Скачать fb2
Гений российского сыска И. Д. Путилин. Мертвая петля

Гений российского сыска И. Д. Путилин. Мертвая петля

Аннотация

    В эту книгу вошли рассказы о "русском Пинкертоне" — Иване Дмитреевиче Путилине, известном сыщике.
    Составителями использованы материалы Центрального государственного исторического архива С.-Петербурга.


Гений российского сыска И. Д. Путилин. Мертвая петля

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

    При жизни об Иване Дмитриевиче Путилине, талантливом сыщике XIX века, писали лишь в официальных донесениях и личном деле, хотя имя его было широко известно. О нем говорили как о «русском Пинкертоне, называли его Лекоком и Шерлоком Холмсом». За неутомимость, целеустремленность, непредсказуемость его прозвали «черным сыщиком» и отмечали, что он обладал «уму непостижимым чутьем гончей собаки».
    На страницах печати его имя появилось спустя десять лет после смерти.
    Первые рассказы об И. Д. Путилине были изданы И. А. Сафоновым в 1904 году в сборнике «Преступления, раскрытые начальником сыскной полиции И. Д. Путилиным». В этих рассказах повествование ведется от первого лица, в них практически нет лирических отступлений не много и философских рассуждений… Каждый рассказ — это конкретное дело, в нем излагаются только факты, описываются лишь те детали, которые имеют отношение к расследованию. Это приводит к выводу, что записи делались человеком, имеющим опыт расследования преступлений. По-видимому, И. А. Сафонов издал рассказы, написанные самим И. Д. Путилиным.
    Это подтверждается и следующим обстоятельством. В 1913 году в одном из журналов сыном И. Д. Путилина Константином был опубликован рассказ о раскрытии одного преступления. При этом Константин отмечает, что им использованы записки отца, которые тот вел всю жизнь. Манера изложения и описания событий и действующих лиц аналогичны той, что знакома нам по изданию И. А. Сафонова.
    Позднее рассказы о Путилине были изданы П. А. Федоровым в сборнике под названием «Путилин И. Д. Знаменитый русский сыщик». В сборник вошли многие из уже опубликованных рассказов, но расположены они были в ином порядке. При этом одни рассказы были сокращены, другие опубликованы под иными названиями. Например, рассказ «Безумная месть» дан под названием «Месть», рассказ «Труп в багаже» назван «Загадочное дело» и т. д.
    Издание П. А. Федорова не было повторением первого сборника, в него вошли, по нашим подсчетам, только 12 из 30 ранее опубликованных рассказов, кроме того, сюда вошел ранее не публиковавшийся рассказ «Огненный крест».
    Позднее стали появляться литературные обработки мемуаров И. Д. Путилина, сделанные Р. Л. Антроповым. В 1908 году под псевдонимом Роман Добрый он опубликовал целую серию рассказов, объединенных общим названием «Гений русского сыска И. Д. Путилин. Рассказы о его похождениях».
    Рассказы Р. Антропова вскоре были забыты, однако имя И. Д. Путилина продолжало волновать умы. И в 1916 году выходит в свет двухтомник «40 лет среди убийц и грабителей. Записки первого начальника Петроградской сыскной полиции». Анализ его содержания показал, что в него были включены рассказы, изданные ранее И. Сафоновым и П. Федоровым, причем некоторые даны под другими названиями. Например, рассказ «Убийство князя Людвига фон Аренсберга, военного австрийского агента» в издании 1916 года называется «Таинственное убийство австрийского военного агента», рассказ «Безумная месть» опубликован под названием «Кровавая месть страхового инспектора» и т. п.
    В последующие годы в силу различных обстоятельств, и прежде всего социально-политического характера, имя знаменитого сыщика было предано забвению. Однако времена меняются и спустя десятилетия внимание издателей вновь обратилось к рассказам об Иване Путилине.
    В 1990 году в Москве был издан сборник «Преступления, раскрытые начальником Санкт-Петербургской сыскной полиции И. Д. Путилиным». В сборник вошла часть из рассказов, ранее опубликованных И. А. Сафоновым. В том же 1990 году было осуществлено репрентное воспроизведение некоторых рассказов Р. Антропова, изданных отдельными брошюрами. Нам удалось обнаружить три такие книжки: кн. 1 и 2 из первой серии, и кн. 3 из четвертой серии.
    Одновременно издательством «Молодая гвардия» был выпущен сборник рассказов о похождениях И. Д. Путилина, в который вошли четыре рассказа Р. Антропова.
    В 1992 году в Ростове-на-Дону вышел сборник «И. Д. Путилин. Среди грабителей и убийц». В нем частично воспроизведены рассказы итз двухтомника 1916 года.
    В 1997 году издательством «Терра» читателю был предложен еще один двухтомник, вышедший в серии «Тайны истории»: «Русский сыщик И. Д. Путилин. Преступления, раскрытые начальником Санкт-Петербургской сыскной полиции И. Д. Путилиным». В него вошло значительное число рассказов из сборника И. А. Сафонова, рассказы из второго тома двухтомника 1916 года, часть рассказов Р. Л. Антропова и короткие рассказы М. В. Шевлякова. При этом некоторые рассказы напечатаны дважды, например «Безумная месть» (с. 35–54, 213–231), иные даны в сокращении.
    В 2001 году издательство «Эксмо-Пресс» в серии «Архив русского сыска» выпустило книгу «Иван Путилин. Русский Шерлок Холмс. Записки начальника Санкт-Петербургского сыска». Составители указанного издания поставили перед собой задачу собрать исключительно документальные свидетельства о сыщицкой деятельности Путилина. В определенной степени им это удалось. Как отмечается во введении, в книгу вошли все произведения Ивана Дмитриевича, когда-либо опубликованные в России. Однако это не совсем так. Наиболее полным является сборник, изданный И. А. Сафоновым, рассказы из которого вошли впоследствии в двухтомник «40 лет среди убийц и грабителей». Часть рассказов, как уже отмечалось, были даны под другими названиями, например: в сборнике И. Сафонова — «Труп в багаже», в двухтомнике — «Страшный багаж»; у И. Сафонова — «Темное дело» в двухтомнике — «Вещий сон под Рождество» и т. д.
    В ходе работы над Собранием сочинений нами проведен тщательный анализ содержания не только всех сборников рассказов о Путилине, которые удалось обнаружить, но и произведений, включенных в них, что позволяет сделать вывод: существует лишь три оригинальных источника, содержащих известные к настоящему времени рассказы об И. Д. Путилине. Это сборник «Преступления, раскрытые начальником сыскной полиции И. Д. Путилиным», изд. И. А. Сафонова (1904 г.), записки В. М. Шевлякова и произведения Р. Л. Антропова, вышедшие отдельными брошюрами, составлявшими предположительно пять серий по десять брошюр в каждой и объединенными общим названием «Гений русского сыска И. Д. Путилин. Рассказы о его похождениях». Все остальные сборники являются лишь воспроизведением отдельных частей того или иного издания. При этом в позднейших сборниках рассказы зачастую приводятся в сокращенном виде, с измененными названиями и располагаются в вольной последовательности.
    Не обошли вниманием жизнь и деятельность первого российского сыщика и известные современные писатели, такие, например, как В. Лавров, Л. Юзефович.
    Особо хотелось бы сказать о романах Л. Юзефовича, героем которых является И. Д. Путилин. В основе этих произведений лежат упоминавшиеся нами рассказы, но, что не запрещено правилами жанра, подвергшиеся литературной обработке. На страницах романов перед читателем предстает малообразованный, мелкий, мстительный и тщеславный человек, занятый бесконечными размолвками с женой. Мы видим Путилина, «доедающего с чужой тарелки», боящегося не получить «медальки» и т. п.
    Безусловно, писатель имеет право на собственное видение героя. Однако герой произведений Л. Юзефовича и подлинный И. Д. Путилин — совершенно разные люди.
    Представляется, что видение В. Лаврова более близко к исторической правде: «Путилин был личностью совершенно необычной. Если бы нашлось перо, которое правдиво описало его подвиги в сыскной работе, то слава Ивана Дмитриевича затмила бы всяких выдуманных шерлоков холмсов. Уже при жизни он был легендарной личностью… Весьма симпатичный и обаятельный, он к преступникам испытывал скорее жалость, чем неприязнь. С каждым умел найти общий язык, вызвать на разговор. Его блестящее умение анализировать, сопоставлять, строить неожиданные и смелые версии вызывает восхищение. Путилину удалось раскрыть великое множество самых злодейских и запутанных преступлений».
    Работая над Собранием сочинений, мы задались целью подготовить наиболее полное собрание мемуарно-художественных произведений об Иване Дмитриевиче. В данное издание включены все произведения, вышедшие в XIX веке, которые удалось установить, за исключением записок М. В. Шевлякова. Принимая во внимание, что они в полном объеме вошли во второй том сборника из серии «Тайны истории» (1977 г.), в сборник из серии «Архив русского сыска» (2001), мы сочли возможным не помещать их в данный сборник. Его основу составили сборник И. А. Сафонова и рассказы Р. Л. Антропова.
    Мы пытались также разыскать все рассказы Р. Антропова, изданные отдельными брошюрами, а их около 50. Однако найти удалось приблизительно две трети. Более того, даже названий всех рассказов пока уставить не удалось. Остались неизвестными названия семи из десяти книжек четвертой серии, девяти книжек из пятой серии. Однако значительное количество рассказов Р. А. Антропова найдено, и они предлагаются вниманию читателя.
    В первый том Собрания сочинений вошли рассказы, написанные самим И. Д. Путилиным, причем некоторые из рассказов предлагаются вниманию читателя впервые после 1917 года (см. № 24, 29, 30), а такие материалы, как «Очерк некоторых видов воровства в С.-Петербурге», с 1904 года не публиковались вовсе. Во второй том вошли произведения, написанные в XIX — начале XX веков на основе мемуаров И. Д. Путилина. Многие из них после первой публикации больше не переиздавались. Так, остались неизвестными широкой публике некоторые из рассказов, написанных Р. Л. Антроповым. Когда-то они издавались массовым тиражом и были доступны любому читателю. Но со временем были отнесены к «бульварной литературе», изъяты из библиотек и с 1908 года не переиздавались. Например, «Капли воды», «Пропавшее завещание» и другие.
    В Собрание сочинений включены также материалы, опубликованные сыном Ивана Дмитриевича — Константином, не переиздававшиеся с 1913 года.
    Для нас заманчивым казалось сохранить стиль и орфографию первоисточников, однако, сознавая, что современному читателю это затруднит восприятие сюжета, мы позволили адаптировать текст.
    Надеемся, что читатель по достоинству оценит заслуги нашего героя.

    Д. Нечевин
    Л. Беляева

«ПОЛЬЗА. ЧЕСТЬ. СЛАВА»[1]

(биографический очерк)
   
    Современному читателю имя Ивана Дмитриевича Путилина мало что скажет. Куда больше читатель знает о Шерлоке Холмсе, Эркуле Пуаро, Пинкертоне и других сыщиках. А между тем сорок лет своей жизни Иван Дмитриевич Путилин отдал благородному, хотя и не всегда благодарному, делу борьбы с преступностью.
    В конце XIX века о нем ходили легенды, его называли гением русского сыска, знаменитым, великим сыщиком. Иван Дмитриевич «распутывал» такие преступления, которые, казалось, невозможно было раскрыть, он справлялся с такими делами, которые многим другим были не под силу. Преступники, узнав, что прибыл «сам Путилин», часто сразу шли сдаваться.
    Жизнеописание любого человека — дело не простое, а человека, жившего более столетия назад, тем более. Первый помощник в этом — архивы, на них вся надежда. Однако если иметь в виду, что огромное количество материалов, связанных с деятельностью дореволюционной полиции, уничтожено, немалая их часть рассеяна по различным фондам, многие из документов ветхи и поэтому трудны в исследовании, семейные архивы в разное время неизвестно кем просто изъяты, то станет ясно — поиск не был скорым и легким.
    Вихри житейских перемен, толща лет, разделяющая нас, стерли многие черты, унесли из людской памяти события и даты, и невозможно теперь с точностью рассказать все о выдающемся в своем деле человеке. Но и те немногие свидетельства, которые удалось установить, являют нам личность неординарную, замечательную и заслуживающую нашей памяти, любви и почитания. Весь путь Ивана Дмитриевича в полиции — это путь исканий, учения, упорного труда, преданности делу и страстного служения долгу.

«ХАЖИВАЛ Я НА РЕКУ ОСКОЛ…»

    Родился Иван Дмитриевич Путилин в 1830 году предположительно в Курской губернии (по одним данным — в Новом Осколе, по другим — в Старом Осколе). О месте его рождения с точностью сказать пока невозможно.
    Настойчивые архивные розыски позволили установить, хотя не подлинные, а лишь копии документов, из которых следует, что вырос Иван Путилин в Новом Осколе. Не известно, бывал ли он впоследствии на родине, но она притягивала, манила, будила сладостные воспоминания.
    «Прелестная теплая августовская ночь навеяла на меня какое-то совершенно не свойственное полицейскому мечтательное настроение. Давно забытые картины детской жизни возрастали одна за другой из моей памяти.
    Вспомнилось мне, как в темные ночи мальчишкой 10–12 лет тайком от отца хаживал я за несколько верст от дома на реку Оскол ловить раков. Поставишь сети, разведешь на берегу костер и сидишь себе один-одинешенек, прислушиваясь к однообразному покряхтыванию засевшего где-то коростеля… От этой картины я перенесся воображением в уездный город Старый Оскол (следует, видимо, читать — Новый Оскол. — Л. Б.), где протекли многие годы моего детства».
    У Ивана был старший брат — Василий, живший в Петербурге и оказавший определенное влияние на выбор жизненного пути младшего. Пока не установлено, имелись ли еще у И. Д. Путилина браться или сестры. Семья была небогатой, об отце известно лишь, что он служил коллежским регистратором в одном из местных присутствий, о матери — вовсе ничего. Имен их установить тоже пока не удалось.
    В десятилетнем возрасте Иван был определен в уездное училище, которое и окончил за четыре года. По сведениям Белгородского государственного историко-краеведческого музея, здание училища сохранилось до наших дней почти без изменений. До последнего времени в нем располагался детский сад.
    В течение некоторого времени молодой человек служил в родном городе, пытался устроить свою жизнь. Когда ему исполнилось 20 лет, уехал в Петербург. Василий, служивший после окончания Межевого института в Министерстве внутренних дел, помог младшему брату определиться на службу в канцелярию хозяйственного департамента министерства, которая и началась 31 октября 1850 году.
    По свидетельствам современников, Иван Дмитриевич принадлежал к тому редкому типу людей, которые своим трудом, умом и способностями пробивали себе дорогу в жизнь. Эти качества молодого человека были замечены и по достоинству оценены. Открывалась возможность для продвижения по службе.
    Но Иван Дмитриевич ощущал недостаток в образовании. Поэтому все свободное время он отдавал учению. Выкраивая из своего скромного жалования средства, он нанимал учителей. Старания не пропали даром, и в 1853 году он с честью выдержал экзамен по всему гимназическому курсу при С. -Петербургском университете. Это давало ему определенные права в продвижении по служебной лестнице. Но душа не лежала к канцелярскому делу. И в декабре 1854 году молодой Путилин свою спокойную жизнь мелкого служащего сменил на службу в полиции в качестве младшего квартального надзирателя. Это была низшая должность в городской полиции, не предусматривающая самостоятельности. Квартальный надзиратель подчинялся частному приставу, преимущественно исполнял его поручения и, естественно, был «на подхвате». С этой маленькой должности и началась полная опасности, риска, отваги, напряженнейшего труда и упорства карьера знаменитого время российского сыщика.
    Служба молодого полицейского начиналась в достаточно сложной обстановке: в его участок входили Толкучий рынок, прилегающие к нему улицы и переулки, заселенные столичным сбродом. Не только работа, но и сам выбор, сделанный Путилиным, требовали определенного мужества. По свидетельствам специалистов того времени, общественное мнение по отношению к полиции выражалось в явном неуважении к ней, пренебрежении к ее требованиям, в стремлении отделаться от нее взяткой. Такому отношению соответствовал и состав полиции: в ее ряды вступал всякий, кто искал наживы, полицейские были не только необразованны, но и просто грубы, не внушали никакого уважения и «всякое соприкосновение порядочного человека с полицейским чиновником считалось почти осквернением».
    Эту картину дополняют свидетельства самого Путилина о том, что это было время, когда полиция практически ничем не была оснащена, а потому отчаянных злодеев приходилось ловить голыми руками. «Теперь (в конце 90-х годов XIX века — Л. Б.) у нас есть все, что могла выработать культура, прогресс, наука. К нашим услугам — телефон, железная дорога, а в нашей профессии — разные научные методы, приемы, изобретения, хотя бы те же фотографические портреты преступников, антропологические снимки с них и т. д. Теперь мы располагаем армией смышленых, образованных агентов-сыщиков, имеющих возможность хорошо изучить литературу своего предмета.
    А тогда? Что было тогда? Ничего, ровно ничего в положительном смысле, но зато много в отрицательном. Неграмотные «будочники», грязные «кварталы» части (квартальные части. — Л. Б.) с невежественным персоналом, откровенное пьянство и еще более откровенное взяточничество.
    Невозможные пути сообщения, так что поездка куда-нибудь за двадцать, десять верст за город, в особенности в глухое ночное время, представлялась уже подвигом огромной трудности.
    А они, эти злодеи, точно отлично понимая, как все это неустройство, как вся эта тьма… им на руку, усиливались в своем числе со сказочной быстротой. И мало того, что усиливались численно, но приобретали еще особую смелость, особое ухарское нахальство в своих разбойничьих похождениях. Они резали, грабили, насиловали с такой же легкостью, с какой пьянствовали и распутничали».
    До Путилина дело сыска было не то, чтобы плохо поставлено, а вовсе не организовано как следует. Арестовывалось по всякой, даже незначительной, причине много людей, но виновные находились редко.
    По словам Ивана Дмитриевича, это было время расцвета разбойничества и сумерек полицейско-сыщнической части. Ловкость злодеев была обратно пропорциональна энергии полиции.


СО ВСЕМ ЖАРОМ МОЛОДОЙ ДУШИ

    При всем этом выбор был сделан, и в нем, безусловно, проявилась гражданская позиция молодого человека, который добровольно избрал для себя такую работу и всецело посвятил себя сыскному делу, «отдавшись ему со всем жаром молодой души, твердо веруя, что истинное служение правосудию в деле поимки негодяев-убийц, служение под именем полицейского-сыщика не может уронить ничьего достоинства».
    Начав службу с мелкой полицейской должности, И. Путилин, благодаря настойчивости и трудолюбию, неутомимости и высоким нравственным качествам, быстро продвигался по служебной лестнице, получая отличия и награды. Спустя два года молодой полицейский был назначен старшим помощником квартального надзирателя, а усердие его отмечено бронзовой медалью на Андреевской ленте в память событий 1853–1856 годов.
    Уже через три года после начала полицейской службы за отличие при поимке воров и убийц молодой сыщик был награжден орденом Св. Станислава 3-й степени, а в 1858 г. — И. Путилин стал уже квартальным надзирателем. В том же году, отличившись при поимке бежавших преступников, он награжден орденом Св. Анны 3-й степени, в 1859 г. за раскрытие серии преступлений, совершенных шайкой разбойников, — орденом Св. Станислава 2-й степени, а в 1861 году за исполнение особых поручений — орденом Св. Владимира 4-й степени. Имя его быстро стало известным среди коллег и населения. Бытовало мнение, что для Путилина ничего невозможного не существует.
    В то время при расследовании сложных преступлений создавали специальные следственные комиссии, в состав которых включали самых подготовленных в профессиональном отношении людей. Как свидетельствуют документы, Иван Путилин в январе 1863 года был командирован в распоряжение Высочайше утвержденной под председательством статс-секретаря князя Голицына следственной комиссии, учрежденной по делу о злоупотреблениях при изготовлении и торговле золотыми и серебряными изделиями. В этой комиссии он проработал полгода. Начальство ценило в нем профессионализм и служебное рвение; горожане — стремление помочь в несчастье, а преступники выделяли из ряда других полицейских, отдавая должное его исключительной честности и порядочности.
    В 1866 году было учреждено Управление сыскной полиции, и первым ее начальником стал И. Д. Путилин, к тому времени уже зарекомендовавший себя как блестящий сыщик.
    Полицейским приходилось работать много и напряженно, как, впрочем, во все времена. «Дела было всегда много: кражи, грабежи, убийства следовали чуть не ежедневно. Работать приходилось без устали: производить дознание, розыск краденых вещей, делать облавы и т. п. Редкую ночь приходилось мне спокойно проспать до утра».
    В один из дней был убит австрийский военный атташе. Это происшествие взбудоражило всю столицу. Полицейские чины нервничали, в ведомствах царило волнение, государь требовал ежечасного доклада о результатах расследования.
    И. Путилин возглавил расследование, и подозреваемый был задержан. Однако великий сыщик не торопился с рапортом: «Подробности происшествия, все признаки, вместе взятые, убеждали меня, что тут работал не один человек, а несколько, друг другу помогавшие, и потому ограничиться заарестованием одного из подозреваемых в убийстве — это значило не выполнить всей задачи раскрытия преступления». Напряженная работа продолжалась, и вскоре были задержаны все участники преступления.
    Австрийский император по достоинству оценил труд российского сыщика, наградив его командорским крестом ордена Франца Иосифа 3-й степени.


«ИСПЫТЫВАТЬ СТРАХ МЕШАЛА СЛУЖБА»

    Иван Дмитриевич Путилин брался за самые сложные, порой безнадежные дела, был решителен настойчив, бесстрашен. «Испытывать страх, настоящий страх как-то мешала служба. Верьте, не верьте, но это так… Так торопишься и стараешься исполнить задуманное дело, что как-то и страх пропадает».
    Он смело внедрялся в шайки сам или внедрял в них своих надежных людей, лично занимался сыском, который любил и которым владел в совершенстве, хладнокровно и самоотверженно преследовал преступников.
    Каждое сложное дело мобилизовывало его на активный поиск. Однажды в Петербурге объявилась шайка, промышлявшая разбоями. Вся полиция была поднята на ноги, а результатов нет. «Я весь горел от этого дела, — вспоминал И. Д. Путилин, — потерял и сон, и аппетит… Я дал себе слово: разыскать их всех до одного, хотя бы с опасностью для своей жизни». Путилин лично занялся сыском, и все причастные к делу 20 человек были арестованы.
    Опыт, знания, профессионализм Ивана Дмитриевича Путилина были незаменимы. К нему обращались при решении важных вопросов, связанных с преобразованиями и реформами. Известно, что в 1872 году он состоял членом комиссии, учрежденной под председательством Директора департамента исполнительной полиции, занимавшейся составлением правил полицейского надзора и вопросами административной высылке, в 1873 году — членом паспортной комиссии.
    За помощью к И. Путилину обращались и из других ведомств. Так, он был включен в комиссию под председательством генерал-адъютанта Лесовского, эта комиссия занималась изысканием мер к уменьшению пьянства среди нижних чинов войск, расположенных в Кронштадте.
    А. Кони познакомился с И. Путилиным в январе 1872 года при расследовании убийства иеромонаха Иллариона, совершенного в Александро-Невской лавре. И. Путилин запомнился ему таким: «По природе своей Путилин был чрезвычайно даровит и как бы создан для своей должности. Необыкновенно тонкое внимание и чрезвычайная наблюдательность, в которой было какое-то особое чутье, заставлявшее его взглядываться в то, мимо чего все проходили безучастно, соединялись в нем со спокойною сдержанностью, большим юмором и своеобразным лукавым добродушием. Умное лицо, обрамленное длинными густыми бакенбардами, проницательные карие глаза, мягкие манеры и малороссийский выговор были характерными наружными признаками Путилина. Он умел отлично рассказывать и еще лучше вызывать других на разговор, и писал недурно и складно… к этому присоединялась крайняя находчивость, причем про него можно было сказать «qu’il connaissait son monde» (он знал людей, с которыми приходится иметь дело), как говорят французы.
    В Петербурге в первой половине 70-х годов не было ни одного большого и сложного уголовного дела, в розыске по которому Путилин не вложил бы своего труда».


