Джордж Клуни» из «скорой» – просто образец для подражания. Медики-профессионалы сначала внушают полное доверие, а потом разочаровывают, потому что оказываются совершенно обычными людьми. В любом случае Алиса очень недоверчиво отнеслась к ее словам. Не покупают люди островов!
    – Вы, наверное, и помогли ему купить этот островок! – пошутила врач.
    Алиса поверить не могла, что доктор Чеппл уже не восседает в большом кожаном кресле, тщательно записывая ответы на свои учтивые вопросы каллиграфическим почерком на белых каталожных карточках. Оказывается, он полеживает себе в гамаке и попивает коктейль через соломинку с бумажным зонтиком. Она постаралась удержать эту фантазию в памяти, чтобы потом рассказать о ней Нику. И куда только он запропастился?
    Ну да, если сейчас и правда две тысячи восьмой год, получается, что прошло десять лет и, естественно, в жизни доктора Чеппла многое могло измениться. Самое главное, многое изменилось в ее собственной жизни, даже если не считать того, что у нее, вероятно, мог быть в наличии ребенок!
    Многое, очень многое могло случиться за эти десять лет.
    Миллион событий, миллиард, триллион!
    Это было бы здорово, если бы не было так страшно. Ей непременно нужно было… да, нужно было разрешить эту проблему раз и навсегда. Теперь же! Сию минуту! Так сказала бы Фрэнни. Жива ли была она в две тысячи восьмом году? Бабушки умирали. Этого следовало ожидать. И не считалось даже, что из-за этого надо очень скорбеть. Пожалуйста, сделай так, чтобы Фрэнни не умерла. Пожалуйста, сделай так, чтобы никто не умер. «В нашей семье больше никто никогда не умрет, – пообещала Элизабет, когда они были детьми. – А то будет нечестно». Алиса тогда свято верила каждому слову старшей сестры.
    Может быть, Элизабет умерла? Или Ник? Мама? Ребенок? («Извините… сердцебиение не прослушивается»).
    Первый раз за много лет Алиса чувствовала то же, что в далеком детстве, после смерти отца: что любимый человек, оказывается, смертен. Ей очень хотелось собрать всех, кого она любила, и спрятать под кроватью, вместе с куклами. Иногда ей становилось так невыносимо тяжело, что она могла забыть, как правильно дышать, и тогда Элизабет приносила ей пакет из коричневой бумаги, в который нужно было делать выдох.
    – Мне может понадобиться сумка, – сказала Алиса врачу.
    – Какая сумка?
    Смешно. Она не была ребенком, который начинает учащенно дышать при мысли об умирающих.
    – У меня была сумка, – пояснила она врачу. – Красный такой рюкзак с наклейками. Вы не знаете, что с ним случилось?
    – Ах да. – У врача на лице отразилось легкое раздражение от этого властного вопроса, но она взяла себя в руки. – Вот он. Вам подать?
    Она взяла непонятный рюкзак с полки, тянувшейся вдоль стены, и Алиса взглянула на него с невольным страхом.
    – Нет… То есть да. Да, пожалуйста.
    – Ну что ж, пока полежите, отдохните. – Доктор передала ей рюкзак. – Скоро вас переведут в отделение. Извините за такую тягомотину. Это же больница…
    Она по-матерински похлопала ее по плечу и быстро вышла, почему-то заторопившись, как будто вспомнила про другого больного.
    Алиса провела пальцами по трем блестящим наклейкам-динозаврам на клапане рюкзака. У каждого из пасти выходил кружок с репликой: «Динозавры рулят!» и «Рок-динозавры!». Она взглянула на наклейку на своей майке и сорвала ее. Наклейка оказалась точно такой же. Она налепила ее обратно – почему-то она понимала, что это нужно сделать, – и стала ждать ощущения или воспоминания.
    Чьи это были вещи? Орешка? От этой мысли ее разум шарахался, как испуганный зверь. Ей не хотелось знать. Не хотелось уже готового, взрослого ребенка. Хотелось своего, маленького, еще не рожденного.
    Этого не могло происходить с ней. Но… происходит, так что держись, Алиса. Она начала открывать сумку, и тут вдруг ее внимание привлекли собственные ногти на руках. Она вытянула руки перед собой. Ногти были красивой формы, длинные, покрытые светло-бежевым лаком. Обычно они были неровные, поломанные, с черной каймой от работы в саду, возни с краской или других работ по ремонту, которым они тогда занимались. Так они последний раз выглядели перед свадьбой, когда она сделала хороший маникюр. Весь медовый месяц она махала руками перед носом Ника, повторяя: «Смотри, я настоящая леди».
    Но это только тогда… А так руки были как руки. И очень даже симпатичные, хотя и без украшений. Она надевала кольца, но только по особым случаям, а уж поход в спортзал к ним никак не относился. Кольца цеплялись за все подряд, особенно когда она работала по дому. Она подняла левую руку и увидела на пальце тонкую белую вмятину от обручального кольца, которой раньше не было. Она почувствовала себя не в своей тарелке – точно так же, как когда увидела растяжки на животе. Разум полагал, что ничего не изменилось, но тело доказывало, что время ушло вперед. Без нее.
    Время… Она закрыла лицо руками. Допустим, она действительно рассылала приглашения на празднование сорокалетия, допустим, ей… тридцать девять лет. Тут она мысленно охнула: значит, и лицо у нее должно быть другое, постаревшее. В переднем углу комнаты над раковиной висело зеркало. В нем отражались ее ноги в коротких белых носках; одна из толпы сестер сняла с нее чужие кеды (неуклюжие резиновые штуки) и поставила на пол рядом с койкой. Алиса могла бы спрыгнуть с нее, подойти к зеркалу и хорошенько рассмотреть себя.
    Наверное, больничные правила строго запрещали вставать с постели. Она повредила голову. Можно упасть и снова удариться головой. Никто ей не говорил, что нельзя вставать с постели, но, наверное, потому, что для всех это было и так ясно.
    Ей нужно посмотреться в зеркало. Но она не хотела видеть. Не хотела знать. Не хотела, чтобы это была правда. Да и потом, у нее есть дело. Нужно проверить, что лежит в сумке. Она быстро расстегнула застежки на клапане и засунула в сумку руку, как будто за призом. На свет появилось… полотенце.
    Самое обыкновенное, простейшее, свежее синее банное полотенце. Алиса смотрела на него, и ее жег стыд. Она рылась в чьих-то личных вещах. Ясно, Джейн Тёрнер схватила первую попавшуюся сумку в полной уверенности, что сумка ее, и не удосужилась даже взглянуть, что внутри. Очень похоже на Джейн – властную, нетерпеливую.
    Ну ладно…
    Алиса еще раз внимательно осмотрела свои пальцы с шикарным маникюром. Потом снова залезла в сумку и вынула плоско сложенный пластиковый пакет. Фирменный пакет «Кантри роуд». Ого! Дорогое место. Она вытряхнула содержимое на колени.
    Женские вещи… Белье… Красное платье… Кардиган сливочного оттенка с одной большой деревянной пуговицей… Высокие бежевые сапоги… Небольшая шкатулка для украшений.
    Белье тоже оказалось кремовое, с кружевными рюшами. У Алисы оно было весьма легкомысленное и ничем не примечательное: на трусиках резвились морские коньки, а лифчики были хлопковые, фиолетовые, с застежкой спереди.
    Она вытянула платье перед собой и увидела, что оно на удивление красиво – простого покроя, из шелковистой ткани в мелкий цветок. Цвет кардигана точно вторил цвету рисунка.
    Она взглянула на этикетку. Восьмой размер. Для нее слишком маленькое. Не ее это платье.
    Она положила его обратно в пакет, открыла шкатулку, вынула тонкую золотую цепочку с большим топазом. На ее вкус, он был, пожалуй, великоват, но, приложив его к платью, она увидела, что сочетаются они как нельзя лучше. Хороший у тебя вкус, неизвестная.
    Следующим оказался ее, Алисы, собственный золотой браслет от Тиффани, с подвесками.
    Алиса произнесла: «Какими судьбами?» – вынула браслет, положила на запястье и тут же успокоилась, как будто Ник наконец-то приехал.
    Он купил этот браслет на следующий день после того, как они узнали о ее беременности. Ему не следовало так тратиться, ведь перед ними маячила перспектива «сильнейшего финансового давления», как называл его Ник. Как-то так получалось, что любой расход по дому оказывался гораздо больше, чем они рассчитывали. Но Ник говорил, это можно списать на непредвиденные расходы, а туда можно отнести все что угодно. Ведь то, что они ждут ребенка, и есть самая настоящая неожиданность.
    Орех был зачат в ночь на среду, но столь примечательное событие не было отмечено почти ничем, и даже секс не был ни особенно страстным, ни чересчур романтичным. В тот вечер по телевизору было нечего смотреть, Ник зевнул и сказал: «Надо бы прихожую покрасить», Алиса лениво отозвалась: «Давай лучше сексом позанимаемся», Ник опять зевнул и ответил: «Угу, хорошо». А потом они обнаружили, что в прикроватной тумбочке не оказалось презервативов, а потом и одному, и другому было уже совсем не до того, чтобы бежать в ванную и искать их там. Была самая обыкновенная среда, да и дело было всего лишь раз, ну и как-никак они были женаты. Им разрешалось заводить детей, хотя сейчас время для этого не совсем удачное. На следующий день Алиса все же нащупала презерватив у дальней стенки ящика – нужно было всего лишь засунуть руку подальше. Но дело было сделано. Орех уже был на пути к тому, чтобы стать человеком.
    В тот день, когда восьмой подряд тест оказался положительным (на случай если с первыми семью было что-то не так), Ник пришел с работы, протянул ей завернутую в подарочную бумагу маленькую коробку с прикрепленной карточкой «Матери моего ребенка». А в коробке был этот самый браслет.
    Честно сказать, он нравился ей даже больше, чем обручальное кольцо.
    А еще честнее сказать, обручальное кольцо ей нисколько не нравилось. Она его почти ненавидела.
    Об этом не знала ни одна живая душа. Это был ее единственный большой секрет, и она даже жалела, что, в сущности, он был совсем невинен. Кольцо было старинное, эдвардианское и принадлежало в свое время бабушке Ника. Алиса ни разу не встречалась с бабушкой Лав, грозной, но обожаемой (с весьма противным голосом). Четыре сестры Ника, которых он прозвал «чекушками», потому что они и правда были слегка чокнутыми, просто с ума сходили по этому кольцу и долго возмущались, что по завещанию оно отошло к Нику. Какая-нибудь из «чекушек» могла ни с того ни с сего схватить Алису за левую руку и высокомерно бросить: «Да, теперь таких нигде не найдешь!»
    Алисе же оно казалось на редкость уродливым. Большой изумруд лепестками окаймляли мелкие бриллианты. Почему-то оно напоминало ей цветок гибискуса. Гибискус она никогда особенно не любила, но знала одно: половина девушек в мире, казалось, находили кольцо просто божественным и думали, что оно стоит целое состояние.
    Но это было еще не все. Кольцо было самым дорогим из Алисиных украшений, а она постоянно все теряла. Это было обычное дело. Она возвращалась обратно по своим следам, вытряхивала мусорные корзины, звонила в бюро находок железнодорожных станций с расспросами, нет ли у них ее кошелька, солнцезащитных очков или зонтика.
    – Только этого еще недоставало! – воскликнула Элизабет, узнав, что кольцо Алисы – это единственная в своем роде семейная ценность. – Ты хоть… ну, я не знаю… к пальцу его пришей, что ли.
    Алиса почти и не надевала его, разве что на какое-нибудь важное событие или перед встречей с «чекушками». Она предпочитала свое свадебное, совсем простое, да и то не всегда. Драгоценности никогда не кружили ей голову.
    А вот браслет от Тиффани она по-настоящему любила. Куда до него кольцу: он воплощал в себе все лучшее, что случилось с ней за последние годы, – Ника, ребенка, дом.
    Она застегнула браслет, откинулась на белую больничную подушку, положила на живот рюкзак. Ей вдруг пришло в голову, что браслетов таких, наверное, куча и, вполне возможно, он чужой, ведь все остальное было не ее! И в то же время она точно знала, что браслет принадлежит ей.
    Все больше сердясь, она мысленно обратилась сама к себе: «А ну! Вспоминай! И почему ты всегда такая глупая! Почему что-нибудь этакое всегда случается именно с тобой?»
    Она яростно сунула руку в сумку и достала кошелек – прямоугольный, дорогой, блестящей черной кожи. Алиса озадаченно покрутила его в руках и заметила скромные буквы: «Гуччи». Ничего себе! Она открыла кошелек, и с водительского удостоверения на нее взглянуло ее же лицо.
    Лицо – ее. Фамилия – ее. Адрес – ее.
    Значит, и рюкзак тоже ее!
    Фото, как водится в таких случаях, не отличалось четкостью, но видно было, что на ней белая блузка и что-то вроде длинных черных бус. Длинные бусы? С каких это пор ей стали нравиться длинные черные бусы? Волосы до плеч были подстрижены под «боб» и очень сильно осветлены. Она подстриглась! А ведь Ник взял с нее обещание, что этого никогда не будет. Алиса находила длинные волосы ужасно романтичными, хотя, когда она сказала об этом Элизабет, та саркастически хмыкнула и ответила: «В сорок лет нельзя обещать, что прическа у тебя будет как у четырнадцатилетней».
    В сорок…
    Ой…
    Алиса положила руку за голову. Ей смутно вспоминалось, что вроде бы волосы у нее были затянуты в конский хвост; до нее не доходило, что сейчас он больше напоминает поросячий. Она нашарила эластичную ленту и запустила пальцы в волосы. Они были еще короче, чем на фотографии в правах. Интересно, нравится ли Нику такая стрижка. А сейчас нужно собрать все силы и взглянуть в зеркало.
    Ну да, конечно, вот именно сейчас она очень занята. Спешить ни к чему…
    Она положила права обратно и порылась в кошельке. В нем оказались разные кредитные и банковские карты на ее имя и, между прочим, золотая «Американ экспресс». Это что – всего лишь символ статуса тех, кто водит «БМВ»? Библиотечная карта… Страховой полис автомобилиста… Медицинский страховой полис…
    Простая белая визитная карточка некоего Майкла Бойла, аттестованного физиотерапевта с практикой в Мельбурне. На обороте было написано от руки:

    Алиса!
    Мы устроились, все в порядке. Часто думаю о тебе и о хороших временах. Звони когда захочешь.
    Целую, М.

    Она бросила карточку на колени. Что еще за «хорошие времена», о которых так прозрачно намекает этот нахал Бойл? Ей не хотелось бы думать, что когда-то в Мельбурне она развлекалась с каким-то физиотерапевтом. И выражается так противно. Она представила себе лысого пузатого типа, с пухлыми руками и мокрыми губами.
    Да куда же провалился этот Ник?
    Может быть, Джейн забыла ему позвонить? В спортзале она вела себя как-то уж очень странно, уж очень. Алиса должна была бы сама ему позвонить и объяснить, что все довольно-таки серьезно и ей нужно, чтобы он сейчас же отпросился с работы. И как она раньше об этом не подумала? Ей остро захотелось самой взять в руку телефон и услышать ласковый знакомый голос Ника. Ей вдруг показалось, что они не разговаривали с незапамятных времен.
    Она поспешно обвела глазами маленькую комнату – понятно, никакого телефона не было и в помине. Вообще ничего не было – только раковина, зеркало и плакат с пояснениями, как правильно мыть руки.
    Мобильник! Вот что ей было нужно. Она совсем недавно обзавелась им. Он был старый, достался ей от отца Ника и работал вполне прилично, если не считать того, что обе его половинки удерживались резинкой. Что-то подсказывало ей, что теперешний ее телефон должен быть подороже, и когда она открыла молнию на кармане передней стенки сумки, то обнаружила, что так и есть: тонкий серебристый аппарат лежал именно там, как будто она заранее знала об этом. Знала? Она не сказала бы точно.
    Здесь нашелся и ежедневник в кожаной обложке, который Алиса тут же открыла и убедилась, что год сейчас действительно две тысячи восьмой. И с тоской обнаружила, что страницы исписаны ее рукой. Наверху каждой страницы стояло неопровержимое: 2008, 2008, 2008. Она закончила перелистывать страницы и взяла в руку серебристый телефон, задышав часто-часто, как будто ей на грудь опустилась тяжелая металлическая плита.
    Да умеет ли она обращаться с этим незнакомым ей телефоном? Новые устройства она всегда осваивала с превеликим трудом, но ее пальцы с шикарным маникюром уверенно нажали кнопки по бокам, и крышка отскочила. Она набрала прямой номер Ника и прижала телефон к уху. Пошел гудок. Отвечай, ну отвечай же… Ей казалось, что при первых же звуках его голоса она расплачется от счастья.
    – Здравствуйте, департамент продаж слушает! – ответил приветливый, с юморком девичий голос.
    Из трубки слышались раскаты хохота.
    – Скажите, Ник на месте? – спросила Алиса. – Ник Лав.
    Повисла небольшая пауза. Девушка снова заговорила, но уже серьезно, как будто получила выговор. Смех в трубке резко оборвался.
    – Извините, вы набрали не тот номер. Хотите, я соединю вас с референтом мистера Лава?
    Слово «референт» заставило Алису озадаченно замолчать. Шикарно, однако…
    Девушка затрещала так быстро, как будто Алиса собиралась с ней спорить:
    – Мистер Лав на этой неделе в Португалии, вам, наверное, лучше обратиться к его референту…
    – В Португалии… – повторила за ней Алиса. – И что же он там делает?
    – По-моему, он на какой-то международной конференции, – неуверенно ответила девушка. – Но я могу соединить вас…
    Португалия, референт… Значит, он пошел на повышение. Так это надо отметить шампанским!
    – Скажите, пожалуйста, что за должность у мистера Лава? – хитроумно осведомилась Алиса.
    – Он у нас главный управляющий, – ответила девушка таким тоном, будто об этом знала каждая собака.
    Ну и ну!
    Не просто работа, а Работа с большой буквы!
    Это значит – высоко забрался. Точно сказочный великан, семимильными шагами вверх по корпоративной лестнице. Алиса чуть не захихикала добродушно, представляя себе, как Ник – Ник! – хозяйски расхаживает по офису и раздает ценные указания направо и налево. Неужели над ним не смеются?
    – Соединяю с референтом, – произнесла девушка уже совсем казенно.
    Телефон щелкнул и снова зазвонил.
    – Офис мистера Лава, Аннабель, слушаю вас, – донесся из трубки мягкий женский голос.
    – Мм… – замялась Алиса. – Это жена Ника… то есть мистера Лава. Я хотела бы поговорить с ним, но… э-э…
    – Здравствуйте, Алиса. – В голосе женщины сразу же послышались металлические нотки. – Как вы себя чувствуете сегодня?
    – Ну, вообще-то…
    – Как вам известно, Ник будет в Сиднее только в понедельник утром. Конечно, если у вас что-то срочное, я могу попробовать послать ему сообщение, но мне не хотелось бы его беспокоить. У него там очень напряженный график.
    Что это за противный тон у этой женщины? Она явно знает ее, Алису. И с чего это вдруг она ее так невзлюбила?
    – Так у вас что-то срочное или нет?
    Ей не показалось. В голосе звенела нескрываемая ненависть. Голова у Алисы разболелась еще сильнее. Ей хотелось сказать: «Слушайте, я в больнице. Меня на „скорой“ привезли!»
    «Как бы мне хотелось, чтобы ты не позволяла себя топтать», – всегда говорила ей Элизабет. Бывало, Алиса уже и не помнила, что произошло, а Элизабет напоминала: «Я вчера весь вечер думала, что сказала тебе та женщина в аптеке. Просто из головы не идет, как можно такое проглотить! Бесхребетная ты какая-то!» Алиса тогда опускалась на пол, расплываясь, точно медуза, и всем видом показывая – да, она бесхребетная. Элизабет восклицала досадливо: «Будет тебе!»
    Вот в чем была сложность: Алисе приходилось долго готовиться, чтобы проявить хоть мало-мальскую напористость. Что-нибудь этакое всегда случалось неожиданно. Ей нужен был не один час, чтобы все обдумать и взвесить. На самом деле все они были такие злые или это она оказалась слишком уж чувствительной? Или утром они узнали, что неизлечимо больны, и от этой новости настроение, понятно, ухудшилось?
    Она уже собралась ответить референту Ника умоляющим, противно-жалостным голосом, но, против всяких ожиданий, ее тело повело себя совершенно по-новому. Выпрямилась спина. Вздернулся подбородок. Напряглись мускулы брюшного пресса. Она заговорила, но даже не узнала собственный голос – гордый, ядовитый и невозможно высокомерный.
    – Да, срочное, – произнесла она. – И притом весьма! Произошел несчастный случай. Передайте Нику, чтобы он позвонил мне как можно скорее.
    Даже если Алиса ухитрилась бы сделать тройное сальто назад, она удивилась бы гораздо меньше.
    Из трубки послышался вздох, и все еще презрительный женский голос произнес:
    – Хорошо, Алиса, посмотрим, смогу ли я…
    – Буду весьма признательна. – Алиса нажала на кнопку отбоя. – Корова! Сучка! Проститутка! – Она выплюнула из себя эти три слова, словно отравленные стрелы.
    Алиса сглотнула слюну и удивилась еще больше: она говорила точно татуированная девчонка, которая не боится склок и даже находит в них удовольствие.
    Мобильник в ее руке зазвенел, и она даже подпрыгнула.
    Она подумала, что это наверняка Ник, и ее затопило облегчение. Пальцы снова действовали уверенно. Она нажала кнопку с зеленым значком телефона и спросила:
    – Ник?
    – Мам, ты? – отозвался сердитый детский голос.

5

Клевые заметки классной прабабушки!
    Я сегодня что-то взвинчена. Прошу прощения за то, что мне хочется «выговориться», как сейчас говорят молодые. Вообще-то, я это слово терпеть не могу, но эта мода такая прилипчивая!
    Как известно многим из вас, я возглавляю общественный комитет Транквиллити-Вуд. В последнее время мы заняты подготовкой к вечеру семейных талантов. Он состоится в следующую среду. Выступать будут члены наших семейств: дети, внуки и так далее. То-то будет весело! Понятно, что некоторые номера дадутся нелегко, но хоть на какое-то время мы перестанем думать о своих артритах.
    Сегодня на собрании общественного комитета появился наш новый жилец. Теперь я всегда радуюсь всякой свежей идее, поэтому с удовольствием представила Джентльмена Икс. Думаю, в Транквиллити-Вуд мой блог никто не читает: большинство этих милых старичков и не подозревает о существовании Интернета, но все же имен лучше не называть.
    Джентльмен Икс излил на меня целый поток предложений.
    На этих вечерах мы подаем обычно чай, кофе, сэндвичи и булочки. Джентльмен Икс замахнулся аж на коктейль-бар. По его рассказам, он год проработал барменом на каком-то острове в Карибском море и мог приготовить такой коктейль, что «просто зашибись». Я не шучу. Он выражается именно так.
    Потом он сообщил, что знает одну девушку, которая, вообще-то, не член семьи, но тоже может выступить с номером, если я не против. Конечно, я согласилась. Он ответил, что это просто здорово: она классно танцует на шесте. Все мужчины покатились со смеху, захлопав себя по коленям. Ничего смешного! Сексист. Развратник. Смеялись даже некоторые женщины. Рита просто ржала как лошадь. Понятно, у нее старческое слабоумие, но все-таки…
    А потом произошло что-то непонятное. Ни с того ни с сего мне вдруг захотелось разрыдаться. Я как будто перенеслась в свой самый первый по выходе из колледжа год работы в школе, в свой самый первый класс. Если вы не читали раздел «О себе», сообщаю: я двадцать лет проработала преподавателем математики. Десять лет – заместителем директора и десять лет – директором. Так сказать, положила жизнь на алтарь просвещения. В моем классе был такой ученик – Фрэнк Нири. Его озорная мордашка прямо стоит у меня перед глазами. Умный мальчик, но совершенно неуправляемый. Этакий возмутитель спокойствия, шуточкам которого смеялись все мальчишки. От них я казалась самой себе противной и скучной – ни дать ни взять тетка, оставшаяся в старых девах.
    Ясное дело, в каждом классе был свой Фрэнк Нири, и я быстро научилась приструнивать их. Но тогда я была слишком молода, неопытна и из-за Фрэнка чувствовала себя настоящей занудой. Точно такое же чувство охватило меня и сегодня.
    Ребята, с чувством юмора у меня все в порядке! Против хорошей шутки я ничего не имею! Но танцы на шесте! Вам ведь тоже не смешно, да?
    Так вот, следующим пунктом повестки дня был тот самый противоречивый вопрос, о котором я писала в предыдущем посте. (Вам, конечно, было что сказать на эту тему! И пощипали же вы меня!) Я думала, что Джентльмен Икс меня уж точно не поддержит. Как вдруг…
    Я страшно расстроена, просто ужасно! Только что мне позвонила «дочь», Барб, и сказала, что Алиса, моя «внучка», неудачно упала в спортзале – очень уж часто она туда ходит, мне кажется, – и попала в больницу. Особенно же мне грустно оттого, что ей и так сейчас сложно; только этого еще недоставало! Похоже, Алиса так сильно ударилась головой, что потеряла память и ей кажется, что теперь 1998 год. Хуже не бывает. Я, конечно, уверена, что память скоро вернется, но пока это все очень тревожно и отодвигает на задний план мелкие заботы. На сегодня заканчиваю. Как только что-то прояснится – сразу же сообщу.

КОММЕНТАРИИ
    Берил
    Сочувствую вам, Фрэнни! Передайте этому противному Иксу, что его не ждут в общественном комитете! Молимся за Алису, всем сердцем с ней!

    Парень из Брисбена
    По-моему, из комментирующих я здесь единственный представитель мужского пола, и вы, женщины, скорее всего, меня ошикаете, только объясните мне, пожалуйста: что плохого в том, если на семейном мероприятии будет коктейль-бар? Для меня это большая загадка. Я за предложение Икса!
    (Извините, Фрэнни, но я смеюсь от души. Простите великодушно ☺) Я просто хотел поднять настроение).

    ДорисизДалласа
    А что, если вам пригласить Джентльмена Икс на бокал вина и как следует обговорить с ним все? Используйте свои женские чары! Можно даже испечь луково-сырный пирог, о котором вы писали в предыдущем посте! P. S. А почему вы берете «дочь» и «внучка» в кавычки?

    Супербабулька
    Какое несчастье! И для вас, и для Алисы! Пришла беда – отворяй ворота. Сообщайте нам, как дела.

    Леди Джейн
    Расскажите Алисе: как-то раз я упала в обморок в отделе заморозки в «Вулиз», а когда пришла в сознание, то почему-то назвала свою девичью фамилию! А тогда я уже сорок три года как была замужем! Память очень занятно устроена.

    Фрэнк Нири
    Здравствуйте, мисс Джеффри! Сегодня я искал в «Гугле» свое имя и наткнулся на вашу запись. Извините, что я был таким хулиганом, но я с огромным удовольствием вспоминаю наши уроки математики. По-моему, я даже был чуточку влюблен в вас. Я стал инженером и не сомневаюсь, что всех своих успехов достиг благодаря вашей огромной работе.

    ЧудачкаМейбел
    Я совсем недавно набрела на ваш блог. Поздравляю! Такое забавное чтение! Я тоже прабабушка, живу на другой стороне планеты (Индиана, США!) и подумываю стать блогером. Вопрос: как ваше семейство относится к тому, что вы о нем пишете? Мои бы, я думаю, хихикали.

    АБ74
    Неужели правда комментарий написал Фрэнк Нири, ваш бывший ученик? Ну ничего себе! Мощь Интернета в действии!

    – Мам? – нетерпеливо повторил ребенок.
    Алиса не могла разобрать, кто это – мальчик или девочка. Голос был самый обыкновенный, детский. Он чуть задыхался, будто от спешки, и был немного сердит. Звучал, впрочем, приятно. Ей мало приходилось говорить по телефону, разве что по случаю дней рождения племянников и племянниц Ника, но их голоса были для нее настоящей музыкой. Когда же она их видела, они казались ей гораздо больше, страшнее и даже грязнее.
    Ладонь у нее взмокла от пота. Она покрепче ухватила трубку, облизнула губы и хрипло сказала:
    – Алло!
    – Мам! Ну это же я! – рвался голос из трубки, как будто ребенок кричал ей прямо в ухо. – Почему ты подумала, что это папа? Он что, тебе звонит из Португалии? А? Когда будете говорить, скажи ему: игра для «Икс-бокса» называется «Затерянная планета: экстремальные условия», ладно? Все поняла? Мне кажется, папа не запомнил названия. Мам, это очень важно, ты, может, запишешь на всякий случай? Слушай внимательно! Затерянная планета… Экстремальные условия… А ты, вообще-то, где? Мы идем купаться, а ты ведь знаешь, я терпеть не могу опаздывать, потому что тогда придется тащиться на этом дурацком водном велосипеде! Ой, дядя Бен идет! Он отвезет нас купаться! Ура! Здорово! А чего ты нам не сказала? Дядя Бен, привет! Ну пока, мам!
    Что-то пискнуло, глухо стукнуло, издалека послышались радостные детские крики. Мужской голос сказал: «Всем привет, народ!» – и зазвучал сигнал отбоя.
    Алиса уронила телефон на колени и уставилась в проем двери, открытой в больничный коридор. Кто-то в зеленой шапочке быстро уходил по нему со словами: «Ну дайте же передохнуть». Где-то далеко плакал новорожденный.
    И с кем же, спрашивается, она сейчас говорила? С Орешком?
    Она даже не знала, как зовут этого ребенка. Насчет имен они все еще спорили. Ник был за Тома: как он говорил, «настоящее солидное мужское имя». Алисе нравилось имя Итан, в котором ей слышалось что-то сексуальное и удачливое. А если бы Орешек выкинул штуку и оказался девочкой, Алиса хотела бы назвать ее Маделин, а Ник выбрал Аддисон, ведь девочкам настоящие солидные имена не нужны.
    Алиса подумала: «Я не могу быть матерью ребенка и не знать, как его зовут. Такого не может быть. Это за гранью возможного».
    Но, может, это неправильный номер! Ребенок говорил про какого-то дядю Бена. В семье Алисы такого дяди никогда не было. И вообще никакого Бена она не знала. У нее не было ни одного знакомого с таким именем. Она как могла напрягала память, но ей вспомнился только огромный бородатый продавец в магазине с неоновой вывеской под названием «Психические искусства», принадлежавшем старшей сестре Ника Доре. Пожалуй, она самая чокнутая из «чекушек». Этого продавца Алиса видела лишь однажды; впрочем, может быть, его звали Билл или Брэд.
    Загвоздка была вот в чем – ребенок спросил: «Почему ты подумала, что это папа?» – когда она произнесла имя Ник. И потом, он знал, что Ник сейчас в Португалии.
    Да, это было за гранью возможного, но, с другой стороны, определенная логика тоже просматривалась.
    Она быстро закрыла глаза, открыла их снова, силясь представить сына, которому не исполнилось еще и десяти лет. Какой он – высокий или нет? Какого цвета у него глаза? А волосы?
    Что-то в ней готово было завопить от явного ужаса всей этой ситуации, а что-то – захохотать от ее нелепости. Невероятная шуточка. Смехотворная история, которую она будет пересказывать много лет: «А после я звоню Нику, и эта женщина говорит мне, что он в Португалии. А я не могу взять в толк, как это – в Португалии?»
    Она взяла телефон осторожно, как будто это было взрывное устройство, и задумалась, кому бы еще позвонить: Элизабет? Маме? Фрэнни?
    Нет… Ей больше не хотелось слышать незнакомые голоса, сообщающие что-то неизвестное о тех, кого она любила.
    Тело ослабело и отяжелело. Ничего она не будет делать… Совсем ничего. Рано или поздно что-то произойдет, войдет кто-нибудь наконец. Врачи починят ей голову, и все будет хорошо. Она стала запихивать вещи обратно в сумку. Когда она взяла ежедневник в кожаной обложке, из него выпала фотография.
    Трое детей в школьной форме. Очевидно, они позировали, потому что рядком сидели на ступеньке, уперев локти в колени, а подбородком упираясь в ладони. Это были две девочки и мальчик.
    Мальчик сидел в середине. У него были почти белые растрепанные волосы, оттопыренные уши, курносый нос. Он склонил голову набок и стиснул зубы в преувеличенной гримасе, изображая то, в чем Алиса узнала улыбку. Она это точно знала, потому что видела, наверное, сто фотографий своей сестры с похожим выражением лица. «И зачем только я это делаю?» – грустно говорила Элизабет, глядя на снимок.
    Девочка справа от мальчика выглядела постарше. Она вся была какая-то вялая, с длинным лицом и прямыми как палки каштановыми волосами, забранными в хвост, который падал на плечо. Она подалась вперед, всем своим видом показывая, как не нравится ей сидеть в этой смешной позе. Рот был сжат в узкую полоску, и она угрюмо смотрела куда-то вправо от камеры. На пухлой коленке была заметна большая некрасивая ссадина, а шнурки на ботинках были развязаны. В ее чертах не было совершенно ничего знакомого.
    У маленькой девочки слева светлые кудрявые волосы были стянуты в два хвостика. Рот у нее растянулся в самой радостной улыбке, на пухлых ангельских щечках виднелись две глубокие ямочки. На уголках воротничка школьной формы было что-то вроде аппликации; Алиса поднесла фотографию ближе, чтобы приглядеться. Это были блестящие динозавры, точно такие же, как у Алисы на майке.
    Алиса перевернула снимок и прочла отпечатанную на машинке наклейку:

    Дети (слева направо): Оливия Лав (К2), Том Лав (Yr4B), Мадисон Лав (Yr5M)
    Родитель: Алиса Лав
    Заказано отпечатков: 4

    Алиса повернула снимок к себе и стала внимательно разглядывать детей.
    Я вас никогда в жизни не видела…
    В ушах слышался отдаленный шум; она чувствовала, что дышит коротко, неглубоко, грудь быстро поднимается и опускается, как будто она оказалась на большой высоте. «О, так было смешно! Ну вот, я смотрю на фотографию этих троих детей. Собственных детей! И вообще никого не узнаю. Жуть просто!»
    Еще одна незнакомая медсестра вошла в палату, быстро взглянула на Алису и взяла планшет с ее кровати:
    – Извините, что заставляем вас ждать так долго. Мое начальство заверило: через несколько минут ваша койка будет готова. Как вы себя чувствуете?
    Алиса поднесла кончики дрожащих пальцев к голове и произнесла с истерическими нотками в голосе:
    – Дело в том, что я не могу припомнить последние десять лет своей жизни.
    – Мы, пожалуй, организуем для вас чай и сэндвичи, – сказала сестра, посмотрела на фотографию у Алисы на коленях и спросила: – Ваши?
    – Похоже, – ответила Алиса.
    Она коротко усмехнулась, потом всхлипнула. Соленый вкус слез оказался очень знакомым, она подумала: «Ну хватит! Надоело, надоело, надоело плакать». И что все это значило? Ведь она не плакала так с самого детства, и все равно она не могла перестать, даже если бы и сильно захотела.

6

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса
    Во время дневного перерыва на чай я позвонила на мобильник Бена и через страшный ор, как будто вопило двадцать детей, а не трое, он сказал мне, что забрал их из школы и сейчас везет на тренировку по плаванию, а еще, что ему сказали: тренировки ни в коем случае пропускать нельзя, потому что Оливия только что стала крокодилом, или утконосом, или еще кем-то там, и я расслышала булькающий смех Оливии и громкий голос: «Дельфин, глупый ты!» Я слышала и Тома – он, наверное, сидел на переднем сиденье рядом с Беном и монотонно бубнил: «Превышение скорости пять километров, превышение скорости четыре километра, а сейчас на два километра меньше разрешенной скорости».
    Бен говорил напряженно, но радостно. Куда веселее, чем в предыдущие несколько месяцев. Алиса крайне редко просила (доверяла) нас забрать детей из школы и отвезти на плавание, и я знаю, что наверняка Бен ликовал, получив такое ответственное задание. Я представляла себе, как люди, ожидая сигнала светофора, смотрят на самого обыкновенного папашу – может быть, чуть покрупнее и побородатее, чем средний родитель, – с тремя детьми.
    Если я буду думать об этом слишком много, то мне будет больно, так что хватит.
    Бен сказал, что Том сейчас разговаривал с Алисой по мобильнику и она ему не сказала, что упала в спортзале, вообще говорила как всегда, «разве что процентов на десять-пятнадцать сердитее». Он, наверное, в школе как раз изучает проценты.
    Непонятно почему, но я не сразу додумалась сама позвонить Алисе на мобильный. И вот теперь я тут же набрала ее номер.
    Она ответила, но голос ее звучал так необычно, что я не сразу его узнала и подумала, что со мной говорит медсестра. Я произнесла: «О, извините! Я хотела поговорить с Алисой Лав» – и только потом поняла, что говорю с Алисой, а она всхлипывает: «О, Либби, это ты, слава богу!» Это было просто ужасно: она рыдала, как истеричка, плела что-то о фотографии, об аппликациях в виде динозавров, о красном платье не своего размера, но исключительно красивом, о том, что напилась до беспамятства и каким-то образом оказалась в спортзале, зачем Ник поехал в Португалию, о том, что не знает, беременна она или нет, что думала, будто сейчас девяносто восьмой год, хотя все ей говорили, что сейчас две тысячи восьмой. Я порядком испугалась. Не помню, когда в последний раз я заставала Алису в слезах. И не помню, когда она в последний раз называла меня Либби. За минувший год она пролила немало слез, но только не при мне. Наши беседы всегда отличаются ужасно вежливой сдержанностью, и обе мы стараемся быть как можно разумнее и спокойнее.
    Признаться, мне стало даже лучше, когда я услышала плач Алисы. Чувствовалось, что она не кривит душой. Она уже давно нуждается во мне, и я уже давно привыкла осознавать себя старшей сестрой, защищающей Алису от всего на свете. Доктор Ходжес, мне пора кончать сорить деньгами и начать самой разбираться в себе.
    Так вот… Я сказала ей, что нужно взять себя в руки, что я сейчас же еду к ней и все сама выясню, а потом вернулась на сцену, объявила, что в моей семье произошел несчастный случай и мне нужно уехать, но что моя помощница Лейла доведет занятие до конца. Взглянув на Лейлу, я заметила, как она вся порозовела от радости. Теперь можно было не беспокоиться.
    Почти наверняка Алису доставили в больницу Роял-Норт-Шор.
    Каждый раз, когда я въезжаю на эту парковку, у меня возникает чувство, будто я проглотила что-то огромное. Это огромное похоже на якорь, который спускается вниз по моему пищеводу и обеими лапами раздирает мне живот.
    Вот еще что: небо всегда кажется неоглядным, как большая пустая ракушка. Почему? Въезжая, я обязательно должна взглянуть вверх, или, может быть, оттого, что я ощущаю себя крошечной и совершенно бесполезной, или потому, что тут все дело в географии и дорога поднимается, а потом ныряет на парковку.
    «Я здесь из-за Алисы», – напомнила я себе, выходя из машины.
    Но куда бы я ни смотрела, я видела лишь старые версии Бена и себя. Мы здесь завсегдатаи. Доктор Ходжес, окажетесь там – смотрите в оба, не пропустите нас. Мы обязательно там будем: шаркать ногами по дорожке на парковку в солнечный, отчаянно холодный день; я буду в нелепой хипповской юбке, из которой не вылезаю, потому что ее не надо утюжить, держу Бена за руку, позволяя ему себя вести и, уткнувшись взглядом в землю, бубнить как заклинание: «Не думать об этом… Не думать об этом… Не думать об этом…» Вы увидите, как у стойки регистрации мы заполняем бланки, а Бен стоит чуть сзади меня, небольшими круговыми движениями растирая мне поясницу, а я чувствую, как эти движения помогают мне вдыхать и выдыхать, точно аппарат искусственной вентиляции легких. А вот мы, прижатые к задней стенке лифта радостно оживленным семейством, с цветами и воздушными шариками с надписью «С девочкой!». Мы, защищаясь, обхватываем себя руками, совершенно одинаково, как будто обнимая, заслоняя себя от любых радостей.
    На прошлой неделе вы мне сказали, что это на меня не похоже. Однако нет, доктор Ходжес: похоже, и даже очень.
    Не думать об этом.
    Я шла по гулким коридорам, мои каблуки громко стучали. И этот запах! Доктор Ходжес, вам, конечно, знаком этот запах вареной картошки, от которого начинает щекотать в носу при первом же воспоминании о больнице. Я отгоняла от себя плохо одетых призраков прошлых больничных визитов, сосредоточивалась на Алисе, удивлялась, неужели она все еще думает, что сейчас девяносто восьмой год, и если да, то на что это может быть похоже. Я могла сравнить это только с одним случаем: подростком я ужасно напилась на двадцать первом дне рождения одного молодого человека, встала и произнесла замысловатый тост в честь виновника торжества, с которым до этого не была даже знакома. Утром у меня не осталось никаких, даже самых смутных воспоминаний о том, что было накануне. По-моему, в ту мою речь у меня затесалось слово «нехватка», и это меня беспокоило, потому что на трезвую голову я никогда ничего похожего не произносила вслух и даже не совсем представляла себе, что бы это значило. Потом я уже никогда так не напивалась. Я бдительно контролирую себя, чтобы не позволить никому покатываться со смеху, рассказывая мне же о том, что я делала.
    Если я не могу позволить себе терять два часа собственной памяти, представляете, каково потерять десять лет?
    Пока я искала палату Алисы, мне вдруг вспомнилось, как мама, Фрэнни и я, хихикая от радостного волнения, точно как то семейство в лифте, почти бежали по коридорам другой больницы и искали палату Алисы в тот день, когда на свет появилась Мадисон. Вдалеке мы случайно заметили спину Ника, хором позвали его, он обернулся и, дожидаясь нас, кругами забегал на месте, потрясая в воздухе сжатыми в один кулак ладонями, как Рокки. Фрэнни прочувствованно сказала: «Какой же чудак!» А я тогда встречалась с одним градостроителем, который относился ко мне покровительственно, свысока, и в тот же день решила с ним порвать: ведь его Фрэнни точно никогда не назвала бы чудаком.
    Если эти десять лет совершенно выпали из памяти Алисы, то она, значит, не помнит ни того дня, ни Мадисон в грудном возрасте. Она не помнит, как они все вместе ели из жестяной коробки конфеты «Кволити-стрит», когда пришел педиатр, чтобы проверить Мадисон. Он вертел ее туда-сюда, держал на руке с привычной уверенностью, как баскетболист, играющий с мячом, Алиса и Ник одновременно кричали: «Осторожно!» – мы все смеялись, педиатр улыбался и говорил: «Замечательная у вас дочка, что называется, на сто баллов». Мы все захлопали в ладоши, веселыми криками поздравили Мадисон с ее первой высокой оценкой, а врач аккуратно завернул ее в белое одеяльце, как в пакетик для рыбы с жареной картошкой, и с поклоном передал Алисе.
    До меня наконец начало доходить, как много всего случилось с Алисой за последние десять лет. Вот и ее палата. Заглянув через стекло двери, я увидела, что она сидит, опираясь на подушки и положив руки на колени, в отгороженном шторами закутке и смотрит прямо перед собой. Ни единого цветного пятна. На ней белый больничный халат, под спиной белая подушка, на голове – белая эластичная повязка, и даже лицо белое, как у покойницы. Такое спокойствие для Алисы очень необычно; движения у нее быстрые, резкие. Она может одновременно писать эсэмэску, крутить на пальце связку автомобильных ключей, держать одного из детей за локоть и строго его отчитывать. Она вечно занята, занята, занята.
    Десять лет назад она была совсем не такая. По воскресеньям они с Ником поднимались не раньше полудня. «Когда уж они удосужатся отремонтировать свою домину…» – точно старухи, ворчали мама, Фрэнни и я.
    Она не сразу меня заметила, а когда я подошла ближе, она моргнула. Глаза на бледном лице казались огромными, ярко-синими, а самое главное, она смотрела на меня по-другому, но знакомо. Не знаю, как лучше описать это, но тут меня посетила странная мысль: «Ты вернулась».
    Доктор Ходжес, хотите знать, что она сразу же сказала мне?
    Она сказала: «Ой, Либби, что это с тобой?»
    Я ведь говорила вам, что это хорошо меня определяет.
    А может быть, все дело в морщинках.

    Наконец Алису перевели в палату, выдали больничный халат и дистанционное управление для телевизора. Женщина вкатила тележку с чашкой жидкого чая и четырьмя крошечными сэндвичами с ветчиной и сыром. Медсестра оказалась права: после чая и сэндвичей ей стало лучше, вот только гигантский провал, зияющий в памяти, они так и не сумели восстановить.
    Когда из мобильника раздался голос Элизабет, это было похоже на то, как она звонила домой из той кошмарной поездки по Европе, которую совершила в девятнадцать лет. Тогда она старалась представить себя совсем другой – этакой бесстрашной одиночкой, человеком, который в состоянии днями напролет лазить по соборам и руинам, а по вечерам в молодежных хостелах болтать с пьяными парнями из Брисбена, хотя на самом деле ей страшно хотелось домой, было очень одиноко и скучно, а расписание поездов представлялось неразрешимой загадкой. От голоса Элизабет, четкого, ясно слышного с помощью телефонного аппарата на другом конце света, Алисе становилось спокойно до того, что подгибались колени, она прижималась лбом к стеклу и думала: «Все правильно, я настоящая».
    – Сейчас моя сестра придет, – завершив разговор, сказала она женщине в униформе, будто оказывая ей доверие, как достойному человеку, который знаком с твоей семьей.
    Но когда Элизабет первый раз подошла к кровати, Алиса вообще не узнала ее. Она смутно предполагала, что эта женщина в бежевом костюме, солнцезащитных очках и с развевающимися светлыми волосами до плеч должна быть, наверное, администратором этой больницы и пришла по своим делам, но потом в ее прямой осанке ей почудилось нечто от Элизабет, словно всем своим видом она говорила: «Попробуй тронь!»
    Это был настоящий шок. Казалось, за один вечер Элизабет успела изрядно поправиться. У нее всегда было сильное, подтянутое спортивное тело, потому что она усердно занималась греблей, бегала трусцой, постоянно увлекалась еще каким-нибудь спортом. Сейчас она была не то чтобы толстой, но заметно шире, рыхлее и с более пышным бюстом; это была как бы увеличенная версия, словно ее надули, как игрушку для бассейна. Алиса подумала, что ей это точно не понравится. В вопросах питания Элизабет выказывала поистине железную волю и так решительно отвергала даже самый маленький кусочек торта со взбитыми сливками и фруктами, словно ей предлагали наркотик. Раз, когда Ник, Алиса и Элизабет отправились на выходные за город, Элизабет не пожалела времени на самое дотошное изучение информации о составе продукта на баночке с йогуртом, бросив им мрачно: «С йогуртом шутки плохи». Каждый раз после этого, когда Ник и Алиса ели йогурт, кто-нибудь из них обязательно вспоминал это «шутки плохи».
    Когда женщина приблизилась и яркий свет прикроватной лампы осветил ее лицо, Алиса заметила вокруг рта Элизабет тонкую паутинку морщин. Точно такие же морщинки залегли во внешних уголках глаз, за стеклами элегантных очков. Глаза у Элизабет были большие, светло-голубые, с темными, как у Алисы, ресницами – они унаследовали их от отца. Эти глаза заслужили немало комплиментов, но теперь казались меньше и бледнее, как будто с них постепенно смывался цвет.
    Эти блеклые глаза выражали усталость, тоску, изнуренность, будто их владелица потерпела жестокое поражение в битве, где ожидала только победы.
    Алису укололо волнение; несомненно, случилось что-то ужасное.
    – Как это понимать – что со мной? – отозвалась Элизабет на ее вопрос, причем так поспешно, так энергично, что Алиса засомневалась в себе самой.
    Элизабет пододвинула к кровати пластиковый стул и села. Алиса тут же заметила, как некрасиво натянулась у нее на животе юбка, и быстро отвела глаза; от этого ей захотелось плакать.
    – Это ведь ты попала в больницу. Поэтому тебя надо спрашивать: что с тобой?
    Алиса почувствовала, что начала входить в роль неумной, безнадежной Алисы.
    – Совершенно непонятно. Как будто приснилось все! Похоже, я упала в спортивном зале. Я – в спортзале! Я знаю! Если верить Джейн Тёрнер, я в пятницу занималась степом.
    Теперь она могла быть глупой, потому что с ней была Элизабет – воплощенное здравомыслие.
    Элизабет смотрела на нее так хмуро и сосредоточенно, что Алиса почувствовала, как сползает с лица глупая улыбка.
    Она взяла с комода снимок, передала его Элизабет и как можно вежливее спросила:
    – А это мои… – Так по-дурацки она себя не чувствовала еще никогда в жизни. – А это мои дети? – договорила она.
    Элизабет взяла снимок, посмотрела. По ее лицу пробежала едва заметная тень и тут же исчезла.
    – Да, Алиса. – Она осторожно улыбнулась.
    – Никогда их не видела. – Алиса глубоко и прерывисто вздохнула и закрыла глаза.
    – Я думаю, это временно. – Послышался вздох Элизабет. – Теперь тебе, наверное, нужно как следует отдохнуть, подкопить сил…
    – А какие они? – спросила Алиса и открыла глаза. – Эти дети, они… хорошие?
    – Отличные! – Элизабет овладела собой.
    – Я хорошая мать? – задала Алиса следующий вопрос. – Они как у меня… ухоженные? И чем я их кормлю? Они такие большие!
    – Дети – это вся твоя жизнь. Ты и сама скоро вспомнишь. Все скоро вспомнится. Только…
    – Я, наверное, варила им сосиски, – широко улыбнувшись, сказала Алиса. – Дети просто обожают сосиски.
    – Ты? – Элизабет пристально посмотрела на нее. – Да никогда в жизни!
    – Я подумала было, что беременна, – продолжила Алиса. – Но мне сделали анализ крови и сказали, что точно нет. Я совсем ничего не чувствую, но не могу поверить, что не беременна. Просто не могу.
    – Нет. Я не думаю, что ты…
    – Трое! – произнесла Алиса. – А мы думали ограничиться двумя.
    – Оливия у вас случайно получилась, – сухо, как будто осуждая, произнесла Элизабет.
    – Все так нереально… – продолжала Алиса. – Как будто я Алиса в Стране чудес. Помнишь, я эту книжку просто терпеть не могла. В ней ничего понять было нельзя. Да и ты тоже ее не любила. Нам обеим нравилось только то, что понятно.
    – Да, представляю себе, как это должно быть странно. Только это пройдет, ты в любой момент все можешь вспомнить. Ты, похоже, очень сильно ударилась головой…
    – Очень! Очень сильно, – сказала Алиса и взяла снимок. – Так… вот эта маленькая девочка. Она самая старшая, значит это мой первый ребенок? У нас была девочка?
    – Да, девочка.
    – А мы думали, мальчик.
    – Помню.
    – А роды! Роды, три раза! Как они прошли? Я так переживаю. То есть переживала…
    – По-моему, с Мадисон все получилось легко, а вот с Оливией были сложности. – Элизабет поерзала на пластиковом стуле и добавила: – Алиса, слушай, пойду-ка я поговорю с твоим врачом. Мне кажется, это тяжелый случай. Непонятный. Я даже… боюсь.
    Алиса в испуге потянулась к руке Элизабет. Она не могла и подумать, что снова останется одна.
    – Побудь со мной, пожалуйста. Скоро кто-нибудь придет. Все время кто-нибудь заходит, меня проверяет. Представляешь, Либби, я позвонила Нику на работу, а мне сказали, что он в Португалии! В Португалии! И что он там забыл? Я оставила сообщение какой-то жуткой секретарше. Я с ней жестко разговаривала. Тебе бы понравилось! И никакая я была не бесхребетная. Наоборот, вся как будто стальная.
    – Вот и хорошо, – откликнулась Элизабет.
    Вид у нее был такой, будто она только что проглотила что-то очень противное.
    – Только он так мне и не перезвонил, – закончила Алиса.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса
    Только когда она заговорила о том, что Ник уехал в Португалию, до меня дошло очевидное, и мне стало даже страшнее, чем когда она спрашивала, хороши ли ее дети.
    Она и правда забыла все.
    Даже Джину.

7

    – Значит, ты серьезно не помнишь, что было после девяносто восьмого года? – Элизабет пододвинула стул ближе к кровати Алисы и склонилась над ней, словно настало время докопаться до истины. – Вообще ничего?
    – Так, какие-то обрывки забавные в голову приходят. Но все какая-то ерунда…
    – Ну-ка, рассказывай! – потребовала Элизабет.
    Лицо ее было совсем близко от Алисы, и морщины в углах рта оказались даже глубже, чем при первом взгляде. Вот это да… Алиса машинально провела пальцами по лицу; в зеркало она пока не успела посмотреться.
    – Сначала мне снилось вот что… – начала она. – Впрочем, я не знаю, сон это или вспомнилось то, что было. Я плавала, было чудное летнее утро, и ногти у меня на ногах были покрашены в разные цвета. Со мной был еще кто-то, и тоже с разноцветными ногтями. Слушай… может, это была ты? Ну конечно ты!
    – Нет, мне это ни о чем не говорит. Еще что?
    Алиса подумала о связках розовых шаров в сером небе, но ей не хотелось рассказывать Элизабет о той сильной волне горя, которая будто уносила ее куда-то, и ей вовсе не хотелось ломать голову над тем, что бы это значило.
    – Помню, как та американка сказала: «Извините, сердцебиение не прослушивается», – вместо этого произнесла она.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса
    Признаюсь, я нахожу странно трогательным, что из всех значительных воспоминаний, которые всплыли в памяти Алисы, именно это стало одним из первых.
    У Алисы всегда хорошо получалось копировать разные акценты, и ту женщину она изобразила просто потрясающе. И тон голоса, и темп речи были именно такими, какими я их помнила, и на какой-то миг я снова оказалась в той мрачной комнате, силясь все понять. Я так давно не думала об этом.
    Представьте себе, доктор Ходжес, если бы я вернулась в тот день и кто-нибудь шепнул мне на ухо: «Все только начинается, дорогая». Я бы тогда закинула голову и разразилась сумасшедшим хохотом, точно ведьма.
    Вам ведь вовсе не нравится, когда я прибегаю к такому горькому черному юмору, правда? Я заметила, что вы улыбаетесь вежливо, но и печально, будто я строю из себя полную дуру, а вы точно знаете, зачем я это делаю, будто я подросток, не умеющий сдерживать свои постыдные эмоции.
    Как бы то ни было, я не хотела говорить с Алисой о той американке. Само собой. И особенно с Алисой. Да и с вами мне не очень-то хочется об этом говорить. Даже думать об этом не хочется. И писать не хочется. Было и было. Как все остальное.

    – Извини, но мне это тоже ни о чем не говорит. – Элизабет ладонью разгладила одеяло рядом с ногой Алисы. Лицо ее как будто окаменело. – Вообще ничего не понимаю.
    Почему она сказала это настолько сердито? Алиса почувствовала себя так, словно сделала что-то не то, но никак не могла сообразить, что же именно. Ей казалось, она ужасно неловкая, как маленький ребенок, который пытается взять что-то большое и ценное – такое, что взрослые ни под каким видом трогать не разрешают.
    Элизабет встретилась с Алисой глазами, тонко улыбнулась и быстро отвела взгляд.
    В палату вошла женщина с букетом цветов, с надеждой взглянула на Алису и Элизабет, рассеянно моргнула и прошла мимо них в следующий бокс, тоже отгороженный шторами.
    – Ты мне только сейчас вспоминалась… – проскрипел бестелесный голос.
    – Надо было принести тебе цветы, – негромко заметила Элизабет.
    – Ты замужем! – неожиданно сказала Алиса.
    – Что-что?
    – У тебя кольцо! – Алиса взяла Элизабет за руку. – Шикарное какое! Вот именно такое я бы выбрала, если бы только могла выбирать. Нет, бабушкино, конечно, мне тоже очень нравится…
    – Алиса, ты терпеть не можешь бабушкино кольцо, – сухо откликнулась Элизабет.
    – А… а разве я говорила тебе об этом? Совсем не помню.
    – Давным-давно говорила. Ты, наверное, перебрала тогда с выпивкой, поэтому я не понимаю, зачем… Ну ладно.
    – Что же, ты так и будешь играть со мной в загадки? За кого ты вышла? За того красавчика-градостроителя?
    – Это за Дина-то? Нет, я вышла не за Дина, мы вообще встречались всего ничего. И потом, он ведь погиб. Отправился понырять, и… несчастный случай. Трагедия. Ну, так я вышла за Бена. Не помнишь Бена? Он как раз сейчас с твоими детьми.
    – Ах, какой молодец, – слабым голосом сказала Алиса.
    И ей опять стало нехорошо, потому что приличная мать, понятно, должна была бы сразу же подумать о том, с кем находятся ее дети. Но загвоздка была в том, что само их существование оставалось пока под вопросом. Она прижала руку к плоскому животу, где больше не было никакого ребенка, и ощутила, как кружится голова. Если слишком долго раздумывать об этом, она может разрыдаться и тогда уже не остановится.
    – Бен, – повторила Алиса, не сводя глаз с Элизабет. – Так ты вышла замуж за какого-то Бена.
    Она вспомнила, как тот ребенок гнусаво произнес по телефону «дядя Бен». Когда кусочки пазла начали мало-помалу складываться, стало даже хуже, потому что все в мире приобретало значение, но Алисе, увы, оно было недоступно.
    – Забавно… А я думала, что единственный знакомый мне Бен – это огромный дизайнер неоновых вывесок, которого я один раз видела в магазине у сестры Ника. Я так его и не забыла, потому что он был здоровый, медлительный и молчаливый, будто медведь превратился в человека.
    Элизабет разразилась хохотом, и этот звук – раскатистый, открытый, от которого Алисе захотелось еще пошутить, – и отброшенная назад голова помогли ей ощутить себя самой собой.
    – Не понимаю, – улыбнулась Алиса, настроившись разобраться во всем.
    – Это и есть тот самый Бен! Мы познакомились на открытии магазина Доры. Мы уже восемь лет как женаты.
    – Правда?
    Элизабет замужем за этим дизайнером неоновых вывесок, похожим на медведя? Она всегда увлекалась остроумными, удачливыми сотрудниками корпораций, рядом с которыми Алиса ощущала себя полной дурой.
    – А у него, случайно, бороды не было?
    Элизабет ни за что бы не вышла за бородатого!
    – Он до сих пор ее не сбрил!
    – И он делает неоновые вывески?
    – Да, и очень красивые. Мне больше всего нравится та, что он сделал для ресторана «У Роба» в Килларе. В прошлом году он получил второй приз на конкурсе неоновых вывесок.
    – Значит, он мне зять. – Алиса бросила на сестру колкий взгляд, но та осталась невозмутимой. – Получается, я должна его знать. И притом знать хорошо. Ник с ним ладит? Мы куда-нибудь ходим все вместе?
    Элизабет приостановилась с непонятным для Алисы выражением лица, потом продолжила:
    – Давно, еще до того, как мы с Беном поженились, Мадисон только начала ходить, а ты была беременна Томом, мы сняли на Пасху дом в Джервис-Бей. Он стоял прямо на пляже Хаймс, помнишь, с самым белым песком в мире, погода была прекрасная, Мадисон совсем не капризничала, все в нее просто влюбились. Мы то и дело засаживались за карты, играли в дурака, а как-то Ник с Беном напились и пустились в пляс под музыку восьмидесятых годов. Бен вообще не танцует. Тогда я единственный раз видела его за этим делом. Как они глупо вели себя! Мы так ржали, что разбудили Мадисон, она выбралась из кроватки и прямо в пижаме кинулась плясать вместе с ними. Хорошо мы тогда отдохнули. Так приятно… Столько лет уже об этом не вспоминала.
    – А я совсем этого не помню.
    Казалось ужасно несправедливым, что она не может вспомнить такой чудесный эпизод, как будто вместо нее ее жизнь проживала какая-то другая Алиса.
    Тон голоса Элизабет резко изменился.
    – Удивительно, как это ты не помнишь Бена, – произнесла она чуть ли не агрессивно и пристально посмотрела на Алису, как будто вызывая ее сказать что-то. – Ты же только вчера его видела. Он приезжал что-то починить в твоей машине. Ты для него испекла банановые кексы – его любимые. Вы так долго болтали!
    – Так что, – нервно произнесла Алиса, – у нас есть машина?
    – Ну да, есть… Есть.
    – И я пеку банановые кексы?
    – Да. – Лицо Элизабет смягчилось. – Почти без жира. С высоким содержанием клетчатки. Но вкусные!
    Ум Алисы лихорадочно заработал, перескакивая то на банановые кексы, то на машину. Машины она не любила; ей нравились автобусы и паром; да и водила она так себе. Элизабет стала женой дизайнера неоновых вывесок по имени Бен…
    – Вы гуляли свадьбу без меня! – вдруг осенило ее.
    Алиса очень любила свадьбы. Никогда ни одной свадьбы она не забывала.
    – Алиса, ты была моей подружкой, а Мадисон разбрасывала перед процессией цветы. На вас были похожие платья ярко-розового цвета. Ты произнесла очень смешную речь, а потом вы с Ником устроили настоящее представление: танцевали под «Come on Eileen». Подарили нам блендер.
    – А… – протянула Алиса, все более раздражаясь. – Ну никак не могу поверить, что вообще ничего этого не помню. Даже близко! – Она пропустила пальцы через отверстия в покрывале и сжала его обеими руками – глупо, по-детски. – Так много… всего!
    – Ну-ну… – Элизабет погладила Алису по плечу, с силой скорее боксера, а не женщины, и поспешно оглянулась, как будто ждала подмоги. – Пойду-ка я все-таки поищу врача, пусть он объяснит…
    Элизабет только дай проблему, а уж найти решение она всегда готова.
    – Да ну, не может быть… – Из отсека рядом с ними послышался скрипучий женский смех.
    – Вспоминалась, вспоминалась!
    Алиса с Элизабет молча уставились друг на друга, и Алисе стало тепло от сестринской любви.
    Она отпустила одеяло и не без труда спокойно положила руки на колени:
    – Не уходи, пожалуйста. Скоро придет медсестра меня осмотреть, так что ты можешь спросить ее. Посиди еще, поговори со мной. Мне кажется, это меня вылечит.
    Элизабет глянула на часы, бросила: «Ну, не знаю», но снова села.
    Алиса поудобнее устроилась на подушках. Она подумала, не расспросить ли побольше о детях на снимке. Целых трое! Так много, просто невозможно! Но все было настолько нереально, точно в плохом кино, когда ерзаешь на сиденье и изо всех сил сдерживаешься, чтобы не расхохотаться во все горло. Лучше было расспросить о жизни Элизабет.
    Элизабет сидела, склонив голову, и соскребала что-то невидимое с запястья. Алиса снова взглянула на глубокие морщины, под тяжестью которых, казалось, уголки губ сестры опустились, и от этого ее лицо стало походить на печальную гримасу. Это просто из-за возраста? И у нее, значит, рот так же опустился? Скоро такой же будет. Совсем скоро. Но дело было не столько в этом; в ней угадывалась глубокая, тяжкая печаль. Что это значит: ей не повезло с этим медведеподобным супругом? Неужели можно влюбиться в бородатого? Что за детские вопросы? Конечно можно. Даже если борода у него на редкость кустистая.
    Алиса смотрела, как у Элизабет судорожно ходит горло.
    – О чем ты думаешь? – спросила Алиса.
    – Не знаю. – Элизабет вздрогнула, подняла глаза. – Ничего не знаю. – Она подавила зевок. – Извини… Мне совсем не скучно. Я просто устала, спала сегодня всего пару часов.
    – А-а, – откликнулась Алиса.
    Ей не нужно было ничего объяснять. Они с Элизабет всегда страдали от жестокой бессонницы, унаследованной от матери. После смерти отца Алиса с Элизабет нередко по целым ночам просиживали с матерью, в ночных сорочках устраивались на краешке кушетки, смотрели видео, пили шоколад «Мило», а потом спали по целым дням, пока лучи солнца бродили по тихому замершему дому.
    – Что у меня с бессонницей? – спросила Алиса.
    – Не знаю. Не знаю даже, есть ли сейчас она у тебя.
    – Не знаешь? – озадаченно переспросила Алиса. Каждая была всегда в курсе битв другой с этим недугом. – Мы что… мы что, не разговариваем?
    – Разговариваем, конечно, просто ты всегда занята детьми и прочим, так что разговоры у нас получаются недолгие.
    – Занята… – повторила Алиса.
    Ей это совсем не нравилось. Она никогда особенно не доверяла занятым людям; такие всегда говорят о себе: «Лечу! Спешу!» Зачем всегда спешить? Почему не приостановиться? И вообще, чем это они так заняты?
    – Отлично… – произнесла она и почувствовала себя неловко.
    Что-то между ней и Элизабет было не так. По временам казалось, что их держит вместе лишь натянутая дружеская вежливость, как будто они были хорошими подругами, которые просто стали реже встречаться.
    Она обязательно расспросит об этом Ника. Вот что в нем было хорошо: он любил говорить о людях, изучать их, прорабатывать. Его очень интересовали всякого рода сложности во взаимоотношениях. И потом, он любил Элизабет и когда подсмеивался над ней, и когда жаловался на нее – ведь иногда она просто доставала, – он делал это совершенно как брат, и Алиса не чувствовала, что ей нужно защищаться.
    Она взглянула на отлично скроенный бежевый костюм Элизабет: кажется, в две тысячи восьмом году у обеих стало получше с гардеробом.
    – Ты так и пишешь для того каталога? «Тысяча мелочей», кажется?
    Когда-то Элизабет писала тексты для огромного ежемесячного почтового каталога «Тысяча мелочей». Ей нужно было находить умные, убедительные слова для сотен различных товаров: от блеска для губ со вкусом банана до яйцеварки или водонепроницаемого транзистора, который можно слушать, принимая душ. Каждый месяц, получая новый каталог, члены семей зачитывали Элизабет полюбившиеся строчки. Каждый месяц Элизабет выставляла на всеобщее обозрение очередной выпуск, и никто из друзей, заходивших к ним, не мог избежать знакомства с ним.
    – Ой, это когда еще было! – откликнулась Элизабет, посмотрела на Алису и слегка покачала головой, словно никогда ничего подобного не видела. – Ты точно на машине времени приехала.
    – Значит, ты там больше не работаешь? – раздраженно вопросила Алиса.
    Ее начинало раздражать то, что каждый ее простой вопрос натыкался на озадаченный взгляд. Что могло измениться за десять лет? Казалось, все.
    – «Тысяча мелочей» теперь сайт, – пояснила Элизабет. – Я ушла оттуда лет шесть назад. Потом около четырех лет я работала в агентстве, а два года назад начала вести тренинги о секретах составления прямых почтовых рассылок. Их еще по-другому называют «макулатурой». Как ни странно, они довольно хорошо работают. По крайней мере, хватает платить по счетам. Я как раз вела свой семинар, когда Джейн позвонила и рассказала, что с тобой случилось.
    – Так у тебя свой бизнес?
    – Да.
    – Ого! Впечатляет. Прямо-таки история успеха. Я всегда знала, что у тебя все получится. Можно как-нибудь зайти посмотреть?
    – Зайти? – хмыкнула Элизабет. – Посмотреть? На меня?
    – Или… я уже была у тебя. Была, да?
    – Нет, Алиса, – ответила Элизабет с металлической ноткой в голосе. – Ты совсем не интересовалась моими семинарами и никогда не ходила на них.
    – Ах… – смущенно сказала Алиса. – Кажется… В смысле, почему не ходила?
    – Потому что ты всегда занята. – Элизабет вздохнула. – Вот почему…
    Опять это «занята»!
    – И потом, мне кажется, ты всю мою карьеру считала несколько… банальной.
    – Банальной? – в ужасе повторила Алиса. – Я так говорила? О тебе? Такого быть не может!
    Неужели она могла стать такой занудой, чтобы осуждать человека только за выбор карьеры? Она всегда гордилась Элизабет. Она была умной, она оказывалась в нужных местах, а Алиса всегда тихо стояла в стороне.
    – Нет-нет, ты такого никогда не говорила. Ты, скорее всего, даже об этом не думала. Ладно, забудь…
    Алиса со страхом отметила, что та, другая Алиса, которая прожила десять лет ее жизни, не слишком-то любезный человек.
    – Ну а я? – спросила она вслух. – Где я работаю?
    Оказалось, что Алиса работала помощницей руководителя в ABR. Работа как работа, без любви и без ненависти. Карьера для нее была совсем не на первом месте. «Ты прямо богиня домашнего очага. Настоящая домохозяйка пятидесятых годов», – как-то заметила Элизабет, когда Алиса призналась, с каким восторгом целый день возилась в саду, шила новые занавески для кухни и пекла шоколадный кекс для Ника.
    – Ты не работаешь, – ответила Элизабет и загадочно посмотрела на нее.
    – Вот здорово! – обрадовалась Алиса.
    – Но все равно очень занята. У тебя полно дел в школе.
    – В школе? В какой?
    – Где учатся твои дети.
    А… Ну да… Трое этих непонятных детей…
    – Фрэнни, – вдруг произнесла Алиса. – А Фрэнни как? Не… болеет, нет?
    Она даже не хотела произносить слово «умерла».
    – У нее все хорошо. По высшему разряду.
    Тут ожил серебристый мобильник, лежавший на тумбочке рядом с кроватью Алисы.
    – Ник, ну наконец-то! – воскликнула Алиса и потянулась к телефону.
    – Дай я сначала! – Элизабет вскочила.
    – Ну уж нет! – Алиса отвела руку с телефоном в сторону. – Почему это?
    Не дождавшись ответа, она нажала зеленую кнопку, поднесла аппарат к уху и сказала:
    – Алло!
    – Да, привет, это я, – ответил Ник. Алиса почувствовала, что внутри ее разлилось спокойствие, точно после глотка бренди. – Что случилось? С детьми все в порядке?
    Голос его звучал глубже, грубее обычного, как будто он простыл.
    Вот и Ник тоже знает об этих детях. Все знают, только не она…
    Элизабет прыгала на месте, махала руками, тянулась к телефону. Алиса показала ей язык.
    – С детьми – да, а вот со мной… – Алиса осеклась. Ей нужно было рассказать ему очень много, и она не знала, как начать. – В общем, я упала… Да, упала в спортзале, я там была с Джейн Тёрнер… И вот упала, ударилась головой, потеряла сознание. Мне вызвали «скорую», и меня стошнило прямо в лифте, прямо врачу на ботинки, так стыдно, просто ужасно! Погоди, я еще не рассказала тебе, как женщины делают это упражнение – «родео»! Так смешно! Да, ты ведь в Португалии, просто представить не могу, и как она тебе?
    Она хотела так много рассказать ему, как будто они не виделись давным-давно. Когда он приедет из Португалии, нужно будет пойти в их любимый мексиканский ресторан и говорить, говорить, говорить… Они закажут по «Маргарите» – раз уж она не беременна, можно себе позволить. Ей прямо сейчас захотелось оказаться с ним в этом ресторане, в темном угловом кабинете, и чтобы его пальцы ласково поглаживали ее ладонь.
    В трубке стало тихо. Похоже, его шокировала эта новость.
    – Не волнуйся, со мной все в порядке! – поспешила успокоить его Алиса. – Эта так, ерунда. Поправлюсь! Мне уже хорошо!
    – Тогда какого черта я тебе звоню?
    Алиса отшатнулась, как будто он ее ударил. В таком тоне Ник с ней не разговаривал, даже если они ссорились. Она-то ждала, что он рассеет этот кошмар, а он сделал все только хуже.
    – Ник… – произнесла она с дрожью в голосе. И задаст же она ему потом за это; а сейчас ей было очень больно. – В чем дело?
    – Чего это ты напридумывала? Ничего не понимаю, да мне и разбираться некогда. Ты хотела сказать, что планы на выходные менять не хочешь, так? Ты об этом? Скажи, это, случайно, не снова насчет Рождества, а?
    – Почему ты со мной так говоришь? – спросила Алиса. Сердце у нее стучало как бешеное. Страшнее этого с ней сегодня ничего не случилось. – Что я такого сделала?
    – Да хватит тебе! Мне сейчас не до шуток! – Он не говорил, а орал. Он орал на нее, а она была в больнице.
    – Рот у тебя грязный, – прошептала Алиса. – Рот тебе надо вымыть, Ник…
    – Дай сюда! – решительно скомандовала Элизабет и поднялась.
    Она взяла телефон из дрожащих рук Алисы, поднесла его к уху, прикрыв другое пальцем, отвернулась от Алисы, опустила подбородок и сказала:
    – Ник, это Элизабет. Дело и правда серьезное. Она очень сильно ударилась головой – так, что потеряла память. Она не помнит ничего, что произошло после девяносто восьмого года. Понимаешь? Совсем ничего!
    Часто дыша, Алиса откинулась головой на подушку. Да что же это такое?
    Элизабет приостановилась, выслушала ответ и сдвинула брови:
    – Да, да, понимаю. Только вот в чем дело: она ничего этого не помнит. – Снова пауза. – Они с Беном. Он отвез их на плавание, сегодня они побудут с ним, а потом… – Пауза. – Хорошо, тогда твоя мама может их забрать, как всегда, я уверена, к вечеру воскресенья она встанет и все вернется на свои места… – Тишина. – Нет, с врачом пока не говорила, но как раз собираюсь… Тишина. – Хорошо… Передать Алисе трубку?
    Алиса протянула руку – ну должен же Ник наконец прийти в себя! Но Элизабет сказала:
    – А… Ну хорошо. Пока, Ник…
    И закончила разговор.
    – Что, не захотел со мной говорить? – спросила Алиса. – Правда не захотел?
    Острая боль вдруг пронзила ее, как будто по всему телу тыкали холодные неласковые пальцы.
    Элизабет захлопнула крышку телефона, положила ладонь на руку Алисы и сказала мягко:
    – Скоро все вспомнишь. Ничего страшного. Вы с Ником больше не живете вместе.
    Алисе казалось, что все плавает вокруг одной точки – шевелящихся губ Элизабет. Она сосредоточенно смотрела на них. Клубничная помада. А контур чуть потемнее. Здорово. Ей тоже надо так губы подводить.
    Что она там говорит? Неужели…
    – Что? – спросила Алиса.
    – Вы разводитесь, – повторила Элизабет.
    Вот тебе и здрасте!

8

    Алиса выпила бокал шампанского со своими подружками, пока они все вместе красились, потом еще полбокала в лимузине, потом еще три с четвертью на самом приеме и, наконец, еще бокал, когда они с Ником уселись на гигантскую кровать в своем гостиничном номере.
    Она была слегка навеселе, но это было совсем не страшно, ведь сегодня она вышла замуж, все наперебой говорили ей, какая она красивая, так что это было красивое, романтичное опьянение, которое вряд ли закончится тяжелым похмельем.
    – Тебе очень-очень нравится мое платье? – спрашивала она Ника в третий, наверное, раз, проводя рукой по роскошной сияющей ткани.
    Она называлась «королевский атлас», была цвета слоновой кости, и от прикосновения к ней возникало такое же приятное чувственное ощущение, какое бывало у нее в раннем детстве, когда она гладила розовую плюшевую обивку своей музыкальной шкатулки. Только тогда это чувство было гораздо сильнее, и ей хотелось поселиться в этой шкатулке, чтобы перекатываться по розовой ткани.
    – А мне оно так нравится! – продолжила она. – Цвет просто волшебный – золотистое мороженое, правда? Прямо хоть ешь!
    – Я бы так и сделал, – отозвался Ник. – Но я уже три куска торта слопал. Обалденный был торт! Его еще долго будут помнить. Обычно на свадьбе торт как торт. Но только не у нас! Я им очень горжусь. Ничего, что это не я его делал. Все равно горжусь! Гип-гип-ура!
    Похоже было, что и Ник позволил себе достаточно шампанского.
    Алиса поставила бокал на прикроватный столик и легла на спину. Ткань платья громко зашуршала. Ник опустился рядом. Он снял галстук и расстегнул пуговицы белой рубашки. На лице у него пробилась легкая щетина, глаза чуть покраснели, но волосы, уложенные волной от пробора, не растрепались.
    – Ой, как солома! – Алиса потрогала их и отдернула руку.
    – Это сестры. Гель в их руках творит чудеса. – Он погладил ее волосы и заметил: – Супруга, какая чудная синтетика!
    – Это лак. Много-много лака, супруг.
    – Правильно ли это, супруга?
    – Правильно, супруг.
    – Как интересно, супруга!
    – Что же, мы теперь всегда так будем разговаривать, супруг?
    – Ни за что, супруга!
    Оба уставились в потолок и замолчали.
    – Речь Эллы… – прервала молчание Алиса.
    – Видимо, она была задумана как трогательная.
    – А…
    – Платье тети Уотси…
    – Было задумано как… стильное.
    – А…
    Оба негромко засмеялись.
    – Ты только представь себе… – Алиса перекатилась на бок.
    Ее глаза наполнились слезами. Когда она перебарщивала с шампанским, то переставала владеть своими эмоциями.
    – Только представь: а если бы мы не встретились? – договорила она.
    – Это была судьба, – отозвался Ник. – Все равно встретились бы на другой день.
    – А я не верю в судьбу! – хлюпнула носом Алиса, погружаясь в восхитительное ощущение горячих слез, потоками струившихся по щекам; тройной слой черной туши, наверное, размазался по всему лицу.
    Становилось очень страшно при мысли, что их с Ником встреча – чистая случайность. А ведь могло произойти по-иному, и тогда ее существование было бы серым, унылым, как у какого-нибудь лесного создания, ни разу не видевшего солнечного света, и она бы даже не знала, что можно так любить и быть так любимой. Как-то раз Элизабет без обиняков заявила, что твой человек не будет тебя ждать, что счастье нужно искать самой, и Алиса согласно кивнула, но подумала: «Правильно, а он будет».
    – Если бы мы не встретились, – продолжала Алиса, – то сегодня был бы самый обычный день, похожий на все остальные, и сейчас мы бы смотрели телевизор каждый у себя, ходили бы в спортивных штанах и… и завтра не начали бы медовый месяц… – При этой мысли ей стало совсем страшно, и она закончила: – Мы ходили бы на работу! На работу!
    – Иди ко мне, моя возлюбленная опьяневшая невеста. – Ник привлек Алису к себе, так что ее голова коснулась его груди.
    Она почувствовала запах его лосьона после бритья, гораздо сильнее обычного: наверное, утром он не пожалел его, и от этой мысли у нее стало так тепло на душе, что она расплакалась.
    – Здесь вот что важно: наберись терпения, это очень сложно, – сказал он. – Готова?
    – Да.
    – Итак, мы встретились.
    – Да, мы встретились, – откликнулась Алиса.
    – И оказалось, что все хорошо.
    – Верно, – довольно фыркнула Алиса. – Оказалось, что все хорошо.
    – Оказалось, что все хорошо…
    И с этими словами оба провалились в глубокий сон, потому что страшно устали. Атласное платье цвета слоновой кости накрыло их, точно одеяло, а красный кружок конфетти приклеился к щеке Ника, и след от него держался первые три дня их медового месяца.