«КАК ВЫУЧИВАЕШЬСЯ ПОНИМАТЬ И ПРОЩАТЬ!»

    Руководя сыскной полицией, И. Д. Путилин старался перенимать у коллег лучшее, что было в их работе. Так, вспоминая одного из них, Келчевского, Иван Дмитриевич отмечал, что это был человек ловкий, умный, находчивый. Никто лучше него не мог произвести допрос. И Путилин не упускал возможности присутствовать при допросах преступников, которые вел Келчевский. Впоследствии Иван Дмитриевич признавался, что своим умением добиваться признания от преступника он целиком обязан Келчевскому.
    Иван Дмитриевич был добрым и благородным человеком, умел отдавать должное положительным качествам любого человека, даже если это осложняло его жизнь как сыщика. «… Часа в три ночи, — вспоминал он, — пришел Яшка-вор. Вот уж человек-то был! Душа! Сердце золотое, незлобивый, услужливый, а уж насчет ловкости, так я другого не видывал!»
    На протяжении всей своей службы Путилин не переставал учиться: у своих коллег, подопечных, у самой жизни. «Иногда я думаю, — отмечал он в своих записках, — что священник и врач — два интимнейших наших поверенных — не выслушали столько тайн, не узнали столько сокрытого, сколько я в течение моей многолетней служебной деятельности.
    Старики и старухи; ограбленные своими любовницами и любовниками; матери и отцы, жалующиеся на своих детей; развратники-сластолюбцы и их жертвы; исповедь преступной души; плач и раскаяние ревнивого сердца; подло оклеветанная невинность и под личиной невинности — закоренелый злодей; ростовщики, дисконтеры, воры с титулованными фамилиями; муж, ворующий у жены; отец, развращающий дочь…
    Всего не перечесть, что прошло передо мною, обнажаясь до наготы.
    И с течением времени какое глубокое получаешь знание жизни, как выучиваешься понимать и прощать!»
    Иван Дмитриевич досконально знал мир с которым вел борьбу, — мир воров и мошенников, босяков и проходимцев. Еще в начале своей полицейской службы он занялся изучением «дна» столицы, для чего часто в свободные часы переодевался чернорабочим, бродягой, купчиком и посещал постоялые дворы, притоны, вертепы. Здесь он изучал нравы, речь, запоминал лица, разговоры. Случалось ему и битым быть, но это не охладило его энтузиазма. Полученные знания очень пригодились ему впоследствии. Знаменитый стал мастером перевоплощения. Когда необходимо было получить нужные сведения, он переодевался, гримировался и шел в шайки, притоны, ночлежки, чтобы реализовать свои замыслы по задержанию лиц, совершивших преступления. Ни сотрудники, встречавшие своего начальника в таком одеянии, ни босяки, хорошо знавшие Путилина в лицо, сыщика не узнавали.
    Однажды в окрестностях Петербурга объявилась шайка грабителей, которые нападали на извозчиков, грабили седоков, а случалось — и убивали. Иван Дмитриевич принял решение: внедриться в эту шайку и обезвредить ее. Он обулся в рваные галоши на босу ногу, надел рваные брюки, женскую теплую кофту с продранными локтями, военную засаленную фуражку, подкрасил нос, «сделал» на лице два кровоподтека… Превратившись таким образом в босяка, он смело отправился на окраину Петербурга, нашел нужную избушку, постучал. Поведал хозяевам историю беглого солдата, был принят за своего, обогрет и… здесь он нашел то, что искал. Шайка была ликвидирована.
    Артистические способности помогли сыщику задержать известную мошенницу по прозвищу Сонька Золотая Ручка. Дважды ускользала она от Путилина. Совершив очередное преступление — убийство и ограбление в купе поезда, — она заявила напавшему на ее след Путилину: «Велик ты, Путилин, но меня тебе не поймать!» На что сыщик ответил: «И ты велика, Сонька, и я тебя поймаю!» Он не гонялся за дешевой славой, но любил блеснуть мастерством, причем делал это эффектно и с изяществом. Так и в этот раз.
    Он сел в поезд под именем барона Ротшильда, позаботившись о том, чтобы Соньке стало известно о богатом пассажире. Она не заставила себя долго ждать. Вошла в купе, блистая красотой, изысканно одетая, назвалась княгиней Имеретинской. Путилин принял игру. Он мило беседовал с лже-княгиней по-французски. Сознался, что имеет достаточные средства и что покорен ее красотой и огорчен выпавшими на ее долю несчастьями, о которых она ему поведала. «Барон» выразил готовность оказать ей материальную помощь. Сонька, как делала неоднократно, бросилась «кавалеру» на грудь, чтобы, обнимая, сделать укол в шею ядом мгновенного действия. И в этот миг прогремел знакомый голос: «Стоять, Сонька! Я — Путилин!», и рука со шприцем была схвачена мертвой хваткой. Соньке только и осталось сказать: «Велик ты, Путилин! Поймал меня!»


«ЧАСТО С ОПАСНОСТЬЮ ДЛЯ ЖИЗНИ…»

    И. Д. Путилин работал не только в Петербурге, но и в Москве, Ярославле, других областях. Его в появление в городе наводило страх на преступников, ни один из них не мог и помыслить, что ему удастся уйти от знаменитого сыщика.
    Путилину приходилось выезжать в командировки в другие города, чтобы помочь раскрыть такие сложные преступления, как изготовление фальшивых кредитных документов. Заслуги Путилина в раскрытии подобных преступлений были столь велики, что его наградили орденом Св. Анны 2-й степени с Императорской короной и деньгами в сумме 2090 руб.
    Им были раскрыты многие грандиозные преступления: загадочные убийства, таинственные мошенничества, грабежи, кражи. Современники отмечали, что образцово поставленный сыск способствовал и предупреждению большого количества преступлений.
    Замечательный сыщик был неподкупен и справедлив. Преступный мир уважал его за честность, бескорыстность, отвагу, его знали как человека, который зря не никого обидит, но и злодею спуску не даст. Его авторитет и необычайная популярность действовали на преступников магически.
    Иван Дмитриевич Путилин был категорически против телесных наказаний, считая их ненужной жестокостью, причиняющей ужасающий вред, озлобляя и развращая людей.
    Сообразно со своими убеждениями И. Д. Путилин в своей деятельности только в крайней необходимости применял силу. Гуманно и с уважением к человеческой личности он относился даже к тем, кто нарушил закон. Не старался запугать подозреваемого, сбить в показаниях, запутать, а напротив, беседовал с преступником как с хорошим знакомым, старался показать, что не считает его ни извергом, ни злодеем, а лишь несчастным человеком, заслуживающим сострадания. Делал для него все, что мог и что вправе был сделать, не оставляя безнаказанным преступление.
    Такое отношение побуждало к раскаянию. Тихая, спокойная беседа, хотя голос у него был громовой, вежливость, с которой он обращался к собеседнику, располагали к откровенности. И Путилин добивался таких признаний, которых не мог получить никто.
    Иван Дмитриевич гордился своей принадлежностью к числу полицейских-сыщиков и хотел, чтобы граждане, которых они защищают, ценили этот труд, понимали его сложность и опасность. «… Не знакомые с нашими приемами люди часто приписывают все наши открытия случайности… Действительно, нам всегда помогает случай, но дело в том, что мы гоняемся за ним и в долгих неустанных поисках наконец натыкаемся на него.
    Мы знаем места (темные, трущобные места), где могут проговориться и дать хоть косвенные указания; мы знаем места, где разыскиваемый может ненароком попасться, — и в этих местах беспрерывно дежурим, часто с опасностью для жизни, напрягая и слух, и зрение».
    В течение многих лет И. Д. Путилин вел записи своих наблюдений, расследований интересных дел. В нем жил исследователь. Он пытался осмыслить записанное, обобщить, систематизировать. Им был составлен один из первых словарей блатного жаргона. В этом словаре есть «термины», дошедшие и до нас: «стырить», «фараон», «фомка»… Была начата работа над «Общим очерком воровства и мошенничества в Петербурге». Подготовительные материалы показывают замысел Путилина: обобщить способы совершения преступлений, дать криминологическую характеристику личности, склонной к ним.
    Ивана Дмитриевича занимало все тайное и неведомое. Он детально изучал развитие в России тайных обществ и союзов, в том числе политических. Ему удалось проанализировать причины их возникновения, развитие, структуру.
    Имя И. Д. Путилина было известно не только в России, но и за границей. Свидетельством признания заслуг сыщика являлось награждение его австрийским императором Командорским Крестом ордена Франца Иосифа 3-й степени, Императором Германии — Орденом Короны 2-й степени. Самоотверженный полицейский имел разрешение от Императора России на принятие и ношение этих наград.
    Иван Дмитриевич был замечательным рассказчиком. Его современники помнили многие истории из жизни сыскной полиции, поведанные самим Путилиным. Некоторые были им же и записаны. Ивану Дмитриевичу были даны легкие перо и слово. Его отличал мягкий южнорусский выговор, свойственный жителям юга России вообще и Курской губернии в частности.
    По-видимому, он не отличался крепким здоровьем, потому что трижды по болезни оставлял должность начальника сыскной полиции. Но Путилин с его талантом был незаменим. И трижды его призывали на службу вновь. В общей сложности он прослужил около 40 лет. Был отмечен многочисленными орденами и медалями, которых имел почти полтора десятка, знаками отличия как отечественными, так и иностранными.
    Известно, что Иван Дмитриевич как полицейский был причастен к студенческим волнениям, к делу Н. Г. Чернышевского. Как это влияет на отношение к деятельности и к личности И. Путилина? По-видимому, упреки в том, что в этих делах была заметна и рука Ивана Дмитриевича, неуместны. К тому же, как показало время, известные события и личности неоднозначны. Следует отметить, что начальник сыскной полиции И. Д. Путилин служил государству, он не был свободен от обязательств перед ним и обществом, и эти обязательства с честью исполнял, служил верой и правдой без корысти для себя. Перед государством, которому присягал, перед обществом, покой которого он обязался охранять, Иван Дмитриевич был чист.
    О личной жизни Ивана Дмитриевича пока удалось узнать немногое. Он был дважды женат. Его первый брак был расторгнут по инициативе жены, Татьяны Константиновны, по причине его, Ивана Дмитриевича, супружеской неверности.
    По архивным документам, хранящимся в ЦГИА РФ (СПб.), установлено, что от первого брака Иван Дмитриевич имел двух сыновей: Константина (18 октября 1861 г.) и Ивана (28 февраля 1867 г.). Константин учился в институте инженеров путей сообщения, но курс не окончил, Иван окончил военную прогимназию. Оба сына начали свою трудовую деятельность в департаменте общих дел МВД канцелярскими служащими: Константин — в 1889 году, Иван — в 1887-м, и с 1890 года какое-то время служил в Таможенном департаменте Министерства финансов. Документы свидетельствуют о том, что Иван Дмитриевич с сыновьями поддерживал добрые отношения. По косвенным сведениям предполагается, что в семье Путилиных была и дочь Евгения. Но достоверных свидетельств этому пока нет.
    Во втором браке супругой Ивана Дмитриевича была дочь статского советника Ольга Семеновна Иванова. Сведений о том, были ли дети во втором браке, пока не найдена. Установлено, что в течение какого-то времени Иван Дмитриевич жил на Подъяческой улице, а в Парголове у него была дача.
    Вот и все, что пока известно о частной жизни великого сыщика.


«СОСТОЯНИЯ НЕ НАЖИЛ»

    В 1889 году в чине тайного советника (генерал-лейтенанта) Иван Дмитриевич в связи с болезнью вышел в отставку окончательно. В знак признания заслуг ему была назначена повышенная пенсия — 2400 рублей в год, а в случае смерти — супруге его, Ольге Семеновне, 1500 рублей в год пожизненно.
    Тайный советник И. Д. Путилин был кавалером орденов: Св. Анны 1-й и 2-й степеней с Императорской короной; 2-й и 3-й степеней без короны; Св. Станислава 1-й, 2-й, 3-й степеней; Св. Владимира 3-й и 4-й степеней.
    Ордена Св. Анны и Св. Станислава 1-й степени давали право потомственного дворянства, орден Св. Владимир любой степени также давал это право. И если вспомнить, что орденом Св. Владимира 4-й степени Иван Дмитриевич был награжден в 1861 году за успешное выполнение особых поручений и, что в то время он был просто квартальным надзирателем, становятся очевидными и значение полицейской деятельности вообще, и роль в ней И. Д. Путилина в частности.
    12 апреля 1888 года имя И. Д. Путилина было внесено в третью часть дворянской родословной книги.
    Остаток жизни он провел в Новгородской губернии, где у него было небольшое имение. Иван Дмитриевич хотел посвятить свободное теперь от службы время творческим занятиям, описанию пройденного пути, обработке сделанных ранее записей. Но этим планам не суждено было осуществиться. 18 ноября 1893 года он умер от инфлюэнцы, вызвавшей отек легких. Похоронили его в Тихвинском уезде Новгородской губернии. Место захоронения пока не найдено. И есть подозрения, что это и не удастся. Судьба семьи неизвестна.
    Старший брат И. Д. Путилина, Василий Дмитриевич окончил службу в чине действительного тайного советника (генерал-майор). Умер он в 1899 году спустя шесть лет после смерти Ивана Дмитриевича, похоронен в Петербурге на Преображенском кладбище. Большего о нем пока узнать не удалось.
    Служа верой и правдой своему делу, Иван Дмитриевич состояния не нажил. Его имение, оставшееся наследникам, было продано за долги.
    Богатый архив оставшийся после смерти Ивана Дмитриевича, был приобретен издателями. После того как бумаги были разобраны, стали появляться истории о громких делах, раскрытых Путилиным. Часть издавалась по запискам и материалам самого сыщика, часть — по воспоминаниям полицейского врача, работавшего с Иваном Дмитриевичем. Видимо, эти истории пользовались спросом и быстро расходились. Переиздавались они неоднократно, с переработками и изменениями, вносившимися издателями. И теперь еще можно найти эти редчайшие издания. А вот архив И. Д. Путилина найти пока не удалось. Чудом уцелели две фотографии. На одной из них И. Д. Путилин в молодости, на другой — уже будучи знаменитым русским сыщиком.
    Написано об Иване Дмитриевиче совсем мало. Биография, составленная неизвестным автором в начале XX века, небольшой очерк, посвященный 100-летию со дня смерти, очерки в «Белгородской правде» о выдающемся земляке да в «С.-Петербургских ведомостях». Но жизнь и деятельность этого замечательного человека, полицейского в лучшем смысле слова, еще ждут своих исследователей, которые по достоинству оценили бы вклад И. Д. Путилина в становление и развитие профессиональных основ борьбы с преступностью.
    До наших дней не утратило актуальности замечание одного из современников нашего героя:
    «Мы, русское общество, набрасываемся с какой-то лихорадочной страстностью на похождения всевозможных иноземных сыщиков, нередко существовавших и существующих лишь в фантазии господ романистов. А вот свое родное забываем, игнорируем. А между тем это родное куда будет позанимательнее иностранных чудес».

ШАЙКА АТАМАНА «СТЕНЬКИ РАЗИНА»

    В 1855–1857 годах в Петербурге нами была обезврежена шайка «душителей», наводившая панический страх на жителей столицы.
    О деяниях преступников, полных невыразимого злодейства, я подробно рассказал в моих записках, озаглавив часть из их — «Душители».
    Когда все эти люди-«звери» попали в руки правосудия, столица и ее пригороды вздохнули свободно.
    Но вот наступили сентябрь и октябрь 1859 года, памятного по массе труда, выпавшего на мою долю — тогда скромного квартального надзирателя. И увы! Опять столица глухо, в смертельном страхе заволновалась.
    Да и было, по правде сказать, от чего испугаться!
    Сначала в окрестностях Петербурга, а в октябре и в самом Петербурге появилась шайка разбойников под предводительством… Стеньки Разина.
    Конечно, этот самозванец не был тем знаменитым героическим злодеем-атаманом, чье имя попало в историю Российского государства, пленило умы поэтов и романистов и было окружено ореолом едва ли не легендарной личности.
    Да, это был другой Стенька Разин, с другой шайкой удалых «разбойничков». Размах его злодейской натуры не был столь могуч и героичен, но зато своей кровожадностью и дерзостью он был под стать знаменитому прототипу, и недаром он взял себе прозвищем его «славное» имя.
    Теперь, когда я уже убелен сединами, занимаю видное служебное положение, окружен всевозможными средствами для борьбы с преступными элементами, мысль моя невольно переносится в то отдаленное время, когда мы должны были поистине голыми руками ловить отчаянных злодеев.
    Теперь у нас есть все, что только могли выработать прогресс и наука. К нашим услугам — телефоны и железная дорога, а в нашей профессии — разные научные методы, приемы, изобретения, хотя бы те же графические портреты преступников, антропологические снимки с них и т. д. и т. д. Теперь мы располагаем армией смышленых, образованных агентов-сыщиков, имеющих возможность изучать специальную литературу для повышения своего профессионализма.
    А тогда? Что было тогда?
    Ничего, ровно ничего в положительном смысле, зато много — в отрицательном. Неграмотные «бумажники», грязные кварталы-части с невежественным персоналом, откровенное пьянство и еще более откровенное взяточничество. Невозможные пути сообщения, так что поездка за десять-двадцать верст куда-нибудь за город, в особенности в глухое ночное время, представлялась уже подвигом. Высказывания дореформенных «властей», прехладнокровно заявлявших: «Поспеем… Куда спешить? Видите, в карты играю… Не убежит ваш преступник.». и многое, многое в том же роде могут дать представление о том, как нелегко было в те годы выслеживать, ловить и арестовывать злодеев.
    А они, эти злодеи, словно понимая, что все это неустройство, вся эта тьма, все это «поспеем» им на руку, увеличивались в своем числе со сказочной быстротой. И мало того, что они возрастали численно, но и приобретали еще особую смелость, особое ухарское нахальство в своих разбойничьих похождениях. Они резали, грабили, насиловали с такой же легкостью, с какой пьянствовали и распутничали.
    Это время было расцветом разбойничества и сумерками полицейско-сыщнической власти. При этом ловкость злодеев была обратно пропорциональна энергии полиции.
    В это сумеречное время началась моя служебная карьера, деятельность, которой я отдался со всем жаром молодой души, твердо веруя, что честное служение правосудию в деле поимки негодяев-убийц, служение под именем полицейского-сыщика не может уронить ничьего человеческого достоинства.
    В ночь на 7 сентября, знаменитого количеством убийств, 1859 года было совершено убийство в харчевне, называемой «Черной», находившейся по Выборгскому шоссе (Петербургского уезда). Владелец харчевни Самоделов, его жена и его брат были найдены плавающими в лужах крови с расколотыми топором головами.
    Все помещение харчевни было буквально залито кровью. На полу двух комнат валялись куски мозга и виднелись кровяные следы от сапог. Все вещи были разграблены.
    Ввиду того, что убийство было совершено не ночью, а вечером, а Самоделов с братом, судя по их наружному виду, должны были обладать большой физической силой, становилось очевидным, что убийство совершено, по всей вероятности, не одним человеком, а несколькими. Да и на липкой грязи вокруг харчевни виднелись отпечатки многих ног.
    Начали, как водится, следствие.
    Прошло несколько дней, как вдруг обнаружено новое убийство.
    В деревне Пещанице в своем небольшом домишке была найдена убитая топором государственная крестьянка Прасковья Бочина.
    Еще через несколько дней — новое злодеяние.
    В ночь на 14 октября было произведено нападение на квартировавшего в собственном доме в Шлиссельбургском уезде отставного рядового Зубковского.
    На этот раз на место происшествия был откомандирован я. Мое непосредственное начальство, оценив мои способности и стараясь все наиболее важные поручения сваливать на меня, призвало меня и сказало:
    — Вот что, Путилин, опять злодеяние! Это что-то слишком уж часто. Отправляйтесь и расследуйте это дело.
    Я поклонился и отправился.
    — Как было дело? — приступил я к опросу перепуганного до смерти Зубковского.
    — Мы уже легли спать, потому что было поздно, часов около двенадцати ночи. Жена и шестеро наших детей скоро заснули. Мне что-то не спалось. Лежу я и вдруг слышу, будто кто-то подошел к окну и около окна тихо разговаривает. Вздрогнул я, привстал, стал прислушиваться, а сердце так и колотится в груди. Слышу: действительно кто-то тихо говорит. Подошел я к окну. Гляжу, но ничего не видно. Ночь темная-претемная, ни зги не видать. Дай, думаю, огонек зажгу, с огоньком выйду на улицу поглядеть. Только я подошел к двери, как вдруг раздался резкий и довольно громкий голос:
    — Ломай дверь! Выпирай!
    И в ту же секунду в дверь посыпались удары.
    Закричал я, бросился к жене, бужу ее, кричу: «Разбойники… разбойники к нам идут!» Проснулась она, закричала тоже, за ней дети.
    Бросился я к окну, хотел выскочить, чтобы побежать и позвать на помощь, но окно вдруг распахнулось и в него быстро ворвался разбойник… а то и черт.
    — Какой черт? Что ты мелешь, Зубковский? — вырвалось у меня.
    — А так, ваше благородие. Взглянул я на него — и от страху уже и кричать не могу. Лицо его — все черное, как есть черное! Как раз тут и дверь упала, выпертая злодеями. Ворвалось их три человека, а тот, который впереди их, еще более страшный. Весь, как зверь, в шерсти, в меху. Как увидала их жена, так и грохнулась без памяти на пол. Бросились они тут на меня, схватили за горло, приставили прямо к шее нож большой и говорят: «Ну, негодяй, давай деньги и все добро свое. Ничего не таи, все указывай, а коли кричать станешь или хитрить с нами, — сейчас зарежем!» Трясясь от ужаса, я показал им на сундук. Взломали они его топором, стали все выгружать в большие мешки, принесенные с собою.
    — Где еще? Что еще? — спрашивают, а сами хватают все, что только можно, а потом подошли опять ко мне, смеются. «Ну, не много у тебя денег… Мы думали больше. За это — зарезать тебя надо!» И выхватили опять ножи. Тут очнулась моя жена, бросилась в ноги, стала умолять их не трогать нас. А они, изверги, сделали с ней то, что и сказать невозможно.
    — Что же?
    — Да тут… при мне… при детях надругались над ней. Как увидел я это, страх позабыл, бросился с кулаками. «Звери подлые! — кричу. — Аль мало вам, что ограбили, так еще позору предаете…» Смеются они, особенно один, которого другие Стенькой Разиным называли, и опять с ножом ко мне подходят. Тут доченька моя милая, Любушка, шести лет, бросилась к этому Стеньке, в шерсти, в меху который, упала на коленочки перед ним, а рученьками своими за ноги его обхватила. «Дяденька, милый, ой, не убивай папу и маму, ой, не убивай!» — стала кричать она. А он, изверг, ее топором по плечику как хватит! Закричала она жалобно, ручонками кровь зажимает. Тут они сразу схватили мешки с награбленным и почти бегом бросились из дому. Только через полчаса опамятовался я и тогда кинулся на улицу кричать и звать народ.
    Я подошел к маленькой героине. Бедная девочка лежала с перевязанным плечом. К счастью, злодей нанес ей несильный удар. Лезвие топора только краем задело маленькое плечико.
    Я помню, как меня поразило это зрелище. Она, с удивительным, недетским терпением перенося испуг и боль, с кроткой любовью глядела на мать и на отца.
    И вот тут-то, над ее изголовьем, я поклялся, что разыщу этих проклятых убийц-извергов, насилующих мать при ее детях, этих людей, для которых нет ничего святого, заветного. Кровожадная волчица, должно быть, породила их на свет белый.
    Со всем рвением и старанием бросился я в расследование этого дела.
    Через три дня подоспели новые подвиги этой шайки разбойников.
    В глухую ночь на 17 октября они с вымазанными сажей лицами напали на часовню и квартиру часовенного сторожа отставного рядового Серебрякова.
    Эта часовня находилась в глухой местности — на кладбище близ казенных кирпичных заводов, принадлежащих второму стану Шлиссельбургского уезда. Злодеи выломали окна в часовне, разграбили часовенную утварь, разбили кружки, из которых похитили все находящиеся там деньги, затем ворвались в сторожку, избили сторожа и связали все его семейство и, конечно, унесли весь его скарб.
    Затем с промежутками в день-два было совершено еще несколько убийств и грабежей.
    До сих пор, как мы видим, похождения этой шайки сосредоточивались только в уездах Петербурга: в Ново-Ладожском, Шлиссельбургском и Петербургском. Но вот в ночь на 20 октября увлеченные успехом разбойники решили перенести свои преступные деяния в столицу. Они напали на караульный дом Глухоозерской фермы (первого квартала Каретной части), где с семейством жил сторож Дмитрий Слободчиков. Выбив двери и окно, пятеро разбойников ворвались в квартиру сторожа, разграбили все имущество, едва не лишили всех жизни, которую несчастные с трудом вымолили у злодеев.
    Едва весть об этом разбойничьем нападении облетела Петербург, как среди его жителей началась паника. Слухи о появлении какой-то шайки атамана Стеньки Разина, разбойничающей в ближайших уездах, доходили, конечно, до столичных жителей, но пока их не особенно тревожили. Мало ли, дескать, где в глухих местностях воруют, грабят, убивают? Там ведь не то, там нет столько полиции, там все возможно.
    Но вдруг — Стенька Разин в Петербурге! Его таинственная, зверская шайка с черными харями тут, бок о бок с ними, и никто не знает, когда ей заблагорассудится посетить — с топорами и ножами — намеченных жертв!
    Да, огромное волнение охватило петербуржцев! Не было, кажется, ни одного дома, где бы в страхе и смятении не говорили о появлении в столице страшных разбойников.
    Мы получили строжайшее приказание от высшего начальства употребить все усилия для скорейшей поимки злодеев.
    Так как главное расследование по этому делу было поручено мне и стряпчему полицейских дел Московской части Кельчевскому (о котором я буду говорить в «Душителях»), мы подали докладную записку, в которой написали следующее: «Производимый нами розыск шайки атамана Стеньки Разина должен получить широкий круг действий, требующих непременного и деятельного участия земской полиции, так как большая часть преступлений совершена в уездах, где, по всей вероятности, и скрываются преступники. Поэтому для большого успеха в наших розысках и поимке шайки, принявшей столь грозные размеры, было бы желательно энергичное содействие со стороны того же С. -Петербургского земского исправника, а равно и средства для покрытия издержек, неминуемых при предстоящих нам действиях».
    Увы, эта докладная записка принесла нам… очень мало пользы.
    Как и всегда, мы могли надеяться только на собственные чутье, находчивость, смелость, изворотливость и непреклонную силу духа и воли. Слава Богу, всем этим я был достаточно богат!
    Хмурое осеннее утро приветствовало меня в первый день моих розысков. Темное свинцовое небо, плачущее мелкими холодными слезами, опрокинулось над столицей. Дул порывистый ледяной ветер, проникавший до костей.
    В 9 часов утра я вышел из нашего квартала-части. Служивый у дверей, которые я не закрыл за собою, громко мне бросил:
    — Ишь, дьявол рваный, тоже дверей за собой не закрывает…
    Я еле удержался от хохота. Недурно! Наш Фомич, старый брюзга-пьяница, не узнает меня. Очевидно, я загримировался на славу. Желая убедиться в этом окончательно, я подошел к нему и спросил сиплым голосом:
    — А что, любезный, Путилина нет в квартале?
    — А тебе на что Иван Дмитриевич? Али хочешь в лапы его попасться? Он насчет вашего брата — первый орел.
    — Да уж очень бы занятно, Фомич, самого себя в лапы сцапать! — рассмеялся я.
    Старик даже перекрестился от удивления.
    — Да неужто это вы, ваше благородие? — глупо вытаращил он глаза.
    Я махнул рукой и пошел. Да, действительно, узнать меня было нелегко. Когда сегодня рано утром я в таком виде представился приставу, тот только руками развел:
    — Вы?! Черт знает, батюшка, какой у вас талант!
    Я был в опорках на босу ногу. Короткие штаны доходили до щиколотки, а там болталась грязная тряпка. На коленях штаны были прорваны. Невообразимо грязная, засаленная бабья кацавейка прикрывала мое грешное туловище. На голове — рваная фуражка с оторванным козырьком. Лицо с помощью разных красок я сделал под стать костюму: сине-багровое, одутловатое, с двумя колоссальными «фонарями».
    Ежась от холода в этом «милом» одеянии, я направился к Смоленской слободе, а она находилась во втором стане Петербургского уезда! Как видите, путь был неблизкий. Дорогой, которую я совершал частью на извозчике, частью — на ломовых (уплачивая деньги возницам всегда вперед, ибо без этого они не соглашались везти оборванца), я не переставал думать о таинственной шайке. Где она обитает? Несомненно, не в самом Петербурге, а где-нибудь в одном из его пригородных уездов: там для них свободнее, там полиция от них удалена за тридевять земель.
    В эти дни наша полиция с ног сбилась, стараясь разыскать хоть что-нибудь из похищенных шайкой вещей. Шныряли переодетые полицейские по Толкучему, по иным местам, где часто ворами сбывались краденые вещи, но никаких положительных результатов эти поиски не дали.
    Вчера опять было совершено зверское ограбление близ Смоленской слободы. Туда-то я и решил направиться, приглядеться к тем, кто обитает там, словом, «разнюхать», как и что. Если бы там я не нашел ничего подозрительного, не напал на следы шайки, то стал бы последовательно обследовать некоторые пункты Шлиссельбургского уезда, Выборгское шоссе и т. д.
    Уже вечерело, когда я добрался до Смоленской слободы, уставший, продрогший. Последние пять верст до нее я шел, чтобы не возбуждать подозрения, пешком, не без сожаления покинув извозчика.
    В то время Смоленская слобода была унылой, малозаселенной местностью, с редко стоящими домами, в которых ютилась рабочая рвань, полуголодная, озорная, вечно пьяная, утопающая в невылазной грязи, вони и в беспробудной власти тьмы. Что-то бесконечно унылое, тягостное и вместе с тем страшное навевало на душу это зловещее место.
    На улице, посреди слободы, стоял клуб местных обывателей — невозможно грязная, вонючая харчевня-трактир.
    Я отворил дверь, вошел в него, и меня сразу охватил специфически отвратительный воздух грязного кабака. Облака махорочного дыма, чайного пара. Гул нестройных голосов, выкрики, «крепкая» брань так и повисли в этом логовище.
    Народу было порядочно, все — представители местной смоленско-слободской рвани, голытьбы и рабочего элемента. В одном месте бражничал здоровенный рабочий «кирпичник», в другом — сапожник, там — просто золоторотец.
    Мое появление никого на смутило, а тем паче не удивило. Я был ко двору с моим эффектным видом. Я спросил чаю, косушку водки, протянув предварительно тридцать копеек медью.
    — Ишь, настрелял сколько, леший! — буркнул приветливо пузатый владелец сего отеля.
    Не без удовольствия, признаюсь, набросился я на чай, ибо меня от холода буквально всего трясло. Потягивая черт знает какую горячую бурду, я насторожился, стараясь не пропустить ни одного слова из шумного перекрестного разговора.
    — Слыхали, братцы, опять убийство совершено? И кто это только промышляет?
    — Кто? Да нечто он один? Их, сказывают, несколько.
    — А знаете, что вчера я видел? Иду это я берегом Невы и близ нашей слободы смотрю — по реке лодка плывет, а в лодке — пять человек сидят. Сидят, вижу, пьют, песни поют. На лодке поклажа какая-то.
    — А куда ж они плыли?
    — Да по направлению к нашей слободе. Смотрю я дальше: пристала их лодка к берегу, вылезли они, лодку привязали, а сами по нашей улице пошли. Я постоял, посмотрел, а куда пошли они, увидеть не мог.
    — Не приснилась тебе, парень, сказочка эта? — раздался насмешливый голос высокого извозчика. — Куда это к нам разбойнички приедут?
    — Да, нечто я говорю — разбойники, Иван Алексеевич? — возразил рассказчик.
    — Зря только язык треплешь, — со злобой продолжал извозчик.
    Я впился в него глазами. «Как бы узнать, кто это?» — мелькнуло у меня.
    Случай помог мне. К моему столу подошел пьяный рабочий и, умильно поглядывая на косушку с водкой, прохрипел:
    — Что ж, черт, заказал, а не пьешь?
    — А в нутро уж не лезет, — ответил я заплетающимся языком. — Хочешь, садись, поднесу стаканчик.
    Он с охотой уселся, и я всячески осторожно, принялся у него выпытывать то, что мне было надо.
    — Это кто ж такой? — показал я на извозчика.
    — Зубков, дом имеет, извозчик.
    — А-а… Один живет в дому?
    — Нет. Фатеру сдает.
    — Кому?
    — Ткачу… Семену Павлову.
    — Скажи, пожалуйста, ткачу… А ткач один?
    — Не… несколько молодцев имеет.
    — Что ж, вместе и работают?
    — А о черт их знает.
    В эту минуту пошел к выходу извозчик Зубков. Дав ему выйти, я незаметно, шатаясь, выскользнул вслед за ним. На улице было совсем уже темно. Черная осенняя ночь нависла над мрачной Смоленской слободой.
    Темнота мне была на руку. Стараясь идти как можно тише, чтобы ни единым шорохом не выдать своего присутствия, я стал неотступно красться за Зубковым. Он, оглянувшись по сторонам, быстро направился к берегу Невы, которая была в нескольких десятках саженей от харчевни. Спустившись к самому берегу, он низко склонился, отыскивая что-то глазами. «Лодку, голубчик, ищешь? Так, так… Я не обманулся», — пронеслось у меня в голове. Снизу послышались проклятья Зубкова:
    — Черти, ироды! Попадешься из-за вас…
    Я бросился в рытвину. Скоро он прошел мимо меня, посылая кому-то проклятья. Я все так же тихо поднялся и опять пошел за ним. Теперь мы шли улицей, в домах уже светились кое-где огни. Подойдя к своему дому, Зубков стукнул в окно… Прошло несколько секунд. Из дома кто-то вышел.
    — Где твои молодцы? — послышался голос Зубкова.
    — На охоту отправились. А что?
    — А то, что слух стал идти, будто видели этих молодцов, как они на лодке с добром разным сюда подъезжали. А лодка-то ведь моя. Из-за вас и я попадусь. Слышь, как придут они сюда, вели им лодку домой пригнать.
    Дальше разговор пошел шепотом, я ничего не мог разобрать. Но мне вполне было достаточно и того, что я увидел и услышал за эти полчаса. Несомненно, я напал на след шайки!
    Однако, думал я, эти молодчики — настоящие невские пираты, они, действительно, как Стенька Разин, со своими удалыми разбойничками на стругах разъезжают.
    В мозгу закопошились мысли: «Что же теперь мне делать? Пробраться к становому? Это далеко, да и выйдет ли из этого толк? Застану ли я его? Даст ли он мне достаточное количество верных, испытанных людей? Таких ведь «голубчиков» тоже с умом надо сцапать»…
    Одно меня утешало: что их нет сейчас дома. Очевидно, они где-то собираются на новый разбойничий «подвиг», может быть, находятся и в самом Петербурге. Таким образом, все равно: если бы у меня сейчас и были под рукой помощники, то являться в дом Зубкова было бы преждевременно: зверей в логовище мы бы не нашли.
    Они совершают свои нападения ночью. Совершив его, они, конечно, если не все, то некоторые придут сюда, где до позднего утра, очевидно, уже пробудут. А к этому времени, даже раньше, часам к двум-трем ночи, я подоспею сюда с моими молодцами. «Не уйдут, не уйдут от меня!» — радостно проносилось в голове. И я бодро и решительно отправился в обратный путь. Мысль о том эффекте, который произведет на всех столь скорая поимка шайки Стеньки Разина, вселила в меня новые силы.
    А как они были необходимы для моего путешествия! Оно поистине было адское: тьма, дождь, отвратительно холодный осенний дождь, грязь по колено, порывистый ледяной ветер.
    В ногах — страшное утомление, но на душе — светло и хорошо.
    Пройдя версты три, я с радостью услышал за собою скрип колес. Оглянулся. Слава Богу, тянутся три телеги-подводы, нагруженные кирпичом. Когда возницы поравнялись со мной, я обратился к одному из них:
    — Братцы, смерть устал… Не подвезете ли до заставы? А я вам на штоф водки дам. Вот деньги.
    — Что ж, это можно… Садись… Отчего же… Давай деньги-то… — загалдели обрадованные мужики.
    С каким восторгом я взгромоздился на воз! Кирпичи мне казались мягче пуха!
    Началась бесконечная, шагом, езда. Один из словоохотливых ломовых расспрашивал меня, кто я, откуда пробираюсь. Я врал с три короба.
    Наконец моя пытка кончилась. Вот и застава! С каким умилением взглянул я на нее! Поблагодарив мужиков, я прошел несколько улиц и скоро увидел мирно дремавшего возницу.
    Через три четверти часа я входил в часть.
    — Ну, что нового и утешительного, Путилин, вы принесли? — нервно и поспешно спросил меня пристав лишь только узнал о моем прибытии.
    Каюсь: я решил его помучить и до поры до времени не выкладывать ему всего.
    — На кое-какие следы напал, хотя ничего особенно важного…
    — Ничего особенно важного! Это грустно и ужасно! Сейчас опять был запрос от его сиятельства графа Шувалова. Он требует немедленной поимки злодеев. Петербург глухо шумит, волнуется… Все страшно запуганы.
    — Я не Бог… делаю, что могу. Сегодня ночью мне понадобятся несколько полицейских.
    — Ах, берите кого хотите и сколько вам надо…
    И пристав вышел, недовольно хлопнув дверью.
    «Что-то запоешь ты завтра», — смеясь в душе, подумал я. И приступил к составлению плана и к сборам для предстоящего ночного визита в проклятую Смоленскую слободу.
    Так как я не знал, на сколько разбойников мы налетим в доме Зубкова, я решил взять с собою шестерых бравых полицейских, отличавшихся чисто медвежьей силой. Эти молодцы десятерых уберут.
    Одно меня смущало: как, вернее на чем, нам туда добираться? На лодке? Опасно в том отношении, что мы можем налететь на невских пиратов и тогда они, почуяв облаву, удерут. На лошадях? Это было бы, конечно, самое удобное, ибо в случае захвата нами «ткачей» зубковского дома, их можно бы на этих самых лошадях доставить немедленно в Петербург. Но опять-таки я боялся, как бы наше прибытие не всполошило содержателя «ткачей» и его домовладельца извозчика Зубкова.
    После долгих размышлений я остановился на следующем: ехать на двух тройках (конечно, без бубенчиков!), отвести их за околицу слободы, оставить при них двух полицейских. Один должен будет залечь в овраге около берега Невы и выжидать появление струга Стеньки Разина. Я же с другими буду хорониться на задах дома Зубкова.
    В последнюю минуту перед отправлением я сообразил, что шестерых человек будет мало. Я взял еще трех. Все они были переодеты и, конечно, хорошо вооружены.
    — Ну, братцы, — сказал я им смеясь, — теперь и у нас шайка. Нас ведь десять человек! Чем не шайка Стеньки Разина?
    Дружный хохот был ответом на мои слова.
    В начале первого часа ночи бесшумно выехали мы в Смоленскую слободу. Она спала. Ни в одном домике не светилось огня, за исключением харчевни-трактира, который был заперт, но в одном окне виднелся свет лампы.
    Выполнив свой план, я с семью переодетыми полицейскими тихо подошел к дому Зубкова, к которому примыкал крытый двор. Ни звука, ни шороха, ни искры света… Дом стоял мрачный, унылый, черный, как эта черная осенняя ночь.
    И вот тут-то, в первые минуты тоскливого ожидания, меня вдруг осенила новая мысль: а зачем ждать? Отчего нам не войти — путем хитрости — туда, в этот дом, арестовать сначала домовладельца Зубкова и хозяина «ткачей» — Степана Павлова и произвести полнейший и подробный обыск? Покончив с этим, мы там преспокойно будем ожидать прибытия удалых разбойников…
    Я обошел дом. В нем было два хода-крыльца: переднее, выходящее на улицу, и заднее, выходящее на поле. Очевидно, дом разделен на две половины: в одной обитает сам Зубков, в другой — «ткач» со своими молодцами.
    Объяснив шепотом мой план полицейским (я послал троих охранять задний выход дома), я смело подошел к тому окну, в которое сегодня стучал Зубков, и громко, что было силы, ударил по нему кулаком.
    Через минуту послышался из окна злой голос:
    — Кой черт стучит?
    Я выругался ужасной площадной бранью:
    — Свои, косматый черт, не узнал? Отворяй скорей!
    В доме вспыхнул огонь.
    «Ну да как выглянет, прежде чем отворить?» — молнией пронеслось в голове. Я, затаив дыхание, бросился к двери, за мной четверо полицейских…
    Вот слышатся шаги… открывается со скрипом дверь в сени… ближе… еще ближе… раздается кашель и тот же злой голос, но уже у самой двери:
    — Чего ж сегодня так рано? Аль не выдался лов?
    — Отворяй! — скорее промычал, чем сказал, я, боясь выдать незнакомый голос.
    С протяжным визгом отодвинулся дверной засов. Дверь распахнулась, на пороге стоял высокий рыжий мужик в белых портах и расстегнутой рубахе, с фонарем в руках.
    Прежде чем он успел, как говорится, моргнуть, мои молодцы бросились на него, схватили его за горло, зажали рот и повалили на пол.
    — Вяжите его, а главное, заткните ему чем-нибудь рот, чтобы он не мог кричать! — приказал я, выхватывая из его рук фонарь и входя в комнату.
    Едва я переступил порог, как навстречу мне выбежала женщина в одной сорочке. При виде меня она испустила отчаянный крик. Я быстро бросился на нее, стараясь тоже зажать ей рот. В эту минуту подоспели на помощь два полицейских и ловко скрутили ее, воткнув ей в рот тряпку.
    Большая комната с перегородкой. Кое-какая убогая мебель, столы, стулья, огромная печь. Но по стенам — несколько больших сундуков и ларей. Я сейчас же, окинув все это быстрым взглядом, вышел в сени.
    В них, как раз напротив, находилась дверь. «Верно, к хозяину», сообразил я и громко стукнул в нее.
    В эту секунду снаружи дома, у заднего крыльца, послышался иступленный бешеный рев. Я сразу догадался, в чем дело. Извозчик Зубков, услышавший, наверное, крик женщины и предчувствуя что-то недоброе, попытался выскочить не через сени, а через свое крыльцо на улицу, но там был сейчас же схвачен моими молодцами.
    Действительно, так оно и было.
    Через несколько минут Зубков, Степан Павлов и его жена лежали, связанные, рядышком.
    — Начните обыск! — сказал я моему помощнику (помощнику квартального надзирателя Ивановскому). — А этому голубчику, — указал я на Степана Павлова, — освободите рот.
    — Если ты, любезный, попробуешь кричать, — обратился я к нему, — я тебя застрелю, как подлого зверя. Понял? Ну, теперь говори: где твои молодцы-«ткачи», которые вместо тканья душегубством занимаются?!
    — Знать ничего не знаю… Никаких у меня душегубцев нет…
    — А «рабочие» твои?
    — Они уехали.
    — Куда?
    — Не знаю.
    — Ну ладно, с тобой мы после поговорим.
    Начавшийся обыск с каждой минутой увеличивал число наших трофеев. Прежде всего было найдено большое количество железных орудий, употребляемых ворами для взлома. Тут были «фомки», отмычки, отвертки и т. д. Под лавкой находилась часть похищенной при ограблении часовни церковной утвари. В сундуках найдена масса носильного разнообразного платья, несколько серебряных и золотых вещей и масса иных предметов.
    В то время как я занимался обыском и расспросами Зубкова и Павлова, дверь отворилась и в комнату вошла высокая женщина. В недоумении она остановилась на пороге, но сейчас же была схвачена полицейскими.
    — Кто ты?
    — Агафья Иванова.
    — Где живешь?
    — Везде, где придется… — ответила она.
    Я распорядился (часа через полтора, когда нами был произведен подробнейший обыск и все вещи были сложены и завязаны) потушить огонь. В комнате воцарилась тьма. Признаюсь, ни до этого, ни после того мне никогда не случалось бывать в столь удивительной обстановке: в темной комнате на полу лежат связанные люди, четверо, с заткнутыми ртами, я сижу на стуле около груды всевозможных вещей, окруженный полицейскими. Вокруг нас ночь — темная и безмолвная.
    И мне сразу пришло в голову сравнение: эти разбойники похожи скорее на жертвы, а мы — служители правосудия — на разбойников, напавших и ограбивших. Так, повторяю, странна и необычайна была обстановка.
    Прошло часа полтора.
    В дверь, около которой стояли наготове полицейские, раздался сильный стук.
    — Отворяй! — приказал я, и лишь только дверь отворилась, полицейские бросились на прибывших.
    Их было, однако, всего двое, но нагружены они были изрядно.
    Схваченные, связанные, они от неожиданности в первую минуту совсем потеряли дар речи.
    Через несколько минут они покаялись.
    — Я — Афанасий Алексеев, бывший крепостной госпожи Чичериной.
    — А я Иван Комаров.
    — Что же, сознаетесь в том, что занимались разбоем, составив шайку?
    — Теперь, видно, уж все равно… Попались. Сознаемся…
    — Где же другие ваши удальцы-товарищи?
    — А вот у ней кое-кто находится, — ответил Комаров, показывая на Агафью Иванову. — Она напротив тут живет.
    — Подлец ты, Ванька! — вырвалось у той. — Испугался, выдавать начал! Погоди, отплатим тебе.
    — А это кто? — показал я на Зубкова и на Павлова. — Тоже в шайке участвовали?
    — Павлов — да, у него мы жили, он нас за «ткачей» выдавал, а Зубков — тот не грабил сам, а лодку нам давал, места для разбоя указывал.
    — А где же атаман ваш, Стенька Разин?
    — Должно, в трактире тут недалече путается. Запил он, с бабами бражничает! — со злобой в голосе сказал Комаров.
    Мы бросились с пятью полицейскими, ведя перед собой Комарова, к жильцам Агафьи Ивановой. Связанных остались караулить другие полицейские.
    У нее в комнате были нами схвачены остальные участники шайки: крестьянин Василий Финогенов (бывший крепостной господина Кисарова), любовница его Анна Гаврилова, крестьянин Иван Арсеньев Михайлов («Кролик») и мать Агафьи Ивановой.
    Защищались они отчаянно! Один полицейский был ранен ножом в руку, другой — в голову.
    При обыске в помещении было обнаружено немало награбленного добра.
    Время близилось к рассвету. Трудно передать словами радость, бушевавшую в моей груди! Вся шайка налицо, за исключением одного — ее атамана Стеньки Разина!
    — Слушай, Комаров, я обещаю тебе, что употреблю все усилия к смягчению твоей участи, если ты еще укажешь, где схватить этого Стеньку.
    — Проклятый татарин! — с бешенством вырвалось у него. — Полюбовницу мою отбил насильно. Я тебе отомщу! Слушай, ваше благородие, тут на тракте, неподалеку от Петербурга, трактир стоит «Александрия». Там он сегодня с Грушкой моей хороводится.
    Все было окончено.
    Я подал условный свист, и к дому Зубкова подкатили наши две тройки.
    — Сажай их, братцы! — приказал я.
    Как телят, стали сваливать бравые полицейские разбойников в широкие вместительные тройки.
    — Трогай!
    Мы понеслись вскачь.
    Не доезжая столицы, у трактира «Александрия» Комаров мне шепнул:
    — Здесь он…
    Оцепив трактир, я стал громко стучаться в дверь.
    — Что надо?
    — Отворяй! Именем закона!
    За дверьми послышался переполох. «Полиция! Полиция!» — раздались там тихие, испуганные возгласы.
    В эту секунду окно второго этажа со звоном распахнулось и из него в одном нижнем белье, с ножом в зубах выпрыгнул человек. Упав и сейчас же вскочив, он быстро побежал направо от шоссе.
    — В погоню! — крикнул я.
    В ту минуту, когда его достигали, он высоко взмахнул ножом, желая, очевидно, убить себя, но было уже поздно. На него насели полицейские и стали крутить ему руки.
    Он заревел, как бык, ведомый на заклание, и начал отчаянно защищаться. Двое сильных полицейских в первую минуту отлетели от него, как дети. Он что-то яростно выкрикивал по-татарски гортанным, резким голосом.
    — Ну, Фадей Иванов, брось… Сам видишь — попался.
    Когда мы въехали в город, было уже светло. Ранние пешеходы с удивлением останавливались и глядели вслед двум бешено мчавшимся тройкам, битком набитым людьми в невообразимых одеяниях и даже почти без одеяния, как, например, атаман Стенька Разин.
    Прошло уже много времени, а я до сих пор живо помню тот поразительный эффект, какой произвело наше появление со всей шайкой разбойников.
    Когда немедленно оповещенный мною прибежал пристав, он от волнения был бледен как бумага.
    — Батенька… Да неужели? Неужели всех изловили злодеев? Путилин, голубчик, да вы… того… этого… вы замечательный человек!
    Он бросился мне на шею и трижды расцеловал.
    — Скорее… того… этого… рассадить их по одиночным камерам… А я сейчас с докладом к его сиятельству графу Шувалову. Вот радость-то! Ну, он не забудет вас… Награда… повышение…
    И умчался как угорелый.
    Я принялся наскоро составлять доклад и, признаюсь, посмеивался над физиономиями станового пристава и земского исправника, какие они скорчат, когда узнают, что у них под носом обитала шайка разбойников, которую и арестовали-то даже без их участия!
    В три часа дня я был вызван к графу Шувалову.
    Он встретил меня ласково, подробно расспрашивал меня о поимке злодеев и тут же заявил мне, что я получу — в воздаяние отлично-усердной службы — денежную награду, чин и повышение по должности.
    Я почтительно поблагодарил его сиятельство.
    Я сдержал свою клятву, данную себе над изголовьем бедной раненой девочки.
    Закипело следствие, начались допросы злодеев, поиски проданных ими вещей. Все потерпевшие признали тех самых, которые нападали на них. Даже выздоровевшая девочка, дочь Зубковского, узнала Стеньку Разина. Впрочем, особенно допытывать их не приходилось: они почти все, за исключением Зубкова, чистосердечно покаялись во всех своих преступлениях.
    Почти все свои преступления они совершали вместе. Ограбив и убив, они деньги делили на равные доли, часть похищенного сбывали в Толкучий, часть увозили — в большинстве случаев на лодке — в помещения «ткача» Павлова — в Смоленскую слободу.
    Следствие закончилось довольно скоро. Все они были преданы суду, которым приговорены к ударам плети, к наложению клейма и к ссылке в каторжные работы.
    Число плетей Комарову было уменьшено.