    – Должно быть, сильно мы повздорили, – сказала Алиса Элизабет. – Но мы не разводимся. Мы никогда бы не разошлись.
    Само это слово – «развод» – звучало отвратительно; ее губы крепко сжимались, когда произносили второй слог. Раз-вод. Нет! Только не они! Только не с ними!
    Родители Ника развелись, когда он был совсем еще маленьким. Он хорошо помнил, как все было. Как только они слышали, что разводится какая-нибудь пара – даже знаменитости не первого ряда, над которыми потешаются все кому не лень, – Ник всегда говорил печальным голосом, точно какая-нибудь ирландская бабулька: «Какой позор!» Он верил в брак. Он считал, что люди слишком быстро разрушают свои отношения. Как-то он признался Алисе, что, если у них что-то пойдет не так, он готов будет из кожи вон лезть, лишь бы все исправить. Алиса не отнеслась к этому серьезно, потому что для этого лезть из кожи было не обязательно. Достаточно провести несколько часов в разных комнатах, обняться в прихожей, тихонько вручить плитку шоколада. Иногда хватало и приятельского толчка под ребра, который означал: «Ну хватит уже дуться».
    Развод у Ника был чем-то вроде фобии, и притом единственной. Если это правда, он должен быть опустошен, убит. Стряслось то, чего он больше всего боялся. Она жалела его всем сердцем.
    – Из-за чего же мы так сильно повздорили? – спросила Алиса у Элизабет. Ей нужно было разобраться, в чем дело, и положить этому конец.
    – Наверное, это случалось не так уж редко – то одна небольшая ссора, то другая… Честно говоря, ты мне никогда ничего такого не рассказывала. Просто позвонила на следующий день после того, как Ник выехал, и…
    – Как это «выехал»? Из дома?
    Это была неразрешимая загадка. Она старалась представить себе, как такое могло случиться. Ник швыряет вещи в чемодан, грохает дверь, желтое такси ждет на улице – непременно желтое, как в Америке, потому что этого не могло быть на самом деле, это была сцена из какого-то душещипательного фильма. Это была не ее жизнь.
    – Алиса, вы полгода как разъехались, но знаешь, когда память у тебя снова заработает, ты поймешь, что в этом ничего страшного нет, потому что тебе хорошо. Это то, чего ты хочешь. Я как раз на прошлой неделе тебя спрашивала. Я спросила тогда: «Ты уверена, что этого хочешь?» – и ты ответила: «Совершенно уверена. Этот брак приказал долго жить, и мы его давно уже похоронили».
    Враки! Неправда! Выдумки! Алиса очень старалась сдержать ярость в голосе.
    – Ты прямо на ходу все это сочиняешь, чтобы мне стало лучше? «Приказал долго жить, похоронили!» Да это вообще не из моего словаря! Я так не говорю. Не сочиняй, пожалуйста. Это очень тяжело слушать.
    – Ах, Алиса, – печально вздохнула Элизабет. – Я тебя уверяю, это все травма головы, это все… Ой, здравствуйте, здравствуйте!
    Незнакомая Алисе медсестра быстро отодвинула шторку, и Элизабет поздоровалась с ней с явным облегчением.
    – Как вы себя чувствуете? – осведомилась медсестра, накладывая Алисе на руку манжету, чтобы измерить давление.
    – Хорошо, – послушно ответила Алиса.
    Теперь она знала правила игры. Кровяное давление. Зрачки. Вопросы.
    – А давление-то поднялось, – заметила медсестра и сделала отметку в блокноте.
    «Мой муж орал на меня, точно на злейшего врага. Мой милый Ник… Мой Ник… Я хочу сказать ему об этом, потому что он бы просто вышел из себя, если бы услышал, что со мной кто-нибудь так разговаривает. Ему первому я всегда хочу рассказать, кто меня расстроил; нога сама давит на педаль газа, лишь бы быстрее добраться домой и поделиться с ним, потому что как только он все узнаёт и его лицо искажается от злости на того человека, значит все в порядке, все прошло.
    Ник, ты в жизни не поверишь, как тот человек со мной говорил. Когда ты это услышишь, тебе захочется дать ему в нос. Одно только странно: ты, Ник, и есть тот самый человек…»
    – У нее сейчас шок за шоком, – сказала Элизабет.
    – Мы должны попросить вас перестать волноваться.
    Медсестра склонилась над Алисой, мгновенным движением раздвинула ей веки и проверила зрачки, посветив в них небольшим фонариком. Запах духов сестры показался Алисе знакомым, напоминал о ком-то или о чем-то, но это воспоминание исчезло, как только медсестра отошла. Что же, теперь всю жизнь у нее будет это противное ощущение дежавю, этот отвратительный зуд?
    – Разрешите еще немного помучить вас скучными вопросами. Как вас зовут?
    – Алиса Мэри Лав.
    – Где вы находитесь и что здесь делаете?
    – Я в больнице Роял-Норт-Шор, потому что упала в спортзале и ударилась головой.
    – Какой сегодня день?
    – Пятница, второе мая… две тысячи восьмого года.
    – Отлично, просто превосходно!
    Сестра обернулась к Элизабет, как будто ожидая, что это ее впечатлит.
    – Так мы проверяем, не повлиял ли удар на ее мыслительные способности, – пояснила она.
    – Может быть, и отлично, только она до сих пор думает, что сейчас девяносто восьмой год. – Элизабет раздраженно моргнула.
    «Врет», – подумала Алиса, а вслух заявила:
    – Я так не думаю! Я знаю, что сейчас две тысячи восьмой год. Я же сказала!
    – Но она не помнит совершенно ничего, что было после девяносто восьмого года! Ну, может быть, какие-то обрывки. Не помнит, что у нее есть дети. Не помнит, что у нее развалилась семья.
    У нее развалилась семья… Ее семью можно было ломать на куски, как пиццу.
    Алиса закрыла глаза и представила себе лицо Ника, помятое со сна, вспомнила голову на подушке рядом утром в воскресенье. Иногда по утрам у него посередине головы волосы вдруг поднимались торчком. «Да у тебя настоящий ирокез!» – заметила она, когда увидела это впервые. «Ну конечно, – отозвался он. – Воскресенье ведь. Только с ирокезом и ходить». Даже не открывая глаз, он знал, когда она просыпается, лежит и смотрит на него, мечтая, может быть, о чашке чая в постель. «Нет, – ответил бы он раньше, чем она успела бы высказать это желание. – Даже не думай об этом, женщина». Но всегда приносил ей эту желанную чашку.
    Сейчас Алиса отдала бы все, все на свете, только бы оказаться в постели рядом с Ником и ждать своей чашки чая. Может быть, эти чашки ему уже надоели до смерти? Может быть? Она принимала это как само собой разумеющееся. Кем она себя воображала – принцессой, которая, лежа в постели, ждет свой чай, даже не почистив зубы? Она была не настолько хорошенькой, чтобы позволить себе такое. Она выпрыгнула бы из постели, пока он еще спит, привела бы в порядок волосы, подкрасилась и подала бы блинчики с клубникой, представ перед ним в длинной кружевной сорочке. Вот так и сохраняются браки; подобными советами кишели буквально все женские журналы, которые ей доводилось читать. Это было самое главное правило! Она чувствовала себя так, будто проявила преступную халатность – беспечность! пренебрежение! – по отношению к самому дорогому, чудесному дару, которым ей довелось обладать.
    Алиса слышала, как Элизабет негромко и быстро спросила у медсестры: можно ли поговорить с врачом, какие анализы уже были сделаны?
    – Вы уверены, что в мозгу нет никакой опухоли? – спросила она с истерическими нотками в голосе, так что Алиса даже улыбнулась.
    Не может без драматических сцен!
    Но что, если там на самом деле опухоль? Темная страшная штука, которая растет у нее в голове, точно страшный клубок? Да, это и правда нужно проверить!
    Может быть, Нику стало с ней скучно. Ведь может быть? Однажды, уже в старших классах, она услышала, как какая-то девочка говорила про нее: «Ах, Алиса… Она неплохая, но как человек… ничего особенного».
    Ничего особенного… Девочка сказала это походя, в общем не имея в виду ничего плохого, просто констатируя факт. Алисе было тогда четырнадцать лет, и она похолодела от официального подтверждения того, в чем никогда не сомневалась. Да, конечно, с ней было скучно, она сама с собой скучала до смерти! Все прочие люди были куда более значительны. В том же году мальчишка на боулинге подошел к ней, дохнул в лицо сладким запахом колы и выдал: «Лицо у тебя как у поросенка!» И это только подтвердило то, что она подозревала давным-давно: неправду говорила мама, что нос у нее аккуратный, как пуговка; на самом деле это не нос, а пятачок.
    Острое, с небольшими глазками лицо того мальчишки походило на крысиную мордочку. Только в двадцать пять лет до нее дошло, что и она, наверное, могла бы оскорбить его сравнением из животного мира, но правила жизни были таковы, что мальчишки решали, какая девочка хорошенькая, а какая – нет; самим же им дозволялось быть хоть уродами.
    Может быть, как-то раз утром Ник принес ей эту самую чашку чая и вдруг у него с глаз словно упала пелена и он подумал: «Так, стоп. Как это я умудрился жениться на такой лентяйке, которая не представляет собой ничего особенного, да еще и походит на поросенка?»
    Выходит, все эти ужасные несуразности были не так уж далеки от истины? Она повзрослела; ей было двадцать девять лет! Совсем еще недавно она возвращалась домой из парикмахерской, чувствуя себя совершенно неотразимой. Целая стайка девочек-подростков шла рядом, и их резкий смех как будто говорил ей: «Не волнуйся, все устраивается. Ты состоялась как личность, есть работа, ты знаешь, что делать со своими волосами, и у тебя есть друг, который считает тебя настоящей красавицей». Она ощущала себя такой цельной, как будто все подростковые страсти и неудачные романы, которые случались у нее до Ника, были превосходно продуманным планом, который должен был подвести к этому самому моменту, когда ей будет двадцать девять лет и все наконец-то сложится так, как и должно.
    Тридцать девять! Не двадцать девять. Ей тридцать девять лет. А тот день, когда ей встретились девчонки-подростки, был ровно десять лет назад.
    Элизабет вернулась и уселась рядом с Алисой:
    – Она сказала, что попросит врача заглянуть еще раз. Это, похоже, целое дело, потому что ты сейчас находишься под наблюдением, а врач якобы «очень занята», но медсестра сказала, что постарается помочь, чем сможет. Так что, видимо, наши шансы равны нулю.
    – Пожалуйста, скажи мне, что это неправда насчет Ника, – попросила Алиса.
    – Алиса…
    – Я ведь люблю его. Люблю его всей душой. Я очень, очень люблю его…
    – Ты когда-то его любила.
    – Нет, люблю. Теперь люблю. Знаю, что люблю.
    Элизабет поцокала языком в знак сочувствия и подняла руки, как бы желая показать, что все безнадежно.
    – Когда у тебя восстановится память… – начала было она.
    – Но ведь мы так счастливы! – горячо воскликнула Алиса, стараясь переубедить Элизабет. – Просто нельзя быть счастливее! – Невольные слезы покатились по щекам и защекотали в ушных раковинах. – Что случилось? Он влюбился в кого-то? Да?
    Нет же, нет! Это было невозможно. Любовь Ника к Алисе была непреложным фактом. Просто фактом. Эти факты разрешалось принимать на веру. Однажды друг поддразнил Ника за то, что он согласился пойти с Алисой на мюзикл, хотя, вообще-то, мюзиклы он любил. «У тебя шоры на глазах», – сказал тогда друг, и Ник пожал плечами: «А что я поделаю? Она нужна мне как воздух».
    Конечно, он говорил это под градусом, но дело было в пабе, и он старался изобразить крутого. Она была нужна ему как воздух.
    Так что же, воздух ему больше не нужен?
    Элизабет положила руку тыльной стороной на лоб Алисы и погладила ее по волосам:
    – Насколько я знаю, у него никого нет, и ты правильно говоришь, что вы были счастливы и отношения у вас были чудесные, совершенно особенные. Я это помню. Но все меняется. Люди меняются. Это дело обыкновенное. Такова жизнь. То, что вы расходитесь, не отменяет того факта, что когда-то вы были счастливы вместе. И я клянусь, что, как только память к тебе вернется, ты перестанешь волноваться из-за этого.
    – Нет, – ответила Алиса и закрыла глаза. – Нет, не перестану. Не хочу я не волноваться из-за этого.
    Элизабет все поглаживала ее лоб, а Алиса вспоминала тот день, когда в детстве ее привезли домой с чьего-то дня рождения, а она сияла от радости, потому что выиграла какой-то там конкурс. В руках у нее был воздушный шарик и блестящая картонная корзинка с леденцами. Элизабет встретила ее у входа и скомандовала: «Пошли со мной».
    Алиса послушно поплелась следом, готовая сыграть в любую новую игру, которую наверняка затеяла Элизабет, и даже поделиться леденцами (но только не теми, что в виде зубов, эти она любила больше всех). Они проходили по гостиной, за ней волочился воздушный шарик, и она увидела, что в гостиной полно незнакомых взрослых, которые толпятся вокруг мамы, которая сидит на кушетке, как-то странно откинув голову. Может быть, у нее голова болела. Алиса не позвала ее, потому что не хотела говорить со всеми этими незнакомыми взрослыми, и прошла вслед за Элизабет в ее комнату. Там Элизабет заявила: «Я хочу сказать тебе что-то очень плохое, так что давай надевай пижаму и залезай в постель, чтобы тебе не было очень больно».
    Алиса не спросила: «Что? Что такое? Говори сейчас же!» – потому что ей было всего шесть лет и с ней никогда еще ничего не случалось. И потом, она всегда делала то, что велела ей Элизабет. Поэтому она радостно переоделась в пижаму, а Элизабет сходила за грелкой и положила ее в наволочку, чтобы не очень жгла. Еще она принесла столовую ложку меда, детское ментоловое масло «Викс» от простуды, полтаблетки аспирина и стакан воды. Всем этим пользовалась мама, когда они заболевали, и Алиса очень любила поболеть. Элизабет завернула ее в одеяло и втерла ей в грудь мазь, начала убирать волосы у нее со лба, как всегда делала мама, когда у одной из них сильно болел живот. Алиса закрыла глаза, радуясь всему хорошему, что несет с собой это состояние, хотя на самом деле у нее вовсе ничего не болело. Потом Элизабет сказала: «Теперь слушай плохую новость. Она тебя неприятно удивит, так что будь готова, ладно? Если хочешь, можешь даже сосать большой палец». Алиса открыла глаза и нахмурилась, потому что большой палец она уже давно не сосала, разве что день уж совсем не задавался, и даже тогда она засовывала в рот лишь самый кончик, а не весь палец. И тут Элизабет произнесла: «Папа умер».
    Алиса совершенно не помнила ни что было дальше, ни что она почувствовала, услышав это. В памяти осталось лишь, как сильно старалась Элизабет оградить ее от «неприятного удивления». Только повзрослев, она с изумлением поняла, что и сама Элизабет была тогда совсем маленькой. Она позвонила сестре, чтобы поговорить об этом, чтобы поблагодарить ее, и забавно было, что Элизабет совершенно иначе помнила смерть отца и совершенно забыла, как укладывала Алису в постель.
    Да, конечно, как-то раз Элизабет швырнула в нее маникюрными ножницами, и те вонзились сзади Алисе в шею. Но все равно…
    А теперь Алиса открыла глаза и сказала Элизабет:
    – Ты просто отличная старшая сестра.
    – Вовсе нет, – ровным голосом ответила Элизабет, убрав руку с ее лба.
    Обе помолчали несколько секунд.
    – Либби, а ты-то счастлива? – спросила Алиса потом. – Ты, кажется…
    Она не договорила, но на языке у нее висело: «…ужасно несчастна».
    – У меня все в порядке.
    Казалось, Элизабет тщательно подбирает слова и отбрасывает то одно, то другое. «Будь собой!» – хотела крикнуть ей Алиса.
    – Видишь ли, – наконец произнесла Элизабет, – мне кажется, что наши жизни сложились не совсем так, как мы себе представляли, когда нам было по тридцать.
    – Ну наконец-то! – раздался вдруг женский голос. – Вот ты где! Я уже думала, что не найду!
    В ногах кровати стояла женщина, ее лицо было наполовину скрыто огромным букетом желтых тюльпанов.
    Она опустила букет. Алиса растерянно заморгала.

9

    – Мама? – выговорила Алиса.
    В ногах кровати стояла ее мать, но это была совсем не та Барб Джонс, которую она помнила.
    Прежде всего, хотя начинать можно было с чего угодно, волосы у нее были уже не короткие и не каштановые, и прическа не скромная, почти монашеская, которую она носила, сколько Алиса себя помнила. Волосы приобрели глубокий оттенок красного дерева и спускались ниже плеч, по бокам она выпустила две пряди, отчего смешно оттопырились ее острые, как у эльфа, уши. Сверху волосы были собраны заколкой в виде шикарного тропического цветка, сделанного из шелка. Ее мать, вечно неуверенная в себе, старавшаяся в любом случае оставаться за сценой, красившая губы дешевой помадой скромнейшего розового цвета, была накрашена так, будто собиралась на сцену. Помада была того же цвета красного дерева, что волосы, на веках лежали сиреневые тени, на щеках алели румяна, лицо было щедро намазано слишком густым и слишком темным тоном, и даже ресницы были – о ужас! – накладные. Она нарядилась в расшитый бусинами топ с бретелью-петлей вокруг шеи, туго затянутый в талии широким черным поясом, и ярко-алую юбку. Алиса приподняла голову и увидела, что этот костюм дополняют колготки в сеточку и босоножки на высоком каблуке.
    – Ну как дела, дорогая? – сказала мать. – Я всегда говорила, что эти занятия степом слишком тяжелы для твоих суставов. Вот видишь, что получилось!
    – Ты что, собралась на карнавал? – осенило Алису.
    В таком случае все становилось более-менее ясно, хотя все равно удивительно.
    – Да нет, глупышка, мы проводили демонстрацию в школе, а тут пришло сообщение от Элизабет. Я приехала прямо оттуда и даже не заскочила переодеться. Да, на меня косо смотрят, но я уже привыкла! Ладно, хватит об этом, расскажи, что случилось, что говорят врачи. Ты белая как полотно!
    Мать присела на край кровати и похлопала ее по ноге. По ее руке скользнули блестящие браслеты. Как, мама загорала? И у нее такое декольте, что видна ложбинка между грудей?
    – Какую демонстрацию? – спросила Алиса, не в силах отвести глаз от экзотического создания, сидевшего перед ней.
    Это была и мама, и не мама. В отличие от Элизабет, морщинок у нее не прибавилось; толстый слой тона выравнивал ее лицо, и от этого она выглядела моложаво.
    – Мама, у Алисы большой провал в памяти, – пояснила Элизабет. – Она совсем не помнит, что было после девяносто восьмого года.
    – Вот оно что! – откликнулась Барб. – Мне это совсем не нравится. То-то она слишком бледно выглядит. У тебя, по-моему, сотрясение. Не засыпай! При сотрясении ни в коем случае нельзя засыпать. Алиса, дорогая, делай что хочешь, только не смей засыпать!
    – Ерунда, – возразила Элизабет. – Этого уже давно никто не советует.
    – В общем-то, точно я не знаю, но совсем недавно я читала что-то похожее в «Ридерз дайджест» о маленьком мальчике Энди. Он ударился головой, когда катался на маленьком велосипеде в буше, с внуком Сандры случилось то же самое, и я бы лично ни за что не разрешила Тому кататься на таком, потому что это очень опасно, даже в шлеме, а на маленьком Энди шлема не было, или, может быть, его звали не Энди, а Эрни, очень забавно – такое старомодное имя, сейчас так почти никто и не называет…
    – Мама… – вклинилась Алиса, прекрасно зная, что из лабиринта Энди и Эрни она может выпутываться еще очень долго.
    Мать была болтливой на грани патологии, хотя обычно на людях, как теперь, она понижала голос так, что приходилось то и дело раздраженно бросать ей: «Мам, погромче!» Если она не была близко знакома с человеком по меньшей мере лет двадцать, то могла неожиданно замолчать на середине предложения, точно выключали радио, низко опускала голову, старалась не смотреть в глаза, улыбалась неприятно-застенчиво. Она была так стеснительна, что, когда Алиса с Элизабет учились в школе, чуть ли не заболевала перед каждым родительским собранием, возвращалась домой бледная, и ее так трясло, что она не помнила ни слова, сказанного учителями, как будто важно было лишь присутствовать на собрании, а не слушать. Элизабет всегда выходила из себя, так как желала знать, что хорошего сказали о ней учителя. Алисе было все равно: она и так знала, что большинство учителей о ней понятия не имеют, ведь свою застенчивость она унаследовала от матери – будто неприятное для окружающих заболевание вроде экземы.
    А теперь мать говорила не громче, чем обычно, – вернее, чуть громче, чем было необходимо, – и не бросала вокруг осторожные взгляды, проверяя, нет ли, случайно, рядом незнакомца. Она как-то по-новому держала голову, выдвинув вперед подбородок и напрягая шею, точно павлин. Она кого-то напомнила Алисе, но кого именно, она не могла вспомнить, однако совершенно точно это был кто-то знакомый, только его имя никак не приходило на ум.
    – Мама, и все-таки я не понимаю, почему ты так одета, – сказала Алиса. – Ты выглядишь просто… невероятно.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса
    У меня в голове было одно: «Мама, только не заговаривай о Роджере. Еще одного удара она не перенесет. У нее просто голова лопнет».
    – Ну так вот, дорогая, как я говорила, мы с Роджером демонстрировали сальсу в школе, и в это время пришло сообщение от Элизабет. У меня просто шок был, когда я услышала…
    – Ты танцевала сальсу?
    – Неужели ты забыла, как мы танцуем сальсу? Я тебе расскажу, ты же сама называла наше последнее выступление незабываемым! Оно было в прошлый четверг! Оливию мы тоже вытащили на паркет, Мадисон и Тома, конечно, не смогли убедить, да и тебя тоже, понятно, Роджер был не очень доволен, но я старалась объяснить…
    – Роджер? – спросила Алиса. – А кто такой Роджер?

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса
    О чем это я? Она и пяти минут не может без того, чтобы не вспомнить Роджера.

    – Да, конечно, Роджер. Ну не забыла же ты Роджера! Или забыла? – спросила мать и испуганно взглянула на Элизабет. – Это очень серьезно, правда? Я сразу же заметила, что она выглядит слишком бледно. Она буквально как полотно.
    Алиса старалась вспомнить имена, похожие на имя Роджер. Род? Роберт? Мать имела привычку слегка искажать их, так что Джейми мог стать у нее Джонни, Сьюзен – Сусанной и так далее.
    – Я помню только одного Роджера – отца Ника, – произнесла Алиса со смешком, потому что над отцом Ника всегда подсмеивались.
    Мать внимательно взглянула на нее. Прямые черные ресницы придавали ей кукольный вид.
    – Роджер, о котором я говорю, дорогая. Мой муж, Роджер…
    – Твой муж?
    – О, где бы сил взять! – вздохнула Элизабет.
    – Мама вышла за Роджера? – Алиса обернулась к ней.
    – К сожалению…
    – Но… за Роджера? Правда?
    – Угу. Правда.
    Значит, была еще одна свадьба, на которой гуляла та, другая Алиса, но этой свадьбы она даже вообразить не могла.
    Во-первых, ее мать всегда решительно отметала даже саму возможность встреч с мужчинами. «Стара я для этих штучек, – обычно говорила она. – Чтобы бегать на свидания, надо быть молоденькой и хорошенькой! И потом, любить можно только раз в жизни, как у нас было с вашим отцом. Ну кто может с ним сравниться?» И как ни старались Элизабет с Алисой убедить ее, что она еще молода и вполне привлекательна, что отец вовсе не имел в виду, что она всю жизнь будет скорбеть по нему, в душе Алиса очень гордилась материнской верностью. Это было прекрасно, трогательно, но в то же время и раздражало, потому что теперь Алиса с Элизабет несли ответственность за все ее развлечения.
    Что ж, значит, она переборола свою боязнь свиданий. Скорее всего, ею двигало именно это чувство, а вовсе не несокрушимая верность. Но чтобы выйти замуж за отца Ника…
    – Но почему же? – беспомощно спросила Алиса. – Почему тебе нужно было выходить за Роджера?
    Она подумала: «Все правильно. Это у Роджера такая павлинья манера держать голову».
    Барб широко раскрыла глаза и жеманно сжала губы с таким несвойственным ей выражением лица, что Алиса опустила глаза, как будто застала мать за чем-то крайне непристойным.
    – Я по уши влюбилась в него. Ты помнишь? Конечно же помнишь! Это началось на крестинах Мадисон, когда Роджер сказал, что хочет записаться на курсы сальсы и спросил, интересно ли это мне, и даже не дал мне возможности сказать «нет», наверное, сразу понял, что я соглашусь, а я не хотела его обижать, чтобы не показаться грубой, и хотя сразу мне было трудно решиться и вообще я собиралась пойти к доктору Холдену, чтобы он мне выписал что-нибудь успокоительное, а вы обе очень из-за этого переживали, как будто боялись, что я стану наркоманкой, а там ерунда просто – чуть-чуть валиума, и все, он так хорошо расслабляет, но попасть к нему я не сумела; ничего удивительного, эта милая Кэтти в регистратуре такая бестолковая, я просто удивляюсь, что с ней случилось…
    – Ты давно замужем? – перебила Алиса.
    Ее снова охватил ужас оттого, что она не знала абсолютно никаких фактов о собственной жизни. Она чувствовала себя как на американских горках, когда тебя швыряет то влево, то вправо, то перевертывает вверх ногами, отчего все знакомое становится совершенно незнакомым. Алиса терпеть не могла американские горки.
    – Да скоро уже пять лет. Ты помнишь свадьбу, Алиса, конечно же помнишь! Мадисон разбрасывала перед нами цветы. Она так очаровательно выглядела в желтом платьице, ей вообще желтое очень идет, а ведь мало кому идет желтый цвет, так я на Рождество купила ей желтый топ, только вот будет она его носить или нет – это вопрос…
    – Мама! – оборвала ее Элизабет. – Алиса совсем не помнит Мадисон. Она помнит только, как носила ее.
    – Не помнит Мадисон… – глухо повторила Барб. Потом глубоко вздохнула и заговорила повышенно-нервным голосом, как будто желая, чтобы Алиса повеселилась над всей этой глупостью. – Ну, я могу понять, что ты хочешь забыть Мадисон, маленькую ворчунью, именно в связи с этим событием, однако я уверена, что скоро у нее это пройдет, но ведь ты помнишь Тома и миленькую Оливию, правда? Впрочем, что за вопрос… Конечно помнишь! Не можешь же ты забыть собственных детей! Это просто… немыслимо!
    От страха ее голос дрожал, и это почему-то очень утешало Алису. Да, мама, это страшно. Да, это просто немыслимо.
    – Мама! – повторила Элизабет. – Пожалуйста, постарайся понять. Что было после девяносто восьмого года, она не помнит.
    – Ничего?
    – Я не сомневаюсь, это скоро пройдет.
    – Ну да! Да, конечно, совсем скоро!
    Мать погрузилась в молчание и провела ногтем вокруг густо накрашенного рта.
    Алиса старалась освоиться с этим новым для себя фактом: «Моя мать замужем за отцом моего мужа…»
    Это было так же непреложно, как факты «у меня трое детей» и «мой муж, которого я просто обожаю, больше не живет с нами», но почему-то она забыла обо всем этом.
    Это все было неправдой. Это был чудовищный, тщательно продуманный розыгрыш. Сон, на удивление схожий с правдой. Галлюцинация наяву. Кошмар без конца.
    Роджер! Что случилось с ее ласковой, осторожной матерью, что она «влюбилась по уши» (и выражение-то не ее!) в какого-то там Роджера? Роджера, с этим ядреным запахом лосьона после бритья, голосом радиокомментатора и манерой говорить «я, типа, думаю…» и «как бы, может быть»? Роджер, который, поддав на семейной вечеринке, зажимал Алису в угол и душил монологами о себе самом и о безграничном восхищении исключительно сложным устройством своей личности. «Спортивного ли я сложения? Да, безусловно. Интеллектуал ли я? Ну, может быть, на доктора философских наук и не потяну. Но поставим вопрос по-другому: обладаю ли я интеллектом? И в таком случае ответ будет положительный: я получил свой диплом в школе настоящей жизни. Вы, Алиса, можете задаться вопросом, имею ли я понятие о духовной жизни. И я, типа, думаю, что ответ должен быть – да, само собой».
    В таких случаях Алиса беспомощно кивала, стараясь не дышать, чтобы не задохнуться от запаха лосьона, пока не появлялся Ник и не уводил ее со словами: «Отец, я, типа, думаю, что даме пора и выпить».
    А что же сам Ник? Что сказал бы он о таком повороте событий? Его с отцом связывали очень непонятные и сложные взаимоотношения. За глаза он безжалостно вышучивал его и почти с ненавистью рассказывал, как Роджер обращался с матерью, когда родители расходились. Но Алиса замечала, что в присутствии Роджера голос его звучал глубже, плечи расправлялись и он нередко заводил речь о крупной сделке, обсуждавшейся на работе, или о каком-нибудь своем достижении, совершенно неизвестном Алисе, как будто в глубине души жаждал отцовской похвалы, даже когда гневно, яростно отрицал это.
    Алиса никак не могла представить, как бы он отреагировал на такую новость. Получается, что они с Ником породнились? Он стал ее сводным братом! Прежде всего в голову пришло, что они с Ником расхохотались бы из-за этого, точно два идиота, обратили бы все это в игру, весьма прозрачно намекали бы на инцест и воображали бы себя Грегом и Марсией Бреди из допотопного сериала. Но, может быть, это было бы вовсе не так уж забавно. Он мог выражать недовольство от имени своей матери, хотя она, кажется, обращалась с бывшим мужем как с ворчливым дальним родственником.
    А «чекушки»? Да-да, чекушки… Чокнутые сестры Ника стали теперь ее сводными сестрами. Такую новость они ни в коем случае не могли принять спокойно; они вообще ничего спокойно не принимали – сразу бледнели, переставали разговаривать друг с другом, обижались на самые невинные замечания. Всегда то одна, то другая из-за чего-нибудь страшно переживала. До знакомства с семьей Ника Алиса даже не подозревала, насколько драматичной может быть семейная жизнь – со всеми этими несметными сестрами, свояченицами, друзьями, тетками, кузинами и кузенами и так далее и тому подобное. Ее собственная тихая, спокойная, миниатюрная семья по сравнению с этим котлом казалась затхлым, скучным болотом.
    – Поэтому мы с Ником?.. – спросила Алиса. – Он обиделся потому, что его отец женился на маме?
    – Вовсе нет! – К матери вернулась былая энергия. – Ваш развод – страшная загадка для нас всех, но мы с Роджером тут ни при чем! Роджер бы очень расстроился, если бы услышал, что ты об этом даже подумала! Само собой, у Роджера свои взгляды на этот развод…
    – Мама с Роджером сошлись десять лет назад, – заговорила Элизабет. – Вы с Ником тогда над этим прикалывались, а «чекушки», само собой, бились в истерике, но со временем все устаканилось, и сейчас это уже абсолютно никого не волнует. Я тебе точно говорю, Алиса, – все, что, кажется, так шокирует, на самом деле не так уж и страшно. Когда память вернется, ты сама над собой посмеешься.
    Алиса вовсе не желала возвращаться к той себе, которая не видела ничего шокирующего в разводе с Ником. Она не могла поверить, что мать говорит о разводе как о решенном деле. Даже не деле, а факте.
    – Нет, я больше не развожусь, – возразила Алиса. – Нет никакого развода.
    – Ах! – воскликнула мать и сложила руки, как для молитвы. – Ах, но это же чудесно…
    – Мама, обещай, что ни слова не скажешь об этом ни Роджеру, ни вообще никому, – предостерегла Элизабет. – Она не понимает, что говорит.
    – Нет, понимаю, – возразила Алиса. Она чувствовала себя как бы слегка навеселе. – Можешь хоть всему свету рассказывать. И Роджеру. И «чекушкам». И троим нашим детям. Никакого развода не будет. Мы с Ником придумаем, что делать.
    – Чудесно! – вскричала Барб. – Я так рада!
    – Ты так не скажешь, когда к тебе вернется память, – возразила Элизабет. – Сейчас дело решается в суде. У Джейн Тёрнер станет плохо с сердцем, если ты остановишь это дело.
    – Джейн Тёрнер? – переспросила Алиса. – А Джейн Тёрнер тут каким боком?
    – Она твой юрист.
    – Юрист? Никакой она не юрист! – возразила Алиса и смутно вспомнила, как какой-то молодой человек на работе, отчаявшись переспорить Джейн, сказал: «Вам бы юристом работать», а она заявила: «Да, я тоже так думаю».
    – Она уже давно окончила юридический факультет и теперь специализируется на разводах, – сказала Элизабет. – Вот она тебе и помогает… развестись с Ником.
    Смехотворно! Глупо! Джейн Тёрнер помогает ей развестись с Ником. «Эта маленькая Джейн далеко пойдет», – заметил как-то Ник, и Алиса согласилась. Как могла Джейн Тёрнер так втереться в их жизнь?
    – А сейчас вы с Ником стараетесь насолить друг другу из-за опекунства, – продолжала Элизабет. – Это очень серьезно.
    Насолить… Алиса представила себе, как они с Ником кидаются ложками с солью друг в друга, смеются, вскрикивают, стряхивают ее с себя.
    Но в жизни это, наверное, было вовсе не так уж смешно.
    – Ладно, с этим тоже покончено, – твердо произнесла Алиса.
    С какой это радости она должна хотеть опеки над тремя детьми, которых даже ни разу в жизни не видела! Она-то хотела Ника.
    – Не нужно нам солить друг другу, потому что мы не расходимся, и точка.
    – Ура! – вскричала мать. – Я так рада, что ты потеряла память! Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло.
    – Тут проблема только одна, правда? – вставила Элизабет.
    – И какая же?
    – Да такая, что Ник память не потерял.

10

    – Ник? – сказала Алиса.
    – Извините, дорогая, это снова я, – ответила медсестра.
    Каждый час ее будили, чтобы проверить, посветить фонариком в зрачки и снова и снова задать все те же вопросы.
    – Алиса Мэри Лав. Больница Роял-Норт-Шор. Травма головы, – негромко говорила Алиса.
    – Отлично. – Медсестра кашлянула. – Извините за беспокойство. Спите, пожалуйста.
    Алиса засыпала и видела во сне новых медсестер, которые приходят ее будить.
    – Просыпайтесь! Пора на урок сальсы, – говорила одна, в огромной шляпе, которая на самом деле была пирожным профитролем.
    – Мне снилось, что мы расходимся, – во сне говорила Алиса Нику, – что у нас трое детей, что мама вышла замуж за твоего отца и что Элизабет очень грустила.
    – Какая мне, на хрен, разница? – отвечал Ник.
    Алиса охнула и принялась сосать большой палец. Ник убрал с шеи кружок красного конфетти и показал ей.
    – Шучу я, шучу! – сказал он.
    – Ник… – недоуменно произнесла Алиса.
    – Я тебя больше не люблю, потому что ты так и сосешь палец.
    – Не сосу! – произнесла Алиса, чуть не умирая со стыда.
    – Как вас зовут? – крикнула медсестра, но это была другая, ненастоящая, потому что она подплывала по воздуху, держа в руке связку розовых шариков. Алиса не замечала ее. – Это снова я, – сказала медсестра.
    – Ник! – позвала Алиса. – У меня голова болит. Так сильно…
    – Это не Ник. Это Сара.
    – Вы не настоящая медсестра. Вы мне снитесь…
    – Нет, я настоящая. Пожалуйста, откройте глаза и скажите, как вас зовут.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса
    Здравствуйте, доктор Ходжес, это снова я. Сейчас половина четвертого утра, заснуть совершенно невозможно и кажется, что только другие могут тратить время на такую глупость. Я проснулась с мыслями об Алисе, о том, как она сказала мне: «Ты просто отличная старшая сестра».
    Не отличная. Вовсе не отличная.
    Мы неравнодушны друг к другу – это само собой. Нет, не так. Мы никогда не забывали поздравить друг друга с днем рождения. Мы даже как бы соревновались, чей подарок лучше, как будто между нами шла борьба за роль более щедрой, более заботливой сестры. Мы часто видимся и всегда находим над чем посмеяться. Мы точно такие же, как и миллионы других сестер. Поэтому я даже точно не знаю, о чем говорю. Наверное, вот о чем: это не совсем так, как в молодости. Но такова жизнь, не правда ли, доктор Ходжес? Отношения меняются. И время тут ни при чем. Спросите Алису! Она так вжилась в роль вечно занятой мамаши из Норт-Шор, будто это какая-нибудь религия.
    Может, мне нужно было усилить бдительность? Наверное, как старшая сестра, я была обязана удержать нас на одном пути.
    Но последние семь лет я сама продержалась только потому, что сильнее и сильнее затягивала себя, вроде как пакет затягивают бечевкой. И теперь я затянута так сильно, что если и говорю о чем-нибудь, кроме того, как правильно составлять письма прямой рассылки, то чувствую, будто меня что-то душит, будто даже рот у меня не открывается так, как положено для хорошей, непринужденной беседы.
    Причина тут одна – гнев. Он никогда не утихает, и порой я даже не осознаю его. Если я нечаянно раню себя, роняю тарелку черники, да так, что она раскатывается по всей кухне, я буквально вскипаю, как молоко. Слышали бы вы, как я вопила, когда вчера стукнулась лбом об открытую дверцу шкафа, пока вынимала тарелки из посудомоечной машины! Я сидела на полу, прислонившись спиной к холодильнику, и рыдала минут двадцать. Стыд и срам!
    До того как Алиса с Ником разбежались, при разговорах с ней на языке у меня, бывало, вертелись непозволительные слова вроде: «Ты думаешь, что весь мир вращается вокруг тебя, твоего превосходного маленького семейства и твоей превосходной маленькой жизни, и самый сложный жизненный выбор для тебя – это цвет подушек для твоей новой софы за десять тысяч долларов!»
    Мне очень хочется записать все эти мелочи – так они противны и даже неправдоподобны. Я о них вообще никогда не думаю, но могла бы о них говорить, в этом случае мы обе точно этого не забыли бы. Поэтому безопаснее было молчать и притворяться. Она знала, что я притворяюсь, и притворялась тоже, и потом, мы забыли, как быть настоящими наедине друг с другом.
    Вот почему, когда она позвонила мне и сказала, что Ник уехал, для меня это прозвучало так, будто кто-то умер. Мне и в голову не приходило, я даже не могла подумать, что у них могут быть проблемы. Это неопровержимо доказывало, что секретами мы больше не делимся. Мне следовало бы знать, что творится у нее в жизни. Она могла бы попросить у меня мудрого сестринского совета. Но она не стала этого делать. Значит, она подвела меня так же, как я ее.
    И вот почему, когда я узнала эту новость о Джине, то не могла сообразить, как поступить правильно. Позвонить Алисе? Или поехать прямо так, без звонка? Или все же сначала позвонить и спросить? Я не могла предугадать, чего захочет Алиса. Я переживала из-за того, как вести себя, словно речь шла о малознакомой мне женщине. И само собой, нужно было наплевать на все и кинуться прямо к ней. Что же со мной произошло, что я вообще задумалась об этом?
    Когда мы выходили из больницы, мать сказала мне робким, совершенно не своим голосом: «По-моему, она и о Джине ничего не помнит?» И я ответила: «По-моему, да». Обе мы не знали, что об этом сказать.
    Как найти, с чего все началось, и размотать весь этот клубок? Разобраться в хитросплетениях телефонных звонков, рождественских вечеров, детских праздников, вернуться к самому началу, когда мы были всего лишь Алисой и Либби Джонс? Вы знаете как, доктор Ходжес?
    Ну ладно… Может быть, попробую заснуть.
    Нет, не получается. Не могу даже изобразить зевок.
    Завтра я забираю Алису из больницы и везу домой. Мне сказали, ее выпишут около десяти утра. Кажется, она приняла как само собой разумеющееся, что это сделаю именно я. Будь она такой же, как раньше, то ни за что не стала бы на меня полагаться. Она принимает услуги только от мамаш, с которыми вместе водит детей в школу, потому что на них можно ответить массовым собранием чужих детей у себя дома.
    Я все думаю, вернется ли к завтрашнему дню ее память. Думаю, не устыдится ли она того, что сказала сегодня, особенно о Нике. Думаю, показала ли она свое настоящее лицо или то, которое было у нее раньше, или же просто в голове у нее все смешалось после того удара. А самое главное: опустошил ли ее развод? Был ли это только отблеск ее настоящих чувств? Не знаю. Просто не знаю.
    Женщина-врач, с которой я говорила, кажется, уверена, что к утру память к Алисе вернется. Среди врачей, с которыми я знакома много лет, эта одна из самых приятных. Она смотрела мне прямо в глаза и не начинала говорить, пока не закончу я. Но я сказала бы, что она сосредоточилась только на одном: компьютерная томография Алисы не показала того, что она назвала «кровоизлиянием в мозг». Она растерянно моргнула, когда я сказала, что Алиса напрочь забыла, что у нее есть дети, но заметила, что люди реагируют на сотрясение совершенно по-разному и что в данном случае отдых – лучшее лечение. Она сказала, что, как только излечится травма головы, вернется и память. Кажется, давала понять, что, оставив ее в больнице на ночь, они и так уже сделали гораздо больше, чем при обычном сотрясении.
    Уходя из больницы, я чувствовала странную вину перед Алисой. Она кажется намного моложе, чем есть. По-моему, я не сумела убедить врача в этом. Не то чтобы Алиса запуталась… Я говорила буквально с двадцатидевятилетней Алисой. У нее даже манера речи другая: медленная, спокойная, без тщательного подбора слов. Она просто говорит то, что приходит в голову.
    – Я отмечала свое тридцатилетие? – спросила она перед тем, как мы расстались.
    А я никак не могла этого вспомнить. Уже когда я ехала домой, в памяти всплыло, что они делали барбекю. Алиса дохаживала свою беременность, а в доме полным ходом шел ремонт. Кругом стояли стремянки, банки с краской, в стенах зияли дыры. Помню, я была в кухне, помогла Алисе с Ником украшать торт свечами, и тут Алиса сказала: «По-моему, ребенок шевелится». Ник прижал ладонь к ее животу, а потом приложил к нему и мою руку, чтобы и я ощутила эти слабые, еле слышные движения. Ясно помню их лица, обращенные ко мне, их глаза, сияющие от радостного волнения перед этим чудом. Они красили детскую, и брови у них были забрызганы голубой краской. Они были очень милы. Они были моей любимой парой.
    Я, бывало, посматривала на Ника, когда он слушал, как Алиса что-нибудь рассказывает. На лице его светились нежность и гордость, он смеялся громче остальных, если Алисе случалось сказать что-нибудь смешное или свойственное только ей. Он принимал Алису точно так же, как принимали ее мы, и даже гораздо больше. Он делал ее увереннее в себе, забавнее, остроумнее. Он проявил все то, что в ней уже было, и позволил ей быть самой собой, так что она, казалось, прямо вся светилась. Он так любил ее, что от его любви она казалась намного привлекательнее.
    Любит ли меня Бен так же? Да. Нет. Не знаю. Может быть, в начале. Вся эта блестящая любовная мишура сейчас основательно поистерлась. Она годится для тех, кто моложе, стройнее и счастливее; и потом, сушеный абрикос уж никак не может сиять.
    Мне не хватает тех, прежних Ника и Алисы. Когда я вспоминаю, как они стояли в кухне и украшали свечами торт, я как будто вспоминаю старых знакомых, которые уехали куда-то далеко-далеко и перестали писать и звонить.

    В половине пятого утра Алиса проснулась и без всякого перехода подумала: «А я и не спросила Элизабет, сколько у нее детей!»
    Как могла она не знать ответа на этот вопрос? Но еще важнее, как могла она позабыть спросить, если она этого не знает? Она была мелкой личностью, сосредоточенной только на себе и любящей только себя. Ничего удивительного, что Ник хочет разойтись с ней. Ничего удивительного, что Ник не смотрит на нее так, как раньше.
    Утром она позвонит маме, все проверит и будет делать вид, что помнит о детях Элизабет (забыла только своих), и скажет: «Ну, как там маленькая штучка с ручкой?»
    Вот только она вовсе не была уверена, не изменился ли телефон матери. Она даже не знала, где мать живет. Переехала ли она в блестящую хромом бежевую квартиру Роджера в Поттс-Пойнт? Или, наоборот, этот Роджер переехал в мамин дом со множеством кукол, безделушек и цветами в горшках? И то и другое представлялось совершенно нелепым.
    Девушка в соседнем отделении мирно посапывала, издавая тонкий звук, похожий на жужжание комара. Алиса перевернулась на живот и уткнула лицо в подушку, как будто желая задохнуться.
    «Такого ужаса со мной никогда не случалось», – подумала она.
    Но, положа руку на сердце, даже в этом она не была уверена.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса
    После больницы мы с мамой отправились к Алисе домой, чтобы поговорить с Беном и детьми. Мы все вместе поужинали пиццей. К счастью, Роджер ушел на вечер в своем ротари-клубе; у меня не было настроения с ним видеться. Я вообще не знаю, у кого есть настроение видеться с Роджером, кроме самой мамы, ну и, конечно, Роджера. Мы не стали говорить детям, что Алиса потеряла память. Мы сказали только, что она ударилась головой в спортзале и что с ней все будет хорошо. Оливия сжала ладошки и произнесла: «Милая мамочка! Вот беда-то!» – и я заметила, как Бен, стоя у посудного шкафа, затрясся, изо всех сил сдерживая смех. Мадисон прикусила губу и спросила задумчиво: «А папе об этом сказали?» – и, тяжело ступая, ушла в свою комнату, как будто заранее знала ответ. Том подождал, пока Оливия удалилась на кухню, где из наклеек и блесток начала делать огромную открытку для Алисы с пожеланиями здоровья, а потом молча взял меня за руку и повел в комнату. Там он усадил меня на диван, посмотрел прямо в глаза и произнес: «Ну, говори правду. У мамы опухоль мозга?» Я не успела ответить, как он продолжил: «Только не ври! У меня встроенный детектор лжи! Смотришь вправо – значит врешь». Пришлось прилагать нечеловеческие усилия, чтобы случайно не отвести глаза в ту сторону.
    Забавная была ночь. Даже и не знаю почему. Забавная ночь из-за бедной Алисы.
    О, я зевнула! По-настоящему, сладко, как положено! Все, доктор Ходжес, ухожу. Может быть, я все-таки засну.

    Небо над больницей начало светлеть, и Алиса заснула самым глубоким сном за всю эту долгую, непонятную, рваную ночь. Ей приснился Ник, сидящий за длинным сосновым столом, которого она никогда не видела. Он покачал головой, поднял кофейную кружку и сказал: «Всегда все из-за Джины, да? Все Джина, да Джина, да Джина». Он отхлебнул из кружки, и Алиса явственно ощутила отвращение; она отвернулась от него и принялась яростно оттирать засохшее жирное пятно с гранитного сиденья скамьи.
    Во сне Алиса крутилась так сильно, что сдвинула с места кровать.
    Ей снилось, что она стоит в маленькой сумрачной комнате, а рядом с ней лежит Элизабет, смотрит прямо ей в лицо и говорит: «Что она хочет сказать – сердцебиение не прослушивается?»
    То вдруг снилось, что она катит в гору огромный каток, причем на нее смотрят тысячи глаз. А ей зачем-то обязательно нужно делать вид, что это легко.
    – Доброе утро, соня-засоня! – раздался голос медсестры.
    Он прозвучал резко, остро, как будто разбилось стекло.
    Алиса подпрыгнула на кровати и, словно задыхаясь, принялась хватать воздух ртом.

11

Клевые заметки классной прабабушки!
    Ну, сегодня я проснулась, что называется, с петухами! Не спала с пяти утра и подумала: встану-ка я лучше, напишу пост.
    Всем, кто писал на электронную почту, спасибо за заботу. Новости о здоровье Алисы хорошие. Барб позвонила вчера вечером и заверила, что она идет на поправку. Ей сделали какую-то компьютерную томографию – это что-то вроде рентгена, только более продвинутое, – которая показала, что все нормально. Барб сказала, они оставили ее на ночь в больнице, но утром ее должны выписать. Очень странно, что Алиса вчера так и не вспомнила ничего, что произошло с 1998 года. Она думает, что Ник все так же с ней, и Барб торжествует, потому что вообразила, будто Алиса с Ником могут теперь опять сойтись. На мой взгляд, это очень маловероятно. С тех пор как Барб пристрастилась к сальсе, она стала что-то уж очень оптимистичной.
    Из-за случая с Алисой мне вспомнилась любимая подруга Элен, у которой недавно диагностировали старческое слабоумие. На днях я говорила с ней по телефону, и мне показалось, что она в абсолютно здравом уме. Она рассказывала, что на день рождения внучатой племянницы пекла торт, украшенный фигуркой балерины, сказала, что не слышит звука газонокосилки, а значит, Эрни все закончил и ей пора кормить его ужином. Так вот, Эрни умер в 1987 году. Я просто похолодела, когда это услышала. Я напомнила ей, что Эрни уже давно в лучшем мире, и она разрыдалась так, будто только что узнала об этом. Я чувствовала себя ужасно, но мне очень не хотелось, чтобы она убила два часа на чистку картошки для Эрни. Раз я видела, как он умял аж семнадцать печеных картофелин и глазом не моргнул! Любил поесть, чего уж там.
    К счастью, Алиса еще слишком молода для старческого слабоумия! И я уверена, сегодня, когда я поеду навестить ее, она будет в полном порядке. Я, пожалуй, куплю ей какой-нибудь небольшой подарок. Знать бы вот только какой. Это не так просто. Мне всегда кажется, что в последнее время я разучилась выбирать подарки. Пока они были детьми, все было легко. Я любила смотреть, как их мордашки загораются от радости. Теперь я подозреваю, что это просто дежурная вежливость. Что скажете?
    По-моему, ДорисизДалласа спрашивала, почему я называю Барб «дочерью», а Алису – «внучкой». Дело тут вот в чем: они не являются моей кровной родней. Много лет я прожила по соседству с ними. Честно говоря, если бы муж Барб не скончался, когда девочки были еще совсем маленькими, дело так и ограничилось бы вежливым знакомством. Но после смерти мужа Барб пришлось тяжко. Родственников у нее не было, поэтому я подвернулась как раз вовремя, чтобы удостоиться звания почетной бабушки. Я никогда не была замужем, племянниц и племянников не имею, и для меня это стало настоящим спасением. Целых три прекрасных правнука – какая же это радость!
    Так, пошли дальше…
    В последнем посте я начала рассказывать о заседании общественного комитета. Когда все основательно поупражнялись в остроумии насчет танца на шесте, перешли к обсуждению автобусной экскурсии, которую я организовала. День должен получиться просто отличный. Мы будем слушать специалистов (врача, юриста и др.), обсудим проблему эвтаназии, а потом пообедаем в садовом центре. Ничего удивительного, что Джентльмен Икс повел себя точно страус, как только речь зашла том, кому как хотелось бы умереть. Он то и дело изрекал банальности вроде: «Живым нужно жить», «Лови момент» и прочие подобные благоглупости. Ясно, что ему никогда не приходилось видеть, как страдает любимый человек; а вот я тридцать лет назад видела, как от рака умирала моя любимая мать. Я, как могла, доходчиво объяснила (он совершенно не блещет образованием), что хочу сама выбрать, где и когда я уйду из этого мира. Речь идет о достоинстве. Речь идет о контроле. По-моему, я была достаточно красноречива. Джентльмен Икс несколько мгновений внимательно смотрел на меня, и я подумала, что, возможно, мои слова запали в его тупую голову. Потом он сказал: «А почему бы нам всем не поехать прыгать с парашютом?» – и Гарри Палиси, этот придурок, поднял руку и крикнул: «А я за!» (Замечу кстати, что Гарри ездит в инвалидной коляске.) Вот здесь-то собрание и раскололось.
    Присутствовавшие начали вычеркивать себя из моего списка на экскурсию «Мой выбор» и записываться на экскурсию, которую в это же самое время организует для них Джентльмен Икс. Он называет ее «Будем жить!». Я не очень понимаю, куда они собираются. Поговаривают о походе по барам, автогонках и подводном плавании в Куги-Бич.
    На мою экскурсию пока еще записано достаточное количество желающих, но – увы и ах! – большинство из них не та компания, о которой можно мечтать. Это сварливые, чересчур строгие люди. Из тех, кто будет ворчать, что кофе в садовом центре – это просто коричневая бурда. Даже моя ближайшая подруга Ширли поинтересовалась, не буду ли я возражать, если она поедет на экскурсию с Иксом. Я очень расстроена. Не наглость ли со стороны Икса (даже джентльменом называть его не хочу!) – устраивать свою экскурсию в то же самое время?
    Пишу все это и сама чувствую себя ворчливой, придирчивой старушенцией. И чего это я, в своем возрасте, досадую на себя! Я уже стара для этого. Не время для коренных изменений! Но в глубине души я чувствую себя так же неуверенно, как и сорок лет назад.
    Я хочу рассказать вам то, что никогда и никому не рассказывала. В 1975 году, когда я преподавала математику, наши учительницы организовали что-то вроде девичника на пляже. Не пригласили только меня! А узнала я об этом совершенно случайно, когда увидела, как одна из них раздавала фотографии, сделанные в тот день. Как же мне было больно! Я до сих пор живо помню то ощущение.
    Ф-фу… Как это все глупо! Пойду прогуляюсь немного.
    Чуть не забыла: очень сомневаюсь, что этот Фрэнк Нири был моим учеником. Я слышала, его убили во Вьетнаме.

КОММЕНТАРИИ
    ДорисизДалласа
    Спасибо, что объяснили о «дочери», «внучке» и всем остальном. Вы часто видитесь? Расскажите что-нибудь еще! И по-моему, не нужно брать эти слова в кавычки. Мне кажется, вы самая настоящая прабабушка! Ой, а вы послушали моего совета и пригласили этого Икса? Думаю, это секрет. Подружитесь с ним! Возможно, общего у вас больше, чем вам кажется.

    Берил
    Кода мне было десять лет, весь класс, кроме меня, был приглашен на день рождения Мэри Мюррей. Тому скоро шестьдесят лет, но я все еще об этом думаю. Почему не пригласили меня? Что такого я сделала? Поэтому я вас очень понимаю, Фрэнни. Я соглашусь с Дорис: думаю, вам стоит подружиться с Иксом. Как я прочла где-то, будь близок с друзьями, а с врагами – еще ближе. Да, а не нужен ли, случайно, Алисе хороший тальк? Мои внучки его очень любят!

    Парень из Брисбена
    Да, я верю, что эвтаназия нужна при определенных обстоятельствах, но не хочу разглагольствовать о ней. Может быть, так рассуждает этот Икс. А может быть, он просто не любит думать о смерти. Пусть лучше по своим барам лазит!

    Фрэнк Нири
    Эй, мисс Джеффри, я жив-здоров! А скажите-ка мне, почему вы так и не вышли замуж? В свое время вы были очень даже ничего себе. Я подумал бы, что вас точно кто-нибудь подцепил. Готов поспорить, поэтому учительницы и не пригласили вас на пляж. Красивее вас там точно никого не было. Они не желали видеть вас в том крошечном желтом бикини в горошек!

    ЧудачкаМейбел
    С удивлением и отвращением прочла этот ваш пост. Самоубийство – смертный грех. Здесь двух мнений быть не может. Уповайте на милость Божью. Больше ваш блог не читаю.

    Супербабулька
    Очень рада была узнать, что Алисе стало гораздо лучше. Наплевать на этого Икса. Лично я в эвтаназию не верю (при тщательном уходе в ней нет никакой необходимости), но Фрэнни имеет полное право исследовать этот вопрос. ЧудачкаМейбел, вас же не заставляют читать этот блог! Кстати, никто не заметил, что Фрэнк Нири балансирует на грани приличного? Некому вас ругать, молодой человек!

    Так! Пора двигать. Встать под отличный горячий душ. Одеться. Высушить волосы. Подкраситься.
    Последняя медсестра вышла, и быстрый, властный голос зазвучал в голове Алисы, подсказывая ей, что делать.
    Устала я, резко бросила Алиса. Глаза у нее были сухие и чесались. Хуже этой ночи еще не было. И потом, надо, наверное, подождать и спросить медсестру.
    Ерунда! Примешь душ и окончательно проснешься. Как всегда!
    Всегда?
    Да! И посмотрись же ты наконец в зеркало. Тебе же не восемьдесят девять, а всего каких-то тридцать девять! Неужели все настолько уж плохо?
    Так, а полотенце? Не знаю, какое полотенце взять. Должны быть какие-нибудь правила на этот счет.
    Алиса, от тебя пахнет потом. Это после занятий. Пора помыться…
    Алиса села. Она не могла допустить даже мысли, что от нее может чем-нибудь пахнуть. Худшего унижения нельзя было и придумать. Она буквально содрогнулась, когда однажды, наутро после очень острого ужина, Ник вскользь заметил, что от нее пахнет чесноком. Она закрыла рот рукой, кинулась в ванную, вычистила зубы и потом весь день жевала жвачку. Ника очень озадачило такое поведение. На запахи он не обращал ни малейшего внимания. После целого дня работы по дому он мог, как павиан, понюхать у себя под мышками и заявить: «Ну и вонюч!» – словно это было величайшее достижение.
    Может быть, Ник разводился с ней из-за того, что дыхание у нее стало очень тяжелым?
    Она осторожно потрогала шишку на голове. Еще болела, но уже гораздо меньше – точно это был отзвук вчерашней боли.
    Но она совершенно не помнила ни этих детей, ни того, что Ник съехал из дома.
    Она встала голыми ногами на холодный пол и огляделась. Большие, жирные головки тюльпанов, которые принесла мать, золотились на фоне белой стены. Она попробовала представить, как мать с Роджером танцуют сальсу и вертят бедрами в такт. Без всякого труда она представила за этим занятием Роджера, но чтобы мама? Эта мысль неприятно взволновала ее. Она не могла дождаться Ника, чтобы расспросить его об этом.
    Так…
    Она помнила, как вчера в телефонном разговоре его голос прямо звенел от ненависти. Вряд ли причиной этому был лишь дурной запах. Если бы дело было только в нем, он говорил бы смущенно и сострадательно.
    Даже после этого телефонного звонка (как же он на нее ругался!) все-таки казалось невероятным, что Ник не появится в любую минуту, задыхаясь, спеша, извиняясь, что все напутал, и не прижмет ее к груди. Она даже не могла как следует расстроиться из-за развода, до того глупым ей все это представлялось. Это же был Ник! Ее Ник. Стоит ей увидеть его снова – и все встанет на свои места.
    Рюкзак с наклеенными динозаврами стоял на шкафчике у кровати. Она подумала о том красивом красном платье. Может быть, она все-таки в него влезет.
    Она взяла рюкзак в руку, а другой целомудренно запахнула полы халата, чтобы не сверкать нижним бельем, но в этом не было нужды. Занавеска у кровати другой девушки была задернута, и она все так же, по-комариному тонко, свистела носом.
    Может быть, когда Алиса стала старше, храпела она куда как сильнее и из-за этого Ник и ушел. Надо было обзавестись каким-нибудь прибамбасом от храпа. Никакая это не проблема. Ник, возвращайся домой.
    Она чувствовала такую усталость, как будто долго месила ногами мокрый бетон.
    Лягу-ка я, пожалуй, снова в постель…
    Не смей! Из-за тебя дети опять в школу опоздают. И этому просто конца не будет.
    У Алисы буквально челюсть отвисла от удивления. Это еще откуда? Она подумала о снимке троих детей в школьной форме. Видимо, каждый день она должна была возить их в школу в одно и то же время.
    Может быть… Да, может быть, и было смутное, ускользающее, еле ощущаемое воспоминание о шагах по лестнице, хлопанье дверей, гудке машины, детском плаче, зудящем чувстве прямо в середине лба. Но как только она пробовала сосредоточиться на нем, воспоминание уворачивалось, исчезало, как будто пряталось от нее.
    Было похоже, что она смотрит прямо перед собой, но слева и справа стоят десять лет, достойных воспоминаний. Если бы только она могла придумать, как повернуть голову и посмотреть на них!
    Она прошла в небольшую ванную комнату, одну на двоих с сопевшей девушкой, и заперла за собой дверь. Включила лампу и зажмурилась от слепящего света. Вчера вечером она сумела воспользоваться туалетом и вымыть руки, не глядя в зеркало над раковиной. Такого больше не будет. Сегодня нужно действовать быстро, ясно и четко.
    Она развязала завязки на шее и спине, позволила халату соскользнуть на пол, сделала шаг к зеркалу.
    В зеркале она отразилась выше пояса.
    Тощая, подумала она, нажимая пальцами на изгиб талии, проведя вверх и вниз по ребрам. Тощая вы, девушка. Брюшной пресс был накачанный, плоский, как у той красотки в спортзале. Как же это случилось?
    Да, конечно, она всегда говорила, что ей нужно похудеть и сбросить какое-то количество килограммов, но никогда ничего серьезного для этого не делала. Нечто в этом роде полагалось время от времени говорить подругам, давая понять, что ты настоящая женщина: «О боже, какая я жирная!» Когда еще до Ника она встречалась с Ричардом, тот, бывало, говорил: «Тянем-потянем!» – когда смотрел, как она влезала в джинсы. Легкое недовольство собой иногда дорастало до ненависти и кончалось тем, что, уничтожив пачку шоколадного печенья, она на следующий день вообще ничего в рот не брала. Но потом она познакомилась с Ником, он говорил ей, что она красавица, и, прикасаясь к ней, делал ее именно такой красавицей, какой она ему казалась. Так почему же не позволить себе еще один кусочек торта с пропиткой или бокал шампанского, если Ник стоит рядом, с ножом или штопором в руке, и говорит, злорадно ухмыляясь: «Один раз живем». Каждый день превращается в праздник. Ник по-детски любил сладкое, ценил вкусную еду, тонкие вина, отличную погоду. Закусывать и выпивать с Ником, сидя на горячем солнышке, было все равно что заниматься любовью. С ним она ощущала себя сытой, счастливой кошкой: круглой, мягкой, мурлычущей от чувственного удовольствия.
    Алиса никак не могла понять, нравится ей этот новый плоский живот или нет. Да, она явственно ощущала гордость, точно открыла в себе новое умение. Посмотрите, чего я добилась! Живот стал как у супермодели! Но твердые кости прямо под кожей были и немного противны, как будто с нее кто-то срезал лишнюю плоть.
    Что Ник думал о ее новом тощем теле? Может быть, и ничего. «Какого хрена ты мне звонила?» – сказал он.
    Она заметила, что и груди у нее уменьшились и уже не так сильно торчат. Точнее сказать, на грудной клетке болталось нечто страшное, длинное, похожее на два растянутых носка. Она подержала их в руках и отпустила. Фу… То, что она видела, совсем ей не нравилось. Где те красивые, круглые, веселые, живые груди?
    Они стали такими после троих детей? И все бы ничего, если бы она могла ностальгически вспоминать поздние вечера, когда сидела в кресле-качалке с сонным ребенком на руках, но ничего такого в памяти не находилось. Ей очень хотелось кормить грудью. Это должно было стать ее будущим, но никак не могло быть прошлым.
    Ладно, оставим грудь в покое. Лицо… Самое время для лица.
    Она подошла еще ближе к зеркалу и затаила дыхание.
    Сначала она даже обрадовалась, потому что из зеркала на нее задумчиво смотрело ее же собственное лицо. Никаких ужасных изменений в нем не было. Рога у нее не выросли. Оно похудело и в общем выглядело очень неплохо. Черты сильнее заострились, отчего глаза стали казаться больше. Красиво изгибались брови, чернели ресницы. Морщинок тоже было, кажется, не чересчур много. Лицо выглядело ровным, нежным, только почему-то у рта и глаз оказалось несколько легких царапин. Может, из-за падения на пол? Она подвинулась еще ближе к зеркалу и принялась внимательно их рассматривать.
    Ого…
    Это были вовсе не царапины, а морщины, как у Элизабет и, может быть, даже глубже. Между глаз залегли две глубокие борозды, которые не исчезали, даже если она не хмурилась. Под глазами висели розоватые мешки, и Алиса вспомнила, что вчера, когда она говорила с Джейн, то подумала было, что у той что-то с глазами. Но с глазами у Джейн не было ничего особенного; она просто постарела на десять лет, вот и все.
    Алиса провела пальцем по морщинам вокруг рта и глаз, как будто хотела стереть. Казалось, им там не место, их не должно быть; не хочу, чтобы они были у меня, не хочу видеть их на своем лице.
    Она опустила руку, отступила от зеркала, чтобы не видеть свои морщины.
    На волосах еще с вечера держалась эластичная повязка. Алиса стянула ее, положила на ладонь и внимательно осмотрела, снова удивляясь, что не узнает даже эту белую повязку и не припоминает, когда и где ее надела.
    Волосы не доставали до плеч. Она подозревала, что, наверное, подстриглась, но понятия не имела, почему решила это сделать. Да и цвет их был другой, непривычный: скорее светлый тон, а не каштановый, что-то вроде темно-пепельного блонда. После беспокойной ночи волосы торчали в разные стороны, но, пробежав по ним рукой, она заметила хорошую стрижку – концы закруглялись к шее, и от этого волосы казались длиннее. Это было не совсем то, что нравилось ей, но нельзя было не согласиться, что никогда еще никакая стрижка не шла ей больше, чем эта.
    Она стала старше. Вот и все. Из зеркала на нее смотрел взрослый человек. Но взрослой она себя не ощущала.
    Ну ладно… Это ты, Алиса. Вот ты какая. Взрослая, сухопарая мать троих детей, в самом разгаре отвратительного бракоразводного процесса.
    Она прищурила глаза и вообразила себя такой, какой была раньше, настоящую себя, которая смотрела бы на нее сейчас из зеркала. Длинные каштановые волосы без всяких следов укладки; лицо круглее, черты мягче; упругие груди больше; живот толще (значительно толще); больше веснушек, а морщинок так мало, что о них и говорить не стоит; влюбленная в Ника и ждущая первого ребенка.
    Но той девушки больше не было. И смысла о ней думать тоже не было.
    Алиса отвернулась от зеркала и, оглянувшись в незнакомой ванной комнате, почувствовала себя страшно одинокой. Она снова подумала о том глупом путешествии по Европе, о чистке зубов в чужих ванных комнатах перед пятнистыми от старости зеркалами и ощущении раздвоения, когда она пыталась понять, кто же она есть, а рядом не было никого, кто бы любил ее по-настоящему и отражал бы ее личность. Сейчас она была в родной стране, где люди говорили на родном языке, но находилась в непонятном, новом для себя мире, где каждый, кроме нее, понимал, что происходит. Она, глупая, сама загоняла себя в неловкое положение, то говоря не то, то поступая не так.
    Она прерывисто вздохнула.
    Это скоро пройдет. Скоро память к ней вернется, и жизнь пойдет как обычно.
    Вот только хочет ли она, чтобы память возвращалась? Хочет ли она помнить? Ей хотелось только одного: прыгнуть в свою машину времени и вернуться в девяносто восьмой год.
    Что ж, не повезло. Имей теперь дело с этим, дорогая. Иди в душ. Пока дети не проснулись, выпей кофе, съешь булочку со сливочным сыром.
    «Пока дети не проснулись»… Она по-настоящему пугалась, когда этот властный, кислый голос начинал звучать в голове. И при чем здесь булочка со сливочным сыром? Что бы это значило? Завтракать вовсе не хотелось.
    Или все-таки хотелось? Она облизнула губы, стараясь найти ответ. Булочка со сливочным сыром или тост с арахисовым маслом? И то и другое казалось одновременно и вкусным, и отвратительным.
    Ну, в конце концов, Алиса, это ведь не вопрос жизни и смерти…
    Да замолчи ты! Не обижайся, Алиса, но говоришь ты как настоящая стерва.
    Она открыла рюкзак и выудила оттуда шикарную косметичку. Возможно, эта новая Алиса заботливо положила туда шампунь и кондиционер. Она порылась в округлых, дорогих на вид баночках и бутылочках (и это все только для похода в спортзал?) и обнаружила две высокие тонкие бутылки темного стекла. Незнакомый ей бренд сулил, что результат будет как после салона красоты.
    Стоя под душем и втирая в волосы шампунь, она ощутила сладкий запах персика, и он оказался таким знакомым, что у нее едва не подкосились ноги. Конечно, конечно… Она издала звук, похожий на сдавленный всхлип, и вспомнила, как стояла под хлещущим душем, как клубился пар, как она прислонилась лбом к голубому кафелю стены и жидкая пена от персикового шампуня текла ей в глаза. Не могу выносить этого… Не могу… Не могу…
    Мгновенное воспоминание было таким живым, что казалось, все происходит прямо сейчас. А потом оно исчезло, растворилось, как пена от шампуня.
    Запах шампуня казался исключительно знакомым, но другого воспоминания все никак не появлялось.
    Только чувство безнадежного горя, только желание, чтобы боль прекратилась.
    Могла ли она припомнить, когда плакала из-за Ника?
    Если такие воспоминания и были спрятаны где-то у нее в голове – воспоминания о сказочно удачном, но распадавшемся браке, о том, как она прижималась к стене душа и плакала, – хотела ли она вернуть их?
    Она выключила воду и вытерлась синим полотенцем, которое было в рюкзаке. Завернувшись в полотенце, она вытряхнула баночки и бутылочки из рюкзака и расставила их в ряд. Зачем ей все это?
    Бери, бери…
    Рука сама собой потянулась к банке с золотистой крышкой. Она открыла ее и обнаружила густой, как сметана, увлажняющий крем. Быстрыми, точными движениями она нанесла крем на все тело. Хлоп, хлоп, хлоп… Не останавливаясь, не думая, она взяла стеклянную бутылочку с тональным кремом, капнула им на губку и нанесла на лицо. Она как бы наблюдала за собой со стороны. Тональный крем? Она никогда им не пользовалась. Она вообще мало красилась. Но руки двигались так быстро, а голова так привычно поворачивалась то в одну, то в другую сторону, как будто она проделывала это миллион раз. В щеки она втерла блестящие жирные румяна. Одна за другой открывались баночки, бутылочки, коробочки. Тушь… Подводка… Помада…
    Не прошло и пяти минут, как она покончила с этим делом и сложила все обратно в косметичку. Не останавливаясь, расстегнула молнию на боковом кармане рюкзака, мельком подумала, что она там ищет, и вынула складной фен и круглую щетку. Вот и хорошо… Пора сушить волосы. Она включила фен, и снова руки двигались уверенно, не ожидая от нее указаний, что им делать. Щетка гуляла вверх и вниз. Фен с ревом гнал горячий воздух.
    Вот выйдешь отсюда, и тогда…
    В разуме образовался провал.
    …и тогда…
    С волосами было покончено.
    Она выключила фен, выдернула его из розетки, скрутила шнур, положила фен в рюкзак и снова начала рыться в нем. Как странно… Куда это она так спешит? На пожар?
    Она вытянула плоский пластиковый пакет с одеждой, вытряхнула его, нашла пару белья телесного цвета и платье. Кожа ощутила его гладкую роскошную ткань, бюстгальтер привычно приподнял ее грудь. Конечно, красивое платье не налезло бы, но она натянула его через голову, застегнула молнию в боковом шве, даже не ища ее, и поняла, что безобразный жир нигде не выпирает, потому что его больше нет.
    Украшения… Она нашла топазовое ожерелье и браслет Ника и надела. Туфли… Ноги без труда скользнули в них.
    Она остановилась, посмотрела на женщину в зеркале и заметила, как от страха трясется нижняя губа.
    Выглядела она… Что ж, нужно было признать, что выглядела она в общем хорошо. Она поворачивалась то одним боком, то другим, смотрела на себя через плечо.
    Привлекательная, элегантная, стройная женщина. Такая женщина, которую она никогда в себе не предполагала. Она стала такой же, как те, другие женщины, которые казались слишком совершенными для настоящих.
    Почему Ник хотел уйти от нее? Ведь теперь она чертовски хорошо выглядела!
    И все-таки чего-то не хватало…
    Духи!
    Она нашла их в закрытом на молнию кармашке на задней стенке косметички. Побрызгала оба запястья и вдруг склонилась над раковиной, ухватившись за ее края, чтобы не упасть. Пахло ванилью, мандарином и розами. Вся ее жизнь была заключена в этом запахе. Ее затягивало в мощную воронку горя, бесконечных телефонных звонков, все повышавшегося пронзительного детского крика, бормотания телевизора и Ника, сидевшего на краю постели, с руками, крепко связанными за спиной.
    – Извините…
    В дверь ванной кто-то стучался.
    – Извините! Вы еще долго? Я просто умираю, как хочу в туалет!
    Алиса медленно отступила. С лица у нее сползла краска. Что, сейчас опять затошнит, как вчера? Нет.
    – Прошу прощения! – крикнула она в ответ. – Одну секундочку!
    Она опустила руки в раковину и набрала жидкого мыла, чтобы отбить навязчивый запах духов. Головокружение возобновилось, как только она вдохнула пронзительный, приторный запах клубничной жвачки, смешанный с запахом обеззараживающего средства.
    Не помню…
    Не помню…
    Не помню…

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса
    Когда я приехала, она уже оделась и ждала меня. Глаза у нее покраснели, под ними залегли круги, но волосы были аккуратно прибраны, а макияж – безупречным.
    Она была так похожа на прежнюю себя, что я не сомневалась: память вернулась к ней и этот странный антракт в нашей жизни подошел к концу.
    Я спросила: «Ну что, все?» – она ответила: «Почти», избегая смотреть мне в глаза, и я подумала, что она, наверное, стыдится своих вчерашних слов о Нике. Она сказала, что ее осмотрел врач, что она подписала все документы и ждет не дождется, когда окажется дома, в собственной кровати.
    Выезжая из больницы, мы перебросились всего несколькими словами. Уже по пути домой она разговорилась, и я подумала, что она начнет говорить о множестве дел, которые ей нужно было переделать в те выходные, и о драгоценном времени, которое она потеряла в больнице.
    – Сколько у тебя детей? – вместо этого произнесла она.
    – Алиса! – воскликнула я и чуть не увела машину в кювет.
    – Извини, что не спросила вчера, по-моему, я была в шоке. Нужно было бы позвонить маме, спросить у нее, но я не была уверена, какой у нее телефон, и потом, я подумала: а что, если ответит Роджер?
    Я заметила, что считала, будто к ней вернулась память, и она ответила, что нет, не совсем.
    Я попробовала настоять, чтобы мы вернулись в больницу, спросила, не наврала ли она врачу, чтобы скорее выписаться, а она, слушая меня, выставила подбородок вперед (и сделалась очень похожей на Мадисон). Она ответила, что, если я отвезу ее обратно в больницу, она заявит, что ей непонятно, о чем я говорю, потому что с памятью у нее все в порядке, и уж в больнице решат, кто из нас сошел с ума, подумают, что это точно я, и наденут на меня смирительную рубашку.
    Я ответила, что, по-моему, рубашки теперь больше не в ходу. Или все-таки в ходу, доктор Ходжес? Может быть, и у вас в шкафу на всякий случай одна хранится: если что, раз – и готово!
    Алиса сложила руки на груди, вся сжалась, будто уже была в смирительной рубашке, и пропищала: «Развяжите! Это моя сестра – псих! А я нормальная!»
    Меня как громом поразило. Это было так… нелепо. Совсем как у прежней Алисы.
    А потом мы захихикали, как школьницы. Мы смеялись не переставая, и я везла ее к ней домой, потому что не знала, что еще делать. Смеяться вот так, вместе с Алисой, было очень непривычно и очень похоже на то, как будто пробуешь удивительный деликатес, который ел много лет назад. Я уже и забыла это пьянящее, эйфорическое ощущение от гомерического хохота. Когда мы смеемся от души, то обе заливаемся слезами. Это у нас наследственное, от отца. Смешно. Я и это забыла.