ТЕМНОЕ ДЕЛО

    В нашей практике случаются иногда удивительные вещи. Публика читает в газете в отделе происшествий: «Найден, дескать, труп неизвестного мужчины с веревкой на шее. К выяснению личности и преступления приняты энергичные меры». Читает и тотчас забывает, а мы в это время ищем, следим, ведем следствие, колесим иной раз по всем притонам и, когда преступник фигурирует на суде, никто и не думает о том, сколько труда, энергии и сметки положено в, казалось бы, заурядное дело. Да и что считается у нас заурядным? Убьют бабу, извозчика, лавочника, мастерового — не стоит и внимания. Убьют кого повиднее — громкое дело. А для нас все равны: найди и обличи убийцу!
    Случилось дело давно, еще в начале моего назначения, и как раз на Рождество.
    Уехал я к знакомым в Парголово, и, верите ли, вдруг «засосало»: надо в Петербург ехать, наверное, «дело» есть. Не могу, знаете ли, веселиться, собрался и в первый же день — домой.
    И что же? Действительно, дело. В Нарвской части — убитый. Я сейчас собрался и еду…
    Путиловский завод знаете? Отлично. А Среднюю Рогатку? Ну вот! Тут, если вспомните, железная дорога идет, а за ней речушка маленькая… Так вот, на льду этой речушки лежит убитый мужчина, ограбленный, в одном белье. Голова у него проломлена, на шее затянута веревка, и к концу ее черенок от деревянной ложки привязан.
    Я приехал в одно время с властями. Смотрю и думаю: «Вернее всего, где-нибудь на стороне убили, а сюда приволокли. Для того и черенок привязали, чтобы легче тащить… А следов нет потому, что снегом запорошило».
    Но прежде всего необходимо установить личность: кто такой? Подпустили народ, чтобы оглядеть его. Тут фабричные, тут сторожа с железной дороги и разные люди. Нет, не знают…
    Только вдруг бежит женщина и, извините меня, беременная. Красивая, лет сорока пяти.
    Подбежала, увидела труп, всплеснула руками и заголосила:
    — Сын мой, сыночек! Колюшка мой родной!
    Я к ней.
    — Позвольте узнать, кто вы будете?
    — Я, — говорит, — Анна Степанова, а это сын мой Николай, двадцати трех лет.
    Говорит так бойко, ясно, а сама трясется.
    — А кто вы такая? — спрашиваю, — и где живете?
    Она тотчас объяснила, что живет в получасе ходьбы от этого места и имеет немаленькую сапожную мастерскую.
    — Пойдемте, — говорю, — к вам, пока его уберут да доктор осмотрит!
    И пошли. Она плачет, убивается, я ее утешаю.
    Пришли. Домик такой чистенький, у самой две комнатки и большая мастерская, а при ней кухня. Если идти от Московской заставы, то как раз на середине пути до Средней Рогатки и находится этот дом. Вошли мы к ней в комнатку. Чистенькая такая. Я снял шубу, сел и повел с ней беседу.
    — Как звать вас? — спрашиваю.
    — Анна Тимофеевна.
    — Что же, Анна Тимофеевна, любили ли вы сына вашего?
    Она опять залилась слезами.
    — Господи, — говорит, — как же не любить-то! Один он у меня, как перст. Покойник умирал, только о нем думал…
    — Так вы вдова? — спрашиваю, а сам на ее фигуру смотрю. Она смутилась.
    — Вдова. Восьмой год…
    Я как будто ничего и дальше про сына спрашиваю. Любил ли он ее, путался ли, пил ли, а под конец — в чем одет был?
    Знаете, в нашем деле всякая малость пригодиться может. Например, взять это происшествие: все через пуговицу обнаружилось. Ну, да об этом после.
    Итак, я ее спрашиваю, а она все рассказывает.
    — Смирный был, непьющий, почтительный. На Путиловском работал и жил там… Комнатку имел. А в субботу уже прямо ко мне и все воскресенье у меня, а в понедельник подымется в пять часов и на завод. И теперь шел, голубчик, да не довелось дойти!. — и снова плачет.
    — А получал много?
    — Какое! Восемь гривен в день.
    — Как же так? Сына любите, достаток у вас, видимо, а он за восемьдесят копеек работал?
    — А вот подите! Такой почтительный. Покойник мне все заведение оставил и деньгами двенадцать тысяч. Я говорю ему: куплю я тебе тут домик, землю, женись и мать утешай. Нет! Не хочу, говорит, вам вовсе в тягость быть. Так и уперся.
    Рассказала, во что он был одет: пальто с воротником, шапка, сапоги, брюки, жилет, часы и пиджачок теплый, нанковый[2]. Сама, говорит, ему шила. И тепло и удобно. В этом пиджаке она, оказывается, по его указанию, внутренний карман с левой стороны на правую перешила, да за неделю до его смерти новую пуговицу пришила. Таких-то уже не было, так она большую…
    Все расспросил я, а под конец и говорю прямо:
    — А теперь назовите и покажите мне вашего любовника!
    Она так и зарделась. Молчит.
    — Вы, — говорю ей, — мне уже все по совести, как на духу.
    — Василий Калистратов, у меня в подмастерьях.
    — А повидать его можно?
    — Можно. Он дома, надо полагать. Вася! Василий! — позвала она в дверь.
    — Сейчас, Анна Тимофеевна, — отвечает он, и слышу я голос такой приятный, откровенный.
    Через минуту вошел. Рослый, красивый, лицо открытое. Я поглядел на него, и он мне сразу понравился. Заметил только, что он бледный, а она красная. Поговорил по пустякам и уехал.
    Дело мне показалось незначительным, и я поручил его своему чиновнику Теплову.
    — Знаете, Иван Дмитриевич, — говорит он, — убийца он! Все укладывается так. Он любовник, у нее деньги и прочее. Наследник-сын, да она еще его любит. Убрать сына, и этот Васька хозяин! Надо разузнать, где он был в эти часы…
    Я и сам думал то же, только сердце не соглашалось. Так-то оно так, а не похож он на убийцу.
    Я велел собрать сведения.
    Ушел Николай Степанов с завода в 6 часов 24 декабря. Ходу ему до дому менее часа, а до этой речонки — с полчаса. Значит, убийство совершилось между 6-ю и 7-ю часами.
    Стал узнавать, где Василий был. Он ходил в Шереметьевку, и именно в эти часы, а путь его лежал именно через это место, и, вернувшись, когда хозяйка беспокоилась о сыне, он спокойно говорил:
    — Ничего не случится, придет!
    Все складывается против него, ну а я велел даже вида не подавать ему и только следить.
    Надо сказать, что была у меня привычка: около того места, где совершилось преступление, в народе потолкаться да прислушаться. Иногда пустое слово на след наводит. Так и тут. Хожу я, брожу, со всеми говорю, иных допрашиваю, и наткнулся я тут на железнодорожного сторожа, что у Средней Рогатки.
    Их два там. Один — черный, а другой — рыжий. Черный — человек как человек, а рыжий вдруг сразу мне противен стал. Просто до отвращения. Лицом даже благообразен, а противен — и все…
    Я его на допрос.
    Начинаю расспрашивать, где был он в эти часы, не слыхал ли криков, не видал ли чего подозрительного, когда поезда проходят, много ли работы у него, знал ли он этого Степанова, в чем он одет был?
    Отвечает он мне и путается, т. е. все время сбивается.
    Говорит, на пути был и ничего не видал, а потом — в сторожке сидел, ничего не знает; то путь осматривал, то с приятелем, другим сторожем, сидел.
    Путается, а как ему укажешь, он замолкает.
    — Я этого и не говорил…
    — Как не говорил? Ведь записано.
    — Не могу знать. Я человек темный, грамоте не учен, а говорить того не говорил.
    Уперся, и все тут.
    Надо заметить вам, что с мужиком — самый тяжелый разговор, если хотите правды дознаться, а он не хочет. Сейчас дураком прикинется, и хоть вы что…
    Путается, врет, а потом: «Это не облыжно[3], я того не говорил». Тычешь ему написанное, а он: «Мы безграмотные».
    Ну вот, и рыжий путается, и толкового ничего от него не добьешься.
    Сделал обыск. Подозрительного ничего, но вотчувствую, всем естеством чувствую, что он тут… причем не то помогал, не то сам сработал.
    Позвал Теплова и говорю: «Рыжий этот беспременно преступник, и его надо арестовать». А Теплов умоляет, чтобы я Василия арестовал.
    — Никуда не уедет от нас Василий, — говорю я, — надо за рыжего взяться.
    — Нет, Иван Дмитриевич, — отвечает он. — Рыжего вы тоже можете арестовать, а Василия уж для меня, пожалуйста.
    Ну, мне что. И арестовал.
    Василий побледнел как полотно.
    — Если, говорит, насчет убийства, то, Богом клянусь, не повинен!
    Анна Тимофеевна плачет, рекой разливается. Жалко мне их, а забрал, но забрал и рыжего.
    Теперь-то самое интересное будет насчет чудес.
    Прошел день, как я арестовал их обоих, и вдруг ко мне приходит сама мать убитого, Анна Степанова.
    — Здравствуйте, — говорит, я к вам!
    — Здравствуйте, — отвечаю. — С чем же вы пришли? Новости есть?
    — Не знаю, как и сказать вам, — начала она, садясь подле стола. — Теперь вот, как я одна осталась, да все думаю про горе свое, так многое мне припомнилось, о чем раньше и невдомек. Соседка моя, Агафоновна, говорит: иди да иди, я и пошла. А теперь опять думаю, может, глупости все это.
    — Никак, — говорю я ей, — глупостями быть не может, потому что иногда самый пустяк вдруг все дело озаряет. Пожалуйста, рассказывайте…
    Она и начала рассказывать. Поначалу тихо, спокойно, а там и разволновалась.
    — Был у моего сына сон, — сказала она. — Тогда-то он был пустой, а теперь, выходит, был он от Господа ангелом-хранителем ему внушен. Говорила я вам раньше, что он завсегда в праздники у меня ночевал, а утром в пять часов вставал и на завод шел.
    Я кивнул, а сам, пока она говорила, наказал, чтобы ко мне рыжего привели. Хотел его еще порасспросить кое о чем. А она продолжает:
    — Ну вот, был он у меня, голубчик, в последнее воскресенье. Веселый такой, с ним в «акульку» поиграли и спать пошли. Он спал завсегда подле меня в чуланчике. Сплю я это и вдруг слышу такой страшный крик. Я вскочила, зажгла огонь — и к сыну. А он, голубчик, сидит на постели, бледный, что наволочка у подушки, весь в поту, и трясется. «Колюшка, — говорю, — что с тобой?!» «Страшное, — говорит, — маменька, привиделось. Будто пошел я от вас на завод, и на меня подле самого полотна пять человек напали и бить стали. Во сне-то, — говорит, — маменька, все страшнее. Вот и до сих пор дрожу».
    Перекрестила я тут его и говорю: «Сон сном, а только, сыночек, не ходи ты сегодня по своей дороге, а пойди другой». Он так больше и не заснул, а в пять часов ушел. Вот какой сон предсказательный.
    — И все? — спрашиваю я.
    — Нет, — отвечает, — дальше еще страшнее да изумительнее, батюшка.
    И продолжала:
    — Весь день мне было страшно за моего Колюшку, и я даже о том Василию говорила. Потом легла спать и вдруг тоже сон вижу. Будто темная ночь и снег крутит. Пусто кругом так. Сторожка стоит, и вокруг ни души. Гляжу, идет мой Коля и так-то торопится, и вдруг — как выбегут пять человек, таких страшных, и с ними один рыжий, высокий. Замерла я от страха, хочу крикнуть: «Убегай, сыночек!» А они уже на него напали и душат его… Я побежала к нему, кричу, зову на помощь, а тут меня Василий разбудил. Проснулась я сама не своя. Дрожу вся, и на другой же день к сыну пошла. Он здоровый, веселый; к празднику, говорит, ждите… Я и ушла…
    Она перевела дух, вытерла вспотевшее лицо и опять начала рассказывать:
    — Как он, сын-то мой, приходил, всегда любил он с холоду кофе выпить и всегда из своего стакана. Большой такой, я ему в день ангела подарила. Ну вот. Жду я его в тот-то день, 24-го, и кофе сварила, а он не едет. Его нет, Василий ушел, ребята тоже, и так жутко, и все о Николаше беспокоюсь. Ждала, ждала и, надо быть, часов в половине седьмого налила себе в его стакан кофе и пью. Пью и о нем думаю, что это он запоздал… Вдруг…
    Тут она вся побледнела и почти шепотом заговорила:
    — Как что-то загремит, затукает мимо окон. Словно бы пожарные пронеслись. Дом так весь и затрясся, и стакан как лопнет, кофе на пол… Я обмерла. С нами крестная сила!
    Сижу ни жива ни мертва и не знаю, как Василия дождалась. Он пришел, я ему говорю, а он усмехается. Был мне праздник не в праздник, и тоскую я, и боюсь, и сама не своя спать легла. Сплю, и опять сон. Пришел ко мне будто тот рыжий, что с другими четырьмя мне тогда привиделся, как две капли он, пришел и со смехом говорит: «Ну, покончили мы твого сына. Приказал тебе долго жить!» Я закричала и проснулась.
    А в то время, как она рассказывала, привели ко мне рыжего. Она к двери боком сидела и говорила, а он у порога стоял. Кончила она говорить, повернула голову, да вдруг как закричит!…
    У меня даже волосы встали дыбом.
    — Что с вами?
    — Он, — говорит, — тот самый рыжий, что я во сне видела!.
    Я тотчас велел его увести и стал ее успокаивать. Она тресется и свое твердит: «Он да он!»
    И вот подите. Понятно, это не улики; можно сказать, вздор, а на меня это так повлияло, что сильнее улики всякой. Душой, так сказать, правду чувствую…
    Позвал опять Теплова и рассказываю все, а тот только улыбнулся.
    — Эх, — говорит, — самое обыкновенное дело. Не видите вы, что баба пришла просто следы замести? Сына уже нет, его не вернуть, а любовник жив и в беде. Вот она его по-своему и выручает. Наводит тень на майский день, и вас спутала!.. Нет, — говорит, — вы уже дали мне, я и окончу.
    Мой принцип был — не мешать моим чиновникам. И Василия, и рыжего направил к следователю, и все тут!
    Ну сам еще похлопотал. Был у Василия, был в сторожке у рыжего, все обшарил, переглядел. Ничего! То есть никакого следа!..
    Я ничего не сделал, а следователь еще меньше. Повозился с ними месяц и из-за недостатка улик отпустил, а дело следствием прекратил.
    Прекратил, а мне покоя нет. Все думается: неужели убийцы не найти? И Василия жалко. За время следствия полюбил я его. Такой хороший парень, а тут как никак в подозрении, и все от него сторонятся. Совсем извелся бедняга. А помочь нечем.
    Прошло месяца два, а то и три. И вдруг…
    Вы, может быть, помните, в газетах писали, что из пересыльной тюрьмы, подпилив решетку на окне, бежало четверо арестантов? Так вот, получаем мы телеграмму из Петергофа, что задержаны четыре молодца, сказываются бродягами, но головы будто бриты, и надо думать, что они и есть те самые беглые арестанты.
    Пишем: «Доставить», а у меня вдруг мысль. И сейчас же я добавляю, нет ли кого в нанковом на вате пиджаке, и если есть, то какой пиджак, какая подкладка и пуговицы? Велю отписать тотчас и подробно.
    Жду и дрожу весь. Ночь не спал.
    Через день ответ, и в нем как по заказу: «На одном был пиджак из нанки, на вате; подкладка шерстяная, черная, в белых полосках, и на левой стороне будто след от споротого кармана. Пуговиц по пять с каждого борта, роговые, темные, а одна, справа верхняя, против других гораздо больше».
    Вот они! Вот и убийцы! И сейчас мне в голову сон: во сне пять, а тут — четыре. Кто же пятый? А пятый — сторож, рыжий.
    Я — Теплова.
    — Убийцы Степанова найдены!
    — Кто?
    — А вот кто! Извольте рыжего снова арестовать и потом, как тех привезут, ставку сделать.
    Смущенный Теплов тотчас его арестовал и привел ко мне.
    Я, едва увидев его, говорю:
    — Теперь сознавайся, братец, потому что сюда везут твоих четверых приятелей!
    — Каких приятелей?
    — А беглых из тюрьмы, которые у тебя гостили!
    Это я уже от себя сказал.
    Он побледнел, дрогнул и говорит:
    — Точно, есть и моя вина! Только я не убивал…
    — А что делал?
    Тут он все и рассказал…
    Дело было так. Сидел он у себя в сторожке, сапоги чинил. Вдруг дверь распахнулась и к нему вошли четыре арестанта в серых куртках: «Давай им есть, пить, деньги и одежды на всех».
    Он перепугался до смерти и отдал им все, что мог. Съели они весь хлеб, кашу, квас выпили. Взяли у него всю его одежонку — и старую и новую, ну а на четверых все мало.
    Наряжаются они, а один заглянул в окно и говорит:
    — Вон добрый человек идет, он нам поможет.
    А это шел несчастный Степанов.
    Тут вот дело темное. Рыжий говорит, что он не помогал им, а надо думать, что помогал.
    Вот они взяли из сторожки молот, которым рельсы проверяют, и вышли на дорогу. Степанов увидел их и побежал. Они нагнали его, повалили…
    Все, как во сне!. И убили ударом молота, а потом приволокли в сторожку, раздели его, ограбили дочиста, бросили и хотели идти, но тут рыжий и взмолился: они уйдут, труп оставят, его затаскают, а то и засудят.
    — Помогите уволочь его!
    Они согласились. И вот он нашел веревку, затянул ее убитому на шее, привязал старый черенок от ложки, чтобы удобнее было тащить, и они потащили труп к речке.
    Трое волокли, а двое следы заметали.
    Труп бросили; беглые пошли дальше, рыжий вернулся в сторожку, всю кровь выскоблил, а снег, что пошел вскоре, все следы запорошил.
    Так и погиб Николай Степанов.
    Вот теперь и подумайте о вещих снах и предчувствиях. И сам Степанов, и мать видели все убийство: и пятерых человек, и рыжего. Этот рыжий опять ей во сне привиделся, и в час смерти стакан лопнул…
    — Да! И опять, не будь пиджака с пуговицей, никогда бы убийцы не были найдены, и Василий считался бы в подозрении.