    В конце концов они остановились и замолчали.
    Алиса раздумывала, не заговорит ли опять Элизабет о том, что надо бы вернуться в больницу, но та не стала этого делать, а вытерла глаза кончиком пальца, шмыгнула носом и потянулась к ручке стереосистемы. Алиса напряглась. Элизабет предпочитала громкий, агрессивный хеви-метал наподобие того, что врубают у себя в машинах мальчишки-подростки, а у Алисы от такой музыки начинала болеть голова. Но по машине полились томные аккорды и запел протяжный женский голос, будто в прокуренном баре, где играют джаз. У Элизабет поменялись музыкальные вкусы. Алиса успокоилась и посмотрела в окно. Улицы Сиднея оказались почти такими же, какими она помнила их. Вот этот кофейный магазин ведь всегда здесь и был? А вот этот квартал вроде бы новый, хотя очень возможно, что он стоит здесь уже лет двадцать и она его просто не замечала.
    На улицах было полно машин, но все они выглядели почти одинаково. Маленькой она думала, что к двухтысячному году все они будут жить в космическом веке, а машины будут не ездить, а летать.
    Она бросила быстрый взгляд на профиль Элизабет. После приступа хохота у той на лице еще бродила улыбка.
    – Вчера мне приснилась та женщина с американским акцентом; она говорила о сердцебиении, и ты тоже была со мной, – сказала Алиса. – Ты понимаешь, что бы это значило?
    Улыбка сошла с лица Элизабет, и как будто сдулись щеки, раздвинутые и розовые от смеха; Алиса пожалела, что заговорила.
    – Это было шесть лет назад… – помолчав, произнесла Элизабет.

Домашняя работа, выполненная Элизабет для доктора Ходжеса
    Я рассказала ей обо всем так, как будто прочитала эпизод из книги. Мне даже страшно захотелось сделать это, пока она сама все не вспомнила. Пока не списала это, как незначительный грустный эпизод, случившийся давным-давно.
    К вашему сведению, доктор Ходжес, случилось вот что.
    Мы с Алисой забеременели в одно и то же время. Родить она должна была через неделю после меня.
    Та третья беременность Алисы была сплошным недоразумением, очень сложной, как это всегда было с Алисой, которая металась от таблетки к таблетке. С прежней Алисой, хотела я сказать; не с этой новой, слегка подкрашенной, усовершенствованной, с маникюром, педикюром, пилингом и восковой эпиляцией.
    Моя беременность не была случайной. Сама мысль о случайной беременности кажется мне очень легкомысленной и безответственной. Сразу приходит на ум летний отпуск, долгие поцелуи, нежная молодая кожа и не знаю, что еще… Ну, скажем, эти чертовы коктейли «Пина колада». Всегда казалось, что все это не для меня, и не столько из-за моего глупого тела, сколько из-за склада характера. У меня никогда не было желания оторваться. Не было и желания поддаваться моменту. Мне всегда хочется спросить: «Почему вы не пользуетесь противозачаточными?» Алиса как-то говорила мне, что, если бы тогда она все-таки нашарила презерватив в тумбочке, Мадисон не появилась бы на свет. Я даже рассердилась: что, трудно было Алисе руку подальше протянуть, что ли?
    Мы с Беном два года пытались завести детей естественным путем. Перепробовали все, что только можно. Измерение температуры, таблицы, иглоукалывание, китайская медицина, отпуск, когда мы старательно делали вид, что даже и не думаем ни о чем таком, наборы для тестирования по слюне, чтобы точно знать, что произошла овуляция.
    С сексом все было прекрасно. Доктор Ходжес, перед тем как превратиться в сухофрукт, я была тонкой и стройной. Хотя по временам я замечала то же самое угрюмое, сосредоточенное выражение на лице у Бена, когда он возился с чем-то сложным в машине.
    Я расстраивалась, что у нас ничего не получалось, но меня трудно было сбить с пути – тогда я отличалась несгибаемостью. Я прочла множество справочников и учебников. По выходным я даже ездила на семинары, искала в себе силы, пела песни, обнималась с незнакомыми людьми. Да, вера моя была горяча. Если мне протягивали лимон, я делала из него лимонад. Бумажки с вдохновляющими цитатами висели у меня над столом. Это была та гора, которую я намеревалась покорить. Вот дура-то!
    Итак, мы начали курс ЭКО.
    И забеременеть нам удалось после первого же цикла. Такого вообще почти никогда не бывало! Что ж, мы были просто в экстазе. От счастья мы хихикали как дураки. Стоило нам посмотреть друг на друга, как мы начинали смеяться – так счастливы мы были. Вот доказательство силы позитивного мышления! Вот чудо современной науки! Мы очень почитали науку. Добрую старую науку. Мы очень любили своего врача. Мы очень любили даже ежедневные инъекции – ничего в них страшного не было, совсем не больно и уж вовсе не страшно!
    От лечения мне не было ни грустно, ни противно. Наоборот, все было интересно и очень смешно!
    Я презираю тех, прежних нас и в то же время любуюсь нами, потому что лучше мы уже не были. И что, считаю ли я, что все должны проживать в пессимизме, ожидая самого худшего, лишь бы только не выглядеть глупо? Я не переношу даже мысли о том, что мы могли обниматься, плакать, по-идиотски хихикать в телефон, будто играли в глупейшей комедии. Мы даже перебирали имена. Имена, подумать только! Сейчас, через много лет, я хочу крикнуть себе самой: «Кретины вы! Беременность еще не значит, что у вас действительно будет ребенок!»
    Есть фотография нас с Алисой – мы стоим спинами друг к другу, многозначительно прижимая руки к животам. Мы хорошо выглядим. Я не изображаю глупейшую фальшивую улыбку – точнее, оскал, а глаза у Алисы не закрыты. Мы радостно взволновались, когда узнали, что наши сроки разделяют всего лишь несколько дней. «Они могут родиться в один день!» – говорили мы с круглыми от удивления глазами. «Они будут как близнецы!» – восклицали мы. В этой позе мы собирались фотографироваться каждый месяц, чтобы было видно, как растут у нас животы. Это было приторно до противности. Извините за резкие слова, доктор Ходжес. В какой-то момент мне захотелось стать хладнокровной и сердитой. Нужно дать мне столовую ложку паприки. Когда девчонками мы позволяли себе подобное словцо, именно так поступала наша мама. Мытье рта с мылом она считала негигиеничным. С тех пор стоит только мне произнести ругательство, как я ощущаю во рту вкус паприки. Когда я ругаюсь, Бен смеется. Я не умею ругаться. И Алиса не умеет. Это все из-за паприки. Думаю, мы кривимся, ожидая этого противного вкуса.
    Вместе со мной Алиса отправилась на ультразвук, который делают на двенадцатой неделе, потому что Бен уехал в Канберру на автошоу. Мадисон была в детском саду, а Том с нами; он очень прямо сидел в коляске, сосредоточенно жевал сухарик и бдительно наблюдал за всем окружающим. Когда Том был совсем маленьким, его смех просто очаровывал меня. Иногда я проделывала такую штуку: с самым серьезным выражением лица вдруг, без предупреждения, надувала щеки и начинала мотать головой из стороны в сторону, как собака. Том думал, что это истерика. Он пристально смотрел на меня, в глазах плясали веселые искры, и, когда я начинала мотать головой, он откидывался в своей коляске и начинал громко, от души хохотать, хлопая ладошками по коленям точно так же, как папа Ник. Наверное, он думал, что так обязательно надо делать, когда смеешься. Во рту у него торчали два крошечных молочных зубика, и звук его смеха был сплошным наслаждением, точно хороший шоколад.
    Алиса вкатила коляску с Томом в комнату, поставила ее в угол, я сняла юбку, легла на кресло. Я почти и не замечала женщины с тонкими, как пух, волосами и американским акцентом, которая втирала мне в живот холодный гель и что-то печатала на компьютере, потому что я переглядывалась с Томом, чтобы он опять засмеялся. Том глядел прямо на меня, весь замерев в предвкушении, а Алиса болтала с женщиной с пушистыми волосами о том, что погода скорее прохладная, чем теплая, хотя слишком холодной ее тоже не назовешь.
    Женщина стучала на компьютере, двигая пластиковый датчик вперед и назад. Я бросила быстрый взгляд на дисплей и увидела свое имя в правом верхнем углу над каким-то лунным ландшафтом, который, очевидно, имел какое-то отношение к моему телу. Я ждала, когда женщина начнет показывать мне ребенка, но она молча барабанила по клавиатуре и хмурилась все больше и больше. Алиса вперилась в экран и кусала ноготь. Я снова взглянула на Тома, сделала круглые глаза, подняла подбородок и затрясла головой.
    Том откинулся в коляске в экстазе веселья, а женщина, стараясь перекричать его, произнесла: «Извините, сердцебиение не прослушивается». У нее был мягкий южный акцент, как у Энди Макдауэлл.
    Я не поняла, о чем она, потому что мы с Беном при первом же посещении врача уже слышали, как бьется сердце. Звук был необычный, жуткий, походил на цоканье лошадиных копыт, только под водой, казался ненастоящим, но и Бен, и врач были довольны и сияли радостными улыбками, как будто сами отвечали за это. Я подумала, что женщина с тонкими волосами жалуется на свое оборудование, и чуть не произнесла: «Ничего страшного», но посмотрела на Алису. Наверное, она поняла все правильно, потому что сжала кулак, поднесла его ко рту и, когда обернулась, чтобы посмотреть на меня, ее глаза покраснели и в них стояли слезы. Женщина прикоснулась к моей руке кончиками пальцев и сказала: «Мне очень жаль», как будто желая осторожно внушить мне, что стряслось что-то нехорошее. Я посмотрела на Тома, который, широко улыбаясь, сосал большой палец, подумала: «Скоро она опять это сумасшедшее дело сделает!» – улыбнулась Тому в ответ и спросила: «Что вы хотите сказать?»
    Потом мне было даже стыдно, потому что я не задумывалась о собственном ребенке. Не нужно было забавляться с Томом, когда мой собственный бедный малыш пытался запустить свое сердечко. Я ощущала, что каким-то образом должно стать известно, что я не сосредоточилась. Нужно было не сводить глаз с экрана. Всеми силами помогать ему, умолять: «Бейся… бейся… бейся…»
    Я знаю, что это нерационально, доктор Ходжес. Я знаю, что ничего не могла сделать.
    Но я знаю также, что хорошая мать должна была сосредоточиться на сердцебиении своего ребенка.
    Больше я никогда не строила для Тома эту глупую рожу. Иногда я думаю, не забыла ли этого его детская память. Бедный маленький Том. Бедный маленький заблудившийся астронавт…

    – Помнишь? – спросила Элизабет. – Помнишь ту женщину с пушистыми волосами? Том тогда весь перемазался в своем сухарике. День был жаркий, но парило, а на тебе были брюки защитного цвета и белая майка. По дороге домой ты остановилась на заправке, а когда вернулась в машину, мы с Томом громко рыдали. На заправке ты купила «твикс», отломила нам по кусочку, мужчина за тобой ждал своей очереди заправиться и нажал на клаксон, а ты высунула голову из окна и прикрикнула на него. Я тогда загордилась, что ты умеешь кричать.
    Алиса старалась вспомнить. Ей очень хотелось вспомнить этот случай. Казалось, забыв его, она подвела Элизабет. Она напрягала все силы ума, подобно штангисту, стараясь поднять то, что мертвым грузом лежало на самом дне памяти.
    Ей представлялось, как маленький ребенок смеется, сидя в коляске, как Элизабет плачет в машине, как мужчина сердито жмет на гудок, но она никак не могла бы сказать, что это было – воспоминание или картинки, которыми ее воображение иллюстрировало рассказ Элизабет. Она не ощущала их воспоминаниями; они были для нее ненастоящими, ускользали, не связывались ни с чем.
    – Ну, вспоминаешь? – спросила Элизабет.
    – Так, смутно… – ответила Алиса, не желая разочаровывать Элизабет – такая надежда светилась у той в глазах.
    – Вот! Хорошо, я думаю…
    – Жалко… – сказала Алиса.
    – Чего? Ты здесь ни при чем. Не нарочно же ты ударилась головой в спортзале.
    – Я не об этом. Твоего ребенка жалко…

12

    Алиса старалась угадать, что бы такое правильное сказать дальше. На языке висело: «А после этого ты пробовала забеременеть?» – но это было бы все равно что брякнуть: «Не вешай носа! Двигайся дальше!»
    Она быстро взглянула на Элизабет. Та была в очках, за которыми не было видно глаз, да к тому же одной рукой она держала руль, а другой судорожно терла щеку.
    Алиса посмотрела в окно: до дома остался всего квартал. В сумерках они с Ником часто прогуливались по своему району, смотрели на дома, подмечали интересные для ремонта идеи. Неужели и правда с тех пор прошло десять лет? Это просто не укладывалось в голове. Воспоминание было таким ярким и четким, как будто все произошло вчера. Ник всегда первым здоровался с соседями, которые им встречались. «А прекрасный сегодня вечер!» – восклицал он радостно, останавливался и тут же пускался в разговор, как будто со старым другом, а Алиса стояла рядом, сдержанно улыбалась и думала: «И зачем беспокоить тех, кого мы почти не знаем?» Но она очень гордилась естественной непринужденностью Ника, его способностью не теряться в целой толпе незнакомцев, протянуть руку человеку, которого он впервые видит, и произнести: «Я Ник. А это моя жена Алиса». Это было своего рода умение, как игра на сложном музыкальном инструменте, и Алиса даже не надеялась им овладеть. Лучше всего было то, что на любом таком мероприятии она могла спокойно находиться рядом с Ником, поэтому вечеринки становились веселыми и оживленными, а не муторной скучищей, и притом настолько, что она даже удивлялась самой себе: правда ли она когда-то была такой застенчивой? Даже если он был не прямо у нее под боком, она всегда знала, что, как только ее собеседник удалится, она не затеряется среди гостей, а с целеустремленным выражением на лице примется разыскивать Ника, а он ласково положит руку ей на плечо и незаметно вовлечет в разговор.
    Что же, теперь ей снова придется одной ходить по вечеринкам?
    Она вспомнила жгучее ощущение, которое осталось у нее после предыдущих отношений. Еще несколько месяцев она чувствовала себя так, будто с нее содрали кожу. Если так было после всех этих пустых мальчишек, то что должно было твориться после разрыва с Ником? Ей было так уютно в коконе их отношений. Она полагала, что так всю жизнь и будет.
    Алиса подняла глаза от запястья с браслетом, которым поигрывала, и заметила, что они поворачивают на Роусон-стрит. Она глядела на длинный ряд раскидистых амбровых деревьев, на машину впереди у светофора, где загорелся сигнал, разрешая поворот направо, на Кинг-стрит, и тут ею овладело жуткое чувство. Сердце защемило, точно она проснулась от кошмара; горло будто сжали чьи-то руки, сильнейший страх вдавил в кресло.
    Она потянулась к Элизабет, чтобы взять ее за руку и сказать, что она, наверное, умирает, но не могла даже пошевелиться. Элизабет притормозила и посмотрела по сторонам перед поворотом на Кинг-стрит. У Алисы прямо на соседнем сиденье разыгрывался сердечный приступ, но Элизабет этого совсем не замечала.
    Они завернули за угол, и сердце Алисы стало биться тише. Она смогла вздохнуть и шумно, с облегчением выдохнула, снова наполнив легкие воздухом.
    – Ты как? – Элизабет быстро взглянула на нее.
    – На какой-то момент мне стало не по себе, – громко ответила Алиса.
    – Голова закружилась? Если хочешь, поедем сейчас же обратно в больницу. Без проблем.
    – Нет, все уже прошло. Это так… случайно…
    Страх прошел, но она была слаба и тряслась, как будто только что сошла с американских горок. Что значили эти перепады чувств? Сначала было то невообразимое горе. Теперь – истинный ужас.
    На своей улице она заметила вывеску «ПРОДАЕТСЯ» на доме напротив.
    – Разве Притчетты продают дом? – поинтересовалась она.
    Элизабет взглянула на вывеску, и странное загадочное выражение обозначилось на ее лице.
    – Мм… По-моему, они продали его несколько лет назад, и теперь продает его та семья, что купила тогда. Так что… – Не договорив, она свернула на подъездную дорожку к дому Алисы и Ника, поставила машину на ручной тормоз и закончила: – Все, приехали!
    Алиса смотрела из окна на свой дом и прижимала руку ко рту. Она широко распахнула дверцу машины и выпрыгнула; под ногами тут же зашуршал белый гравий. Белый гравий!
    – Ах! – воскликнула она радостно. – Посмотри только, что мы здесь сделали!

    Первый раз они увидели дом хмурым июльским днем.
    – Ой… – вырвалось одновременно у обоих, когда они остановились перед ним, но через несколько мгновений, так же одновременно, раздалось «Мм?», означавшее «Может, посмотрим, что внутри?».
    Перед ними была двухэтажная развалина в стиле федерации, с проваленной крышей, одеяла вместо штор на окнах, заросшая, неухоженная лужайка. Дом выглядел печально и запущенно, однако, чуть прищурившись, еще можно было разглядеть его былую стать.
    На вывеске «Продается» был логотип компании «Потенциал плюс», чтобы каждый сразу понял, в чем тут дело.
    – Работы тут хватит, – сказал Ник.
    – Более чем, – согласилась Алиса, и они понимающе переглянулись.
    Они вышли из машины и, трясясь от холода, стали ждать агента по недвижимости. Дверь дома заскрипела, и согнутая старуха, в мужском джемпере, клетчатой юбке, гольфах и кедах, пошаркала по дорожке к почтовому ящику.
    – О боже мой! – почти простонала Алиса.
    Они уже достаточно хлебнули, когда прямо при них пара средних лет кинулась в машину и уехала, чтобы только не видеть, как чужие люди расхаживают по дому и отпускают ядовитые замечания насчет цвета ковров. У Алисы закололо в груди, когда она увидела, к каким ухищрениям пришлось прибегнуть хозяевам, пытаясь продать дом: свежие цветы, еще не просохшие после тщательной уборки лавочки на кухне, кофейник и чашки, поставленные на стол в столовой, чтобы придать дому уютный вид. Ник саркастически хмыкал, когда люди зажигали в ванных ароматические свечи, как будто для них это было самое обыкновенное дело, но Алису всегда трогала эта робкая надежда. Ей хотелось сказать: «Пожалуйста, не старайтесь так уж впечатлить меня». И вот теперь новое дело: древняя старуха, из которой, что называется, песок сыпался. Что она делала, поджидая их в этот холодный непогожий день? Неужели, стоя на больных коленях, терла тряпкой полы дома, который они, скорее всего, даже и не купят?
    – Здравствуйте! – прокричал Ник.
    Алиса, вся сжавшись позади него, только и успела прошептать: «Ш-ш-ш!» Он буквально вытащил ее у себя из-за спины, и так как ей вовсе не хотелось устраивать сеанс борьбы прямо на улице, то не оставалось ничего другого, как вместе с ним пойти навстречу старушке.
    – Агент по недвижимости сейчас приедет, мы его ждем, – пояснил Ник.
    – У вас назначено на три часа, – сурово ответила старуха.
    – Не может быть! – воскликнула Алиса.
    В цифре три было что-то знакомое, и потом, они с Ником всегда путали время. «Вы и детей разве что с Божьей помощью заведете», – сказала им однажды мать Ника.
    – Извините, пожалуйста, – сказал Ник. – Мы тогда поедем прокатимся. Красиво тут у вас.
    – Хотите, заходите хоть сейчас, – произнесла старуха. – Я вам еще и лучше все покажу, чем этот пустомеля. – Не дождавшись ответа, она повернулась и зашаркала обратно к дому.
    – Она посадит нас в клетки, откормит, а потом съест, – прошептал Ник на ухо Алисе.
    – Сыпь крошки, чтобы потом обратно выйти, – шепнула она в ответ.
    Трясясь от неудержимого смеха, они послушно двинулись вслед за хозяйкой.
    Наверху лестницы веранду охраняли два величавых льва, вырезанные из песчаника. Казалось, они внимательно наблюдают, как Алиса с Ником подходят к дому.
    – Р-р-р! – прошептал Ник, рукой показал открытую пасть, а Алиса снова прошипела свое «ш-ш-ш!».
    Внутри дом оказался и лучше, и хуже, чем они ожидали. Их встретили высокие потолки, узорные карнизы, потолочные розетки, необычные мраморные камины. Ник осторожно отогнул носком ботинка изрядно потертый ковер, чтобы показать Алисе половые доски. Но в нос бил запах сырости и запустения, штукатурка отваливалась кусками, ванные комнаты были даже не старые, а откровенно дряхлые, линолеум на кухне не менялся с пятидесятых годов, а плита могла бы занять достойное место в музее.
    Старуха усадила их перед небольшим обогревателем, принесла чай, тарелку с печеньем, взмахом руки отказываясь от попыток Алисы помочь. Было прямо больно смотреть, как она двигается. В конце концов она уселась и достала пыльный старый фотоальбом.
    – Вот так дом выглядел пятьдесят лет назад.
    Снимки все были небольшие, черно-белые, но даже на них было видно, что в те времена дом был горделивым красавцем, а не дряхлым скелетом, каким он представал сейчас.
    Старуха указала желтым ногтем на фотографию молодой девушки, которая, раскинув руки, стояла в садике перед домом, и пояснила:
    – Это я в тот день, когда мы сюда въехали.
    – Какой вы были хорошенькой! – воскликнула Алиса.
    – Да, – согласилась старуха. – Но я, конечно, об этом не знала. Вот как вы не знаете, какая вы хорошенькая.
    – Нет, не знает, – подтвердил Ник, дожевывая третье печенье, как будто до этого он голодал целый месяц.
    – Я должна была бы оставить этот дом своим детям и внукам, – продолжила старуха. – Но дочь моя умерла в тридцать лет, сын со мной давно уже не общается, вот я и выставляю его на продажу. Двести тысяч прошу.
    Ник чуть не подавился печеньем. В объявлении о продаже была указана цена в триста тысяч.
    – Агент вам скажет, что я хочу гораздо больше, но послушайте меня: я соглашусь и на двести, если вы заплатите. Я знаю, что инвестор может заплатить мне больше: сделает косметический ремонт и продаст дом подороже, но я надеялась, что найдется какая-нибудь молодая пара, отремонтирует его по своему вкусу и заживет счастливо. У нас о жизни в этом доме много хороших воспоминаний. Иногда о них даже не думаешь, а они все равно с тобой.
    Слова «хорошие воспоминания» она произнесла не без некоторой брезгливости.
    – Он может стать красивым, – продолжила старуха, как будто упрекая. – Он должен стать красивым. Чуть-чуть подновить, лоск навести…
    Потом, в машине, они немного посидели, в молчании глядя на дом.
    – Чуть-чуть подкрасить, лоск навести… – повторила Алиса.
    – Ну да! – рассмеялся Ник. – Несколько бочек краски, пару цистерн лака…
    – Что скажешь? – спросила Алиса. – Забудем? Забудем этот вариант, да?
    – Давай ты первая. Что скажешь?
    – Нет, ты давай первый.
    – Сначала дамы!
    – Ну ладно… – произнесла Алиса.
    Она вздохнула и представила себе этот дом другим: свежевыкрашенным, с подстриженной лужайкой, по которой кругами носится маленький ребенок. Конечно, это было сумасбродство. Чтобы здесь привести все в порядок, понадобится не один год. Денег у них не было. Работали оба от зари до зари. Они уже договорились ни за что не покупать дом, требующий чего-то большего, чем просто косметический ремонт.
    – Я хочу этот, – произнесла она.
    – Я тоже хочу этот, – сказал Ник.

    Алиса была на седьмом небе. Куда бы ни падал ее взгляд, везде обнаруживалось что-нибудь новое и чудесное. Большие квадратные плиты из песчаника вели на веранду (это Ник придумал); сияющие белым деревянные оконные рамы оттенялись кремовыми шторами; по боковой стене веранды карабкалась вверх по подпоркам розовая бугенвиллея. Алиса могла бы поклясться, что буквально накануне ее посетила эта идея. «Мы там будем завтракать и воображать себя на греческих островах», – сказала она тогда Нику. Что там говорить, даже входная дверь – и до той они когда-нибудь доберутся, как следует ошкурят ее и покрасят.
    – Мы написали список, – сказала она Элизабет. – Помнишь наш список? Полные три страницы того, что нужно сделать по дому. Девяносто три пункта получилось. Мы его назвали «Несбыточные мечтания». Последней там стояла подъездная дорожка из белого камня.
    Она наклонилась, подняла белый голыш и на раскрытой ладони протянула его Элизабет. Все ли они вычеркнули из того списка? Для чуда не было никаких мелочей. Несбыточные мечтания сбылись.
    – У вас получился великолепный дом. – Элизабет устало улыбнулась. – Подожди, еще зайдем, и сама все увидишь. По-моему, ключи должны быть у тебя в рюкзаке.
    Не размышляя ни секунды, Алиса нагнулась и вытянула большую связку ключей из застегнутого на молнию кармана на боковой стенке рюкзака. Брелок был в виде крошечных песочных часов; она знала, где их искать, но никогда их раньше не видела.
    Они с Элизабет поднялись на веранду. Там их встретила восхитительная прохлада. Алиса увидела комплект плетеных стульев с синими подушками (этот оттенок синего ей особенно нравился) и полупустой стакан с соком на круглом столике с мозаичной столешницей. Она непринужденно подошла к столику, взяла стакан, сбросила с плеча рюкзак; нога задела что-то – оказалось, черно-белый футбольный мяч. Он откатился, стукнулся о колесо детского самоката, лежавшего на боку, к ручкам которого были привязаны разноцветные ленточки.
    – Ой… – вдруг взволновалась она. – А где дети? Здесь?
    – Они у матери Ника. Сейчас его очередь их забирать. Завтра утром Ник возвращается из Португалии. А в воскресенье вечером, как обычно, привезет тебе детей.
    – Как обычно… – рассеянно повторила Алиса.
    – Ну да, вы всегда так делаете, – будто извиняясь, пояснила Элизабет.
    – Верно, – откликнулась Алиса.
    – Ну что, заходим? – Элизабет взяла стакан сока из вялых пальцев Алисы. – Тебе нужно прилечь. Ты пока еще очень бледная.
    Алиса огляделась. Чего-то недоставало…
    – А где Джордж с Милдред?
    – Я не знаю, кто такие Джордж с Милдред, – ответила Элизабет нарочито спокойным тоном, каким говорят с сумасшедшими.
    – Мы так называли львов из песчаника. – Алиса показала рукой на пустое место на веранде. – Старушка оставила их нам на память. Они нам очень нравятся.
    – Да-да, припоминаю… Я все ждала, когда же вы от них избавитесь. Не для тебя этот вид, Алиса.
    Алиса не совсем поняла, что бы это значило. Они с Ником ни за что не избавились бы от этих львов. Уходя из дому, они имели привычку говорить им: «Ну, мы по магазинам, Джордж и Милдред. Оставляем вас на хозяйстве».
    Ник должен знать. Она его спросит. Она обернулась и подняла руку с ключами, чтобы отпереть дверь. Замок был незнаком ей: врезной, золотой, солидный. Но ее пальцы безошибочно отыскали нужный ключ, она потянула вниз дверную ручку и привычно толкнула дверь плечом. Удивительно, но ее тело не забыло, как пользоваться мобильником, краситься, отпирать замок, хотя разум совершенно не помнил, чтобы раньше она делала что-то подобное. Она хотела было сказать об этом Элизабет, но, увидев холл, не могла проговорить ни слова.
    «Слушай меня, потому что я – провидец, – сказал ей Ник, когда они стояли в пахнувшем плесенью темном холле в первую, самую нервную неделю после переезда (его мать разрыдалась, когда увидела дом). – Представляешь, как солнечный свет будет литься в этот холл через потолочные окна, которые мы поставим здесь, здесь и здесь. Представь себе: мы сорвем все эти обои и покрасим стены таким бледно-зеленым. Представь, этот ковер улетит далеко-далеко, а лакированные половицы будут сиять под солнцем. Представь журнальный столик с цветами и письмами на серебряном подносе – ну, как будто их принес дворецкий, и не эти жуткие постеры, а фотографии на пляже или еще где-нибудь».
    Алиса старалась вообразить все это, но она страшно мерзла, а одна ноздря у нее была так сильно заложена, что из глаз лило ручьем. В банке у них было двести одиннадцать долларов на двоих, а двадцать минут назад обнаружилось, что в доме надо менять всю систему отопления. Она сказала только: «Мы, должно быть, выжили из ума», а у Ника изменилось лицо, и он отчаянно произнес: «Алиса, ну не надо».
    А теперь они стояли в холле, точно таком, как он и описывал: солнечный свет, журнальный столик, половицы, будто залитые жидким золотом. В углу даже имелась смешная старая вешалка, увешанная соломенными шляпами, бейсболками и смятыми пляжными полотенцами.
    Алиса медленно ходила по холлу, не останавливаясь, только осторожно трогая вещи кончиками пальцев. Она быстро взглянула на фотографии в рамках: пухлый ребенок, который ползал по траве на четвереньках и внимательно глядел круглыми глазами прямо в камеру; светловолосый малыш от души смеялся, стоя рядом с девочкой, одетой в костюм Человека-паука и упиравшей руки в бока; худой, очень загорелый мальчик, в широких мокрых шортах, пойманный в тот момент, когда он летит на фоне голубого неба, раскинув во все стороны ноги и руки и брызгая на камеру водой. Каждый снимок был воспоминанием, которое ничего не говорило Алисе.
    Из холла был выход в крошечную гостиную, где старуха когда-то угощала их чаем и печеньем. Они решили снести здесь три стены – так придумала Алиса. Она нарисовала свой план на бумажной салфетке из пиццерии «Домино»: получалось большое открытое пространство, так что можно было готовить на кухне и одновременно смотреть на большое палисандровое дерево в дальнем углу двора. «Не один ты здесь провидец», – бывало, говорила она Нику. Теперь все было почти так же, как она нарисовала, только лучше. На кухне виднелись длинные гранитные столешницы, гигантский холодильник стального цвета, какие-то сложные приборы.
    Элизабет вошла в кухню – как будто это была самая обыкновенная кухня! – и вылила в раковину сок из стакана.
    Алиса бросила сумку на пол. Ну невозможно же серьезно говорить о каком-то разводе! Как это можно – жить в таком доме и не блаженствовать?
    – Не верю, – обратилась она к Элизабет. – Посмотри только! Я так и знала: на заднем окне белые ставни будут смотреться просто здорово. Ник хотел дерево. Хотя с плитками он победил. И я должна признать: он был прав. Да, и мы придумали, что делать с этим дурацким уголком! Все превосходно! Просто не знаю, что с этими шторами.
    – Алиса, – произнесла Элизабет, – к тебе что, начала возвращаться память?
    – О, а здесь что? Бассейн? Собственный бассейн во дворе? Так мы богаты, Либби? Как же так получилось? Мы в лотерею выиграли?
    – Что ты говорила в больнице?
    – Посмотри только, какой огромный телевизор! Точно экран в кинотеатре!
    Она понимала, что несет чепуху, но никак не могла остановиться.
    – Алиса… – сказала Элизабет.
    У Алисы задрожали ноги. Она подошла к обитому коричневой кожей дивану (очень дорогому!), который стоял перед телевизором, и опустилась на него. Что-то укололо ногу. Она подняла с пола малюсенькую пластиковую игрушку – страшноватого вида человечек держал под мышкой ручной пулемет. Она осторожно положила его на журнальный столик.
    Элизабет подошла, села рядом, протянула ей сложенный листок бумаги и спросила:
    – Знаешь, от кого это?
    Это была самодельная открытка с наклеенными блестками и карандашным рисунком женщины с опущенными уголками рта и повязкой на голове. Она открыла ее и прочла: «Мамочка, поправляйся скорей! Я тебя люблю. Оливия».
    – От Оливии, конечно, – сказала Алиса, указав на подпись.
    – А ты помнишь Оливию?
    – Смутно…
    Оливию она совсем не помнила, но ее существование, казалось, не вызывало сомнений.
    – Так что же ты сказала в больнице?
    – Сказала, что кое-что для меня как будто в тумане. – Алиса прижала руку к шишке на затылке. – Но я почти все ясно помню. Мне дали направление к неврологу и сказали, чтобы я обращалась к нему, если у меня будут серьезные проблемы. Сказали, что полностью поправлюсь где-то через неделю. Хотя мне кажется, я помню кое-что, так, с пятого на десятое.
    – Пятое-десятое?
    В дверь позвонили.
    – Ой! – воскликнула Алиса. – Как красиво! Мне так не нравился наш старый звонок!
    Элизабет подняла брови.
    – Я открою… – сказала она и, замявшись, добавила: – Или, может быть, ты сама хочешь?
    Алиса воззрилась на нее: почему бы Элизабет не открыть дверь?
    – Да, конечно, открой.
    Элизабет прошла в холл, Алиса положила голову на спинку дивана и закрыла глаза. Она старалась представить себе, как завтра вечером Ник привезет ей детей. Повинуясь естественному порыву, она должна была бы обнять его, как делала всегда, когда он приезжал после долгой отлучки. У нее было совершенно четкое ощущение, что они не виделись давным-давно, как будто он уезжал на несколько недель. Но что, если он будет стоять столбом и ничем ей не ответит? Или хуже того – мягко отстранит от себя? Или вообще оттолкнет? Нет, он ничего такого не сделает. И как только ей в голову это пришло?
    И все дети будут здесь. Будут носиться кругами. Беситься, как самые обыкновенные дети.
    Алиса шепотом назвала их по именам.
    Мадисон…
    Том…
    Оливия…
    А красивое имя – Оливия.
    Нужно ли говорить им? «Извини, я помню твое лицо, вот только никак не соображу, кто ты». Но она, конечно, ничего такого не скажет. Для ребенка должно быть страшно узнать, что мать его совсем не помнит. Придется притворяться до тех пор, пока не вернется память, а она, конечно, вернется. И совсем скоро.
    Надо говорить с ними как можно естественнее. Не тем наигранно-веселым голосом, каким обычно говорят с детьми. Дети ведь не дураки. Они всех насквозь видят. Ох… О чем с ними говорить? Оказалось, что это даже труднее, чем придумывать темы для разговоров на страшных для нее вечеринках в компании, где работал Ник.
    В холле послышались голоса.
    Вошли Элизабет и мужчина, который толкал перед собой тележку с тремя картонными коробками.
    – Стаканы, похоже, – сказала Элизабет. – Для сегодняшнего вечера.
    – Куда ставить будем? – буркнул мужчина.
    – Э-э… – протянула Алиса. Для сегодняшнего вечера?
    – Здесь оставляйте, в кухне, – скомандовала Элизабет.
    – Распишитесь тут. – Мужчина поставил ящики на столешницу.
    Элизабет вздохнула. Он оторвал листок, передал ей, быстрым взглядом окинул кухню и заметил:
    – Неплохо.
    – Спасибо! – лучезарно улыбнулась Алиса.
    – Доставка алкоголя! – крикнули из холла.
    – Алиса, – произнесла Элизабет, – ты, по-моему, не помнишь, что сегодня у тебя вечер.

13

    В месте они начали рыться в ежедневнике Алисы.
    – «Коктейль, детский сад, – прочла вслух Алиса. – Семь часов». Что это значит?
    – Я бы сказала, это значит: все родители из группы Оливии.
    – И у меня? Но почему у меня?
    – Думаю, потому, что это уже много раз у тебя было.
    – Думаешь? Ты что, не знаешь? Ты, значит, на них не ходишь?
    – Нет, конечно. Это же школьные дела. Матери приедут. А я не мать.
    – Не мать? – Алиса подняла глаза от ежедневника.
    Ей показалось, что Элизабет вздрогнула.
    – Нет. В этом мне не повезло. Ну, так что же ты будешь делать с этим вечером?
    Но Алису вечер совершенно не волновал. Никаких коктейлей для детского сада она не собиралась организовывать.
    – Расскажи же мне, что случилось? – обратилась она к сестре. – Расскажи, пожалуйста! После того выкидыша ты еще пробовала забеременеть?
    Элизабет отвела глаза.

Клевые заметки классной прабабушки!
    Комментарий ДорисизДалласа о том, что не нужно писать слова «дочь» и «внучка» в кавычках, заставил меня задуматься.
    Она во многом права. Барб – это моя дочь. Элизабет с Алисой – внучки.
    Когда у Барб умер муж, это изменило и мою судьбу. При его жизни это была приятная молодая пара, жившая по соседству. Отец был симпатичный человек в очках, по профессии электрик. Он часто помогал мне выносить мусор. Дочери от него были просто без ума. Как сейчас помню: они бегут по дорожке встречать отца с работы и на голове у них подпрыгивают хвостики.
    Я была одинокой женщиной. Это ответ на вопрос Фрэнка Нири. (Не знаю, настоящий вы Фрэнк, тот, кого я учила много лет назад, или какой-нибудь любитель розыгрышей!) Я никогда не выходила замуж. Наверное, как говорят, я разочаровалась в любви.
    Но при этом я не чувствовала себя ни одинокой, ни нереализованной. У меня была любимая работа, друзья и «интересы». Я не горела желанием заводить семью. И вот я услышала, что мой приятный молодой сосед умер от сердечного приступа. Это был удар. Никогда не забуду, как девочки появляются из двери в день похорон отца. У них были совершенно бледные, потерянные лица.
    Как-то раз я принесла им кастрюлю жаркого, и мне стало понятно, что Барб опустила руки. Она прямо сдалась. Своих родителей она потеряла еще в отрочестве, и, я думаю, эта смерть ее подкосила.
    Я стала заходить к ним каждый вечер. Поначалу мной двигало просто чувство долга. Мне казалось, я поступаю правильно. А потом я влюбилась в этих маленьких девочек.
    Обе, казалось, решили, что теперь им срочно нужно взрослеть.
    Алисе хотелось научиться готовить. Я показала ей, как жарить отбивные на гриле. Несколько недель она экспериментировала, добавляла специи, прямо колдовала! Элизабет больше интересовалась тем, как устроен внешний мир. «Как искать работу? – приставала она ко мне. – Как открыть счет в банке?»
    Я старалась как могла, но и сейчас порой удивляюсь, как сильно то время повлияло на девочек. Обе они всегда горячо желали создать «идеальную семью». Я все время думаю: не хотят ли они таким способом вернуться в то безмятежное время, когда еще был жив их отец? И потом, нам всем нравится, когда все идеально.
    Никогда не забуду, как Алиса попросила меня пойти с ней в школу на праздник дедушек и бабушек.
    – Это Фрэнни. Она наша соседка и моя бабушка, – сказала она учительнице и посмотрела на меня, как будто спрашивая: «Правильно?» Помню, что я молчала и старалась не расплакаться.
    Вот моя фотография с Алисой и Элизабет. Она сделана на Рождество в год смерти их отца. (А платье у меня «психоделическое», точно по моде 1970-х годов!) Они очень старались сделать то Рождество радостным для своей матери.
    Такие дочери – это счастье.