ДУШИТЕЛИ

    Это была целая хорошо организованная шайка. Не те «душители, или туги», описанные Евгением Сю, которые являлись членами страшной секты, а те, которые душили с целью грабежа, избрав своими жертвами преимущественно извозчиков. Наглые, энергичные, смелые, они одно время навели на столицу страх и панику.
    Операции их начались с 1855 года. В конце этого года на Волховской дороге был найден труп мужчины, задушенного веревочной петлей. После расследования оказалось, что это был крестьянин Семизоров из села Кузьминского, который по дороге домой был кем-то удушен, после чего у него забрали лошадь, телегу и деньги. Убийство страшное, но оно не обратило бы на себя особого внимания, если бы следом за ним, на той же самой Волховской дороге, не было совершено совершенно такого же характера другое убийство. На этот раз был удушен крестьянин деревни Коколовой, Иван Кокко, у него была взята лошадь с санями.
    Затем страшные преступники как будто переселились в город Кронштадт, и там, друг за другом, также удушением веревочной петлей были убиты и ограблены крестьянин Ковин и жена квартирмейстера Аксинья Капитонова.
    Становилось как-то не по себе при рассказах об этих страхах, а тут вдруг убийство, и также удушением, Михеля Корвонена; убийство тем же удушением легкового извозчика Федора Иванова. В обоих случаях с ограблением и уже снова в Петербурге — на погорелых местах Измайловского полка.
    В то время местность Измайловского и Семеновского полков была мрачна и пустынна, и случаи грабежей и насилий бывали там нередки, но, собственно говоря, бывать в тех местах вовсе не было необходимым, так как жили там преимущественно трущобные обыватели и разная голь. После же огромного пожара погорелые места Измайловского полка, особенно ночью, казались страшными, как заброшенные кладбища.
    Следом за извозчиком Ивановым близ Скотопригонного двора был найден труп другого извозчика, также удушенного и ограбленного.
    Как сейчас помню панику среди жителей столицы, а особенно среди извозчиков. Нас же угнетало чувство бессилия. Я был тогда еще маленьким человеком — помощником надзирателя при Нарвской части, но начальство уже отличало меня. У нас в части во время присутствия только и было разговоров, что об этих происшествиях. Пристав следственных дел, некий Прач, толстый, краснолиций, с рыжими усами, самоуверенно говорил:
    — Небось, откроем! У меня есть такие люди, которые ищут, и сам я гляжу в оба!
    Но он больше гляделв оба… кармана мирных жителей своей части.
    Другое дело Келчевский. Он был стряпчим по полицейским делам той же Нарвской части и проявлял незаурядную энергию, особенно в ведении следствия. Совершивший преступление уже не мог открутиться от него, настолько он был ловок, умен и находчив. С ним мы подолгу беседовали о таинственных убийцах. И он, и я не сомневались, что в ряде этих убийств принимают участие не один и не два человека, а целая шайка.
    Одновременно с этими убийствами в Петербурге наводила немалый страх и шайка грабителей (это все в 1855 году), члены которой грабили неосторожных пешеходов в темных закоулках и на окраинах города. Келчевский думал, что убийцы и грабители — одна шайка, но я был твердо уверен в противном и на эту тему мы с ним горячо и подолгу спорили.
    А в городе паника усиливалась. Многие парни бросили извозный промысел, и ни за какие деньги кого-либо из них нельзя было уговорить поехать на окраины города вечером. Поэтому ночью на работу выезжали только самые отчаянные из извозчиков.
    Конец 1856 года и начало 1857 года можно было назвать в буквально смысле ужасными. За два месяца полиция подобрала одиннадцать тел, голых, замерзших, со страшными веревками на шее! Во всех случаях это были легковые извозчики или случайно запоздавшие пешеходы.
    Не проходило утра, чтобы за ночь не объявилось о совершенном удушении или на погорелых местах Измайловского полка, или на берегу Таракановки либо Обводного канала, или на Семеновском плацу.
    Из одиннадцати подобранных тел девять удалось оживить благодаря своевременной медицинской помощи. Рассказы этих оживленных, по моему мнению, страшнее всяких придуманных рождественских рассказов.
    — Наняли меня, — рассказывал извозчик, — два каких-то не то мещанина, не то купца ехать на Рижский проспект за тридцать копеек, я и повез. Они песни поют. Только мы с седьмой роты въехали на погорелые места, они вдруг и притихли. Я поглядел: они что-то шепчутся. Страх меня забрал. Вспомнил я про убийц и замер. Кругом ни души, темень. Я и завернул было коня назад. А они: «Куда? Стой!» Я — по лошади. Вдруг — хлясть! У меня на шее петля, меня назад тянут, а в спину коленом кто-то уперся. Тут я и потерял сознание…
    — А в лицо не помнишь их?
    — Где же? Договаривались, а мне и невдомек!.
    — Возвращался от кума с сочельника, — рассказывал другой. — Надо было мне свернуть с канавы в Тарасов переулок. Я свернул, но тут на меня напали двое. Сила у меня есть — я стал отбиваться. Один из них крикнул: «Накидывай!» Тут я почувствовал, что у меня на шее петля, а потом запрокинули меня и я обеспамятовал…
    И опять: в лицо признать никого не может.
    Граф Петр Андреевич Шувалов, бывший тогда Петербургским обер-полицмейстером, отдал строгий приказ разыскать преступников.
    А тут еще грабители.
    Вся полиция была на ногах, и все метались без следа, без толка. Я весь горел от этого дела. Потерял и сон, и аппетит. Не могут же скрыться преступники, если их искать как следует? И я дал себе слово: разыскать их всех до одного, хотя бы даже с опасностью для своей жизни.
    Как было известно, кроме лошади и саней, убийцы грабили жертву донага, поэтому должны были куда-то сбывать награбленное, а оно было типичным — извозчичье. И я решил в разные часы утра и вечера бродить и искать на Сенной, на Апраксином, на Толкучем, пока не найду или вещей, или продавцов.
    С этой целью с декабря 1856 года каждый день я наряжался то оборванцем, то мещанином, то мастеровым и шатался по известным мне местам, внимательно разглядывая всякий хлам. Дни шли, не принося результатов. Келчевский, посвященный в мои розыски, каждый день жадно спрашивал меня:
    — Ну, что?
    И каждый раз я уныло отвечал ему:
    — Ничего!
    Хотя и было что. В это время грабители были почти уже все переловлены, и я помогал в розыске вещей, но об этом позже.
    И вот однажды, а именно 30 декабря 1856 года, я сказал ему:
    — Кажется, нашел!
    — Как? Что? Кого? Где? — оживился он.
    Но я ничего ему не ответил, потому что сам знал еще очень мало.
    Дело было так. По обыкновению, я вышел на свою беспредметную охоту и вечером 29 декабря. Я медленно шел, переодетый бродягой, мимо Обуховской больницы, направляясь к Сенной, чтобы провести вечер в Малиннике, когда меня обогнали двое мужчин, по одежде мастеровых.
    Один из них нес узел, а другой ему говорит:
    — Наши уже бурили ей. Баба покладистая…
    Словно что толкнуло меня. Я дал им пройти и тотчас пошел за ними следом. Они шли быстро, видимо, избегая людей, а для меня, с моей опытностью, было ясно, что они несут продавать краденое. Недолго думая я нащупал в кармане свой перстень с сердоликом и решил проследить этих людей до конца.
    Они миновали Сенную площадь и вошли в темные ворота огромного дома Дероберти. Из-под ворот они вышли на двор и пошли в его конец, а я вернулся на улицу и стал ожидать их возвращения. Идти за ними было ненужным риском. Место, куда они направились, я уже знал. Там, в подвале, сдавая углы, жила солдатская вдова Никитина, известная мне скупщица краденого. Знала она и меня не по одному делу, и я даже пользовался у нее расположением, потому что всегда старался не вводить ее в убытки, отбирая краденое, а устраивал так, что пострадавшие лица выкупали у нее вещи за малую цену.
    Ждать мне пришлось недолго. Минут через 15–20 вышли мои приятели, но уже без узла. Я пошел им навстречу и у самого фонаря нарочно столкнулся с одним из них, чтобы лучше разглядеть его лицо. Он выругался и отпихнул меня, но мне этого было уже достаточно для того, чтобы я узнал его в тысячной толпе. Я перешел на другую сторону улицы и стал следить за ними. Они зашли в кабак, наскоро выпили по стакану и вышли, закусывая на ходу печенкой.
    Один спросил:
    — Ночевать где будешь?
    — В Вяземке, — ответил другой.
    — На канаву не пойдешь?
    — Нет. Там Мишка! Ну его! А ты?
    — Я тут… с Лукерьей!
    Они остановились у дома Вяземского, этой страшной в то время трущобы, и распрощались.
    Я тотчас вернулся в дом Дероберти и вошел прямо в квартиру Никитиной. За некрашеным столом она пила чай, со свистом втягивая его с блюдца. Взглянув на меня, она безучастно спросила:
    — Что, милый человек, надо?
    Я невольно засмеялся:
    — Не узнала?
    Она оставила блюдце и всплеснула руками.
    — А вот те Христис, не признала, ваше благородие! Вот обрядились-то. Диво! Ей-Богу, диво!
    — За делом к тебе, — сказал я.
    Она тотчас приняла степенный вид и, выглянув в сени, старательно закрыла дверь.
    — Что прикажете, ваше благородие?
    — У тебя сейчас двое были, вещи продали, — сказал я. — Покажи их!
    Она кивнула головой, беспрекословно подошла к сундуку и раскрыла его. Я задрожал от радостного чувства, когда она вытащила и показала мне вещи. Это были довольно старый полушубок и извозчичий кафтан с жестяной бляхой! Чего лучше? Предчувствие меня не обмануло: я напал на след! Но затем наступило разочарование.
    — Пятерку дала, — пояснила мне равнодушно Никитина. — Али краденые?
    — Другое-то разве несут к тебе? — спросил я. — Ну, вещи пока что пусть будут у тебя. Только не продавай их. А теперь скажи, кто тебе их принес?
    Она подняла голову и спокойно ответила:
    — А пес их знает. Один через другого, мало ли их идет. Я и не спрашиваю!
    — Может, раньше что приносили?
    — Нет! Эти в первый раз.
    — А в лицо их запомнила?
    Она отрицательно покачала головой:
    — И в лицо не признаю. Один совсем прятался, в сенях стоял, а другой все рыло воротил. Только и видела, что рыжий. Да мне и в голову не приходило их разглядывать!
    Я смущенно вздохнул:
    — Ну, так пока что хоть вещи побереги!
    И вот на это-то происшествие я и намекнул Келчевскому. Несомненно, я напал на след; я знал это, но вместе с тем у меня в руках еще не было никакого материала. Тем не менее я решился арестовать этих людей и стал их выслеживать.
    В то время пока я выслеживал свою дичь, двое надзирателей Нарвской части арестовали двух человек по подозрению. Так, 4 января 1857 года вечером шли они по Обводному каналу и вдруг слышат, как двое мужчин, нанимая извозчика к Калинкину мосту, говорят ему:
    — Только вези нас непременно через погорелые места!
    Слова эти показались полицейским подозрительными, и они арестовали обоих мужчин.
    Прач возликовал. «Самих убийц за ворот ухватили!» — говорил он, пыхтя от волнения. Но мужчины оказались непричастными к преступлениям: один был сапожным подмастерьем, другой — сидельцем из лавки, и ехали они к знакомым женщинам.
    — А наказывали мы ехать через погорелые места от храбрости. Сказывали, что там опасно, ну, а мы так ничего себе, слава Богу… — объяснили они, показывая свои кулаки, и их отпустили.
    Прач выругал надзирателей и надулся, а тут, словно ему в упрек, 7-го числа я арестовал своих молодцов, обвиняя их в продаже тулупа и армяка.
    Келчевский взялся их допросить.
    Один из них, рыжий здоровый парень с воровской наглой физиономией, назвался государственным крестьянином Московской губернии Александром Петровым, а другой — любимским мещанином Иваном Григорьевым. Они заявили, что ходят без дела, ищут места, а что до Никитиной, то такой не знают и никаких вещей ей продавать не носили. Уперлись на этом и конец. Мы их посадили. Я занялся проверкой паспортов, но там все в порядке. Вызвали Никитину, та или из боязни, или вправду, только не признала ни того, ни другого.
    А между тем во мне уверенность, что это именно одни из «душителей», была так крепка, что это передалось и Келчевскому, и тот продолжал держать их в тюрьме.
    Время шло. Я продолжал свои поиски, но безуспешно. Мои арестанты сидели, и Келчевский также безуспешно разговаривал с ними. Убийства с удушением продолжались. Я уже начал падать духом, как вдруг опять случай пришел мне на помощь.
    Я уже выше упоминал про шайку грабителей, действовавшую в это же время в Петербурге. Она состояла всего из шести человек, и тому же Келчевскому было поручено производить по этому делу дознание. Я никогда не упускал случая присутствовать при его беседах с преступниками, если у меня выпадало свободное время. Он тоже, в свою очередь, никогда не отказывал мне в этом и, должен сказать, что если впоследствии, уже будучи начальником сыскной полиции, я умел добиваться признания там, где мои помощники совершенно терялись, то этим я целиком обязан Келчевскому. С десяти слов он умел поставить допрашиваемого в противоречие с самим собой, загонял его, совершенно сбитого с толку, в угол и добивался, наконец, правдивого рассказа.
    Так и тут. Разоблачение шайки происходило быстро: роли каждого определялись тотчас, преступления устанавливались, вещи отыскивались.
    В тот раз, о котором я повествую, он допрашивал Крюкина, старого рецидивиста. Окончив допрос, он вдруг сказал ему:
    — Плохо твое дело, я бы, пожалуй, помог тебе, если бы и ты нам помог…
    Лицо Крюкина оживилось надеждой.
    — Вам, ваше благородие?
    — Где, с кем сидишь?
    — Нас много. Восемь!
    — А Иванов с тобой?
    — Душитель-то?..
    Я чуть не подпрыгнул, но Келчевский сохранил полное спокойствие. Он кивнул и сказал:
    — Он самый! Дознай от него, скольких он удушил и с кем…
    Крюкин покачал головой:
    — Трудно, ваше благородие! Действительно, говорил, что душит и вещи продает, а больше ничего. Мы его даже спрашивали: «Как?» А он выругался и говорит: «Я шутил». Ребята сказывали, что знают его, ну а как и что — подлинно никто не знает.
    — Ну, а ты узнай! — сказал Келчевский и отпустил его.
    — Значит, наша правда! — воскликнул я, едва грабителя увели.
    Келчевский засмеялся:
    — Наша! Я давно это чувствовал, да конца веревки в руках не было. А теперь все дознаем!
    — Вызвать Иванова?
    — Непременно! И он тотчас написал приказ, чтобы ему отпустили из тюрьмы Иванова.
    Через полчаса перед нами стоял этот Иванов. Нагло улыбаясь, он отвесил нам поклон и остановился в выжидательной позе.
    — Ну, здравствуй, — сказал ему ласково Келчевский. — Сидеть еще не надоело?
    Этот допрос происходил 2-го апреля, и, значит, Иванов сидел без малого три месяца.
    Он передернул плечами.
    — Известно, не мед, — ответил он. — Ну, да я думаю, что господа начальники и смилостивятся когда-нибудь.
    Келчевский покачал головою:
    — Вряд ли! Суди сам: Петров говорит, что ты душил извозчиков, а я тебя вдруг отпущу!
    — Петров?! Ах, он… — воскликнул Иванов.
    — Что Петров, — продолжал Келчевский. — И ты сам говорил то же…
    — Я?!
    — Ты. Крюкину говорил, Зикамский и Ильин тоже слышали. Хочешь, позову их?
    — Брешут они. Ничего я такого не говорил.
    — Позвать?
    — Зовите. Я им в глаза наплюю…
    — А что от этого? Все равно сидеть будешь, поймаем еще двух, трех. Поверь, они дураками не будут. Все тебя оклевещут. Благо уже сидишь. Петров-то все рассказал…
    Иванов стал горячиться:
    — Что рассказал-то? Что?
    — Сказал вот, что вещи продавали…
    — Ну, продавали. Что еще?
    — Что ты душил…
    — А он? — закричал неистово Иванов.
    Про себя он ничего ие говорил. Ты душил и грабил, а продавали оба, — спокойно ответил Келчевский.
    — Он так говорит! — тряся головой и сверкая глазами, закричал Иванов. — Ну так и я тогда! Пиши, ваше благородие! Пиши! Теперь я всю правду вам расскажу.
    Келчевский кивнул головою и взял перо.
    — Давно бы так, — сказал он. — Ну, говори!
    Иванов начал рассказывать, оживленно жестикулируя:
    — Убивать, действительно убил. Только не один, а вместе с этим подлецом, Петровым. Удушили извозчика, что в Царское ехал. Взяли у него только это, больше ничего не было.
    — Какого извозчика? Где? Когда?
    — Какого? Мужика! Ехал в Царское, обратно. Мы его на Волховском шоссе и прикончили. В декабре было.
    — Так! Ну, а вещи куда дели? Лошадь, сани?..
    — Лошадь мы, как есть двадцать восьмого декабря, в Царское с санями увезли. Сани продали Костьке Тасину, а лошадь — братьям Дубовицким. Там же, в Царском. Они извоз держат…
    — Какая лошадь?
    — Рыжая кобыла. На лбу белое пятно, и одно ухо висит.
    — А сани?
    — Извозчичьи. Новые сани, двадцать рублей дали, а за лошадь двадцать пять.
    — А полушубок? Армяк?
    — Это тоже у Тасина, а другой — у солдатки. Тот самый, на чем поймались. А остальную одежду, и торбу, и сбрую — в сторожку на Лиговке.
    — В какую сторожку?
    — В караульный дом, номер одиннадцать. Туда все носят. Сторожу! Вот и все. А что Петров указывает на меня одного, так он брешет. Вместе были, вместе пили…
    — Ну, вот и умный, — похвалил его Келчевский. — Теперь мы во всем живо разберемся. — Он написал распоряжение о переводе Иванова в другую камеру и отпустил.
    Едва тот ушел, как я вскочил и крепко пожал руку Келчевского.
    — Теперь они все у нас! Надо в Царское ехать!
    — Прежде всего, его сиятельству доклад изготовить!
    — Вот Прач-то обозлится!
    Мы засмеялись…
    На другой же день о деле было доложено графу Шувалову, и он распорядился тотчас начать энергичные розыски в Царском Селе, для чего командировал меня, Келчевского и еще некоего Прудникова, чиновника особых поручений при губернаторе.
    Собственно, самое интересное начинается от этих пор.
    В этих розысках я не раз рисковал жизнью, и, может быть, поэтому оно так запечатлелось в моей памяти. Сейчас передо мной лежат сухие полицейские протоколы, а я вижу все происшедшее, как наяву, хотя с той поры прошло добрых 40 лет.
    Итак, нам троим было вверено это дело, а собственно говоря, одному мне. Но еще до приказания графа я уже принялся за розыск. Едва стемнело, я переоделся оборванцем: в рваные галоши на босую ногу, в рваные брюки, женскую теплую кофту с прорванным локтем и в военную засаленную фуражку. Потом подкрасил нос, сделал себе на лице два кровоподтека и, хотя на дворе было изрядно холодно, вышел на улицу и смело пошел на окраину города на Лиговский канал.
    И в настоящее время те места, за Московской заставой, туда, к шоссе, представляют собой места небезопасные, но тогда там была совершенная глушь. Тянулись пустыри, не огороженные даже заборами, а там, у шоссе, стояли одинокие сторожки караульщиков от министерства путей сообщения, в обязанности которых входило наблюдение за порядком на шоссе. Эти крошечные домики стояли друг от друга в 200 саженях. Туда-то и направил я свои шаги.
    Иванов указал на караулку под № 11, и я решил прежде всего осмотреть ее изнутри и снаружи. Одинокая караулка стояла в 5 саженях от шоссе. Два крошечных окна и дверь выходили наружу, а с боков и сзади домик окружал невысокий забор. Тут жеза домиком протекала Лиговка, за которой чернел лес. Место было глухое. Ветер шумел в лесу и гнал по небу тучи, сквозь которые изредка пробивался месяц. Из двух окон сторожки на шоссе падал бледный свет. Настоящий разбойничий притон!
    Я осторожно подошел к караулке и заглянул в окно. Оно было завешено ситцевой тряпкой, но ее края не доходили до косяков, и я видел все, что происходило в комнате.
    Комната была большая, с русской печью в углу. Вдоль стены тянулась скамья, перед которой стоял стол, а вокруг него табуретки. У другой стены стояла кровать и над ней висела всякая одежда. За столом, прямо лицом к окну, сидел маленького роста, коренастый блондин, похоже чухонец, и, видимо, силы необыкновенной. У него были белокурые большие усы и изумительные голубые глаза, как глаза ребенка. Прислонясь к его плечу, рядом с ним сидела рослая красивая женщина. Другая женщина сидела к окну спиной, а на скамье — рослый мужчина в форменном кафтане с бляхой и с трубкой в зубах.