КОММЕНТАРИИ
    ДорисизДалласа
    Спасибо за ваш рассказ. Такие милые маленькие девочки. Им повезло, что вы оказались рядом. Да вы и сами были тогда очень и очень привлекательны!
    P. S. Простите мое любопытство. Как случилось, что вы разочаровались в любви?

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса
    Когда Алиса, округлив глаза, осторожно спросила, не пробовала ли я еще раз забеременеть, меня охватило ощущение нереальности. Я чуть не расхохоталась и подумала, уж не нарочно ли она.
    Уже давным-давно я как следует обдумала все эти ранние «потери», как вы их называете, твердо сжимая при этом губы, как будто у вас запор. Доктор Ходжес, я терпеть не могу это выражение вашего лица. Готова поспорить, что и жена ваша тоже. Это выражение всегда провоцирует меня на мысли о том, что еще я могла бы сделать со ста пятьюдесятью долларами, которые я на вас трачу. Помните ту сессию, когда вы хотели заставить меня рассказать о «ранних потерях» (лицо, лицо!), я драматически вздохнула и ответила, что не могу? А на самом деле меня просто бесило выражение вашего лица.
    Теперь в основном я думаю о своих «потерях» как о главных этапах своей истории болезни. Если мне случится заговорить с каким-нибудь врачом, я расскажу ему о любой процедуре, о любом анализе и о страшном разочаровании без всякой дрожи в голове, как будто все это для меня ничего не значит, как будто все это случилось не со мной.
    Поэтому я могу произнести «второй выкидыш в первом триместре», не смаргивая слезы и не думая о том, что это такое и как я себя тогда чувствовала.
    Хочу, чтобы вы знали: я прилежный зритель «Анатомии страсти». Я старательно занимаюсь этой терапией. Я хотела бы, чтобы вы ставили мне оценки. Вам следует оценивать своих пациентов, жаждущих одобрения.
    Помню, как счастливы мы были, когда я забеременела во второй раз, потому что в тот раз нам почему-то удалось сделать это естественным способом.
    Мой ребенок должен был появиться на свет в январе, семнадцатого числа – сразу после дня рождения Бена. Представляете, если бы он родился в один день с отцом! Но тсссс… не будем об этом вслух. В этот раз мы держали беременность в секрете. Нам казалось, что в первый раз мы ошиблись, когда раззвонили об этом на весь свет. Я воображала, что после окончания первого триместра объявлю о своей второй беременности со спокойным достоинством замужней женщины. Казалось, что так взрослее, рассудительнее. Я бы непринужденно бросала: «Нет, это вовсе не ЭКО, а естественная беременность». В этот раз мы даже не говорили об именах и Бен не похлопывал меня по животу, когда утром целовал на прощание. Мы выражались примерно так: «Если я еще буду беременна на Рождество», шепотом произносили слово «маленький», будто могли обмануть богов, чтобы они не заметили, как рьяно мы стараемся завести ребенка.
    На первое ультразвуковое обследование мы шли вместе с Беном, тщательно оделись, словно собирались устраиваться на работу, хотя, если вдуматься, какое значение имеет одежда для этого дела? Обследование проводила молодая, чуть сердитая австралийка. Я волновалась, но и немного рисовалась, если вы понимаете, в чем тут дело. Со стороны могло показаться, что я вся на нервах, но в глубине души я с удовольствием наблюдала за своим волнением: «Смотри, смотри, как она лежит и впивается ногтями в ладони, как, бедная, переживает, хотя, конечно же, в этот раз сердцебиение обязательно будет прослушиваться: такого два раза не бывает». Я уже предвкушала огромное облегчение после процедуры. К глазам подступали слезы, готовые радостно хлынуть по первой же команде. Я была готова обратиться к своему первому ребенку с трогательными словами: «Я тебя никогда не забуду, ты всегда в моем сердце…» – а потом сосредоточиться на новом ребенке, нашем, настоящем. Младенец Алисы должен был появиться уже через несколько дней. Но мы все-таки могли бы называть их близнецами.
    – Извините… – сказала сердитая девушка.
    Бен сжал зубы и отступил на шаг, как будто ему угрожал удар в пьяной драке и он не хотел попасть под раздачу.
    Доктор Ходжес, я уже много раз слышала это профессиональное «извините». Извините… Извините… Извините… Да, ваши коллеги-лекари очень любят извиняться. Интересно, наступит ли тот «прекрасный» день, когда и вы мягко и печально произнесете: «Извините, но я не могу вылечить вас. Наверное, пора подумать о других вариантах – может быть, о трансплантации новой личности».
    Мне было стыдно, что все повторилось дважды и почти одинаково. Я чувствовала себя так, будто напрасно трачу чужое время, постоянно заявляясь, чтобы прослушать сердцебиение мертвых младенцев. «Что? Вам кажется, что на этот раз ребенок жив? Не смешите меня. Только не у вас. Ваши попытки забеременеть просто смехотворны. Здесь у нас полно женщин с огромными животами и настоящими, живыми детьми, которые в них брыкаются».
    Позднее я думала, что напрасно не рассказала семье о ребенке, потому что тогда я хотела, чтобы все знали о выкидыше, то есть о том, что ребенок на самом деле существовал. Но когда я заговаривала с людьми, их больше интересовало, почему я держала беременность в секрете. Им казалось, что это какое-то надувательство. Мне говорили: «Да, на Пасху было заметно, что ты не пьешь, но ты сама тогда говорила, что тебе совсем не хочется». Иначе говоря – вранье.
    Мать Бена была оскорблена. Чтобы она простила нас, пришлось дважды свозить ее в ресторан «Блэк стамп». Самое главное, казалось, было то, что я скрыла беременность, а не то, что потеряла ребенка. Второе поражало гораздо меньше, чем первое, да и чему тут удивляться – все ведь только слышали о его существовании. Смешно, но мне хотелось защитить свою январскую девочку, как будто ее никто не любил, как будто она не была такой же хорошенькой и умненькой, как та, первая.
    Я знаю, что это была девочка. В этот раз они послали на анализ «зародышевый материал» и сказали мне, что я жду хромосомно нормального ребенка женского пола. Передо мной извинились, что так и не смогли понять, почему я его потеряла. Мне сказали, что с выкидышами вообще много непонятного, но что, если верить статистике, у меня еще есть шанс родить крепкого, здорового ребенка. Не вешать носа! Все будет хорошо!
    Через неделю после выскабливания – жуткое название для жуткой процедуры; никогда мне не было так одиноко, как после выскабливания, когда я проснулась в палате, – я отправилась в больницу к Алисе, посмотреть на ее новорожденную девочку. Конечно же, Алиса сказала, что мне вовсе незачем было приезжать, и Бен сказал, что незачем, но я все-таки приехала. Не знаю почему, но я твердо решила делать все то, что я делала бы в нормальной обстановке.
    В киоске я купила розовую открытку, украшенную золотыми блестками и надписью: «Поздравляем с девочкой!» Потом заехала в магазин «Пампкин петч» и купила крошечное желтое платье, расшитое бабочками. «Правда же, от такого платья захочется иметь маленькую девочку!» – кудахтала продавщица.
    Я завернула платье в розовую бумагу, надписала открытку, доехала до больницы, приткнула машину на парковку и пошла по коридорам с подарком в одной руке и пачкой бульварных журналов для Алисы в другой. Все время я наблюдала за собой как бы со стороны и приятно удивлялась: «Хорошо держишься… Очень хорошо… Скоро все закончится, приедешь домой, включишь телевизор…»
    Алиса была в палате одна и кормила грудью Оливию.
    Моя собственная грудь просто горела от боли. Со стороны тела очень подло вести себя так: все болит, будто ты до сих пор беременна, хотя ребенка уже давным-давно выскоблили из твоего чрева.
    – Посмотрите-ка на нее! – обратилась я к Алисе в полной готовности начать обычную болтовню о новорожденной.
    В последнее время я хорошо навострилась в этом деле. Как раз на прошлой неделе я навещала подругу, которая тоже родила третьего, и пусть я оцениваю себя сама, но это правда – придраться было не к чему. «Ой, какие маленькие ручки!», «Ой, у нее глазки (носик, ротик и т. д.) точно как у тебя!», «Ну конечно подержу!» Восторженно вздыхаем… Болтаем… Улыбаемся… Не думать об этом, не думать, не думать. За такую игру впору «Оскара» получать.
    Но Алиса не дала мне блеснуть актерскими талантами.
    Увидев меня, она протянула свободную руку, лицо ее все сморщилось, и она произнесла:
    – Не ты бы должна меня навещать, а наоборот.
    Я села на край ее кровати и разрешила обнять себя. Слезы Алисы текли прямо на нежную, крошечную головку Оливии, но та продолжала изо всех сил сосать, словно от этого зависела вся ее жизнь. Алисе всегда очень нравилось кормить грудью эту свою девочку.
    Этот день совершенно выпал из моей памяти. Я не помнила, как много значили для меня искренние слезы Алисы из-за моего горя. Она как будто брала его на себя. Я думала: «Все в порядке, я могу это сделать, я это переживу, все будет хорошо…»
    Только я не понимала, что «этому» не будет конца.
    Так… По-моему, сейчас произошел первый небольшой прорыв в моей дневниковой терапии. Хотя не нужно быть такой самонадеянной, доктор Ходжес. Не то чтобы я подавила это воспоминание об Алисе. Я просто какое-то время не думала о нем, но вот, право, может быть, в этом что-то есть, пусть даже мне и пришлось пропустить то, что рекламировалось как «ударный эпизод» «Анатомии страсти».
    Очередная «потеря» закалила меня.

    – Ты ведь не просто притворяешься, что ничего не помнишь? – спросила Элизабет. – Значит, кое-что можешь все-таки сообразить?
    У Алисы было такое же чувство, как тогда, когда Ник орал на нее по телефону, – будто ее ударили в живот. Он тоже что-то говорил про «соображать». Получается, она стала человеком, который должен что-то соображать?
    – Что?
    – Забудь. Глупо пошутила.
    Элизабет встала, прошла в кухню и остановилась перед холодильником. Он был облеплен магнитами, записками, фотографиями, детскими рисунками.
    – Может, где-нибудь висит приглашение на эту твою вечеринку…
    Алиса опустилась на кушетку и наблюдала за ней. Голова болела.
    – Либби… Пожалуйста, скажи… Что мне нужно сообразить? Я ничего не понимаю. Ты иногда говоришь со мной так… так… ну, словом, как будто я больше тебе не нравлюсь.
    – Ха! – Элизабет сорвала листок с холодильника. – Вот же оно – приглашение! Так, чья-то фамилия написана… Это для ответа. Тебе нужно позвонить ей и спросить, можно ли провести вечеринку где-нибудь в другом месте. – Она подошла с листком к Алисе, но та даже не замечала его. – Ну конечно, ты мне все так же нравишься. – Элизабет вздохнула. – Не переживай. Не из-за чего тут переживать. Вот, читай: какая-то Кейт Харпер. Ты, по-моему, как-то о ней говорила. Мне кажется, вы с ней приятельницы. – Она вопросительно посмотрела на Алису.
    – Никогда о ней не слышала, – ровным голосом произнесла Алиса.
    – Что ж… Ну давай тогда я позвоню ей, а ты иди наверх, приляг. Видок у тебя сейчас – краше в гроб кладут.
    Алиса посмотрела на взволнованное, испещренное морщинами лицо Элизабет.
    Я тебя подвела? Я потеряла тебя и Ника?

14

    В своей собственной, но незнакомой спальне Алиса искала хоть что-нибудь, принадлежавшее Нику. И ничего не находила. На его прикроватной тумбочке не было ни книг, ни журналов. Он любил леденящие кровь триллеры (вернее, они оба их любили), рассказы о войне, журналы о бизнесе. Никаких столбиков монет, которые она каждый день вынимала из карманов его брюк. Ни галстуков, наброшенных на ручку двери. Ни грязных гигантских кроссовок. Даже какой-нибудь мятой майки или несвежих носков и тех не было.
    Опрятность не была коньком ни того ни другого. Их вещи обыкновенно валялись на полу, словно в страстных объятиях. Иногда они нарочно просили кого-нибудь приехать в гости, чтобы успеть раскидать все по углам.
    Но палас (густого красно-коричневого цвета; она не помнила, как выбирала его) был безупречно чистым, как будто по нему только что прошлись пылесосом.
    Она подошла к шкафу. (Его они заметили, когда в ожидании своей судьбы тот лежал на боку перед чьим-то домом. Была осень, как сейчас, и под слоем опавшей листвы они обнаружили украшение из наборного красного дерева.) В нем висело множество деревянных вешалок с хорошей одеждой, которую, очевидно, носила Алиса. Перебирая вешалки и с удовольствием щупая шикарные ткани, она очень хотела увидеть хотя бы одну рубашку Ника, пусть даже самую скучную, белую, деловую. Она бы завернулась в ее рукава, как в его руки. Зарылась бы носом в воротник.
    Закрыв дверцу шкафа и медленно оглядывая спальню, она поняла, что и запах, и вид здесь были исключительно женские. На постели лежало кружевное белое покрывало, а на нем возвышалась гора маленьких синих подушек. Алисе это очень нравилось. Правду сказать, именно о такой постели она и мечтала. Но Ник наверняка сказал бы, что от всей этой красоты у него тут же начинается импотенция, и если она чего-то хочет… ну что ж, он предупредил. Над кроватью висела стеклянная банка с надписью «Маргарет Олли», а в ней был букет цветов, из-за которого Ник бы точно поморщился, словно его вдруг затошнило. На подзеркальнике стояла хрустальная ваза с большим букетом роз и рядами выстроились разноцветные бутылочки. Ник сказал бы: «И зачем их тебе столько?»
    Именно так она обставила бы свою спальню, если бы жила совершенно одна. Ей всегда хотелось собирать красивые стеклянные бутылочки, но казалось, что она никогда не будет этого делать.
    А вот розы – это совсем другое. Она вспомнила, как вчера, в больнице, в голове всплыли именно эти розы. Она подошла к подзеркальнику и принялась внимательно рассматривать букет. Кто его принес? И зачем она держала его в спальне, если она просто терпеть не могла этот стиль составления букетов?
    Рядом с вазой стояла маленькая квадратная открытка. Это Ник? Ник хочет, чтобы она вернулась, и даже забыл, что она не любит роз? Ник нарочно послал ей розы, зная, что она их не любит?
    Она взяла в руки карточку и прочла: «Дорогая Алиса. Надеюсь, как-нибудь мы еще раз сделаем это – только на солнце! Доминик».
    Ну и ну… Оказывается, она еще и на свидания бегала.
    Она опустилась на край кровати, недоверчиво сжав карточку в руке.
    Свидания – это было что-то из прошлого, но никак не из будущего. Ей они никогда особенно не нравились. Когда в первый раз оказываешься в машине один на один, чувствуешь себя будто загнанной в ловушку; когда сходишь с ума при мысли, что у тебя между зубов, может быть, застряли кусочки пищи; когда вдруг становится скучно при мысли, что теперь твоя очередь вступать с какой-то новой темой разговора: «Ну и что же собираешься делать на выходные?»
    Конечно, ничего не было лучше, если свидание по-настоящему удавалось. Она живо помнила эйфорию тех, первых свиданий с Ником. Как-то вечером они смотрели салют в честь Дня Австралии, сидя в баре где-то в Роксе. Перед ней стоял огромный бокал сливочного коктейля, Ник рассказывал о какой-то из сестер, был очень забавен, очень сексуален, у Алисы была красивая укладка, туфли совершенно не жали, шоколадная стружка лежала на поверхности ее коктейля, рука Ника ласково гладила ее по спине, и ощущение счастья было таким острым, что даже пугало, потому что за такое блаженство обязательно должна была последовать расплата.
    Какова была эта расплата? Все годы, что они прожили вместе? Ник с другой стороны земного шара орал на нее по телефону. Как это понимать – ей выставили астрономический счет?
    Свидание с любым другим мужчиной, не с Ником, было бы скучным, страшным и, в конце концов, глупым. Доминик… Что это за имя такое – Доминик?
    Неожиданно разъярившись, она мелко изорвала карточку. Как могла она так предать Ника – оставить у себя в спальне букет от другого?
    И значит, другой был – тот самый физиотерапевт из Мельбурна, который писал ей о «лучших временах». Кто он был? Что это было – второй роман после разрыва с Ником? Как это понимать – она стала женщиной легкого поведения? Все соображающей женщиной легкого поведения, которая отправилась в спортзал, страшно расстроила свою любимую сестру и организовала у себя коктейль для детского сада? Она с отвращением думала о новой себе. Только одно было хорошо – одежда.
    Пора ставить точку. Пора вернуть к себе в спальню монеты, носки и кроссовки Ника, а эти розы вышвырнуть к чертовой бабушке.
    Она откинулась на кровать. Снизу было слышно, как Элизабет договаривается с этой неизвестной Кейт Харпер об отмене вечеринки.
    Алиса перекатилась по постели, отбросила покрывало и прямо в красном платье скользнула под свежие простыни.
    Она посмотрела на потолок – оштукатуренный и выкрашенный. Ни одного развода от сырости, ни одной трещины, будто их и не было никогда. И подумала о том моменте в ванной комнате больницы, когда ей казалось, что она готова с головой погрузиться в свои воспоминания. Она словно намеренно сопротивлялась этому, отступала за шаг до того, как готова была дать себе полную волю. Все было бы гораздо легче и яснее, если бы только она сумела вспомнить, что же все-таки происходило в ее жизни. Она понюхала запястье, обрызганное духами, которые, по идее, должны были бы напомнить о многом, но в голове вертелись лишь смутные отрывки чего-то малопонятного; они не имели смысла, ускользали еще до того, как она понимала, что это.
    Проваливаясь в сон, она подумала: это не самое худшее, что с ней случилось. Это самое смешное.
    Проснувшись, она увидела, что на ее постели сидит Фрэнни, с подарком в руках.
    – Проснулась, соня! – сказала она.
    – Проснулась… – ответила Алиса и улыбнулась в ответ, потому что Фрэнни выглядела именно так, как и полагалось.
    На ней была знакомая бледно-розовая блузка, застегнутая на все пуговицы, которую Алиса видела много раз – по крайней мере, так ей казалось, – и серые брюки строгого покроя. Держалась она совершенно прямо и походила на маленького эльфа. Короткие белые волосы были заправлены за крошечные ушки, кожа была нежно-белая, на золотой цепочке висели вытянутые к уголкам очки.
    – А ты совсем не изменилась, – радостно сказала Алиса. – Ты выглядишь совершенно так же, как раньше.
    – Хочешь сказать – как десять лет назад? – ответила Фрэнни, надевая очки. – А я уже думала, что морщинок у меня – больше некуда. Вот. – Она передала Алисе сверток. – Тебе, может быть, и не понравится, но я не хотела появляться с пустыми руками.
    – Понравится, непременно понравится! – Алиса села в кровати.
    Она развернула бумагу, и перед ней оказалась бутылочка присыпки.
    – Какая хорошенькая!
    Она открутила пробку, насыпала присыпку в руку, понюхала. Аромат был непритязательный, цветочный и ничего ей не напоминал.
    – Спасибо, – вежливо поблагодарила она.
    – Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась Фрэнни. – Ну и перепугала же ты нас всех!
    – Отлично. Путаюсь. Иногда мне кажется, что я вот-вот все вспомню, а иногда все это мне кажется грандиозным розыгрышем, и все вы только притворяетесь, что мне тридцать девять лет, хотя прекрасно знаете, что мне вот-вот исполнится тридцать.
    – Мне это знакомо, – задумчиво сказала Фрэнни. – Буквально вчера я проснулась с таким чувством, будто мне девятнадцать лет. Пошла в ванную, увидела в зеркале старуху и по-настоящему испугалась. Подумала: «Что это за страшилище?»
    – Ты не страшилище.
    – Знаешь, по-моему, это у тебя нервный срыв. – Фрэнни досадливо махнула рукой. – Не смотри на меня так! Такое бывает, а в последнее время у тебя был очень сильный стресс. Что с этим разводом…
    – Да, кстати. Почему же мы расстаемся? – перебила Алиса.
    Она не могла выговорить слово «развод». Фрэнни не стала бы от нее ничего скрывать. Она выложила бы все как есть.
    Но Фрэнни сказала:
    – Понятия не имею. Что-то там у вас с Ником случилось. Я только знаю, что вы были весьма решительно настроены. Казалось, никакого возврата не может быть. Поэтому нам ничего не оставалось, как закрыть рот на замок и принять то, что произошло.
    – Но у тебя же должно быть мнение. У тебя всегда есть мнение!
    – Да, как правило, мнение у меня есть. – Фрэнни улыбнулась. – Но здесь я действительно не знаю, что и сказать. Мне ты ничего не открывала. Для детей это очень плохо. Особенно эта битва за опекунство. Знаешь, мне это все совсем не нравится.
    – Не знаю. Не помню…
    – Что ж, теперь я ясно высказала свое мнение. Даже, пожалуй, слишком ясно.
    – Как ты думаешь, я могу его вернуть? – спросила Алиса.
    – Кого? Ника? Но ты вовсе не хочешь, чтобы он возвращался. В среду ты мне сказала, что тебе прислал цветы какой-то новый поклонник. Тебя это очень взволновало.
    – Я думала, ты скажешь, что у меня стресс, – кисло заметила Алиса, с отвращением взглянув на розы.
    – Ну конечно стресс, но ты была очень рада получить эти цветы.
    – А у тебя как дела? – Алиса вздохнула. – Ты так и живешь по соседству с мамой, да?
    – Нет, дорогая. – Фрэнни похлопала Алису по ноге. – Пять лет назад я переехала в деревню для пенсионеров. Прямо сразу после того, как переехали мама с Роджером.
    – Ах вот как… Нравится тебе в этой деревне? Как там, удобно?
    – Удобно. В наши дни это самое главное. Все должно быть легко и просто.
    – Получается, что не все.
    – Как ты думаешь, у меня есть чувство юмора? – спросила Фрэнни и посмотрела на Алису неожиданно беззащитным взглядом.
    – Конечно есть!
    – А скажи-ка мне, что ты думаешь об эвтаназии?
    – Фрэнни, в чем дело? – Алиса растерянно заморгала и выпрямилась. – Ты больна?
    – Нет, на здоровье грех жаловаться. Меня просто очень занимает этот предмет. Я хочу знать. То есть я хочу сказать, в моем возрасте очень неплохо знать все варианты. Что в этом такого необычного! Здесь есть о чем поспорить! – Говоря это, она пришла в страшное волнение.
    – Согласна, но… точно ли у тебя все в порядке? С чего бы тебе думать об этом, если ты не больна?
    Фрэнни вздохнула и улыбнулась. Ее нельзя было назвать улыбчивой, поэтому каждая ее улыбка была точно подарок.
    – Даю тебе честное слово, я вовсе не больна. Мне просто… скажем так, любопытно. Давай спустимся. Твоя мама готовит обед.
    Пока они шли вниз, Алиса внимательно наблюдала за Фрэнни. Она казалась очень хрупкой и с видимым усилием держалась за перила.
    – Алиса, дорогая! Я тут как раз приехал, чтобы тебя забрать!
    – Здравствуйте, Роджер, как дела? – чуть ли не с ужасом сказала Алиса, увидев его внизу лестницы.
    Без Ника он совершенно выпадал из контекста. Он был точно гость, прибытия которого ожидали, пусть и стиснув зубы, но не тот человек, которому можно стоять внизу лестницы в твоем доме, как будто он прожил здесь всю жизнь.
    – Стараюсь держать себя в форме! – прогремел Роджер. – Волнуешься из-за этого?
    Алиса спустилась по ступенькам, Роджер подхватил ее под локоть и потащил в гостиную, заботливо поддерживая за талию.
    – Выспалась, Алиса? – спросила мать, выходя из кухни и вытирая руки о полотенце. – Я уверена, сейчас для тебя самое главное – отдых. Надеюсь, к тебе все вернулось? Фрэнни, дорогая, на каком стуле вам удобнее сидеть? – продолжила она, не дожидаясь ответа. – Вы к нам надолго, правда?
    – Барбара, не суетитесь! – резко бросила Фрэнни, пока Барб помогала ей усаживаться.
    К счастью, в этот раз мама была не в экзотическом наряде для сальсы, как вчера, но все-таки в достаточно откровенной майке и брюках капри. Волосы она затянула в легкомысленный хвост. Затаив дыхание, Алиса смотрела, как мать в ответ на взгляды Роджера кокетливо поводит головой.
    – Ну вот, я тут приготовила на обед салат из тунца. Алиса, я сделала его специально для тебя, потому что тунец хорош для мозга. Мы с Роджером каждый день принимаем рыбий жир, правда, милый?
    Милый… Ее мать называла Роджера «милый». Вот так, запросто…
    За эти десять лет Роджер, казалось, совсем не переменился. Он был все тот же – загорелый, ухоженный, довольный собой. Пластика? Алиса этого не исключала. На нем была розовая рубашка поло, а в седеющих волосах на груди мелькала золотая цепь. Шорты облегали его мускулистые бронзовые ноги чуть теснее, чем нужно.
    Когда Барб повернулась, чтобы идти обратно в кухню, Роджер игриво, ничуть не стесняясь, хлопнул ее пониже спины. Алиса в смущении отвела глаза. Она помнила, что у Роджера была кровать с водяным матрасом. «А что, женщинам нравится», – однажды брякнул он Алисе.
    Фрэнни глухо кашлянула и в знак сочувствия положила свою руку на ладонь Алисы. Алиса отвлекла себя тем, что принялась рассматривать длинный сосновый стол. Он снился ей в больнице – за столом сидел Ник, а она убиралась в кухне. Он сказал что-то бессмысленное. Только вот что?
    – Ну, мне пора. – В комнату вошла Элизабет с сумкой на плече.
    – Куда ты? – с отчаянием спросила Алиса. Чтобы пережить присутствие Роджера и матери, ей нужна была чья-нибудь поддержка. – Вернешься?
    – На деловой обед. – Элизабет странно посмотрела на нее. – Если хочешь, вернусь.
    – С кем же ты обедаешь? – полюбопытствовала Алиса, стараясь хоть ненадолго удержать ее. – Что это за деловой обед?
    – Так, с друзьями, – уклончиво ответила Элизабет. – А ты не клади телефон далеко, потому что я этой Кейт Харпер послала три сообщения насчет сегодняшнего вечера, но она так и не перезвонила. Ты что-то очень бледная, – добавила она, взглянув на Алису. – Думаю, после обеда тебе лучше полежать.
    – Я тоже так считаю! – откликнулась мать, выходя из кухни с огромной салатницей. – Не волнуйся, после обеда я лично уложу ее в постель. До возвращения этих маленьких террористов она должна окончательно прийти в себя.
    Алиса взглянула на огромную салатницу и ни с того ни с сего вспомнила вдруг имя Джина.
    Все время Джина. Джина, Джина, Джина… Вот оно. Вот что она вспоминала или видела во сне: это имя произносил Ник, сидя за столом.
    – Кто такая Джина? – спросила Алиса.
    В комнате воцарилось натянутое молчание.
    Фрэнни прокашлялась. Роджер уставился в пол, накручивая на палец свою золотую цепь. Барб застыла в дверном проеме, прижимая к себе салатницу. Элизабет прикусила губу.
    – Так кто же? – повторила Алиса.

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса
    В последнее время я много размышляю: что я чувствовала бы, если бы из моей памяти вылетело десять лет? Что бы меня удивляло, радовало, расстраивало, как бы вообще сложилась моя жизнь?
    Десять лет назад мы с Беном еще даже не были знакомы. Значит, он был бы совершенно посторонним для меня человеком. Большой, страшный, чужой человек, который ни с того ни с сего оказался в моей кровати. Как бы я объяснила той, прежней себе, что умудрилась влюбиться в немногословного человека-гору, который зарабатывает на жизнь изготовлением неоновых вывесок и до страсти увлечен только одним – машинами? До встречи с Беном я совершенно не интересовалась ничем из этой области. Могла различить машины лишь по цвету и размеру. «Большая белая» или «маленькая синяя». Теперь я наизусть знаю всех производителей и все модели. Я смотрю Гран-при. Иногда даже пролистываю автожурналы.
    Любите ли вы машины, доктор Ходжес? Мне вы представляетесь скорее посетителем художественных галерей или любителем оперы. Я заметила у вас на столе фотографию жены и двух детишек. Каждый раз, когда вы выписываете мне счет, я исподтишка рассматриваю этот снимок. Могу поспорить, что у вашей жены никаких проблем с беременностью не было! Вы когда-нибудь благодарите свою судьбу, что она не подбросила вам бесплодную супругу – такую, как я? Смотрите ли вы довольно на этот снимок каждый раз, когда я выхожу из вашего кабинета, и говорите ли про себя: «К счастью, у меня жена хорошей породы»? Если делаете так – ничего страшного. Я убеждена: это вполне естественно, это биология, мужчина и должен желать женщину, которая может родить ему детей. Однажды я говорила об этом с Беном. Сказала, что в душе он, наверное, меня презирает, но я совершенно понимаю его чувства. Он просто вышел из себя. Таким сердитым я его еще не видела. «Чтобы я от тебя больше такого не слышал!» – сказал он мне. Но, я уверена, вышел он из себя потому, что знал: это правда.
    До знакомства с Беном я западала исключительно на успешных типов. Ни за что не пошла бы на свидание с мужчиной, у которого всего-то богатства и было что ящик с инструментами. Этакий потертый, видавший виды ящик с отвертками и тому подобным барахлом. Стыдно вспоминать, как я взбесилась, когда Бен именно из такой коробки и выудил огромный замасленный гаечный ключ. У моего отца был ящик для инструментов. Так, может быть, не сознавая этого, я всю жизнь искала именно такого, с ящиком для инструментов? Я уверена, у вас-то нет ящика для инструментов, доктор Ходжес! Конечно нет. Я этого даже не предполагала.
    Я раньше думала, что для меня необходимым условием в любом мужчине является его умение вести себя за столом. Вот как Ник у Алисы. Но Бен за столом совершенно невозможен. Всегда кажется, что любой стул для него слишком мал. У него прямо на лице написано, что он попал в капкан. Это как если бы я привела с собой ручного шимпанзе. Если за столом найдется собеседник, способный поговорить с ним о машинах, – не важно, мужчина или женщина, в этом вопросе он не шовинист – он еще может сносно себя чувствовать. Но если нет, то передо мной жалкое зрелище, и, когда мы наконец выходим, я всегда слышу вздох облегчения, как будто его выпустили из заточения.
    Забавно… Много лет мама с Алисой сводили меня с ума тем, что смертельно боялись всяких светских событий. «Только не это!» – восклицали они всякий раз с таким ужасом, что я пугалась, не умер ли кто. Но оказывалось, что они получили приглашение на вечер или обед, где будет всего один знакомый, и начинались бесконечные совещания, как бы от этого отбрыкаться. Причем они разыгрывали настоящие драмы, жалея друг друга: «Бедняжка! Это же просто ужас! Нечего тебе там делать». Я просто не могла этого выносить, но ухитрилась-таки заполучить в мужья человека, который считает светскую жизнь неизбежным злом. Не то чтобы он застенчив, как они. Ему неведомо, что такое мандраж, и совершенно не беспокоит, что будут о нем говорить. И не думаю, что ему хоть когда-нибудь бывает не по себе. Тщеславие ему совершенно несвойственно. Правда, и искусством разговора он не владеет. Он вовсе лишен таланта светской болтовни. А вот мама с Алисой умели говорить, и им было действительно интересно знакомиться с новыми людьми. Строго говоря, они гораздо общительнее меня. Но застенчивость мешала им проявить это качество. Они мне напоминали тяжелоатлетов в инвалидных колясках.
    Теперь мы с Беном не частые гости на званых обедах. Я их просто терпеть не могу. Способность к легкой болтовне я потеряла. Я слушаю, как другие рассказывают о своей интересной, полной жизни. Кто-то тренируется, чтобы пробежать марафон, кто-то учит японский язык, кто-то ходит с детьми в походы, кто-то, в конце концов, ремонтирует ванную. Когда-то и у меня была такая жизнь – интересная, активная, полная новостей. Но теперь моя жизнь свелась к трем понятиям: работа, телевизор, ЭКО. Я больше не рассказываю анекдотов. Меня спрашивают: «Как дела, Элизабет?» – и я еле удерживаюсь, чтобы не выложить все подробности о последних анализах.
    Теперь я понимаю, почему очень больные люди и старики так одержимы разговорами о своих болячках. Бесплодие заполняет весь мой разум.
    Как все изменилось. Теперь я скрежещу зубами, когда мне кто-нибудь звонит и весело спрашивает, свободна ли я в следующую среду. Алиса закатывает у себя коктейли, а мама три раза в неделю ходит танцевать сальсу.
    Алиса все не может поверить, что у нее трое детей. Я не смогла бы поверить, что у меня нет ни одного. Никак не ожидала, что мне будет так трудно забеременеть. Конечно, этого никто не ожидает. В этом я не одинока. Дело в том, что ожидала-то я медицинских проблем совсем другого рода. Наш отец умер от сердечного приступа, поэтому малейший укол в области сердца страшно пугал меня. Двое из моих бабушек и дедушек по обеим линиями ушли на тот свет из-за рака, и я бдительно ждала, когда же раковые клетки дадут знать о себе. Долгое время я с ужасом ожидала, что меня сразит нейронная болезнь, и только потому, что мне случилось прочесть очень трогательную статью о человеке, который ею страдал. В первый раз он заметил, что с ним что-то не так, когда начал спотыкаться, играя в гольф. Как только у меня заколет где-нибудь в ноге, я думаю: «Ну вот, приплыли». Я рассказала Алисе об этой статье, и она тоже начала волноваться. Мы решили, что откажемся от высоких каблуков, будем делать массаж нашим усталым ножкам, говорили о том, как будем ездить на инвалидных креслах, а Ник закатил глаза и произнес:
    – Вы что, шутить изволите?
    Бесплодия я не ожидала и из-за Алисы тоже. Мы обе всегда болели одним и тем же. Каждую зиму нас душил сухой изматывающий кашель, который держался ровно месяц. У нас слабые колени, неважное зрение, легкая непереносимость молочных продуктов и отличные зубы. Когда она забеременела без всяких сложностей, это означало, что со мной будет так же.
    Вот почему Алиса виновата в том, что я никогда особенно не волновалась насчет бесплодия. Я никогда не страховала себя излишними волнениями. Эту ошибку я не повторю. Теперь я помню, что каждый день нужно волноваться из-за того, что Бен может погибнуть на дороге, пока едет на работу. Я уверена, что регулярно волнуюсь из-за детей Алисы, отслеживая ход буквально каждой детской болезни. Перед сном я волнуюсь, что ночью может умереть кто-нибудь из тех, кого я люблю. Каждое утро я волнуюсь, что какой-нибудь знакомый станет жертвой террористов. Бен говорит мне: это означает, что террористы победили. Он не понимает, что, волнуясь из-за террористов, я борюсь с ними. Это моя личная война против террора.
    Была такая шуточка, мистер Ходжес. Иногда вы, кажется, не понимаете моих шуток. Не знаю, почему мне хочется, чтобы вы смеялись. Бен считает, что я смешная. Он всегда смеется одобрительно, раскатисто и очень неожиданно. Вернее, смеялся, пока все мои разговоры не свелись к одной-единственной теме.
    Думаю, что затрагивать эту «волнительную» тему на наших сессиях было бы весьма непросто, потому что, очевидно, глупейшее ребячливое предубеждение – считать себя центром вселенной и полагать, что мое мнение обладает исключительной важностью. Но я угадываю все ваши многозначительные замечания, все проницательные вопросы, которые вы зададите, подводя меня к тому моменту, когда я сама крикну «Эврика!». Все это кажется бессмысленным и скучным. Я не собираюсь успокаиваться. Мне нравится волноваться. Я стою в длинной веренице любителей этого дела. Волнение у меня в крови.
    Я хочу только одного: чтобы волнение больше не делало мне больно, доктор Ходжес. Поэтому я и отваливаю вам столько денег. Просто я снова хочу ощутить себя самой собой.
    Впрочем, я отклонилась от того, с чего начала. А начала я с того, что чувствовала бы, если бы потеряла память. Я ударяюсь головой, прихожу в себя и обнаруживаю, что сейчас 2008 год, я располнела, Алиса похудела, а я жена этого типа по имени Бен.
    Не знаю, смогла ли бы я снова влюбиться в Бена. А было бы неплохо. Я помню, как это чувство наползало на меня очень медленно, как то старое электрическое одеяло, которое нагревалось так долго, но отлично согревало ледяные простыни, пока я не начинала думать: «Ну вот, я уже и не дрожу. Мне даже тепло. Мне просто удивительно тепло…» Вот именно так и было с Беном. Я начала с того, что думала: «Нечего мне этого парня таскать за собой, если я им совсем не интересуюсь», потом: «А он совсем неплохо выглядит» – и наконец: «Да я по нему с ума схожу!»
    Я думаю: стал бы Бен оберегать меня от плохих новостей точно так же, как мы обходим некоторые темы, когда говорим с Алисой? Он страшный лжец. Я могла бы спросить: «А сколько у нас детей?» – и он ответил бы: «Мм, вот в этом нам не повезло», почесал бы щеку, прокашлялся и отвернулся.
    Я бы приставала к нему насчет разных подробностей, и в конце концов он бы сдался и все рассказал.
    «За последние семь лет у тебя было три беременности по ЭКО и две естественные. Ни один из этих теоретических детей так и не родился. Самый большой срок у тебя был шестнадцать недель, а после этого мы оба так страдали, что думали, не переживем. У тебя было восемь неудачных ЭКО. Да, они изменили тебя. Да, они изменили наш брак, твои отношения с семьей и друзьями. Ты стала сердитой, едкой и, откровенно говоря, частенько бываешь странноватой. Скоро у тебя встреча с консультантом после того постыдного случая в кофейне. Да, это все очень дорого стоит, но лучше, наверное, не вдаваться в цифры».
    Вообще-то, доктор Ходжес, у меня было шесть выкидышей. Но Бен об этом не знает. Я доносила только до пяти недель, поэтому вряд ли стоит все считать. Бен с другом уехал на рыбалку, накануне я сделала тест на беременность, потом пошла кровь, и на этом все закончилось. После той рыбалки он вернулся такой радостный, грязный и загорелый, что у меня не хватило духу сказать ему. Так что это был лишь очередной теоретический ребенок. Еще один астронавт, улетевший в пространство.
    Так что же я отвечу, когда Бен расскажет мне эту длинную грустную историю?
    Вот в этом все и дело, доктор Ходжес, потому что я помню себя прежней – решительной, нерассуждающей. Моя первая мысль: я скажу что-нибудь в духе «если в первый раз не получилось…». В конце концов, я была женщиной, у которой каждый день начинался с разглядывания фотографии снежной горной вершины, подписанной цитатой из Леонардо да Винчи: «Препятствие не может сокрушить меня; любое препятствие преодолевается настойчивостью».
    Хорошо сказано, Леонардо.
    Но чем больше я об этом размышляю, тем чаще думаю, что, может быть, ничего мотивирующего я бы не сказала.
    Вполне возможно, что я просто хлопнула бы руками по коленям и заявила: «Похоже, ты собралась сдаваться».

15

    – Джина была твоей подругой. – Мать первой прервала молчание. Стараясь не встречаться глазами с Алисой, она поставила салатницу на стол и продолжила: – По-моему, эту салатницу тебе подарила Джина. Поэтому, наверное, ты о ней и подумала.
    Алиса посмотрела на салатницу и закрыла глаза. Она увидела мятую желтую бумагу. Ощутила вкус шампанского. Услышала перелив женского смеха. А потом – пустота…
    Она снова открыла глаза. Все смотрели на нее.
    – Ну что ж, мне давно пора. – Элизабет посмотрела на часы.
    Все вдруг зашевелились.
    – По-моему, я запер твою машину! – радостно воскликнул Роджер, нашарил в кармане ключи и вскочил на ноги.
    – Смотри не пропусти звонок от Кейт, – напомнила Элизабет, торопливо выходя из комнаты. – А то придется сегодня гостей принимать.
    – Пойду провожу! – Барб поспешила вслед за Элизабет.
    – Откуда я знаю эту Джину? – Алиса взяла из салатницы маленький помидор-черри.
    – Она жила напротив. По-моему, они приехали как раз перед тем, как родилась Оливия. Ты о ней совсем ничего не помнишь?
    – Нет. А что, она больше здесь не живет?
    Фрэнни ответила не сразу. Казалось, она мучительно подбирала верные слова, а потом заговорила:
    – Нет. Они вернулись обратно в Мельбурн. Не так давно…
    Алиса тут же все поняла.
    Между Джиной и Ником что-то было. Вот в чем дело! Вот почему все так осторожничали.
    Джина… Да, Джина… Это имя вызывало резкую, острую боль.
    С чего она взяла, что застрахована от супружеской неверности? Это же самое обычное дело. В этом было что-то от мыльной оперы, и, когда такое случалось с другими, всегда казалось, что это очень смешно, но когда происходило с тобой, то земля сразу уходила из-под ног.
    Алиса подумала о бедной Хиллари Клинтон. Только представить себе – весь мир знает, что тебе изменил муж, да еще так грязно изменил. Если уж можно было соблазнить Билла Клинтона – а понятно, что на посту президента Соединенных Штатов соблазнов более чем достаточно, – то такое могло случиться и с Ником.
    Было тяжело осознать, но они поженились больше десяти лет тому назад. Может быть, у Ника случился легкий приступ кризиса седьмого года. Это почти медицинский диагноз, и его не в чем было винить. А эта ужасная женщина манипулировала им, воспользовалась, соблазнила.
    Сучка…
    Скорее всего, он был пьян. Может быть, это произошло всего один раз. Может быть, на каком-нибудь вечере Ник поцеловал ее – просто так, легко, в щечку! Алиса все это раздула, Ник извинялся, но Алиса не уступала. Ну и глупо! И разводились они именно из-за этого. Алиса была во всем виновата. И Джина.
    Она, наверное, была писаная красавица.
    Сама мысль о том, что она должна быть красавицей и что Ник находил ее красивой, была так болезненна, что Алиса громко застонала.
    – Припоминаешь? – осторожно спросила Фрэнни.
    – По-моему, да, – ответила Алиса, потирая голову.
    – Ах ты, моя дорогая…
    Подняв глаза, Алиса увидела на бабушкином лице сочувствие и поняла, что одним лишь поцелуем дело не ограничилось.
    «Как ты мог, Ник?» – подумала она. Она ни за что не стала бы обнимать его в тот воскресный вечер. Нет, она набросилась бы на него с кулаками. Как он мог сделать так, что в их браке ей было спокойно, уютно, удобно, а потом вероломно все порушить? Выставить ее полной дурой?
    Хилари все же была готова стоять рядом со своим мужчиной, пока делался анализ пятен спермы на платье другой женщины.
    Алиса сообразила, что скандал с Моникой Левински случился уже десять лет назад. Сохранился ли президентский брак?
    Зазвонил телефон.
    Алиса машинально поднялась и подошла к нему, чтобы ответить.
    – Алло…
    – Алиса? Это Кейт! Я делаю тысячу дел одновременно и только сейчас прочла сообщения от твоей сестры! Я так разволновалась, когда вчера утром увидела тебя в спортзале, я всем рассказала и собиралась позвонить тебе, но сейчас я буквально не чую под собой ног, как ты хорошо знаешь, а потом Мелани сказала, что видела тебя в машине – ты стояла на светофоре в Роузвилле и смеялась, и я подумала: «Как здорово! С ней все хорошо!» А теперь твоя сестра пишет, что ты себя неважно чувствуешь и не можешь устроить этот вечер?
    Алиса узнала этот на редкость неестественный голос. Он принадлежал вкрадчивой светловолосой женщине, которую она видела в спортзале до того, как ее вырвало прямо на ботинки «Джорджа Клуни».
    – Ах… – только и произнесла Алиса.
    – Конечно, я бы лично сказала: «Никаких проблем! Соберемся у нас! Раз-два – и готово!» Но у нас идет ремонт, и мама Сэма как раз здесь, так что это невозможно просто физически. Я хочу сказать, не обязательно сегодня, совсем не обязательно, если тебя беспокоит голова. Я возьму все на себя. Признаться, я тоже чувствую себя не блестяще, но ничего, выдержу. Так, чуть простыла. Мелани сказала мне: «Кейт, вы суперледи, как вам это удается?» А я ответила: «Никакая я не суперледи, а просто замученная жизнью женщина, которая делает что может». Сэм говорит, мне нужно учиться говорить «нет», перестать кидаться на помощь первому же встречному, но я не могу иначе, я всегда была такой. Так вот, я говорю, если у тебя болит голова, обещаю – ты будешь спокойно лежать, задрав ноги, а мы будем делать все сами и еще тебе подливать! Я хочу сказать, тебе вовсе не надо будет ничего делать.
    Пока Кейт тарахтела, Алисой овладел странный приступ истерики. И эта женщина была ее подругой? Алиса не могла бы поверить, что способна говорить с ней дольше пяти минут. Приторные слова этой женщины она тут же обрубила бы острыми как бритва замечаниями в духе Джейн Тёрнер.
    – Да-да, хорошо… – сказала она.
    Кого волновало, что сотни незнакомых людей сегодня вечером будут ломиться в ее дверь? Ее жизнь превратилась в кошмар; и в ее власти сделать так, чтобы она и продолжалась так же – кошмарно.
    – Значит, не будем ничего менять? Вот и хорошо! Я знала, что ты не подведешь! Я так и подумала, что твоя сестра чего-то не поняла. Она сложная женщина с непростым характером, строит карьеру, у нее какие-то проблемы по части женского здоровья, так? Думаю, она понятия не имеет, что может сделать мать, если захочет! Ну все, улетаю, до встречи вечером! Пока-пока!
    В трубке стало тихо. Алиса бросила ее с такой силой, что в аппарате зазвенело. Как смела эта ужасная баба так говорить об Элизабет? Она вспомнила выражение лица сестры, кода она говорила о сердцебиении ребенка, и ей хотелось врезать недавней собеседнице прямо по изящному носику.
    – Все в порядке? – спросила Фрэнни.
    Но не значило ли это, что сама она, Алиса, жаловалась Кейт Харпер на Элизабет? Не она ли сама предательски назвала ее «сложной женщиной с непростым характером»?
    – Алиса…
    Голос Фрэнни старчески дрожал. Алиса видела ее как бы со стороны: хрупкую, низенькую…
    Она сосредоточилась. Ей было почти тридцать… ой нет, почти сорок лет. Больше не пойдешь и не порыдаешь у бабушки на плече.
    – Все нормально. Я сказала этой Кейт Харпер, что сегодня мы можем устроить вечер.
    – Так и сказала? – спросила мать, возвращаясь в комнату; за ней шел Роджер. – Ты уверена, что выдержишь?
    – Ну конечно, – отозвалась Алиса. – Почему же не выдержу?
    – Она припоминает Джину, – сказала Фрэнни.
    – Ах, дорогая… – произнесла Барб, а на лице Роджера появилось выражение глубокой скорби, которое, видимо, должно было обозначать сочувствие.
    Алиса вспомнила, что еще во времена брака с матерью Ника у Роджера имелись романчики на стороне. «По-моему, мой бывший муж был чем-то вроде дамского угодника», – со вздохом призналась ей как-то свекровь, и Алиса тогда подивилась, как из простого бабника можно сделать такую элегантную фигуру.
    А сейчас Роджер обманывает ее мать?
    Может быть, и неудивительно, что Ник тоже стал обманщиком. Есть же старая поговорка об апельсине и апельсиновом дереве… Надо было сказать это Роджеру, сказать с издевкой, глядя прямо в глаза: «Что ж, Роджер, видно, апельсин от дерева недалеко падает». Но, зная себя, она была уверена, что сделает все не так и никто не поймет ее прозрачного намека. «Что ты хочешь сказать, дорогая?» – живо встрянет в разговор мать и тут же все испортит.
    И потом, у нее было забавное чувство, что в пословице речь шла не об апельсине, а о яблоке. Яблоко от яблони недалеко падает Она чувствовала, как в горле клокочет истерический смех. Какая она все-таки идиотка… «Ах, ну это же Алиса», – сказали бы все.
    – Алиса, – позвала мать. – Чая хочешь? Или, может быть, обезболивающее?
    – Или рюмашку? – весело поднял бровь Роджер. – Бренди, например?
    – Только выпивки ей недоставало! – оборвала его Фрэнни. – Ты, может, еще в покер предложишь ей перекинуться?
    – А что такого? – отозвался Роджер.
    – Я нормально себя чувствую, – сказала Алиса.
    Она потом подумает обо всем этом. Потом, когда Роджер уйдет и никто не будет приставать с неуклюжими соболезнованиями.
    Ей было все равно, насколько изменился ее мир. Апельсин ли, яблоко ли – Ник был совсем не похож на своего родителя.

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса
    Алиса так умоляюще посмотрела на меня, что я чуть было не отменила свой обед, но ведь я не оставляла ее наедине с этим Хитро-Роджером. Так его прозвал Бен. В точку.
    Я не хотела втягиваться в разговор о Джине. К Джине у меня противоречивое отношение. Точнее выразиться, немного детское.
    У меня обед в обществе бесплодных.
    Мы познакомились лет пять назад, когда я вступила в эту группу. Сначала мы встречались в городском общественном центре, и у нас была помощница, такой же профессионал, как вы, доктор Ходжес, которая умело направляла наш разговор. Но сложность состояла в том, что она упорно старалась создать в нас положительный настрой. «Давайте попробуем посмотреть на это более оптимистично» – так она говорила. Но, благодарю покорно, оптимисткой ни одна из нас становиться не хотела. Нам нужно было высказать все горькое, плохое, грязное, что скопилось у каждой на душе. Таблетки, гормоны, неотвязное напряжение делали нас стервозными, а ведь это никак нельзя показывать на людях, иначе от тебя все отвернутся. Поэтому мы и образовали свою группу. Теперь мы собираемся раз в месяц, в каком-нибудь шикарном ресторане, где нам точно не повстречаются сумасшедшие мамаши со своей трескотней о пеленках и распашонках. Мы выпиваем, закусываем и сколько душе угодно перемываем кости всем подряд: врачам, семье, друзьям, а больше всего – бесчувственным плодовитым.
    Сначала я сопротивлялась тому, чтобы делить весь мир на «плодовитых» и «бесплодных», как будто в каком-нибудь фантастическом фильме, но со временем вполне усвоила эти два слова. «Где этим плодовитым понять…» – говорили мы друг другу. Бен злится, когда слышит от меня что-нибудь такое. Ему и сама эта группа не нравится, хотя он никогда и никого из нее не видел. Как-то раз мы заговорили о том, чтобы что-нибудь сделать с партнерами, но дальше разговоров ничего не двинулось.
    Послушать меня, так в группе сплошные фурии, но это не так. Вернее, может быть, они и фурии, только я этого не замечаю, потому что и сама такая же. Знаю только, что иногда чувствую: лишь обед раз в месяц с этими женщинами и помогает мне окончательно не выжить из ума. В следующее воскресенье будет День матери (о чем мне каждые две минуты громогласно сообщает телевизор). Для бесплодной это самый тяжелый день в году. В этот день, как только я просыпаюсь, меня тут же начинает жечь стыд. Даже не печаль. Именно стыд. Это как-то глупо, очень похоже на то чувство, которое я испытала в старших классах, когда оказалось, что только я одна не носила лифчика. Я не настоящая женщина. Я не созрела.
    Сегодня мы встречались в ресторане в Мэнли, прямо в гавани. Когда я пришла, все уже расселись на солнышке, наслаждаясь блеском воды и сиянием голубого неба, и внимательно, сдвинув солнцезащитные очки на лоб, рассматривали что-то на столе.
    – Тесты на беременность Анны-Марии, – сказала Керри, заметив меня. – Мы, конечно, это не одобряем, но интересно, что ты скажешь.
    Каждый раз после ЭКО Анна-Мария делает эти свои тесты. Нам советуют не пользоваться домашними средствами после пересадки эмбриона, потому что результат вряд ли будет точным. Он может оказаться положительным, хотя никакой беременности нет и в помине, потому что в организме еще есть гормоны после стимулирующих инъекций, которые имитируют беременность, а может оказаться и отрицательным, потому что сделан слишком рано. Лучше всего дождаться анализа крови. Я сама никогда не делаю теста на беременность, потому что терпеть не могу неопределенности и вообще я хорошая девочка, но Анна-Мария начинает делать их на следующий же день после пересадки и как-то говорила, что однажды сделала семь тестов за день. У каждой из нас свои заскоки в этом вопросе, так что мы не смеемся друг над другом.
    Я бросила взгляд на тесты Анны-Марии. Три бумажки, обернутые алюминиевой фольгой, как обычно. Мне показалось, что все они отрицательные, но ей говорить об этом не было смысла. Я сказала, что вроде бы вижу бледную-бледную розовую полоску на одной бумажке, а она ответила, что ее муж сказал – они все точно отрицательные, а она на него наорала за то, что плохо смотрел. Она ему сказала: надо просто захотеть и обязательно увидишь вторую полоску, и они сильно поругались. У Анны-Марии ни разу не получилось удачного цикла ЭКО, хотя она делала его уже больше десяти лет. Врачи, муж, родня уговаривали ее перестать. Ей всего тридцать, она среди нас самая молодая, так что вполне успеет разрушить еще лет десять своей жизни. Может быть, конечно, все будет не так. Мы все в таком положении. Насмешливое счастье может ждать уже в следующем цикле.
    Керри (два года ЭКО с донорскими яйцеклетками, одна внематочная беременность, которая чуть не отправила ее на тот свет) сказала Анне-Марии: «Элизабет сделала пересадку десять дней назад и, могу поспорить, даже и не пробовала тест».
    Всех нас оповещают о цикле ЭКО по электронной почте. У Анны-Марии, Керри и меня как раз середина цикла. У трех других все еще только начинается или вот-вот начнется.
    Честно сказать, я даже не задумывалась, получится в этом цикле что-нибудь или нет. В самом начале, когда я еще верила в силу разума, я имела привычку каждое утро размышлять о пересадке. «Не уходи, мой эмбриончик, – напевала я, – не уходи, не уходи, не уходи…» Я старалась подкупить его: «Вот будет тебе пять лет, и поедем в Диснейленд. В школу не пойдешь, пока сам не захочешь. Если хочешь, разреши мне быть твоей мамой. Разреши, ну пожалуйста!» Но ничего не помогало. Так что теперь я просто считаю, что мне ничего не поможет, а если и поможет, все равно я не сумею выносить. Предполагается, что это все должно меня защитить, хотя и не защищает, потому что надежда все равно умудряется найти лазейку. Я никогда не полагаюсь на надежду, пока окончательно не потеряю ее, пока она не оставит меня. Каждый раз, заслышав это «извините», я чувствую себя так, будто у меня из-под ног выдергивают ковер.
    – Спорим, вы оставили детей с папашами, а сами сбежали на денек! – заявил официант, подошедший с напитками.
    Ах, эта святая простота плодовитых! В любой группе женщин определенного возраста они непременно видят матерей.
    – Зачем выглядеть как чертовы мамаши, если мы – чертовы немамаши, – произнесла Сара, которая совсем недавно присоединилась к нашей группе.
    У нее пока был только один цикл ЭКО, но она уже очень горюет о том, что бесплодна. Глядя на нее, я понимаю, что даже устала ощущать себя усталой. Мне очень нравится ее ругань.
    Разговор плавно перетекает на то, кто и как нас обидел с последней встречи.
    Итак, что мы имеем.
    Начальника, который сказал: «Вы сами решили делать ЭКО. Вот если бы заразились гриппом – это другое дело. Не подпишу я ваш больничный».
    Тетушку, которая сказала: «Успокойся, походи на массаж, ты не беременеешь, потому что слишком напряжена». Ну, такая всегда найдется.
    Брата, который сказал (на фоне детского писка): «У тебя очень романтичные понятия о детях. А это просто тяжелый труд».
    Двоюродную сестру, которая посочувствовала: «Хорошо представляю, каково тебе. Я вот уже шесть лет с диссертацией вожусь».
    – С сестрой что? – спросила меня Керри. – Ты мне писала, что взбесилась от того, что она сделала.
    – Это она, что ли, супермама троих детей? – сказала Анна-Мария, скривив губы. – Которой не нужно работать, потому что у нее богатый муж?
    Все живо взглянули на меня, готовые осудить Алису, потому что, доктор Ходжес, честно говоря, я на нее жаловалась.
    Но тут я вспомнила, как Алиса по дороге домой изображала человека в смирительной рубашке, о жалком выражении ее лица, когда она говорила с Ником по телефону из больницы. Я вспомнила, как она спрашивала: «Я тебе больше не нравлюсь?» И как, когда я уезжала от нее сегодня, все ее платье смялось, потому что она спала в нем, а волосы сбились на сторону. Это было так похоже на ту, прежнюю Алису – даже не взглянуть на себя в зеркало перед тем, как сойти вниз. Я вспомнила, как она плакала в больнице вместе со мной, когда родилась Оливия, и как сегодня она простодушно спросила нас всех: «Откуда я знаю эту Джину?»
    Меня замутило от стыда, доктор Ходжес. Мне хотелось сказать им: «Эй, поосторожнее! Вы же говорите о моей младшей сестре!»
    Вместо этого я рассказала им, как Алиса потеряла память и думала, что сейчас ей двадцать девять лет, и как это навело меня на мысли, что сказала бы я прежняя о той жизни, которую веду сейчас. Сказала, что я прежняя подумала бы, что пора успокоиться. Просто успокоиться, и все. Пусть себе идет как идет. Бросить все. Забыть про инъекции, про пробирки с теплой кровью, про горе.
    Конечно, все слушали меня, замерев, как солдаты по стойке «смирно».
    Я услышала привычное «Не сдавайся», и все по очереди рассказали мне страшные истории о бесплодии и выкидышах, у каждой из которых был счастливый конец – здоровый розовый ребеночек.
    Я слушала, кивала, улыбалась, смотрела на мелькание чаек.
    Не знаю, доктор Ходжес. Не знаю, и все.

    За обедом Роджер взял на себя труд рассказать Алисе, что происходит, предложив собственную интерпретацию каждого важного исторического события, а мать одновременно и весьма подробно изложила личную жизнь всех родных и знакомых.
    – А потом Америка вошла в Ирак, потому что этот старичок Саддам накопил много оружия массового поражения, – размеренно говорил Роджер.
    – Только никакого оружия там не нашлось, – вставила Фрэнни.
    – Разве кто-нибудь точно знает?
    – Шутишь, Роджер!
    – А потом Марианна Эштон… Ну, ты, конечно, помнишь ее, она была тренером в команде Элизабет, так вот, она вышла за Джонатана Кнокса, того приятного молодого сантехника, которого мы вызывали, когда в ту холодную Пасху у нас сломался туалет, они поженились на каком-то тропическом острове, и это было очень неудобно для всех, а та девочка, которая разбрасывала перед ними цветы, страшно обгорела, и вот два года назад они родили девочку, назвали Мадлен, отчего эта Мадлен теперь очень счастлива, и ты, наверное, представляешь, что я сказала: «А я никогда и не ожидала, что какая-нибудь моя девочка захочет назвать дочь Барбарой», но я, конечно, этого не сказала, но Мадлен сейчас такое модное имя, и вот, представь себе, бедная Мадлен оказалась…
    – И вот, Алиса, послушай, что должно было сделать правительство после тех взрывов на Бали…
    – Представляешь, один из сыновей Фелисити был на этом самом Бали! – вставила Барб, неожиданно переплетя личное с общественным. – Он улетел оттуда накануне. Фелисити считает, это значит, что он избран для чего-то великого, но пока он только и делает, что сутками сидит в этом «Фейсбуке». Правильно я его назвала, Роджер? «Фейсбук»?
    – Алиса, ты что-нибудь в этом всем понимаешь? – спросила Фрэнни.
    Алиса слушала не слишком внимательно. Она напряженно размышляла, что значит по-настоящему простить. Сама эта идея представлялась красивой и благородной, пока не связывалась с чем-то ужасным – тем, что требовалось простить. Была ли она способна на прощение? Этого она о себе не знала. Ей никогда не приходилось прощать такую серьезную штуку, как неверность. Да и хотел ли Ник, чтобы она его простила?
    – Не уверена, – ответила она Фрэнни.
    Что-то из того сказанного Роджером казалось смутно знакомым, будто она учила это в школе, а потом забыла. Когда он говорил о террористических актах, ей сразу же становилось страшно, в голове мелькали какие-то смутные воспоминания о женщине в солнцезащитных очках, с ладонью, прижатой ко рту, которая все повторяла: «Вот это да, вот это да…» Но она не могла вспомнить, где была, когда впервые об этом услышала: с Ником или одна, увидела по телевизору или услышала по радио. Кажется, она вспоминала и кое-что из рассказов матери. Что-то было знакомо, например про обгоревшую на солнце девочку, как будто это была услышанная когда-то шутка.
    – Ей нужно вернуться обратно в больницу, – заметила Фрэнни. – С ней что-то не так. Посмотрите на нее. Это же ясно как день!
    – Вряд ли в больнице сумеют пересадить воспоминания ей в голову, – сказал Роджер.
    – А я и не знала, что ты работал нейрохирургом, – откликнулась Фрэнни.
    – Кому торта с заварным кремом? – радостно спросила Барб.

16

    Алиса была одна.
    Очень долго спорили о том, стоит ли оставлять ее одну после обеда. Барб с Роджером торопились на свою сальсу – по субботам у них было продленное занятие. Они уверяли, что без проблем его пропустят, хотя, конечно, сегодня обязательно надо было бы прийти, потому что они репетировали танец для вечера семейных талантов, который должен был состояться в той деревне для престарелых, где жила Фрэнни, но, честное слово, они с удовольствием останутся, если нужны Алисе. У Фрэнни была назначена важная встреча – что-то насчет Рождества. Она была председателем на собрании, но, конечно, готова была позвонить и попросить Бев или, может быть, Дору провести его, хотя ни та ни другая не умели выступать и, скорее всего, их просто раздавит этот новый жилец, но ведь от этого мир не полетит в тартарары, ее внучка – это самое главное.
    – Я смогу побыть одна, – повторяла всем Алиса и шутливо добавляла: – Мне как-никак почти сорок лет!
    Но говорила она это как-то странно, потому что все вдруг замолкали, быстро смотрели на нее и начинали снова предлагать свои услуги.
    – Элизабет вернется с минуты на минуту, – добавила она, провожая их из кухни и через холл к двери. – Идите себе, идите! Ничего со мной не случится!
    Буквально через минуту они все уселись в огромную блестящую машину Роджера и, шурша гравием, укатили по дорожке.
    «Ничего со мной не случится», – спокойно повторила про себя Алиса.
    Она увидела, как соседка, старенькая миссис Берген, в широкополой мексиканской шляпе и с садовыми инструментами в руках, вышла из своего дома. Миссис Берген ей нравилась. Она учила ее ухаживать за садом. Надавала ей кучу советов, как обращаться с лимонным деревом: например, посоветовала, чтобы Ник время от времени писал на него; он это и исполнял, причем с превеликим энтузиазмом. Всегда приносила ей отводки растений из своего сада, подсказывала, что нужно полить, что подрезать, что прополоть. Миссис Берген не слишком любила готовить, и Алиса в обмен на это снабжала ее пластиковыми контейнерами с остатками жаркого, кусочками киша или морковного пирога. Миссис Берген уже связала крючком три пары пинеток для малыша и принялась за кофточку и чепчик.
    Но все это было десять лет назад…
    Алиса радостно подняла руку, чтобы ее поприветствовать. Миссис Берген опустила голову и демонстративно отвернулась к своим азалиям.
    Ошибки быть не могло. Миссис Берген ее просто не замечала.
    Неужели милая круглолицая миссис Берген закричит и заругается на нее, как Ник, если Алиса подойдет поздороваться? Это будет так же, как в «Изгоняющем дьявола», – там у маленькой девочки кружилась голова.
    Алиса быстро вошла в дом и закрыла за собой дверь, едва удерживаясь, чтобы не разрыдаться.
    Может быть, у миссис Берген наступил старческий маразм и она больше не узнает Алису? Это самое правильное объяснение. Да, пожалуй что так. Пока что… Когда память вернется, все встанет на свои места. Да, она все скажет, конечно!
    Так… И что же дальше?
    Она принялась размышлять, что делала, когда Ник забирал детей на выходные. Нравился ли ей этот перерыв? Бывало ли ей одиноко? Ждала ли она, когда дети вернутся домой?
    Самым тонким и непростым делом было обследовать дом, чтобы найти ответы на вопросы о своей бывшей жизни. Так она сумеет подготовиться к завтрашнему приезду Ника. Можно даже сделать убедительную презентацию: десять причин, почему нам не нужно разводиться.
    Может быть, она найдет что-нибудь связанное с Джиной. Любовные письма к Нику, например… Но, скорее всего, уезжая, он взял их с собой.
    Или, может быть, начать готовиться к сегодняшнему вечеру? Но что делать? Этот вечер казался ей совершенно неуместным.
    Почему-то совсем не хотелось сидеть дома. После торта с заварным кремом в желудке была неприятная тяжесть. Вспомнилось, как мать радостно-удивленно спросила: «Хочешь еще кусочек?» Алиса догадалась, что это было для нее необычно.
    Она пойдет прогуляться. Нужно, чтобы в голове наступила ясность. День был чудесный. Чего сидеть дома?
    Она пошла было наверх, но задержалась в холле, глядя на двери трех спален. Там, должно быть, теперь обитали дети. Они с Ником оставили эти комнаты пустыми, кроме одной, где сделали детскую. Они проводили там много времени, ползая на корточках прямо по полу, рисуя планы и фантазируя. Они выбрали цвет стен: океанская лазурь. Он подошел бы, даже если бы ребенок преподнес им сюрприз, оказавшись девочкой. Что, кстати, и произошло.
    Алиса осторожно толкнула дверь детской.
    Чего же она ожидала? Понятно, там не было ни белой кроватки, ни пеленального столика, ни кресла-качалки. Это уже была комната не для маленького ребенка.
    Теперь здесь стояла односпальная незаправленная кровать с раскиданной по ней одеждой, висела книжная полка, тесно заставленная книгами, пустыми флаконами из-под духов, стеклянными банками. Стены были почти сплошь завешаны мрачными черно-белыми снимками европейских городов. Между двумя плакатами Алиса заметила крошечный голубой квадратик. Она подошла поближе и потрогала его пальцем. Океанская лазурь…
    У стены стоял стол. На нем лежала пружинная тетрадь, подписанная «Мадисон Лав». Почерк был знакомый. Он походил на почерк самой Алисы, когда она училась в начальной школе. Она заметила раскрытую кулинарную книгу, положенную на стол вверх обложкой, и подняла ее. На странице был рецепт лазаньи. Не слишком ли мала Мадисон, чтобы готовить? И чтобы вешать у себя плакаты европейских городов? В ее возрасте Алиса еще играла в куклы. По сравнению с собственной дочерью она сама, девятилетняя, казалась себе просто пигалицей.
    Она аккуратно положила книгу так же, вверх обложкой, и на цыпочках вышла из комнаты.
    Следующая дверь, с приклеенной к ней запиской, была заперта на замок.

    ОСТОРОЖНО! БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ НЕ ВХОДИТЬ!
    ДЕВЧОНКАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!
    НЕ ВЛЕЗАЙ – УБЬЕТ!!!

    М-да… Алиса отпустила ручку и сделала шаг назад. Ведь она тоже была девчонкой. Это, должно быть, комната Тома. Может, там ожидает какая-нибудь школярская ловушка. Маленькие мальчики – они такие. Очень страшно…
    Следующая комната оказалась гостеприимнее. Чтобы войти, она отодвинула занавеску из бусин, закрывавшую дверной проем. Кровать здесь была словно из сна маленькой девочки: под нежно-розовым балдахином из кисеи, на четырех столбиках. На вбитом в стену крюке висели какие-то сказочные крылья. Повсюду стояли крошечные стеклянные фигурки в виде тортиков, валялись десятки мягких игрушек, здесь же были зеркало с подсветкой на туалетном столике, заколки для волос, ленточки, музыкальная шкатулка, блестящие браслеты, удлиненные бусины, розовая переносная стереосистема, гардероб, забитый одеждой. Она вытянула знакомое летнее платье зеленого цвета и повесила его перед собой. Она купила его специально для медового месяца. Из всех ее платьев это было чуть ли не самое дорогое. Теперь у выреза темнело коричневое пятно, а подол кто-то грубо обрезал ножницами. Алиса уронила платье, голова ее пошла кругом. В комнате приторно пахло чем-то наподобие блеска для губ со вкусом клубники. На воздух! На свежий воздух, сейчас же!
    Она прошла к себе в спальню, быстро отыскала в шкафу шорты, майку, кроссовки и солнечные очки: все вещи лежали в том же пакете, в котором она привезла их из больницы. Она торопливо сошла вниз и сняла с вешалки бейсболку с надписью «Филадельфия».
    Она вышла из дому, заперла за собой дверь и с облегчением заметила, что миссис Берген зашла к себе.
    Куда же идти? Она повернула налево и двинулась быстрым шагом. Ей навстречу шла женщина с прогулочной коляской, в которой совершенно прямо сидел ребенок с самым серьезным выражением лица. Поравнявшись с Алисой, ребенок еще сильнее нахмурился, а женщина улыбнулась и спросила:
    – Ну что, не бегаешь сегодня?
    – Сегодня нет, – с улыбкой ответила она и пошла дальше.
    «Бегаешь»? Новое дело! Она терпеть не могла бег. Вспомнилось, как в школе они с Софи еле шаркали по стадиону, кряхтя, переваливаясь с боку на бок, а мистер Гиллеспи кричал им: «Быстрее же, девчонки, ну!»
    Софи! Когда она вернется домой, обязательно нужно будет позвонить Софи. Если она не откровенничала с Элизабет, то Софи могла быть в курсе того, что происходило у них с Ником.
    Она шла дальше, разглядывала дома, которые стали в несколько раз больше, точно пирожки в духовке. Строения из красного кирпича превратились в аккуратные особняки с колоннами и башенками.
    Вообще-то, было даже интересно. Она шагала все быстрее и быстрее, чуть ли не прыжками летела по мостовой, и мысль о беге казалась все менее глупой. Думать о нем было даже… приятно.
    Можно ли бегать при травме головы? Вероятно, ни в коем случае. Но, может быть, именно бег разложит в голове все по полочкам.
    И она побежала.
    Руки и ноги задвигались в плавном ритме; она задышала медленно, глубоко: вдох – через нос, выдох – через рот. Это было хорошо. Это было правильно. Это было знакомо.
    На Роусон-стрит она свернула налево и побежала быстрее. Толстые красные листья амбровых деревьев дрожали в свете солнца. Грохоча музыкой, мимо пронесся белый автомобиль, забитый подростками. Она пробежала мимо подъездной дорожки, на которой дети с воплями стреляли друг в друга из водяных пистолетов. Кто-то зажужжал газонокосилкой.
    Далеко впереди белый автомобиль с подростками быстро подъезжал к перекрестку с Корнер-стрит.
    Вдруг ее как будто обожгло паникой. Это чувство было точно таким же, как в машине Элизабет. Ноги задрожали так смешно, что ей пришлось сесть на бордюр и дождаться, чтобы дрожь прекратилась. В горле застыл крик ужаса. Если бы она сейчас заорала, ей было бы очень стыдно.
    Она огляделась, упершись руками в землю, чтобы не свалиться, тяжело дыша всей грудью, и увидела, что дети так и носятся со своими водяными пистолетами, как будто мир и не думал становиться черным и страшным. Она опять взглянула в конец улицы, где белый автомобиль ждал своей очереди на проезд.
    Ей было разом и жарко и холодно, как будто она вдруг схватила простуду. Ой нет, нет! Она что, снова заболевает! Ах, это торт с заварным кремом! Расстреляли бы его детишки из своих водяных пистолетов!
    Раздался автомобильный гудок.
    – Алиса! – окликнули ее.
    Она открыла глаза.
    На противоположной стороне остановилась машина, из окна которой выглядывал мужчина. Он вышел и быстро перебежал улицу.
    – Что такое?
    Он стоял перед ней, загораживая солнце. Алиса беспомощно моргала, глядя на него. Она не могла разглядеть черт его лица. Он казался необыкновенно высоким.
    – Ты что, сознание потеряла? – Он наклонился и взял ее за руку.
    Теперь она видела его лицо: самое простое, доброе, худое лицо мужчины средних лет; непритязательное лицо продавца в газетном киоске, который перебрасывается с тобой парой слов о погоде.
    – Пойдем. Вставай-ка, – сказал он и поднял ее за оба локтя, так что она твердо встала на ноги. – Мы тебя домой доставим.
    Он подвел ее по улице к машине и усадил на пассажирское сиденье. Алиса не могла придумать, что сказать, и молчала.
    – Ты упала и ударилась? – раздался голос сзади.
    Алиса обернулась и увидела маленького мальчика с живыми карими глазами, который с любопытством разглядывал ее.
    – Со мной все в порядке. Мне было просто немножко смешно.
    Мужчина сел в машину, завел двигатель и сказал:
    – Мы как раз ехали к тебе, а Джаспер заметил тебя здесь. Ты что, решила пробежаться?
    – Да, – ответила Алиса.
    Они стояли на углу Роусон-стрит и Кинг-стрит. Она ничего не ощущала!
    – Сегодня утром я встретил в супермаркете Нила Морриса, – продолжал мужчина. – Он сказал, что видел, как тебя на носилках выносили из спортзала! Я оставил несколько сообщений у тебя на телефоне, но…
    Его голос куда-то уплыл.
    – Я на занятии по степу упала и ударилась головой, – пояснила Алиса. – Сегодня я хорошо себя чувствую, но бежать мне не нужно было. Это было глупо…
    – Ничего не глупо! – захихикал с заднего сиденья маленький мальчик по имени Джаспер. – Это папа у меня иногда глупый. Вот сегодня он забыл целых три вещи, мы все время останавливались, и он говорил: «Голова садовая!» Вот это было смешно. Он забыл свой кошелек. Потом он забыл свой мобильник. А потом… что ты, пап, еще третье забыл?
    Они въезжали на дорожку к дому Алисы. Машина остановилась, маленький мальчик забыл о третьей вещи, распахнул дверцу, выпрыгнул и побежал на веранду.
    Мужчина поставил машину на ручной тормоз, обернулся и, чуть волнуясь, посмотрел на Алису:
    – Тебе лучше подняться наверх. – Он положил руку ей на плечо. – Отдохнуть, а мы с Джаспером займемся шариками.
    Шариками… Это, наверное, для вечера.
    – Страшновато как-то… – начала Алиса.
    – Что страшновато? – Мужчина улыбнулся. Улыбка у него была очень приятная.
    – Я понятия не имею, кто вы такой, – призналась Алиса.
    Хотя, честно признаться, в его улыбке и в том, как он положил руку ей на плечо, было что-то знакомое.
    Рука резко поднялась, как будто ее подтянули на резинке.
    – Алиса! – воскликнул он. – Это же я, Доминик.

Клевые заметки классной прабабушки!
    Отчитываюсь коротко, потому что многие из вас пишут мне на электронную почту и спрашивают, как дела у Алисы. К сожалению, Алиса так и не пришла в себя! Она совершенно не помнит о своей подруге Джине (об этих ужасных событиях см. мой пост здесь). Это очень пугает.
    Джина много лет играла большую роль в жизни Алисы. У Алисы вообще есть склонность творить себе кумиров. Помню, как однажды, на дне рождения одного из детей, Джина сказала что-то о том, как Алиса одета. Ну, что-то вроде: «Эта юбка смотрится гораздо лучше с такой-то блузкой». Она была из разряда женщин, у которых есть свое мнение по каждому вопросу. Алиса тут же помчалась наверх и поменяла блузку. Вроде бы ничего особенного, но я помню, что Ника это задело.

КОММЕНТАРИИ
    Супербабулька
    Одна из моих подруг тоже была такой властной. И мой муж тоже ее не любил! Надеюсь, Алису лечит хороший врач.

    ДорисизДалласа
    Уверена, что Алиса скоро окончательно поправится. Что нового о Джентльмене Икс?