    На столе стояли зеленый полуштоф, бутылки с пивом и деревянная чашка с какой-то похлебкой. Видимо, между присутствующими царило согласие. Лица выражали покой и довольство. Чухонец что-то говорил, махая рукой, и все смеялись.
    Я решился на отчаянный шаг и постучал в окошко.
    Все вздрогнули и обернулись к окну. Чухонец вскочил, но потом опять сел. Сторож пыхнул трубкою, медленно встал и пошел к двери.
    Признаюсь, я дрожал: частью от холода, частью от волнения.
    Дверь распахнулась, и в ее просвете показалась высокая фигура хозяина. Опираясь плечом о косяк, он свободной рукой придерживал дверь.
    — Кто тут? Чего надо? — грубо окликнул он.
    Я выступил на свет и снял картуз.
    — Пусти, Бога ради, обогреться! — сказал я. — Иду в город. Прозяб как кошка.
    — Много вас тут шляется! Иди дальше, пока собаку не выпустил!
    Но я не отставал:
    — Пусти, не дай издохнуть! У меня деньги есть. Возьми, коли так не пускаешь.
    Этот аргумент смягчил сторожа.
    — Ну, вались! — сказал он, давая дорогу и, обратясь к чухонцу, громко пояснил: — Бродяга!
    Я вошел и непритворно стал прыгать и колотить нога об ногу, так как чувствовал, что они невозможно прозябли. Все засмеялись. Я притворился обиженным.
    — Походили бы в этом, — сказал я, сбрасывая с ноги калошу, — просмеялись бы!
    — Издалека?
    — С Колпина!
    — В поворот?
    — По карманам? — засмеялся сторож.
    — Ежели очень широкий, а рука близко… Водочки бы, хозяин! Иззяб!
    — А деньги есть?
    Я захватил с собою гривен семь мелкой монетой и высыпал теперь их на стол.
    — Ловко! Где украл?
    Я прикинулся снова и резко ответил:
    — Ты не помогал, не твое и дело…
    — Ну, ну! Мое всегда дело будет! Садись, пей! Стефка, налей!
    Сидевшая подле чухонца женщина взяла полуштоф и тотчас налила мне стаканчик. Я чокнулся с чухонцем, выпил и полез в чашку, где были накрошены свекла, огурцы и скверная селедка, что-то вроде винегрета.
    Сторож, видимо, успокоился и сел против меня, снова взявшись за трубку. Чухонец с голубыми глазами ребенка стал меня расспрашивать. Я вспомнил историю одного беглого солдата и стал передавать ее, как свою биографию. Сторож слушал меня, одобрительно кивая головою; чухонец два раза сам налил мне водки.
    — А где ныне ночевать будешь? — спросил меня сторож, когда я окончил.
    — А в лавре! — ответил я.
    — Ночуй у меня, — вдруг, к моей радости, предложил мне сторож. — Завтра пойдешь. Вот с ним! — он кивнул на чухонца.
    Я равнодушно согласился.
    — Как звать-то вас? — спросил я их.
    — Сразу в наши записаться хочешь! — засмеялся сторож. — Ну что ж! — И он назвал всех: — Меня Павлом зови. Павел Славинский, я тут сторожем. Это дочки мои: Анна да Стефка — беспутная девка, а этого — Мишкой. Вот и все. А теперь иди, покажу, где спать тебе!
    Я простился со всеми за руку, и он свел меня в угол за печку. Там лежали вонючий тюфяк и грязная подушка.
    — Тут и спи! Тепло, и не дует! — сказал он и вернулся в горницу.
    Я видел свет и слышал голоса. Потом все смолкло. Мимо меня прошли дочери хозяина и скрылись за дверью. Павел с Наяненом о чем-то шептались, но я не мог разобрать их голосов. Вдруг дом содрогнулся от ударов в дверь. Я насторожился. В ту же минуту на меня пахнул холодный воздух и раздался оглушительный голос:
    — Водки, черт вас дери!
    — Чего орешь, дурак! — остановил его Павел.
    — Дурак! Вам легко лаяться, а я, почитай, шесть часов на шоссе простоял. Так ничего себе!
    — А чего стоял?
    — Чего? Известно чего: проезжего ждал!
    — Ну, дурак и есть! — послышался голос Мишки. — Ведь было сказано: пока наших не выпустят — остановиться.
    — Го, го! Дураки вы, если так решили. Остановитесь, то все скажут: они и душили! А их выручать надо.
    — Лучше двое, чем все!
    — Небось! Лучше ни одного…
    — Жди, дурак! У них там завелся черт Путилин. Всех вынюхает.
    — А я ему леща в бок.
    Я тихо засмеялся. Если бы знал Павел Славинскиий, кого он приютил у себя! Они продолжали говорить с полною откровенностью.
    — А у Сверчинского кто?
    — Сашка с Митькой.
    — А они как решили?
    — Да как я! Души!.. — И пришедший грубо расхохотался. — Значит, к тебе и добра не носить? А?
    — Зачем? Носить можешь. Я куплю.
    — Ну, то-то! Так бери!
    И на стол упало что-то тяжелое.
    — Постой! — вдруг сказал Мишка, и я услышал его шаги.
    Я тотчас раскинулся на тюфяке и притворился спящим. Он нагнулся и ткнул меня в бок. Я замычал и повернулся. Он отошел.
    — Что принес? — почти тотчас раздался голос Павла.
    — А ты гляди!..
    Послышался легкий шум, что-то стукнуло, потом раздалось хлопанье по чему-то мягкому, и все время шел разговор отрывочными фразами.
    — Где достал?
    — А тебе что?
    — Нет. Я так. Дрянь уж большая.
    — Скажи пожалуйста, дрянь! За такую дрянь по сто рублей платят!
    — Где как, а у меня красненькую…
    — Красненькую. Да ты жид, что ли!
    И тут поднялся такой шум, что от него впору было проснуться мертвому.
    — Тише вы, дьяволы! — закричал наконец Мишка. — Ведь тут… — и он не договорил, вероятно, сделав жест.
    — А ну его! — отозвался хозяин. — Он нашим будет! Ну, двадцать рублей, и крышка!
    Они опять стали кричать. Потом на чем-то поладили.
    — Ну, пошел, — сказал пришедший.
    — Куда?
    — А к сосуду. Пить. Идем, что ли…
    — Можно! — отозвался хозяин. — А ты?
    — Кто же дом постережет? — ответил Мишка. — Нет, я останусь!
    — Как хочешь…
    — Ха-ха-ха! — загрохотал гость. — Он не соскучится!
    — Мели, мели!..
    Послышалось шарканье ног, пахнул холодный воздух, хлопнула дверь, и все стихло.
    Через минуту Мишка прошел мимо меня и стукнул в дверь, за которую ушли девушки.
    — Стефа! — окликнул он. — Иди! Никого нет…
    Он отошел. Почти тотчас скрипнула дверь, и мимо меня мелькнула Стефания, босиком, в длинной холщовой рубашке. Раздался звук поцелуя.
    — Куда отец ушел?
    — С Сашкой в девятый номер! До утра будут.
    И снова раздались поцелуи и несвязный шепот. Интерес для меня окончился, и я заснул.
    Еще было темно, когда Мишка разбудил меня и сказал:
    — Я иду в город. Иди и ты!
    Я тотчас вскочил на ноги. Мишка с детскими, невинными глазами производил на меня впечатление разбойника. Впоследствии, во времясвоей службы, я не раз имел случай убедиться, насколько ошибочно мнение о том, что глаза есть «зеркало души».
    Самого Славинского не было. Стефания лениво нацедила какой-то коричневой бурды в кружку, предложив ее мне вместо кофе. Я выпил и взял картуз.
    — Заходи, — просто сказала Стефания. — Отец покупает разные вещи!
    — Это на руку! — весело ответил я. — Буду нынче же.
    — Если не попадешься, — прибавил Мишка.
    — Сразу-то? Шалишь!.. Ну, прощенья просим!
    Я простился с девушкой за руку и пошел. Мишка задержался на минуту, потом догнал меня.
    — Хорошо спал? — спросил он.
    — Как собака!
    Мы сделали несколько шагов молча; потом Мишка стал говорить, сперва издалека, потом прямее:
    — Теперь в Питере вашего-то брата, беглых разных, пруды пруди! Только не лафа им…
    — А что?
    — Ловят! Уж на что шустрые ребята, что извозчиков щупали, но и тех всех переняли… Опять воров…
    — Меня не поймают…
    — Это почему?
    — Потому что один буду работать.
    — И хуже. Обществом куда способнее: тебе найдут, тебе укажут. Действуй! А там и вещи сплавят, и тебя укроют… Нет, одному куда хуже! Ты вот с вещами… а куда идти? Иди к Павлу. Ты с ним сдружись. Польза будет!
    — А тебе есть польза? — спросил я смело.
    Он усмехнулся.
    — Много будешь знать — скоро состаришься! Походи к нему, увидишь. Ну, я в сторону!
    Мы дошли до Обводного канала.
    — Прощай!
    — Если что будет али ночевать негде, иди к Павлу!
    — Ладно! — ответил я и, простившись, зашагал по улице.
    Мишка скрылся в доме Тарасова.
    Я нарочно делал крюки, путался на Сенной, петлял и потом осторожно юркнул в свою Подъяческую, где тогда жил.
    Умывшись и переодевшись, я прямо прошел в Нарвскую часть, где Келчевский встретил меня радостным известием о командировке.
    Я засмеялся.
    — Пока что я и до командировки половину знаю!
    — Да ну? Что же?
    — Это уж потом! — сказал я. — Вернемся, сразу по следу пойдем.
    — Отлично! Ну, а теперь, когда же едем и куда?
    — В Царское! Хоть сейчас!
    — Ишь какой прыткий! А Прудников?
    — Ну, вы с ним и отправляйтесь, а я сейчас один, — решительно заявил я.
    Келчевский тотчас согласился:
    — Где же увидимся?
    — А вы прямо в полицейское присутствие. Я туда и заявлюсь!
    — С Богом!
    Келчевский пожал мне руку, и я отправился.
    Поездка в Царское явилась для меня совершенно пустым делом. Я захватил с собою шустрого еврея, Ицку Погилевича, который служил в городской страже, и вместе с ним закончил все дело часа в два. Взяв из полиции городовых, я прямо явился к содержателям извозчичьего двора Ивану и Василию Дубовецким, и, пока их арестовывал мой Ицка, успел отыскать и лошадь и упряжь, проданные им моими арестантами. Я отправил их в часть, а сам с Ицкою и двумя стражниками поскакал в Кузьмино к крестьянину Тасину и опять без всякого сопротивления арестовал его, а Ицка разыскал двое саней и полушубок со следами крови.
    Мы привезли Тасина и все добро в управление полиции и, когда приехали Келчевский и Прудников, я им представил и людей, и вещи, и полный отчет. Как сейчас помню изумление Прудникова моей быстроте и распорядительности, а Келчевский только засмеялся.
    — Вы еще не знаете нашего Ивана Дмитриевича! — сказал он.
    В ответ на эти похвалы я указал только на своего Ицку, прося отметить его.
    Между прочим, это был очень интересный еврей. Как он попал в стражники, я не знаю. Трусливый он был, как заяц. Но как сыщик — незаменим. Потом он долго служил у меня, и самые рискованные или щекотливые расследования я всегда поручал ему. Маленький, рыжий, с острым, как шило, носом, с крошечными глазками под распухшими воспаленными веками, он производил самое жалкое впечатление безобидной ничтожности и с этим видом полной приниженности проникал всюду. В отношении же обыска или розыска вещей у него был прямо феноменальный нюх. Он, когда все теряли надежду найти что-нибудь, вдруг вытаскивал вещи из трубы, из-за печки, а один раз нашел украденные деньги у грудного младенца в пеленках! Но о нем еще будет немало воспоминаний.
    Келчевский и Прудников, не теряя времени, тотчас приступили к допросу. Первого вызвали Тасина.
    Он тотчас повалился в ноги и стал виниться:
    — Пришли двое и продают. Вещи хорошие и дешево. Разве я знал, что это грабленое?
    — А кровь на полушубке?
    — Они сказали, что свинью кололи к празднику, от того и кровь!
    — А откуда они узнали тебя?
    — Так пришли. Шли и зашли!
    — Ты им говорил свое имя?
    — Нет!
    — А как же они тебя назвали? Идите, говорят, к Константину Тасину. А?
    Он сделал глупое лицо:
    — Спросили у кого-нибудь…
    — Так! Ну, а ты их знаешь?
    — В первый раз видел и больше ни разу!
    Прудников ничего больше не мог добиться. Тогда вмешался Келчевский.
    — Слушай, дурень, — сказал он убедительным тоном, — ведь от твоего запирательства тебе не добро, а только вред будет! Привезем тебя в Петербург, там тебя твои же продавцы в глаза уличат да еще наплетут на тебя. И мы им поверим, а тебе нет, потому что ты и сейчас вот врешь и запираешься.
    Тасин потупился.
    — Иди! Мы пока других допросим, а ты подумай!
    И Келчевский велел увести Тасина, а на смену привести братьев, по очереди.
    Первым вошел Иван Дубовецкий. Высокий, здоровый парень, он производил впечатление красавца.
    — Попутал грех, — сказал он. — Этих самых Петрова да Иванова я еще знал, когда они в бегах тут околачивались. Первые воры и, сказать правду, боялся я их: не пусти ночевать, двор спалят, и пускал. Ну, а потом они, значит, в Питер ушли, а там мне стали лошадок приводить и задешево. Я и брал. С одной стороны, ваше благородие, дешево, а с другой — боялся я их, — чистосердечно сознался он.
    — Знали вы, что это лошади от убитых извозчиков?
    Он замялся.
    — Смекал, ваше благородие, а спросить — не спрашивал. Боязно. Раз только сказал им: „Вы, братцы, моих ребят не замайте! ”, они засмеялись да и говорят: „А ты пометь их! ” Только и было разговора!
    Его отослали, а на смену вызвали его брата.
    Совершенная противоположность Ивану, Василий был слабогрудый, бледный, испитой парень. Он тяжело дышал и упорно кашлял глухим кашлем.
    — Ничего не знаю, — сказал он. — Брат всем делом ведает, а я больной, на печи лежу.
    — Знал ты бродяг Петрова и Иванова?
    — Ходили такие. Раньше даже ночевали у нас, брат очень опасался их.
    Мы снова позвали Тасина. Слова Келчевского, видимо, оказали свое влияние.
    — Припомнил я их, — сказал он сразу, как вошел. — Петров — один, а другой — Иванов. Петров тоже и не Петров, а беглый какой-то… Познакомился я с ними, когда они в Царском жили, а потом ушли в Питер и оттуда мне вещи привозили. Их там шайка целая. Всех-то я не знаю, и никого не знаю, а только главное место, где они собираются, это будки на шоссе.
    — Девять и одиннадцать? — спросил я. — Славинского и Сверчинского?
    Тасин тотчас закивал головою:
    — Вот-вот! У них все гнездо! Там они и живут, почитай, все!
    — Все. А ты кого знаешь из них?
    — Только двоих и знаю.
    Больше от него узнать было ничего невозможно. Мы собрались уезжать. Двух Дубовецких и Тасина при нас же отправили с конвоем в Петербург, а следом за ними поехали и мы сами. Келчевский потирал руки.
    — Ну, значит, эти душители все у нас!
    — Надо думать!
    — Скажите, пожалуйста, — обратился ко мне Прудников, — откуда вы узнали про этих… ну, как их… сторожей?..
    — Про Славинского и Сверчинского? Очень просто. Я был у Славинского.
    — Были?! — воскликнул Келчевский.
    Мне стало даже смешно.
    — Я эту ночь ночевал у него в сторожке, — сказал я и рассказал обо всем происшедшем.
    — Видимо, этот Мишка — у них штука немалая, — окончил я.
    — Значит, их всех и арестовать можно?
    — Можно, но надо уловить момент!
    — Отлично, — засмеялся Прудников. — Сперва уловим момент, потом их! Поручаем это всецело вам.
    Я поклонился.
    Мы приехали в Петербург. Я отправился домой отдохнуть и позвал к себе Ицку, а Келчевский с Прудниковым поехали продолжать свои допросы.
    — Слушай — сказал я Погилевичу, — вот в чем дело…
    Я рассказал ему про свою ночевку в будке № 9, описал Мишку, Славинского, девушек и окончил свой рассказ словами:
    — Так вот надо теперь, во-первых, выследить всех, кто там бывает, и узнать их имена. Раз! Потом узнать, когда они там соберутся. Два! И три — переловить их. Но это уже не наше дело. Наше дело накрыть! Понял?
    — Ну и чего же тут не понять! — сказал Ицка.
    — А тогда — шагай!
    Ицка ушел, и с этого же часа начал действовать.
    Лично сам я был еще один раз в разбойничьем гнезде для того, чтобы лучше осмотреть его. Павел Славинский и Стефания приняли меня очень радушно. У них был тот ночной гость, который увел Павла пьянствовать к соседу; он оказался каким-то Сашкой и потом причинил мне немало хлопот. Я сразу запомнил его зверскую рожу. Мишки не было, и как ни хотелось мне проникнуть к Сверчинскому, этого не удалось. Павел вышел вместе со мной осмотреть шоссе и проводил меня до заставы.
    — Приходи в конце недели, — сказал он. — Будет работа!
    Но вместо меня будку № 11 выглядел отлично мой Ицка.
    8-го числа поздно ночью ко мне пришел Ицка бледный, усталый, встрепанный и сказал:
    — Уф! Завтра ночью они все там будут.
    — Откуда узнал?
    — Ну, и не все ли равно! Завтра они будут уговариваться о делах, а Мишка будет убивать на шоссе, и с Мишкой — Калина. Этот Калина такой разбойник. Уф! Он уже четырех убил…
    — Где же соберутся?
    — И тут, и там.
    — Ну, завтра их и переловим! — сказал я и, невзирая на ночь, послал уведомить Келчевского.
    Рано утром я, Келчевский и Прудников собрались на совещание. Я изложил им свой план. Мы возьмем с собою команду в 14 человек, по 7 на каждую будку, из отборных людей. С одними пойдет Ицка, с другими — я. Дело сделаем ночью. Они сойдутся поодиночке в назначенные пункты переодетыми, а потом приедем мы и начнем облаву. Они согласились с моим планом. Во главе отобранных стражников мы поставили двух силачей: городового Смирнова и стражника Петрушева. Они одни свободно могли справиться с десятком.
    Наступил вечер. Мы собрались, и перед нами выстроились 14 бродяг.
    — Так вот! — сказал я им. — По одному, по два идите за Московскую заставу на Волковское шоссе, Ицка вам укажет места. В час ночи я там буду, и тогда уже за работу!
    — Рады стараться! — ответил Петрушев, и они ушли.
    Прудников был бледен и, видимо, волновался. Келчевский выпил здоровую порцию коньяку, и только я один, скажу без всякого хвастовства, чувствовал себя как рыба в воде. Я верил в успех предприятия, предстоящая опасность словно радовала меня, и, теперь я могу сознаться, я видел в этом деле возможность отличиться и обратить на себя внимание.
    Кое-как мы досидели до 12 часов.
    — Едем! — наконец сказал я.
    Мы встали и тронулись в опасную экспедицию. До заставы мы доехали, приказали ямщику нас ждать, а дальше пошли пешком. Ночь была ясная, хотя без луны. В 6–8 шагах можно было различить человека, и поэтому мы, хотя и переодетые блузниками, все-таки шли не тесною группою, а гуськом, и я повел всех не прямо по шоссе, а стороной, по самому берегу Лиговки.
    На другой стороне реки чернел лес, кругом было мертвенно тихо, и среди этой тишины, осознавая предстоящий риск, становилось немного жутко. Мне порой казалось, что я слышу, как щелкают зубы у Прудникова, который шел сразу за мною.
    Мы вошли в редкий кустарник; голые прутья тянулись со всех сторон и цеплялись за нашу одежду. Вдруг прямо передо мною выросла фигура. Я невольно опустил руку в карман, где у меня всегда лежал массивный кастет (между прочим, во все времена этот кастет был единственным моим оружием).
    — Это я, — ответил в темноте Ицка.
    Прудников и Келчевский тотчас приблизились.
    — Все готово?
    — И все! — ответил Ицка. — И они все пьют! Только Мишки нет.
    — Не ждать же его, — сказал я. — Где наши?
    — Здесь!
    Ицка провел нас к самому берегу, и там мы увидели всех наших молодцов.
    — Ну, так за работу, братцы! — сказал я. — Помните, руки за лопатки и вязать. Оружия никакого!
    — Слушаем! — ответил Смирнов.
    — Ты, Петрушев, и вы… — я указал на каждого, — идите за Погилевичем и ждите нас! А вы за мной!
    Семь человек отделились и осторожно пошли вдоль берега.
    Я обратился к Келчевскому и Прудникову:
    — Ну, будем действовать! Вы и с вами трое станете позади дома. Четверых я возьму с собой. Идемте!
    Мы прошли несколько саженей и очутились подле сторожки. Она стояла мрачная, одинокая и из ее двух окошек, как и тогда, падал желтоватый свет. Я остановился и отделил четверых.
    — Как только я свистну, прямо срывайте дверь, если заперта. Но я отворю ее. А теперь прячьтесь!
    Я подошел к знакомой сторожке и смело ударил в дверь. Она отворилась через минуту.
    — Кто? — спросил Славинский, держа в зубах неизменную трубку.
    — Впусти! Али своих не узнаешь! — ответил я.
    — А! Колпинский! — отозвался сторож. — Иди, иди!
    Я смело вошел и очутился в настоящей разбойничьей шайке. За столом, кроме хозяина с дочерьми, сидели и пили огромный Сашка, Сергей Степанов, Васильев и знаменитый Калина.
    — А где Мишка? — спросил я добродушно у Стефании.