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса
    Когда я вернулась домой после обеда с бесплодными, со мной случилась забавная штука. Не такая, от которой покатываешься от хохота. А просто забавная, глупая.
    По дороге домой я думала об этом «сдаваться». Эта мысль все сильнее овладевала мной и в конце концов обозначилась совершенно ясно. Я не переживу еще одного выкидыша. Не переживу, и все. Хватит. Раньше я этого не понимала, а сегодня оказалось, что все – хватит.
    Мы привыкли устанавливать себе твердые сроки. После моего сорокового дня рождения этого больше не будет. И после Рождества – тоже. Но тогда мы каждый раз будем думать, что бы еще нам сделать? Мы путешествовали, ходили на бесчисленные вечера, фильмы, концерты, спали сколько хотели. Мы делали все то, по чему, кажется, так скучают пары, имеющие детей. Ничего этого нам больше не хотелось. Нам хотелось ребенка.
    Я, помню, думала, как матери, не рассуждая, могли кинуться в горящий дом за своими детьми. Я думала, что смогла бы выдержать еще немного страдания, еще чуть-чуть неудобств только для того, чтобы дать жизнь ребенку. Я чувствовала в себе благородство. Но теперь я понимаю, что я сумасшедшая, которая готова бежать в горящий дом за детьми, которых не существует. Моих детей никогда не будет. Они жили только в моем воображении. Вот от этого мне и неудобно. Каждый раз, когда я рыдала из-за потери ребенка, это было похоже, как если бы я рыдала из-за романа с человеком, с которым даже не встречалась. Мои дети были вовсе не дети. Они были всего лишь микроскопическими клетками, крошечными, недоделанными куклами, которые даже не могли быть ничем другим. Они были моими отчаянными надеждами. Детьми мечты.
    А мечты – это такая штука, от которой, бывает, отказываются. Кто мечтает танцевать в балете, должны признать, что их тела не годны для этого. И никто их из-за этого не жалеет. Что ж, ищите другую работу. Мое тело негодно для рождения детей. Значит, не повезло.
    На пешеходном переходе я заметила беременную женщину, женщину с коляской и еще одну, которая держала ребенка за руку. И знаете, доктор Ходжес, я ничего не почувствовала! Ровным счетом ничего! Для бесплодной это достижение – ничего не почувствовать при виде беременной женщины. Никакой горечи, которая режет тебя, точно ножом. Никакой зависти, которая кривит губы.
    Вот это-то и смешно.
    Я вернулась домой, и оказалось, что Бен не в гараже, где обычно возится с машиной. Он сидел в кухне, разложив на столе какие-то бумаги, и я заметила, что глаза у него красные и припухшие.
    – Я тут думал… – начал он.
    Я сказала ему, что тоже думала, но пусть он первый начнет.
    Он сказал, что думал о словах Алисы и решил, что она права на все сто процентов.
    Ах, Алиса…

    Алиса сидела на кушетке и смотрела, как Доминик гелиевым насосом надувает синие и серебряные шары. Им с Джаспером в конце концов надоело самим надувать шары и говорить смешными голосами. Джаспер так хохотал над тем, как его отец поет детскую песню, что Алиса встревожилась, как бы у него истерики не было.
    Теперь он носился по двору с пультом в руках, управляя игрушечным вертолетом.
    – Очень милый мальчик, – сказала Алиса, глядя на него.
    Она догадывалась, что Джаспер учится с Оливией в одном классе. С Оливией, ее дочерью. У которой толстые светлые хвостики.
    – Да, когда не становится неуправляемым монстром, – заметил Доминик.
    Алиса расхохоталась, и, пожалуй, слишком громко. Она почти не понимала родительского юмора. Может быть, он на самом деле был неуправляемым монстром и это было вовсе не смешно.
    – Скажи мне… – начала она, – сколько мы уже… ммм… встречаемся?
    Доминик быстро посмотрел сначала на нее, потом куда-то вбок. Он завязал шарик и проследил глазами, как он уплыл вверх, к потолку.
    – С месяц, – сказал он, все так же не глядя на нее.
    Алиса поведала Доминику, что, по словам врачей, потеря памяти у нее временная. У него на лице был написан испуг, и говорить с ней он старался осторожно и мягко, как будто она страдает легким психическим расстройством. Конечно, если только он не всегда говорил с ней именно так.
    – И как у нас… э-э… все хорошо? – беспомощно спросила Алиса.
    Все это представлялось ей неразрешимой загадкой. Значит, она целовала его? Спала с ним? Он был очень высокого роста. Не то чтобы непривлекательный… Просто незнакомый. Эта мысль одновременно и подавляла, и слегка возбуждала ее. Ей вспоминались смешливые подростковые разговоры об этом. Только подумать – секс с ним.
    – Ну да, – ответил Доминик.
    Он как-то смешно и нервно дергал ртом. Видимо, принадлежал к тихим сумасшедшим.
    Он взял очередной шарик и надел его на наконечник гелиевого насоса. Внимательно, пристально глядя ей в лицо, сказал почти мрачно:
    – По крайней мере, я так думаю.
    Нет-нет, непривлекательным он ни в коем случае не был.
    – Ах, – бросила она нервно, чувствуя себя совершенно беззащитной, – ну вот… ну вот и хорошо.
    Она очень хотела, чтобы Ник сейчас сидел рядом с ней. Хотелось ощущать у себя на ноге тепло его руки, как бы заявляющей права на нее. Вот тогда разговор был бы ей в удовольствие, она бы даже позволила себе флирт с этим исключительно приятным мужчиной, потому что чувствовала бы себя в полной безопасности.
    – Ты какая-то не такая, – сказал Доминик.
    – В каком смысле?
    – Не знаю, как объяснить…
    Больше он ничего не сказал. В отличие от Ника, разговорчивым он явно не был. Она удивлялась, что могла найти в нем. Неужели он мог ей понравиться? Такой скучный!
    – Кем ты работаешь? – поинтересовалась она.
    Самый обычный вопрос, который всегда задают на свидании. Может быть, с подвохом, но надо же понять, что перед ней за человек.
    – Бухгалтером.
    Прелесть!
    – Ах да…
    – Это я проверяю, потеряла ты память или нет, – усмехнулся он. – Я торговец. Фрукты там, овощи…
    – Правда? – Ей сразу же представились бесплатные манго и ананасы.
    – Не-а…
    Зануда!
    – Я директор школы.
    – Шутишь!
    – Вовсе нет. Я на самом деле директор школы.
    – Какой школы?
    – В которую ходят твои дети. Мы там и познакомились.
    Директор школы… «В кабинет к директору, живо!»
    – Значит, ты придешь сегодня? На этот вечер?
    – Да. И притом, так сказать, в двух ролях. Джаспер ходит в начальную школу, а вечер как раз для родителей младшеклассников. Поэтому я буду…
    Он имел привычку не договаривать до конца. Голос его просто затихал, как будто он полагал, что совершенно понятно, как закончится предложение, поэтому нет смысла его заканчивать.
    – А почему собираются у меня? – спросила Алиса.
    Это казалось чем-то из ряда вон выходящим. Как ей вообще такое пришло в голову?
    – Ну, потому что вы с Кейт Харпер – родительский комитет… – Доминик удивленно поднял брови.
    – А что такое родительский комитет?
    – Родительский комитет организует мероприятия для всех остальных родителей. – Он неопределенно улыбнулся. – Общаются с учителями, составляют всякие списки, а еще…
    Ужас какой! Она стала общественницей! Наверное, она этим гордилась и задирала нос; она всегда знала, что ей свойственно этакое бахвальство. Она представила себе, как важно, словно пава, выплывает в своих красивых одеждах…
    – Вы очень много делаете для школы, – добавил Доминик. – Нам с вами повезло. Кстати говоря, скоро уже такой день! Я надеюсь, что ты успеешь поправиться!
    Тот мужчина, который занимался на беговой дорожке, тоже сказал что-то о «том дне».
    – О чем это ты? – спросила Алиса, предчувствуя плохое.
    – С тобой мы войдем в Книгу рекордов Гиннесса.
    Она улыбнулась, думая, что он опять шутит.
    – Не может быть… Ты что, и правда ничего не помнишь? В День матери ты будешь печь самый большой в мире лимонный меренговый пирог. Это значительное событие. Половина собранных денег пойдет на нужды школы, половина – на исследования рака груди.
    Алисе вспомнился сон с гигантской скалкой.
    – Я? – в панике спросила она. – Какой еще лимонный меренговый пирог?
    – Ну не одна же ты, – успокоил он ее. – Целых сто мамаш примет участие. Здорово будет!
    Он завязал еще один готовый шарик. Алиса подняла глаза и увидела, что у потолка висит множество синих и серебристых шаров.
    Сегодня она проводит у себя вечер, а через неделю собирается побить мировой рекорд. Ну и ну… Чем она стала?
    Опустив глаза, она увидела, что Доминик в упор смотрит на нее.
    – Я понял, – сказал он. – Понял, что с тобой не так.
    Он сел рядом с ней. Слишком близко, пожалуй. Алиса попробовала было осторожно отодвинуться, но на мягкой кожаной кушетке это было не слишком удобно. Поэтому она сидела тихо, положив руки на колени, точно школьница; ну не будет же он ничего делать, когда рядом бегает маленький сын.
    Он был так близко, что ей были видны крошечные темные волоски у него на подбородке и доносился запах зубной пасты и стирального порошка. От Ника всегда пахло кофе, лосьоном после бритья и вчерашним чесноком.
    Вблизи цвет его глаз оказался шоколадно-коричневым, как у его сына. У Ника они были то светло-карие, то зеленые, смотря как падал свет; вокруг радужки шла тонкая золотая полоска, а ресницы были такими светлыми, что на солнце казались совсем белесыми.
    Доминик пододвинулся ближе. Что творилось: директор школы собирался поцеловать ее, и нельзя было даже дать ему пощечину, потому что, скорее всего, она и сама его целовала.
    Но нет… Большим пальцем он нажал у нее между бровей. Что это он делает? Это что, какой-то ритуал, принятый у людей средних лет? Ей нужно было ответить тем же?
    – У тебя здесь нет морщинки, – сказал он. – Здесь у тебя всегда была маленькая морщинка: как будто ты всегда сосредоточенна или волнуешься из-за чего-то, даже если радуешься. А вот теперь… – Он убрал палец, и Алиса облегченно вздохнула.
    – Интересно, ты нарочно говоришь женщине, что у нее всегда морщинка? – почти кокетливо произнесла она.
    – Какая разница? С ней ли, без нее ли – ты всегда потрясающая! – Он положил руку ей на затылок и нежно поцеловал.
    Ничего противного в этом не было.
    – А я все видел!
    Перед ним стоял Джаспер, держа свой вертолет за винт. Глаза у него были круглые от восторга.
    Алиса прижала ладонь ко рту. Она целовалась с чужим мужчиной. Не только позволила ему поцеловать себя, но и поцеловала его в ответ. Что называется, из спортивного интереса. Из вежливости. Ну, может быть, чуть-чуть он ей нравился, ну самую капельку! Ее обожгло стыдом.
    – Вот расскажу Оливии, что мой папа поцеловал ее маму! – сквозь смех проговорил Джаспер.
    Он скакал на месте, потрясал в воздухе кулаками, на лице одновременно отражались и восторг, и отвращение.
    – Мой папа поцеловал ее маму! – без устали вопил он. – Мой папа поцеловал ее маму!
    Ой-ой-ой… И у нее, Алисы, такие же дети? Как бы немного того?
    Доминик осторожно прикоснулся к руке Алисы и поднялся. Он схватил Джаспера, поднял его и, крепко ухватив за лодыжки, перевернул вверх ногами. Джаспер зашелся от хохота и выронил свой вертолет.
    Алиса смотрела на них в полном замешательстве. Она что, правда поцеловала этого мужчину? Этого застенчивого директора школы? Этого веселого отца?
    Может, она так повела себя из-за травмы головы? Да, тут должны быть какие-то медицинские причины. Она была не в себе.
    Потом она вспомнила, что ей нечего стыдиться: были же у Ника шуры-муры с этой самой Джиной? Были. Вот они и квиты.
    Джаспер заметил, что у вертолета что-то оторвалось, и заверещал, будто ему было страшно больно.
    – Что такое? – Доминик перевернул его. – Что такое, парень?
    У Алисы снова заболела голова.
    Когда уже вернется Элизабет? Как ей нужна Элизабет!

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса
    Пока я ехала обратно к Алисе, Джина не выходила у меня из головы. Я теперь часто о ней думаю. Вокруг нее сложилась аура загадочности. Однажды она мне просто надоела.
    Не могу точно сказать, почему с самого начала невзлюбила ее. Может быть, просто потому, что она с Майклом, Алиса и Ник составляли очень дружную четверку. Они постоянно толкались друг у друга. Никаких стуков в дверь. Постоянные шутки, смех. Дети ели то там, то здесь. Джина расхаживала по своему участку в одном купальнике – даже без майки или полотенца, совершенно не стесняясь, точно ребенок. Тело у нее было нежное, округлое, загорелое до кофейного цвета. Упругая красивая грудь как магнит притягивала мужские взоры. Смутно помню историю, как однажды они все напились и голыми плескались в бассейне. Совершенно в духе семидесятых годов.
    Они с Алисой были живыми, веселыми, игристыми, как шампанское, а я – скучной картонной фигурой. Смех у меня всегда был натужным. И очень быстро оказалось, что Джина узнала мою сестру лучше, чем я сама.
    Детей Джина родила через ЭКО. Зная существо дела, она задавала множество грамотных вопросов. Нередко сочувственно гладила меня по руке, каждый раз нежно и мягко целовала меня в обе щеки, и от нее пахло чем-то сладким. Один раз я слышала, как Роджер сказал ей: «До чего же мне нравится, как вы, европейские женщины, целуетесь при встрече!» Говорила, что прекрасно понимает, каково мне приходится. И наверное, понимала, только вот у нее теперь все это было позади. Я сказала бы, ее воспоминания были в розовом цвете, потому что все хорошо закончилось. Вы подумаете, что она вдохновила меня своим примером – тем, что называют «история успеха». Ей, так сказать, удалось перейти минное поле бесплодия. Но я считала ее высокомерной. Легко говорить, что минное поле – это не страшно, если смотреть со стороны, как на нем подрываются другие. Жаловаться Алисе я не могла, потому что наверняка она передала бы все Джине, а та, с высоты своего опыта, сказала бы, что все не так уж плохо, а я только зря ною и разыгрываю мелодраму.
    Как-то вечером я позвонила Алисе и сказала, что мы снова потеряли ребенка.
    В ту беременность меня ужасно тошнило. Меня мутило каждый раз, когда я чистила зубы. Как-то раз я выскочила из кинозала, потому что от соседки просто разило смесью духов «Опиум» и попкорна. Я тогда думала: ну вот, теперь-то все, мне точно повезло. Ха-ха! И в тот раз все закончилось ничем.
    Когда я позвонила Алисе, она ответила со смехом. Было слышно, как Джина, взвизгивая, рассказывает что-то про ананас. Они придумывали рецепты коктейлей для какого-то школьного мероприятия. Конечно, услышав то, что я ей сказала, Алиса перестала смеяться, заговорила со мной печально, но все никак не могла отсмеяться. Оно и понятно: звонит скучная сестра, скучно говорит о скучном выкидыше и только портит все веселье своими плохими новостями с гинекологического фронта. Алиса, наверное, сделала знак Джине, потому что ее смех резко прекратился, словно выключили радио.
    Я сказала, что нечего волноваться, что мы поговорим попозже, и отключила телефон. А потом запустила им через всю комнату, так что он вдребезги расколотил красивую вазу, которую я купила в Италии на свое двадцатилетие, бросилась на диван и завыла в подушку. До сих пор мне очень жалко той вазы.
    На следующий день Алиса мне не позвонила. А еще через день Мадисон сломала ключицу. Так что мы отвлеклись от моего горя и стали переживать за нее. Мой выкидыш забылся за приготовлением коктейлей с Джиной и случаем с Мадисон. Алиса ни слова не проронила о нем. Я думаю, что она вообще забыла.
    По-моему, тогда в первый раз между нами пробежал холодок.
    Да, знаю. Мелочно, по-детски, но зато все правда.

17

Клевые заметки классной прабабушки!
    Вчера Барб, моя дочь, спросила, чего бы такого мне хотелось на День матери. Знаете, что прежде всего пришло мне на ум?
    Сумка для ухода. Это такая специальная сумка, которую надевают на голову, и смерть наступает спокойно, во сне, от нехватки кислорода. Или, может быть, тихая таблетка – абсолютно безболезненное средство покончить с собой. К сожалению, за ней Барб нужно было бы ехать в Мексику, а она считает, что на машине и до Парраматты все-таки далековато.
    Представляю себе, как вы все сейчас сердито заворчали у своих экранов. Спокойно! Я сказала ей, что мне хочется новое полотенце для рук и какое-нибудь ароматное мыло.
    Я не больна. Насколько мне известно, здоровье мое превосходно. Но как-никак в августе мне стукнет семьдесят пять. Именно в таком возрасте мою мать унес рак. Меня ввергает в ужас даже мысль о том, что придется пройти через такие же унижения. Не столько даже боль, сколько потерю контроля над собой. Сестры будут спрашивать снисходительно: «Ну и как мы сегодня?» Нельзя выбирать, когда есть, когда спать, когда мыться. От одного этого затрясет! Мне будет гораздо легче жить, если в прикроватной тумбочке у меня будет лежать «сумка для ухода» или «тихая таблетка»: я перестану об этом думать и волноваться. Это и правда будет особенный подарок.
    В то же время еще восемь человек отказались от автобусной экскурсии в отделение эвтаназии. Оказалось, насчет баров – это была просто болтовня. Джентльмен Икс организовал очень чинный, очень респектабельный круиз по заливу. Все радуются и, кажется, совершенно забыли о том, что в прошлом году на Рождество я организовывала точно такой же. Можно подумать, что этот Икс сам изобрел круиз по заливу.
    Нужно сказать, я немного расстроена из-за этого.
    А вот новость повеселее: моя красавица-правнучка Оливия участвует в вечере семейных талантов! Не забыть потом вывесить фотографии. Барбара с мужем, Роджером, станцуют нам сальсу. Они спрашивали меня, может ли кто-нибудь заинтересоваться уроками сальсы. Иксу это бы очень подошло, правда? Чем горячее, тем лучше.

КОММЕНТАРИИ
    Берил
    Ах, Фрэнни, читая ваш пост, я чуть бутербродом не подавилась! Фрэнни, дорогая, вам не кажется, что ваши переживания по этому поводу несколько излишни? Волнуюсь за вас!

    АБ74
    Решение тут простое. Заведите себе ружье. Легко, просто, пуля в голову – и все! Пиф-паф! Отправляйтесь-ка вместе со всеми в круиз по гавани и забудьте об этом. Напишите мне на почту, если вдруг понадобится дешевое и надежное ружье.

    ДорисизДалласа
    А вы так и не написали, получил ли Джентльмен Икс предложение выпить вместе.
    P. S. И так и не рассказали, как и почему разочаровались в любви.
    P. S. И еще: не отвечайте этому АБ74! Он как будто из мафии!

    Спортивная мама
    Я читаю этот блог с тех пор, как только он появился, и ни разу не писала здесь комментариев, но должна сказать, что этот последний пост на редкость безответствен и аморален. Он мне просто отвратителен. Я ухожу.

    Парень из Брисбена
    !!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

    Фрэнк Нири
    Очень жаль, что какой-то идиот из идиотов обидел вас, мисс Джеффри! Но влюбиться никогда не поздно! Я бы с удовольствием вас куда-нибудь пригласил. На танцы? В кино? Куда хотите!

    Супербабулька
    По большому счету, может быть, и хорошо, что Алиса совсем не помнит, что случилось с Джиной.

    Ник!
    Алиса рывком села, выпрямилась, сердце колотилось, дыхание сбилось. Она шарила рукой по постели, искала Ника, чтобы разбудить его, рассказать, какой кошмар ей приснился, хотя подробности плохо помнились и даже казались глупыми. Что-то там про… дерево?
    Огромное дерево. Ветви на фоне грозового неба…
    «Ник?»
    Обычно он сразу же просыпался, когда ей снился кошмар, и сонным голосом тут же начинал: «Это сон. Просто страшный сон, успокойся». В голове у нее всегда проскальзывало: «Хороший он будет отец».
    Она провела рукой по простыням. Он, наверное, вышел попить водички. А может, еще не ложился?
    Ника здесь нет, Алиса. Он здесь больше не живет. Завтра утром он прилетает из Португалии, и ты не будешь его встречать. Может быть, Джина поедет за ним в аэропорт. А ты-то сама! Сегодня целовалась с директором школы! Помнишь? Помнишь? Ну поднапрягись, вспомни свою жизнь, идиотка!
    Она хлопнула по выключателю лампы, отбросила простыни и встала с постели. Теперь она уже не заснет, это точно.
    Ладно.
    Она провела ладонями по ночной рубашке без рукава, гладкой, из шелка цвета устрицы. Должно быть, эта рубашка обошлась в целое состояние. Глупо, что она не помнит, как покупала ее. Хватит! Ей захотелось вспомнить все, и притом сейчас же.
    Она прошла в ванную за духами, которыми пользовалась в больнице, щедро обрызгала ими все кругом и глубоко вдохнула. Ей захотелось с головой погрузиться в водоворот воспоминаний.
    Запах духов ударил в нос, и ее слегка затошнило. Она ждала, что образы этих потерянных десяти лет встанут в памяти, но ей представлялись лишь незнакомые люди, которые приходили к ней сегодня вечером, живые, как ртуть, карие глаза Доминика, жеманная улыбка матери, обращенная к Роджеру, огорчительные морщинки вокруг рта Элизабет.
    Все эти воспоминания были слишком свежи и сбивали с толку. В этом и была главная трудность. Для старых воспоминаний просто не было места.
    Она опустилась на холодные плитки ванной и обхватила руками колени. Те, кто сегодня радостно ввалился в ее дом, наливали себе шампанского и закусывали крошечными бутербродами-канапе, которые разносили официанты в белых фартуках – они появились ровно в пять вечера, расположились в кухне и тут же начали работать, – собирались небольшими компаниями у нее во дворе, утопали высокими каблуками в зеленой траве. «Алиса!» – обращались они к ней, как к старой знакомой, приветствовали поцелуями в обе щеки. В 2008 году много целовались в обе щеки. «Ну, как у тебя дела?» Волосы укладывали более плавными и гладкими волнами, чем в девяносто восьмом. От этого головы у всех казались до смешного маленькими.
    Говорили о ценах на бензин – и что только можно сказать на эту скучнейшую тему? – ценах на недвижимость, заявках на внедрение и о каком-то политическом скандале. Говорили о своих детях – Эмили, Гарри, Изабелле – так, словно Алиса близко их знала. Шумно шутили о какой-то школьной экскурсии, на которую она будто бы ездила и где все оказалось до смешного перепутано. Серьезными негромкими голосами обсуждали какую-то учительницу, которая никому не нравилась. С ней обсуждали уроки джаз-танца, игры на саксофоне, плавания, репетиции школьного оркестра, школьный праздник, школьный буфет, дополнительный класс для «одаренных и талантливых». От всего этого у нее голова шла кругом. Разговоры были подробные, со множеством имен, дат, сокращений – класс такой-то, учительница такая-то… Две женщины прошептали ей на ухо о каком-то загадочном ботоксе, когда мимо них проходила третья. Алиса так и не решила, была ли это черная зависть или изощренный комплимент.
    Доминик был все время рядом, объясняя, что она еще не совсем хорошо себя чувствует и, вообще-то, должна лежать в постели. «Алиса – стойкий оловянный солдатик, это так на нее похоже!» – отвечали ему. Похоже? Как странно… Обычно она с радостью находила повод, чтобы лечь в постель. Собственно говоря, не так уж важно было, что она не вспомнила ни одного человека. Кивки и улыбки хорошо помогали вести диалог, а обстановка на заднем дворе помогала Алисе отвлекаться. Что это растет в углу – овощ? На вечернем ветерке поскрипывали качели – это от их веревок на ладонях у Ореха оставались такие глубокие следы?
    Алиса водила пальцами по линиям цементного раствора, который скреплял ряды белых плиток. Начиная ремонт, они с Ником закончили на укладке плитки – это был сорок шестой пункт в списке «Несбыточные мечтания». Она этого совершенно не помнила. Было похоже, что она потеряла тысячи воспоминаний.
    Неужели Ник сейчас лежит с Джиной в постели?
    Имя Джины всплыло на вечере. Вышло очень неловко. Алиса как раз говорила, точнее, слушала женщину с необыкновенно большими бриллиантами в ушах, и мужчину, которому очень хотелось еще одной мини-самсы, так что он не спускал глаз со сновавших вокруг официантов. Разговор шел о домашней работе и о том, какая это обуза для родителей.
    – Три часа ночи, а я сижу, делаю из палочек модель дома первопоселенца для Эрин. И клянусь вам, у меня внутри прямо что-то тикает! – Женщина щелкнула пальцами, и ее бриллиантовые серьги ярко сверкнули.
    – Могу себе представить, – вежливо ответила Алиса, хотя как она могла?
    Почему эта Эрин сама не делала домашнюю работу? Или почему они не делали ее вместе? Алиса представляла себе, как бы они с дочерью веселились, вдвоем склеивая палочки и попивая горячий шоколад. И потом, Алиса великолепно умела делать такие штуки. Их модель дома первопоселенца была бы лучшей в классе.
    – Должны же они понять, что такое дисциплина? – сказал мужчина. – Ведь цель домашней работы именно в этом, правда? Эй! Извините! Это самса там у вас? Ах, кебабы… Да сегодня все легко и просто ищется в «Гугле».
    Что еще за «Гугл» такой? У Алисы разболелась голова.
    – С «Гуглом» не склеишь из палочек дом первопоселенца! По-моему, помогать им с домашней работой вовсе не нужно!
    Женщина посмотрела на Алису, как бы желая взглядом сказать: «Ох уж эти мужчины!» – и Алиса попробовала ответить ей таким же многозначительным взглядом. Она была уверена, что Ник пришел бы ей на помощь.
    – Лаура, уж конечно, все сделала бы к тому времени, как ты вернешься с работы, – продолжала женщина. – Помню, раз Джина Бойл сказала, что домашние задания должны быть… Ой, извините, Алиса! – Она замолчала, не договорив, и заметно смутилась. – Я, право, не подумала…
    – Вам было так тяжело. – Мужчина быстро, по-братски обнял Алису за плечи. – О, смотрите! Положу-ка я вам еще самсы!
    Алиса застыла в ужасе. Неужели все знали, что Ник обманывает ее с Джиной? В чужом для нее кругу это был вовсе не секрет?
    Доминик возник как бы ниоткуда и умело вывел ее из затруднения. Она стала привыкать полагаться на него. Она даже поймала себя на том, что ищет его глазами, думает: «Да где же Доминик?» И в то же время представляет, как рассказывает Нику: «Представляешь, этот тип весь вечер вел себя будто он мой кавалер. Как тебе?»
    Элизабет с мужем Беном тоже были на вечере, потому что Алиса предупредила: она запаникует, если Элизабет не будет рядом. Бен оказался даже больше и еще сильнее похожим на медведя, чем ей запомнилось. Он выглядел как дровосек, который сбежал из сборника сказок, и прямо-таки выламывался из ряда этих гладколицых мужчин в рубашках, аккуратно застегнутых на все пуговицы и с натренированными в спортзалах торсами. Он, похоже, любил Алису. Сказал ей, что «много думал об их вчерашнем разговоре», добавил: «Но ты, конечно, даже это вряд ли помнишь» – и слегка хлопнул себя по голове. Элизабет поджала губы и посмотрела в другую сторону. «О чем мы говорили?» – спросила Алиса. «Не сейчас», – бросила Элизабет.
    Элизабет с Беном в этот раз не слишком много общались с гостями. Они много говорили с Домиником, хотя не были знакомы с ним раньше. Было странно видеть, как Элизабет, с бокалом вина в руке, буквально не отходит от Бена. Обычно на вечерах она без устали сновала от одного человека к другому, как будто была обязана поговорить с каждым.
    Было забавно, но Алиса чувствовала себя вполне способной управиться с вечером – без помощи Элизабет, или Доминика, или даже Ника. Да, это было нереально, точно во сне: незнакомые люди, которые, однако, знают, как ее зовут и что у нее со здоровьем. Одна женщина все старалась затащить ее в угол и продолжить разговор, начатый несколько недель назад, о каком-то «тазовом дне». Привычной боязни общения не было. Она как будто заранее знала, как стоять, что делать с руками, как владеть лицом. Она ощущала себя грациозной, живой, непринужденно рассказывала всем, как упала в спортзале, как стала думать, что она на десять лет моложе и ждет первого ребенка. Слова лились сами собой. Она бесстрашно смотрела людям в глаза. Она умудрилась рассказать анекдот. Со стороны казалось, что она совершенно нормальна и освоилась с мыслью, что ей уже почти сорок лет.
    Может быть, чувствовала она себя так уверенно потому, что хорошо выглядела. Она выбрала синее платье, обильно вышитое по горловине и подолу. «Ах, Алиса, дорогая, ты всегда одета лучше всех», – пропела ей Кейт Харпер. Чем больше пила Кейт, тем более открытые гласные у нее получались, так что к полуночи она уже говорила как английская королева. Алиса не могла ее выносить.
    Все закончилось примерно в час ночи. Доминик ушел в числе последних, целомудренно поцеловав ее в щеку и пообещав позвонить утром. Даже разговора не заходило о том, что он может остаться на ночь, поэтому, возможно, их роман не зашел еще так далеко. Он был исключительно приятным человеком, такого она с удовольствием посоветовала бы подруге, но смехотворна была сама мысль о том, что она могла бы снять перед ним платье.
    И потом, он мог быть так скромен потому, что знал: с ней остаются Элизабет с Беном. Может быть, у них очень активная половая жизнь.
    Она вздрогнула.
    Меньше чем через сутки она увидит детей и Ника, и тогда уж все окончательно встанет на свои места.
    На полу в ванной становилось холодно. Она всмотрелась в отражение своего усталого худого лица. Кто ты теперь, Алиса Лав?
    Она вернулась в спальню, сделала попытку заснуть, но поняла, что это невозможно. Надо бы выпить горячего молока. Впрочем, не поможет и оно… Никогда не помогало, но сам этот ритуал и сознание того, что ты следуешь советам женских журналов, сами по себе успокаивали и помогали провести время.
    Неторопливо идя по прихожей, она заметила, что дверь в незанятую спальню закрыта. Она сделала приятное открытие, что в этой незанятой спальне (раньше это была просто еще одна комната, заваленная всяким хламом) стоят двуспальная кровать, платяной шкаф и лежит гора полотенец. «Я что, жду гостей?» – обратилась она к Элизабет. «У тебя всегда так, – ответила та. – Ты очень организованный человек».
    В голосе ее опять послышалась твердость. Алиса не понимала, что это значит. Элизабет начинала раздражать ее.
    Пол холла был закрыт ковром, и она чуть не споткнулась на самом верху лестницы, еле успев схватиться за перила. Может, было бы лучше еще раз упасть и удариться головой, чтобы к ней вернулась наконец память в полном объеме.
    Она спустилась по лестнице, крепко держась за перила. Внизу она заметила, что в кухне горит свет.
    – Привет, – сказала она.
    – А, привет… – Элизабет стояла у микроволновки. – Вот, молоко грею. Будешь?
    – Буду, спасибо.
    – Мне, вообще-то, не очень помогает заснуть.
    – Да и мне тоже.
    Прислонясь к столешнице, Алиса смотрела, как Элизабет наливает молоко во вторую кружку. На ней была огромная мужская майка – наверное, Бена. В своей длинной шелковой рубашке Алиса чувствовала себя очень чопорно.
    – Как самочувствие? – осведомилась Элизабет. – Что с… памятью?
    – Так же. Ничего не помню ни о детях, ни о разводе. Хотя я и додумалась, что это как-то связано с Джиной.
    – Как это понимать? – Элизабет удивленно посмотрела на нее.
    – Не нужно меня оберегать. Я поняла, что Ник изменял мне с Джиной.
    – Ник? С Джиной?
    – А разве нет? Об этом, кажется, все знают.
    – Для меня это ново, – сказала потрясенная Элизабет.
    – Может, сейчас в одной постели спят, – непринужденно бросила Алиса.
    В микроволновке зазвонил звонок, но Элизабет не шевельнулась.
    – Это вряд ли, – произнесла она.
    – Почему?
    – Потому что ее больше нет с нами.

18

    – Вот как… – только и смогла сказать Алиса и, помолчав, продолжила: – Но ведь не убила же я ее? Из ревности? Ведь меня бы тогда посадили? Или, может, я как-то отделалась?
    – Нет, ты ее не убивала, – недобро рассмеялась Элизабет и нахмурилась. – Говоришь, помнишь, что у Ника с Джиной что-то было?
    – Не очень, – призналась Алиса.
    Все стало очень ясно. У нее отлегло от сердца. Вот почему все начинали говорить сочувственно, едва вспомнив Джину, – потому что она умерла! И никакого романа не было и в помине! Ей стало и легко, и стыдно перед Ником. «Конечно не было, дорогой, ничего не было, и я тебя ни в чем не подозревала, ни секундочки!»
    А если ничего не было, может быть, и Джина была хорошим человеком. И значит, ужасно, что она умерла.
    Элизабет вынула кружки с молоком из микроволновки, поставила их на журнальный столик, зажгла свет. Гелиевые шары, которые надул Доминик, так и болтались у потолка. На подоконнике стояли два бокала с недопитым шампанским, рядом лежала горка деревянных палочек от куриных кебабов.
    Алиса уселась на кожаной кушетке, скрестив ноги и натянув рубашку на колени.
    – От чего умерла Джина?
    – Это был несчастный случай. – Элизабет крутила пальцем по ободку кружки с молоком, не глядя Алисе в глаза. – Дорожная авария, по-моему, примерно год назад.
    – Я переживала?
    – Она была твоей лучшей подругой. По-моему, тебя это просто сокрушило. – Элизабет сделала большой глоток и быстро поставила кружку на столик. – Горячее…
    Сокрушило… Убийственное слово. Алиса тоже глотнула молока и обожгла язык. Было очень непривычно думать, что ее могла «сокрушить» смерть какой-то незнакомой женщины, которая – вот странность! – имела самое непосредственное отношение к ее разводу. Она совершенно не знала, как переживают сокрушение. Ничего такого ужасного в ее жизни не случалось. Отец умер, когда ей было шесть лет, и в памяти сохранилось лишь ощущение полного смятения.
    Мать рассказала ей как-то, что Алиса несколько недель подряд, не снимая, носила старый отцовский джемпер и, когда Фрэнни все же стянула его через голову девочки, та брыкалась, лягалась и визжала. Алиса ничего такого не помнила. А помнила она, как на поминках, после похорон, ее отчитала партнерша матери по теннису за то, что Алиса сунула палец в торт, а Элизабет, делавшей то же самое, и притом гораздо чаще, все сошло с рук. Горе и сокрушение не запомнились, а несправедливость из-за торта навсегда врезалась в память.
    Вечером, накануне свадьбы, она горько рыдала в постели из-за того, что отец не поведет ее к алтарю. Ее озадачили тогда эти неожиданные слезы, и она приписала их обстановке, нервной, как перед любой свадьбой. Она переживала, не фальшивы ли эти слезы, не вызваны ли они мыслями, что она должна вести себя именно так, хотя на самом деле даже не представляла себе, что это такое – жизнь с отцом. И в то же время ей было радостно, ведь слезы значили, что она все-таки смутно помнила отца, тосковала без него, и она заплакала сильнее, вспомнив, как, бреясь в ванной, он всегда напускал ей в ладони целую шапку белоснежной пены для бритья, а она размазывала ее по своей мордашке, как это было мило, трогательно, и она очень надеялась, что назавтра парикмахер поправит ей челку, потому что с неопрятной челкой она становилась похожей на вомбата. Но, увы и ах, она была страшно суеверной и, положа руку на сердце, волновалась куда больше из-за волос, чем тосковала по мертвому отцу. Под лавиной эмоций она в конце концов заснула, так и не разобравшись, из-за чего они были – из-за отца или из-за волос.
    Теперь она переживала настоящую взрослую тоску по женщине, которую звали Джина.
    – Ты это видела, – спокойно сказала Элизабет.
    – Что я видела?
    – Как погибла Джина. Вы ехали как раз за ней. Как же это было для вас ужасно! Представить не могу…
    – На углу Роусон-стрит и Кинг-стрит? – перебила Алиса.
    – Да. Ты помнишь?
    – Не совсем. Скорее, помню ощущение… Со мной уже два раза было: как только вижу тот угол – сразу чувствую что-то тяжелое, кошмарное.
    Теперь, когда ясно, что это значит, отпустят ли ее эти чувства?
    Она не знала, хотела ли помнить, как прямо перед ней кто-то погибает в аварии.
    На несколько секунд стало тихо – они молча пили молоко. Алиса взялась за нитку одного из шариков и потянула на себя. Она смотрела, как он запрыгал, и вспоминала розовые связки шаров, сердито плывшие в грозовом небе.
    – Розовые шары… – сказала она Элизабет. – Помню розовые шары и страшное горе. Это как-то связано с Джиной?
    – Это ты вспоминаешь ее похороны. Вы с Майклом, ее мужем, устроили так, что с ее могилы выпустили эти шары. Это было очень красиво. И очень печально…
    Алиса попробовала представить, как разговаривала о шарах с убитым горем вдовцом по имени Майкл.
    Майкл… Это имя было написано на визитной карточке, хранившейся в ее кошельке. Значит, Майкл Бойл, физиотерапевт из Мельбурна, был мужем Джины. Вот почему на обороте карточки он написал о «хороших временах».
    – Джина погибла перед тем, как мы с Ником расстались?
    – Да, примерно за полгода до того. Год у тебя выдался тяжелый.
    – Похоже…
    – Жалко мне тебя…
    – Ничего. – Алиса виновато взглянула на нее, опасаясь, что выглядит так, будто жалеет сама себя. – Я даже не помню Джину. Как и развод.
    – Тебе все же придется встретиться с неврологом, – сказала Элизабет, но без всякой убежденности, как будто желая быстрее закончить скучный разговор.
    Они снова замолчали; в тишине было слышно только, как побулькивает вода в бассейне.
    – Я что, должна кормить этих рыб? – осведомилась Алиса.
    – Не знаю. По-моему, это должен делать Том. Мне кажется, больше никому не разрешается к ним даже прикасаться.
    Том… Светловолосый малыш, который сердито говорил с ней по телефону. Она подумала, что с ним придется встречаться, и ей стало страшно до жути. Он заведовал рыбами. У него были обязанности, какое-то мнение. У всех троих детей должны быть какое-то мнение. Что-нибудь они думают и об Алисе. Вполне может быть, что она им не очень-то нравится. Возможно, она была слишком строга. Возможно, они ее стыдились. Она могла как-нибудь нелепо одеваться, когда ездила забирать их из школы. Может быть, им больше нравилось, когда это делал Ник. Может быть, они винили ее, что Ник уехал.
    – Какие они? – спросила она.
    – Кто – рыбы?
    – Нет, дети.
    – А-а, дети… Очень хорошие.
    – Но расскажи мне о них! Опиши, у кого какой характер.
    Элизабет открыла рот и снова закрыла.
    – Глупо мне рассказывать тебе о твоих же детях. Ты знаешь их гораздо лучше меня.
    – Я даже не помню, что родила их.
    – Знаю. Но в это так трудно поверить… Выглядишь ты совершенно так же, как раньше. Я так и жду, что память вот-вот вернется к тебе и ты, наоборот, будешь просить меня: «Ну, только не рассказывай мне о моих же детях!»
    – Ну пожалуйста, – попросила она сестру.
    – Хорошо, хорошо. – Элизабет взяла ее за руки. – Попытка не пытка. Так. Мадисон. Мадисон… Нет, у мамы получится гораздо лучше. Она гораздо чаще меня с ними видится. Спроси лучше ее.
    – Как это? Ведь ты же знаешь моих детей! Я подумала… Да, я подумала, что ты лучше всех их знаешь. Ты первой принесла мне подарок. Такие крошечные носочки…
    После того как они с Ником разложили на столе положительные тесты на беременность, первый звонок Алиса сделала Элизабе