    — А кто его знает, — ответил Калина. — Ты скажи лучше, откуда ты так вырядился? Ишь гоголем каким!
    На мне было все крепкое и новое, и одет я был скорее рабочим с хорошим жалованьем, чем побирушкой.
    — Завел матаньку[5] и обрядился. Дело нетрудное! — ответил я, замечая в то же время, что Сашка не спускает с меня пытливого взора.
    — Ну так как же нынче? — начал Славинский.
    — А так же, — заявил вдруг Сашка, хлопнув кулаком. — Выпроводи сперва этого гуся, а там и толковать будем! — И он злобно сверкнул на меня глазами.
    Я решился действовать.
    — Кричит кто-то! — воскликнул я и, бросившись к двери, тотчас открыл ее и крикнул: — Вались, ребята!
    — Что я говорил! — заревел Сашка. В то же время я получил страшный удар в плечо, и он мелькнул мимо меня, рванувшись между вбегающими моими молодцами.
    — Вяжи всех! — крикнул я им и бросился за Сашкой.
    Он быстро обогнул дом и побежал к берегу Лиговки. Я бежал за ним, крепко сжимая в руке свой кастет.
    — Держи его! — крикнул я на ходу оставшимся трем на страже.
    Они тотчас побежали ему наперерез, но он мелькнул мимо них, бросился в речку и переплыл на другую сторону.
    — Попадись только мне! — раздалась с того берега его угроза, и он исчез.
    Я взял с собой оставшихся трех стражников и вместе с Келчевским и Прудниковым побежал к дому. Но там было уже все кончено: Калина, Степанов и Васильев со Славинским были связаны, и подле каждого стоял дюжий городовой. Стефания и Анна сидели в углу на лавке и ревели во весь голос.
    — Идем к Сверчинскому! — сказал Келчевский, и мы направились туда.
    Навстречу нам бежал, тяжело дыша, какой-то мужчина и, увидев нас, рванулся в сторону, но наши молодцы тотчас нагнали его и арестовали. Им оказался сам Сверчинский. Остальные, бывшие в его сторожке, — Иван Григорьев и Егор Чудаков — были переловлены ловким Ицкою.
    — С добрым уловом! — радостно поздравил нас Прудников, у которого уже прошел весь страх.
    — И домой! — добавил Келчевский.
    Мы отправили всех со связанными за спиной руками под строгим конвоем в тюрьму, а сами, весело разговаривая, дошли до заставы и поехали по домам.
    На другой день Шувалов, выслушав доклад о поимке почти всей шайки «душителей», назначил Келчевскому и Прудникову произвести по всем их преступлениям строжайшее расследование, определив им в помощники приставов Прача и Сергеева. И началось распутывание целого ряда страшнейших преступлений. Но моя роль еще не окончилась. Впереди оказалось еще много дел, сопряженных с немалым риском и немалыми хлопотами.
    Расследование началось на другой же день. Друг за другом вводили в комнату разбойников, временно закованных, снимали с них первое дознание. Я присутствовал на всех допросах.
    У нас оказались арестованными: в самом начале мною — Александр Петров и Григорий Иванов; затем арестованные в Царском Селе — братья Дубовицкие и Константин Тасин; потом арестованные на облаве: Сверчинский и Славинский, Калина Еремеев, Иван Григорьев, Сергей Степанов, Егор Чудаков, Василий Васильев, Федор Андреев, и, наконец, уже по их указаниям мы арестовали: извозчиков Михаила Федорова и Адама Иванова, дворника Архипа Эртелева, портьерщика Федора Антонова и женщин — Марью Михайлову, Ульяну Кусову и Стефанию Славинскую. Всего 20 человек. Вся шайка с убийцами, притонодержателями и укрывателями была в наших руках, и только два самих страшных разбойника еще гуляли на свободе. Эти были Михаил Ноянен — тот Мишка с детскими глазами, с которым я провел ночь, и Александр Перфильев — тот, что удрал от нас, переплыв Лиговку.
    Я взял на себя обязательство поймать их обоих и твердо решил выполнить эту задачу. Позже они и были пойманы мной. Как? Расскажу об этом после, а теперь передам вкратце результат наших расследований и краткие характеристики этих страшных разбойников, для которых убийство являлось более легким делом, чем выкурить папиросу.
    Действительно, это были не люди, а какие-то выродки человечества. Во главе всех стоял какой-то Федор Иванов. Мы не могли сразу сообразить, на какого Иванова указывают все убийцы как на своего соучастника, пока не произвели очных ставок. И что же? Этим Федором Ивановым оказался ранее всех арестованный мною Александр Петров! Я невольно засмеялся.
    — Ах, дурак, дурак! — сказал я ему. — Что же это ты по паспорту Петров, а для приятелей Иванов. Говорил бы уж всем одно, а то на! Кто же ты: Петров или Иванов?
    — Александр Петров, — отвечал он. — А назывался у них Ивановым Федькой для спокоя.
    — Кто же ты?
    — Крестьянин!
    — Покажи спину! — вдруг сказал Келчевский. — Разденьте его!
    С него сняли рубашку, и мы увидели спину, всю покрытую шрамами от старых ударов.
    — По зеленой улице ходил, — сказал Келчевский. — Ну, брат, не упирайся. Ты беглый солдат, и звать тебя Федором Ивановым.
    Но он уперся. Два месяца прошло, пока мы собрали о нем все справки и восстановили его личность. Тогда он сознался и перечислил все свои преступления.
    Действительно, он оказался Федором Ивановым, бывшим рядовым Ковенского гарнизона. Там он проворовался и сбежал; его поймали и наказали шпицрутенами через 500 человек. После этого он вновь проворовался и бежал вторично, и вторично был наказан через 500 человек. Его сослали в арестантские роты в Динабург, и он оттуда бежал в 1854 году. Зверь на свободе!
    Он объявился в Петербурге, занимался кражами, а в следующем году познакомился в сторожке Славинского с Михаилом Пояненом и начал свои страшные разбои. Он один убил крестьянина Кокко и матроса Кулькова, вместе с Калиною — чухонца на Ропшинской дороге, потом опять с Пояненом удушил Корванена. После этого сошелся с Калиною Еремеевым, Иваном Григорьевым и остальными и, приняв над ними командование, стал производить страшные грабежи и убийства, участвуя почти во всех лично.
    Он смеялся, рассказывая про свои подвиги, а все, показывавшие против него, трепетали при одном его имени. И действительно, я не видал более типичного разбойника, разве что Михаил Поянен с детскими глазами.
    Следом за ним выступает Калина Еремеев, 22 лет. Бывший пехотный солдат, а теперь крестьянин. Он производил впечатление добродушного парня, а между тем все удушения в Петербурге совершены были им с Ивановым, да еще в Кронштадте он убил крестьянина Ковена и жену квартирмейстера Аксинью Капитонову.
    — Пустое дело, — добродушно объяснял он процесс убийства. — Накинешь сзади петлю и потянешь. Коленом в спину упрешься. Он захрипит, руками разведет, и все тут!
    Этот Калина вместе с Федором Ивановым были ужасны. Между прочим, Калина рассказал про убийство под Ролшею неизвестного человека, которого они там же и похоронили.
    Мы выехали с ним на место убийства. Пустынная дорога, перелесок, и тут, под сосною, Калина указал рыть. И мы вырыли труп с проломленным черепом. Другой труп он указал в Кронштадте, труп матроса Кулькова, которого он убил ударом долота в грудь. Эти двое были, по сравнению с прочими, настоящими разбойниками. Остальные все участвовали понемножку. Так, Василий Васильев вместе с Калиною задушил только (!) двух человек; Григорий Иванов и Федор Андреев занимались только кражами и в крови рук не пачкали; извозчик Адам Иванов знал в лицо «душителей», но не доносил на них из боязни. Затем женщины, являясь любовницами убийц, укрывали часто и их, и вещи, а Стефания, как выяснилось, была в некотором роде вдохновительницей убийц.
    Шайка была организована образцово. После убийства «душители» ехали прямо в дом Дероберти, и там дворник дома, Архип Эргелев, прятал и лошадь, и экипаж в сарае. Иногда у него стояло по три лошади. Сторожа Сверчинский и Славинский давали «душителям» приют, и у них в домиках совершались и дуван, и попойка, и составлялись планы. Изредка они покупали и вещи, но этим делом больше занимался содержатель портерной Федор Антонов.
    Картины, одна страшнее другой, проходили перед нами на этом следствии, и на фоне всех ужасов на первом плане рисовались люди-звери, настоящие разбойники: Федор Иванов, Калина Еремеев, Михаил Поянен и Александр Перфильев.
    Первые два были у нас и уже во всем повинились, а двое других все еще гуляли на свободе. Я искал их без устали вместе с Ицкою Погилевичем, и наконец мои старания были вознаграждены успехом. Я поймал их обоих.
    Первым попался Поянен. Для поимки Михаила Поянена нужно было только время. Он был все-таки человеком, любил красивую Стефанию и должен же был интересоваться ее участью.
    Я решил, что рано или поздно, но он наведается к Анне Славинской, которая жила теперь одна в осиротевшей сторожке, и организовал непрерывное дежурство за этим домом. И расчет мой оправдался, но только через полтора месяца. Поставленный мною агент донес, что на рассвете в будку заходил мужчина, по описанию схожий с Пояненым, пробыл минут десять и ушел.
    Я только кивнул головой. Так и должно было быть.
    — Следи, — сказал я агенту. — И когда он станет оставаться на ночь или на день, по второму разу скажи мне!
    Прошло еще дней десять. Наконец агент пришел и сказал:
    — Надо полагать, с девкой сошелся. Каждую ночь теперь ночует. Придет так часов в одиннадцать и уходит в пять либо в шесть!
    — Хорошо, — ответил я. — Сегодня его поймаем! Иди и следи. К двум часам я приду к тебе сам!
    Я попросил к себе на помощь двух богатырей (Смирнова с Петрушевым) и в два часа ночи был против будки № 9. Она имела еще более зловещий вид, потому что из ее окон не светилось огня. Кругом было темно. Ночь была мрачная, безлунная…
    Я едва нашел своего агента.
    — Здесь. Пришел, — прошептал он.
    Я взял в темноте за руки Смирнова и Петрушева и сказал им:
    — Пойдем к дверям и постучим. Если отворят, сразу вваливайтесь, а я дверь запру. Фонарь с вами?
    — Здесь!
    — Давайте его мне!
    Я взял фонарь, приоткрыл в нем створку, нащупал огарок и приготовил спички. Потом мы втроем смело подошли к дверям и я постучал в окно. Никто не отозвался. Я постучал крепче. За дверью словно пошевелились. Потом Анна крикнула:
    — Кто там?
    Я изменил свой голос и ответил:
    — Отвори! От Стефании и от отца!
    За дверью опять все смолкло, но затем звякнула задвижка и дверь чуть-чуть приоткрылась. Моим молодцам этого было довольно. Они мигом распахнули дверь и вошли в комнату. Раздался страшный крик перепуганной Анны. Я вошел за ними, тотчас запер дверь и зажег фонарь. Это было делом одной минуты. Перед нами стояла Анна в одной длинной сорочке.
    — А где Мишка? — спросил я.
    Она продолжала кричать как резаная:
    — Какой Мишка? Я ничего не знаю. Вы всех забрали. Оставьте меня!
    — Ну, братцы, идите прямо к двери, на ту сторону! — сказал я. — Да осторожно. Смотрите направо. Он там, может быть, за печкою.
    Я не успел кончить, как Анна бросилась к двери и заслонила ее собою.
    — Пошли вон! Не пущу! — вопила она.
    Я потерял терпенье.
    — Берите ее! — крикнул я.
    Она стала сопротивляться с яростью дикой кошки, но мои силачи тотчас управились с нею. Смирнов сдернул с кровати широкое одеяло, ловко накинул на нее, и через две минуты она лежала на постели спеленатая и перевязанная по ногам и рукам. Тогда она стала кричать:
    — Спасайся!
    В ту же минуту распахнулась дверь, и из нее, страшный, как сибирский медведь, выскочил Мишка Поянен. В руках у него была выломанная из стола ножка.
    — А, ты здесь, почтенный! — крикнул я ему.
    Мой голос привел его в бешенство, и он, забыв о двух моих пособниках, с ревом кинулся на меня и… в ту же минуту лежал на полу. Петрушев подставил ему ногу и сразу насел на него. Чтобы связать его, потребовалось минуть пять. Тогда я приказал развязать Анну, и мы вышли из сторожки № 9 со связанным Пояненым.
    На другой день мы снимали с него допрос. Личность его была удостоверена раньше. Ему было всего 30 лет. Выборгский уроженец, типичный чухонец, угрюмый, мстительный, злой, он был у себя на родине четыре раза под судом за кражи и два раза был сечен розгами по 40 ударов каждый раз. Это было все, что мы о нем узнали, а сам он от всего отрекался: не узнавал Славинского, Стефании, Калины, меня; отказывался от всякого соучастия в преступлениях и, хотя его убеждали и я, и Келчевский, и Прудников, и пристав, и даже пастор, не сказал ни одного слова признания. Но улики против него были слишком очевидны, чтобы он мог этим путем избегнуть наказания. Так окончилась поимка Поянена.
    С Перфильевым дело было труднее, и мне помог только счастливый случай.
    Кстати, о «случае». В деятельности сыскной полиции очень часто встречается этот «случай», а незнакомые с нашими приемами люди часто даже иронизируют по этому поводу, приписывая все наши открытия случайностям. Но случайность случайности рознь. Действительно, нам всегда помогает «случай», но дело в том, что мы сами ищем этот случай, что мы гоняемся за ним и в долгих неустанных поисках наконец, натыкаемся на него. Мы знаем места (темные, трущобные), где разыскиваемый может ненароком попасться, и в этих местах беспрерывно дежурим, часто с опасностью для жизни, напрягая и слух, и зрение. И «случай» оказывается, но насколько удача наших поисков будет обязана случайности, это еще открытый вопрос, и я склонен думать, что не будет нескромностью приписать что-нибудь и нашим способностям и энергии. Но я отвлекся.
    Итак, оставалось поймать еще Александра Перфильева, чтобы все «душители» были налицо. Об этом Александре Перфильеве мы знали только то, что ему около 42 лет, что он из крестьян города Лермонтова Костромской губернии, сидел в Петербурге в тюрьме за бродяжничество, был водворен на родину, откуда снова бежал года два назад и, проживая в притоне у Сверчинского, завел дружбу с «душителями» и душил извозчиков с Федором Ивановым, и с Калиною, и Пояненым, грабил и воровал в компании со всеми и, наконец, во время облавы спасся, переплыв Лиговку. Ко всему этому еще я знал его в лицо, так как видел его в последнее свое посещение Славинского.
    В то время Петербург еще не представлял такого образцового порядка, какой заведен теперь, особенно в полицейском отношении. За паспортами следили слабо. Не только отдельные дома, но целые кварталы являлись притонами для всяких бродяг и проходимцев. Поэтому нетрудно будет представить, какой задачей являлось разыскать хотя бы и в Петербурге этого Перфильева. А если он еще ко всему ушел в уезд?
    Но я храбро взялся за дело. Прежде всего я обошел все известные мне притоны и подозрительные места и везде, где у меня были приятели (а такие среди воров и бродяг у меня были всегда), пообещал щедро наградить их за всякое известие. Затем я установил наблюдения за будками № 9 и № 11 и также за всеми заставами. Наконец, и сам, переодеваясь в разные костюмы, заходил всюду, где бывали воры, и смело заводил разговоры о пойманных «душителях», оканчивая их не без хвастливости:
    — Ну да, не всех еще переловили! Сашка-то гуляет еще! Он им задаст еще трезвона!
    Но на эту удочку никто не ловился, очевидно, не зная ни душителей, ни Сашки. Я продолжал свои поиски, не теряя надежды. И вот однажды, идя по Спасскому переулку, я прошел мимо двух проституток, одна из которых сказала другой:
    — А Сашка опять в Стеклянном объявился! Вот башка!
    — К Машутке, чай.
    — А то к кому же. Петька вчера навалился на него и кричит: «Донесу!» А он как шара-р-рахнет его!
    «Сашка! Отчего это и не быть моему?» — тотчас мелькнуло у меня, и, прикинувшись пьяным, я задел этих фурий.
    — Пойдем, красавчик! — предложила одна из них.
    — А что ж! — согласился я. — Коли пивка, я с удовольствием.
    Через минуту я сидел с ними в сквернейшей пивной лавке и пил сквернейшее пиво. Они попросили себе папироски и стали дымить каким-то дурманом. В такой обстановке притвориться пьяным ничего не стоило.
    — Ты откуда? — спросила меня одна из красавиц. — Может, с нами пойдешь? Ночлег есть?
    Я замотал головою:
    — Зачем? Я и так заночую! Мне не надо! Я выпить — выпью. Вот Сашку встречу, и еще деньги будут! На, пей!
    — Сашку? Какого Сашку? — спросила другая.
    — Перфильева. Какого? Его самого. А деньги есть! — И при этом я звякнул монетами в кармане.
    — Пойдем с нами, миленький, — ласково заговорила первая фурия. — Тебе у нас будет хорошо. И Сашку повидаешь.
    — Сашку? — повторил я. — Большого? Рыжего?
    — Его, его! — подхватила другая. — Пойдем!
    — В оспе?
    — Да, да, лицо все в оспинах! Ну, идем!
    — Не! — ответил я. — Сегодня не пойду. Пьян. Спать пойду!
    Бросив на стол деньги, я вышел из пивной и, притворяясь пьяным, с трудом дошел до угла. Там я оправился и быстро пошел домой, думая, каким образом мне изловить этого Сашку. Что это он, я уже не сомневался, но идти в Стеклянный флигель Вяземской лавры, куда мы даже обходом не всегда решались идти, и брать оттуда Сашку — дело было невыполнимое. Я решил выследить его днем и арестовать. Для этого я взял с собой своих силачей, опять своего Ицку и, переодевшись до неузнаваемости оборванцами, мы в пять часов утра уже были на дворе лавры против Стеклянного флигеля, и я стал зорко выглядывать своего Сашку.
    Поднялись тряпичники и пошли на работу, потащились нищие, а там пошли рослые поденщики дежурить на Никольском или у пристаней, прошли наборщики. Двор на время опустел, а Сашки все не было.
    — Сидит там и пьет, — пояснил Ицка.
    Вдруг я увидел вчерашнюю знакомую. Я тотчас подал знак своим, чтобы они отошли, и подошел к ней.
    — Не узнала? — прохрипел я.
    Она вгляделась и широко улыбнулась:
    — Ах, миленький! Ко мне? Пойдем, пойдем. Хозяйка чуланчик даст. Хо-о-ороший…
    — Некогда. Мне Сашку надо. Здесь он?
    — Здесь, здесь! Сейчас с Машуткой его видала.
    — Поди, позови его. Скажи ему, что Мишка зовет. Мишка! Запомнишь? А потом пить будем.
    — Сейчас, сокол! В одну секундочку! — И она, шлепая калошами, побежала на лестницу.
    Я быстро подошел к Ицке и шепнул:
    — Как махну рукою, хватать!
    Он отошел к нашим силачам.
    Я стоял вполоборота к лестнице, приняв осанку Мишки, и ждал с замиранием сердца. Ждал минуть пять и вдруг услышал визгливый голос своей дамы:
    — Вон он, Мишка-то! Иди к ему! Говорит, дело есть!
    Я взглянул боком. Огромный, рыжий как медведь, растрепанный, на босую ногу и в одной холщовой рубахе Сашка стоял на пороге крыльца в нерешимости. Я сделал вид, будто его не вижу, а моя красавица тащила его за руку.
    — Иди, что ли! — кричала она. — Эй, Мишка!
    Я обернулся и медленно двинулся, кивая головой.
    С завязанным лицом, в надвинутом картузе, зная, что Мишка должен прятаться, Перфильев не мог увидеть сразу обман и, поддавшись на мою хитрость, пошел мне навстречу, но я не дал ему подойти. Мои опытные помощники, едва он отодвинулся от двери, отрезали ему отступление назад и шли за его спиной. Я махнул, и в то же мгновение четыре сильных руки схватили Сашку. Он заревел, как зверь, и рванулся, но его снова схватили мои силачи и поволокли со двора.
    — Ну, вот и встретились! — сказал я Сашке.
    Он только сверкнул на меня глазами, а моя красавица, кажется, превратилась в соляной столб. Разинула рот, развела руки и в такой позе застыла. Уходя со двора, я оглянулся, а она еще все стояла в той же позе.
    Привод Александра Перфильева был моим триумфом. С этого времени сам граф обратил на меня внимание и стал давать мне труднейшие поручения.
    Александр Перфильев запирался недолго и после нескольких очных ставок покаялся во всех преступлениях.
    Такова история о «душителях» и их поимке. Память изменила мне, и я упустил множество мелких эпизодов этой длинной и страшной истории, но в общем передал ее так, как она сохранилась в памяти моих современников.
    В то время эти «душители» навели на жителей совершенную панику и, когда страшная шайка была переловлена, все вздохнули с чувством облегчения, а мы — с чувством гордости и радости.

ПАЛАЧ

    Это было еще в начале моей полицейской карьеры, если не ошибаюсь, в 1857 году…
    Осенью, в последних числах сентября, ко мне, в то время полицейскому надзирателю Спасской части, вошел вестовой Сергей и доложил:
    — Неизвестный человек, не объявляющий своего звания, целый день трется около конторы квартала и ищет случая припасть с личной просьбой к вашему высокородию. Человек подозрителен…
    — Почему?
    — Дал мне тридцать копеек, чтобы я допустил его на разговор с вашим высокородием наедине.
    — Позови, — говорю.
    Через несколько минут Сергей ввел в кабинет субъекта лет, по-видимому, сорока, одетого в обыкновенный мещанский наряд. Это был лысый, высокого роста человек.
    На вопрос, что ему надо и кто он, неизвестный отвечал, что он Динабургский мещанин, Яков Дорожкин, недавно прибыл из Динабурга, и что паспорта не имеет, а остановился на Васильевском острове у своего кума, бессрочно отпускного матроса Балтийского флота, Семена Грядущего, который вот уже несколько лет служит у адмирала Платера кучером.
    Отрекомендовав себя подобным образом, этот странный человек вдруг встал на колени и, просительно складывая руки, заговорил:
    — Явите Божескую милость, ваше высокородие! Окажите ваше высокое содействие моему куму, Семену, к определению в должность…
    — Да ведь он служит, твой кум Семен, — сказал я. — Какой еще ему службы надо?
    — Служит он действительно, ваше высокородие, и при хорошем месте состоит… Только сделайте такую милость, определите его в палачи!..
    Как уже ни наторел мой полицейский слух ко всякого рода заявлениям, однако мне показалось, что я ослышался…
    — Чего? Куда? — переспросил я.
    — Палачом хочет быть кум Семен, — ответил ясно Дорожкин. — Сделайте такую милость, ваше высокородие, похлопочите…
    Я велел ему встать, а сам невольно задумался, удивленно поглядывая на неожиданного просителя… Тот стоял, почтительно вытянувшись и пожирая меня глазами, блестевшими из-под его морщинистого, лысого, узкого и высокого лба.
    Надо заметить, что на основании существовавших в то время законоположений правительство предлагало обязанности палача лишь преступникам, подлежавшим лишению всех прав состояния и ссылке в Сибирь или к отдаче в арестантские роты. Но даже и при этих условиях кандидатов на данную должность почти не находилось. Да оно и понятно: роль палача не свойственна русскому человеку, и даже среди арестантов охотников на нее всегда было мало. Правительство даже циркулярно в разных губерниях по тюрьмам разыскивало желающих принять на себя эти ужасные обязанности.
    Вот почему после нескольких минут раздумья я решил, что дело, во всяком случае, надо расследовать, и тотчас задал вопрос о том, судился или нет когда-либо его кум.
    Оказалось, что Дорожкин этого не знает. И он снова повторил, что его кум, Семен Грядущий, просит во что бы то ни стало выхлопотать ему определение на должность палача, обещая не пожалеть на это никаких расходов, лишь бы, впрочем, об этом до времени не было известно адмиралу Платеру.
    — Потому, видите ли, что адмирал с трудом отпускает кума со двора, разве раз в месяц — в баню. Вот я за него и прошу. А так как кум завтра, кстати, именинник, то позвольте порадовать его, что вы взялись хлопотать по его делу…
    Заинтересованный еще более как ходатаем, который, казалось, вполне искренне желал угодить своему приятелю, так и особенно личностью человека, который, живя на свободе и в известном достатке, стремился принять на себя ремесло палача, я решил заняться этим делом основательно.
    Прежде всего я справился, почему он обратился именно ко мне, а не к другому, и кто его ко мне направил. Ответы получил удовлетворительные: рекомендовал ему меня как могущего выхлопотать такую должность письмоводитель и паспортист квартала, служивший несколько лет у квартального надзирателя Шерстобитова.
    Я объявил странному ходатаю, что завтра по делам службы буду на Васильевском острове и чтобы он вместе со своим кумом к часу дня явился в гостиницу «Золотой якорь», куда я заеду к этому времени.
    Дорожкин отвесил мне поклон до земли и заявил на прощанье, что кум его ничего не пьет, не курит и человек весьма набожный… Словом — удивление, да и только…
    Подъезжая на другой день к «Золотому якорю», я увидел, что мой вчерашний посетитель уже ожидает меня у подъезда. Очень предупредительно встретив меня и введя в отдельный номер, он опять бросился на колени и умоляющим голосом стал просить подождать не более получаса, потому что его кум не успел приготовить надлежащего одеяния, дабы предстать предо мною во всей форме своего будущего звания.
    В ожидании появления кандидата в палачи я стал расспрашивать Дорожкина, чем он занимался. Совершенно свободно и без всяких оговорок он объяснил, что с двадцати лет он вместе со своим отцом занимался провозом контрабанды, преимущественно чая. Но лет шесть тому назад их поймали, и они сидели в тюрьме более двух лет. В тюрьме его отец, бывший шляхтич, умер.
    Во время этой откровенной беседы в номер вошел мужчина и, поклонившись мне в ноги, произнес:
    — Будьте отцом и благодетелем, устройте, чтобы я был палачом. Век за вас буду Богу молить. Все расходы снесу, какие потребуются. Желаю послужить Государю…
    Он поднялся, и я увидел человека лет пятидесяти, роста выше среднего, очень крепкого сложения, с густыми русыми волосами, подстриженными в скобку, и с усами. Одет он был в плисовую черную безрукавку, в такие же шаровары, запущенные в голенища сапог, и в красную кумачную рубашку. Безрукавка была перехвачена узким пояском из позумента.
    — Я, — говорит, — служил во флоте, вышел в бессрочный отпуск и нынче служу кучером по найму у адмирала Платера. Адмирал мною доволен. Я холостой, от роду ничего не пью и не курю.
    На вопрос, почему появилось у него желание быть непременно палачом, новый мой знакомец начал опять-таки удивительно объяснять:
    — Два раза в жизни видел я, как на Конной площади палач Кирюшка наказывал убийц… Да разве это палач? Да разве так наказывать надо? Да разве такую для этого надо иметь руку!.. Эх, прямо вскочил бы на эшафот, значит, выхватил бы у него плеть да и потянул бы… не по-Кирюшкинскому, а так, чтобы они (то есть преступники) и не встали…
    — Силу в этом я необыкновенную имею, — продолжал этот удивительный собеседник. — Вот уже месяца два я в этом деле упражняюсь. Каждый день утром по двадцати ударов кнутом каждой лошади даю и вечером повторяю ту же самую порцию. Вот кум видел… Как я вхожу в конюшню, страх на лошадей находит непомерный… рычат, топочат, брыкаются.
    На эти слова Дорожкин убежденно заметил:
    — Точно, как волшебник, скот в повиновение привел…
    А пока что лошадиный палач продолжал:
    — И адмирал мною довольны и не раз говорили: «Ну, Семен, преобразовал ты у меня лошадей, едут ровно, останавливаются как вкопанные»… Ваше высокородие, за определение меня в палачи вы и ваше высшее начальство будете довольны.
    Эту последнюю фразу Семен Грядущий произнес с особенным чувством. Затем он вынул из кармана красную феску с большой золотою кистью, надел ее на голову и повелительно произнес:
    — Кум! Встань-ка туда к двери… задом! Облокотись на дверь, будто представляешь, что приготовился к наказанию.
    — Видели ли вы, ваше высокоблагородие, как плетьми наказывают? — обратился он потом ко мне.
    Хотя я и был очень озадачен неожиданностью приготовлений и мог бы, разумеется, прекратить это, ответил, что видел, и не раз, но, заинтересованный исходом, заявил, что никогда не видел.
    — Так вот как это производится! — воскликнул Грядущий. — Кум, стой! — С этой грозной фразой будущий палач, у которого в правой руке уже оказалась плеть, а левая была засунута за пояс, в одно мгновение сбросил с себя поддевку, с каким-то остервенением заломив на сторону феску, произнес: «Берегись» и стал медленно подходить к имевшему в это время очень жалкий вид куму.
    При следующем слове «Ожгу…» у кума подкосились ноги, и он, не выдержав, воскликнул:
    — Кум не могу больше! Страшно!..
    — Вот!! — обращаясь ко мне, произнес палач. — Ваше высокоблагородие, вот где моя сила!
    Надо было как-то закончить эту дикую сцену. Я спросил Грядущего, имеет ли для него какое-то значение, куда бы его назначили для исполнения этих обязанностей, и получил ответ:
    — Я бы желал назначения в один из больших городов, там практики больше!..
    Узнав затем от него же, что сам он из Тверской губернии, я попробовал было заметить, что ведь для испытания способностей его могут послать именно в Тверскую губернию, а там, может быть, к его несчастью, придется наказывать не только односельчанина, но даже родственника. На это зверь-человек с особенным достоинством возразил:
    — Да если бы и отца родного пришлось наказывать, так я не пощажу… А ежели он перенесет тридцать ударов, то я буду просить начальство сечь меня, покуда сам не помру…
    Сказать правду, мне стало грустно и тяжело… Да и устал я от этой бездны, как мне тогда казалось, человеческой жестокости и бездушия…
    Я поднялся с места.
    — Вот что, братец, — сказал я Грядущему. — Назначение в палачи от меня лично, как ты знаешь, не зависит. О твоем желании и о том, что я видел, передам начальству. Как оно решит, так и будет…
    Претендующий на должность палача и его кум поклонились мне и предупредительно бросились подать пальто. Подавая его, Грядущий, однако, заговорил опять:
    — Ваше высокоблагородие, когда же мне примерно ожидать решения?. Потому что, ежели что, то я согласен и на преступление-с…
    — Это на какое? — невольно спросил я.
    — Да так себе… Отвезу Платера в гости, а сам отправлюсь в Шлиссельбург. Продам там лошадей и карету, явлюсь в Новгород, объявлю, что я — непомнящий родства, бродяга. Посадят меня, значит, в тюрьму, а там я и заявлю начальству, что желаю быть заплечным мастером…
    — Ну, это ты всегда успеешь сделать, — сказал я, и собрался уже совсем уйти, как кумовья, что-то вспомнив, опять захлопотали.
    — Ах ты, Боже мой! — воскликнули они. — Да что же это мы!.. Ваше высокоблагородие, выкушайте водочки, вина, закуски, чего душе вашей угодно… Может, прикажете, что на дом прислать?!..
    Но я уже ушел.
    На другой день, явившись к бывшему в то время обер-полицеймейстеру графу Петру Андреевичу Шувалову, я подал ему докладную записку обо всем рассказанном выше. Прочитав ее, граф развел руками и сказал:
    — Вот подите же!.. Ведь почтенного адмирала я хорошо знаю. Припоминаю, кажется, даже его кучера… Вот вам и загадка. Сидишь себе в собственном экипаже и не знаешь, что за человек такой перед тобой на козлах сидит… Впрочем, обо всем этом я переговорю лично с адмиралом и обо всем ему сообщу.
    Несколько дней спустя граф вызвал меня и сказал, что кучер адмирала Платера отослан на испытание в госпиталь, и поручил мне узнать от госпитальных врачей, какого они мнения об этом человеке.
    На следующий день утром, при разборе мною в участке арестованных, тот же мой вестовой, Сергей, сообщил мне на ухо, что человек, недели полторы назад давший ему тридцать копеек, теперь дал ему уже полтинник, лишь бы он доложил мне о нем.
    Я велел его впустить. Дорожкин (кум палача-любителя), держа в каждой руке по кульку, вошел и повалился мне в ноги. Из его слов я понял, что он выражает мне благодарность за якобы уже состоявшееся определение его кума на должность палача, так как он слышал, что Грядущего увезли уже куда-то на «пробу»… Кульки были, конечно, «благодарностью» кума.
    К этому куму, прогнав Дорожкина, я и отправился в здание госпиталя.
    В то время в госпитале служил знаменитый впоследствии профессор Антон Яковлевич Красовский, который и провел меня в камеру, где в качестве испытуемого содержался наш воображаемый заплечных дел мастер — кучер Семен Грядущий.
    Он встретил меня низкими поклонами и с выражением особенной признательности за определение его на должность палача.
    — Здесь меня уже пробуют, ваше высокоблагородие, гожусь я или нет, — заявил он. И тотчас же попросил у дежурного врача позволения испытать при мне свои способности. Эта просьба была тут же исполнена.
    Его вывели в палисадник, где была приготовлена кукла в человеческий рост. Семену выдали мочальный плетеный кнут наподобие плети, и он, как следует, начал показывать свое искусство…
    Он не сразу приступил к этому акту, а попросил позволить ему нарядиться в соответствующий костюм. Это ему было разрешено, и минут через пять Семен вместо серого халата явился в том самом наряде, в котором он впервые предстал предо мною в «Золотом якоре».
    Взяв с достоинством кнут в руки, он подошел к манекену и погладил его рукой по спине. Потом, отойдя сажени на две, стал вновь приближаться к нему с особенной торжественностью, восклицая: «Берегись! Ожгу!..».
    Производя свои странные действия, этот удивительный «талант» несколько раз оборачивался ко мне, будто бы взглядом приглашая оценить и удостовериться в чистоте его работы и тонкости отделки. Вид его выражал необыкновенную самоуверенность и похвальбу: «Не сомневайтесь, мол, ваше благородие, оправдаем, мол»…
    Поговорив с доктором, я оставил госпиталь в совершеннейшем недоумении. Что я мог доложить начальству?
    Как ни неопытен и малосведущ в то время я был в психиатрии, тем не менее для меня лично не было сомнения в том, что здесь мы имеем дело с видом умопомешательства, притом умопомешательства странной формы — страсть к кнуту. Во всех остальных проявлениях умственной и физической деятельности этот человек был совершенно нормален и здоров.
    Казалось бы, чего лучше: он — самый подходящий человек для должности палача… Однако при этой мысли меня охватывали невольные жалость и страх. Жалко и страшно было и за этого человека, и за те жертвы, которые могли попасться ему в руки…
    «Боже мой, Боже мой! — думалось невольно. — И до такого озверения может дойти человек! Как и почему это могло случиться?»
    Ничего не скрывая и не утаивая собственных мыслей на этот счет, я все рассказал графу.
    Он задумался…
    — В самом деле, — сказал он, — история выходит довольно-таки сложная… Не знаю, как тут и быть…
    — Позвольте мне, ваше сиятельство, — сказал я, — еще поразведать и порасспросить об этом человеке.
    — И в самом деле, сделайте это, — ответил мне граф. — А там видно будет, что с ним делать…
    И узнал я историю отрывочную, но довольно-таки грустную. Семен Грядущий, как оказалось, питал когда-то нежную страсть к одной женщине, которая была зверски убита какими-то злодеями, будучи беременной. Злодеи были пойманы, осуждены и по тогдашним законам приговорены, между прочим, ко всенародному наказанию плетьми. Скорбя по утрате любимой женщины и питая в душе понятую злобу к злодеям, Семен Грядущий отправился смотреть, как будет наказывать их палач Кирюшка. И вот тут-то он убедился, что Кирюшка «мирволил» убийцам, наказывая их, по его мнению, весьма слабо.
    Здесь, кстати будет сказано, подобное убеждение Семена Грядущего могло быть вызвано и не только одним чувством мести. Действительно, бывало, что подкупленный родственниками убийц или самими преступниками палач иногда являл «незаконную» снисходительность к наказанным.
    Палача обыкновенно потчевали за несколько дней до казни, уговаривались с ним в цене за ослабление наказания и вручался задаток. В его же пользу поступали и все те деньги, которые бросали в повозку, везшую осужденного на казнь. И наконец, после всей операции ему вручались остальные уговоренные деньги.
    Мастера-палачи в подобных предварительных беседах обычно еще выхваляли свое искусство в глазах просителей. «Если захочу, — говорили, — то научу, как справляться с дыханием: когда его сдерживать и когда кричать! По моей воле и силе рука может показать сильный взмах и отвести удар с легкостью…»
    Может быть, и Семен Грядущий попал на такую казнь «с сильным взмахом», но с «легким отводом» удара. Но совершенно понятно и то, что просто его рассудок, потрясенный горем, не выдержал и уступил место злобному умопомрачению, искавшему себе выход в практике «настоящего» заплечных дел мастера, такого мастера, который, по его мнению, чуть ли не с одного удара должен убивать наказуемого…
    Но палачом этому несчастному человеку так и не удалось сделаться…
    Я рассказал все это графу, а через месяц узнал, что Семен Грядущий, по собственной ли воле или по распоряжению начальства, отправился в один из монастырей на Ладожском озере. Далее я потерял о нем всякие сведения.
    И слава Богу!
    Но, заканчивая эту историю, не могу не поделиться некоторыми мыслями и ощущениями, которые она навевает на меня до сих пор…
    Как видит читатель, она не относится к делам собственно, так сказать, сыска. Происходила вся эта история в начале моей полицейской деятельности и тем не менее врезалась мне в память почти во всех своих подробностях. Как живой, до сих пор стоит перед моими глазами этот дюжий широкоплечий молодец с лихо надвинутой феской на голове, с вызывающим видом и с горящим взором приближающийся с плетью к человеку-куму или даже подобию человека — манекену.
    Быть может, происходит это потому, что именно здесь впервые меня охватила мысль о всей ненужности, жестокости, ужасном вреде иразвращающем влиянии телесного наказания.
    Я никогда не мог пожаловаться на свои нервы. Но именно после этого случая мне всегда казалось, что после публичной, «торговой» казни кнутом или иной подобной казни несколько человек из зрителей уходят домой помешанными…
    Слава Богу! Я пережил это время… Помню тот момент, когда я, уже закаленный полицейский, искренне перекрестился при вести, что этот публичный кнут и эта проклятая плеть отошли в область преданий…
    Остаются еще в народном быту розги и их развращающее влияние. Но я, «отставной» ныне старик, перевидавший и переживший многое, твердо верю, что минет и их пора, что настанет тот благословенный день на Руси, когда свист их замолкнет на веки, и о самом существовании их будут вспоминать с ужасом и отвращением.
    С этой верой я и кладу на этот раз свое перо…

ПАРГОЛОВСКИЕ ЧЕРТИ

    Не раз во время дружеской беседы в кругу близких лиц приходилось мне рассказывать кое-что из пережитых приключений во время своих розысков. И часто, даже очень часто, после рассказа о какой-либо поимке отчаянного преступника или же иного рискованного предприятия с переодеванием и т. д. меня спрашивали:
    — Неужели вам не было страшно?
    — То есть, как это — страшно? Право, не думалось ни о каком страхе. Я просто делал свое дело, вот и все…
    — Но ведь вас могли убить, ранить, сделать на всю жизнь калекой… — замечали мне.
    — Опять приходится повторять, что в такие моменты как-то не думается об этом…
    — Значит, вы не знаете, что такое страх, и никогда не трусите?
    На это я решительно ничего не могу ответить… Не трус?.. Гм!.. А вот скажу вам по истинной совести, что я всю свою жизнь страшно боялся и боюсь… мышей. У меня к ним какой-то органический страх… Я никогда не мог пожаловаться на так называемые нервы, да этого в нашей службе и не полагается, но стоило мне почему-либо вообразить, что в комнате, где я нахожусь, есть мышь, чтобы мной овладело самое неприятное беспокойство и я немедленно вскочил с места.
    Мне кажется, что если бы мышь бросилась ко мне, то я в состоянии был бы от нее удирать самым позорным образом…
    Ну, а испытывать страх, настоящий страх перед лицом опасности как-то мешала служба… Верьте не верьте, но это так… Так торопишься и стараешься исполнить задуманное дело, что как-то и страх пропадает. Ну, и счастье, конечно, как-то служило…
    При задержании в вертепах столицы грабителей и беглых каторжников часто приходилось встречать с их стороны более или менее энергичное и даже с оружием в руках сопротивление. Но в этих случаях как-то всегда своевременно ко мне на выручку поспевала помощь.
    Когда возвращаешься домой после подобных ночных экскурсий, иногда придет в голову мысль: «Что было бы со мной, если бы помощь запоздала?.. Но и только…» Перекрестишься, поблагодаришь товарищей или подчиненных и забываешь…
    Впрочем, нечто вроде тяжелого мучительного страха переживал и я. Только в этих случаях приходилось попадать в несколько необычную и «неслужебную», так сказать, обстановку.
    Об одном из таких памятных случаев, произошедших со мной на самых первых порах моей сыскной деятельности, я и хочу рассказать…
    В 1858 году в Петербурге еще не существовало сыскного отделения и розыском ведала наружная полиция в лице квартальных надзирателей и их помощников. В мой район (квартального надзирателя Спасской части) входили: Толкучий рынок и ближайшие к нему улицы, а также переулки, заселенные преимущественно подонками столицы.
    Дела было много: убийства, грабежи и кражи следовали одно за другим, требуя от полицейских чинов напряженной работы.
    Несколько легче было только летом. С наступлением теплой поры многие преступные элементы, как тараканы, «расползались» в разные стороны, в окрестностях же столицы, где они хотя и пошаливали, но о кровавых преступлениях редко было слышно.
    Пользуясь этим, я частенько навещал мою семью, проводившую лето на даче в третьем Парголове. Наслаждаться прелестями дачной жизни приходилось, однако, недолго. Приедешь, бывало, на своем Серке (о железных дорогах тогда еще и помину не было) на дачу часам к пяти, пообедаешь с семьей, погуляешь, а уж часам к пяти вечера спешишь обратно в город, чтобы успеть рассмотреть вечернюю почту и подготовиться к утреннему докладу у оберполицеймейстера.
    15 августа, как теперь помню, в день рождения моей годовалой дочурки Евгении, к обеду забрели кое-кто из дачных соседей, и у нас вышло что-то вроде домашнего торжества. От оживленной беседы перешли к картам. Я и не заметил, как подкралась ночь. Часы пробили два.
    — Неужели ты сегодня поедешь в город? Смотри, какая глухая ночь! Останься до утра! — говорила жена, увидев мои сборы к отъезду.
    «А и в самом деле, не остаться ли до завтра? — подумалось мне. — А срочные дела? А составление утреннего доклада? А явка к начальству? Когда это я все успею, если еще промедлю?» — живее молнии пронеслись в голове эти мысли, и минутная нерешительность была подавлена сознанием необходимости немедленного отъезда.
    Не прошло и четверти часа, как мой иноходец Серко, запряженный в легкий кабриолет, стоял у крыльца. Небо было покрыто тучами, и ночь была довольно темная.
    Впрочем, дорога по шоссе была ровная и хорошо знакомая. Поэтому я не старался сдерживать моего ретивого коня, думая одно: скорее бы доехать до моей петербургской квартиры.
    Убаюкиваемый ездой, я было вздремнул и, чтобы рассеять сон, закурил папиросу, для чего придержал лошадь. Серко пошел шагом.
    Из-за туч выбилась луна. Посветлело. Прелестная теплая августовская ночь навеяла на меня какое-то совершенно не свойственное полицейскому мечтательное настроение. Давно забытые картины из детской жизни вставали одна за другой в моей памяти.
    Вспомнилось мне, как в темные ночи мальчишкой 10–12 лет тайком от отца хаживал я за несколько верст от дома на реку Оскол ловить раков. Поставишь сети, разведешь на берегу костер и сидишь себе один-одинешенек, прислушиваясь к однообразному покряхтыванию засевшего где-то коростеля. От этой картины я перенесся в уездный город Старый Оскол где протекли годы моего детства. Тут, как живой, предстал передо мною неизменный в течение тридцати лет партнер моего отца в шашки, соборный дьякон Василий Егорович — виновник моих частых детских огорчений. Бывало, только еще издали завидит отец подходящую к дому широкоплечую фигуру «Священного мужа», так величали прихожане своего дьякона, как уже кричит:
    — Ванюшка! Расставляй проворнее шашки!
    А «Священный муж», пожав руку отца, со словами: «Где же мой дружок» беспокойно осматривается кругом. И горе мне, если я замешкаюсь. Быстрым маневром мой враг приближался ко мне, завладевал моим ухом и басил:
    — Постреленок, набей-ка погуще трубочку!
    Это набивание трубочки было для меня инквизиторской пыткой. Решив отомстить врагу, я в один прекрасный вечер раскрошил ненавистную трубку на мелкие части. Подвиг мой имел пренеприятные последствия: меня выдрали беспощадно…
    Вдруг моя лошадь неожиданно остановилась и затем резко шарахнулась в сторону. Но в тот же момент чья-то сильная рука схватила Серко под уздцы и осадила его на месте… Я растерянно оглянулся вокруг и увидел по обеим сторонам своего кабриолета две самые странные и фантастические фигуры.
    Рожи их были совершенно черны, а под глазами и вокруг рта обрисовывались широкие красные дугообразные полосы. На головах красовались остроконечные колпаки с белыми кисточками.
    «Черти, совершенные черти, как их изображают на дешевых картинках… Недостает только хвоста и рогов», — подумал я. Однако ясное дело — жулики!
    Вижу, что дело принимает для меня дурной оборот. У одного из злоумышленников, вскочившего на подножку кабриолета, оказался в руках топор. Подняв его вровень с моей шеей, он грубым и хриплым голосом, подражая трубе, прорычал:
    — Нечестивый! Гряди за мною во ад!
    Я собрал все присутствие духа.
    — Полно дурака-то валять!.. Говори скорее, что тебе от меня надо?. Мне нужно торопиться в город, — проговорил я, смотря в упор на черта и в то же время обдумывая, как бы благополучно отделаться от этих мазаных бродяг.
    — Митрич, брось комедь ломать! Вишь, прохвост (так окрестил меня другой мерзавец) не боится нечистой силы!
    В ответ на замечание своего товарища, стоявшего с правой стороны кабриолета, Митрич уже вполне естественным голосом произнес:
    — Давай деньги! А не то…
    Жест топором докончил фразу, вполне для меня понятную.
    «Заслониться левой рукой, а правой ударить злодея по голове так, чтобы последний слетел с подножки, а потом, воспользовавшись переполохом, тронуть вожжами лошадь»… — вот мысли, которые пронеслись было у меня в голове. Но брошенный вокруг взгляд сразу охладил мой порыв: с правой стороны кабриолета, плотно прижавшись к подножке, стоял второй бродяга, с толстой суковатой палкой в руках, одного удара которой было вполне достаточно, чтобы размозжить самый крепкий череп.
    В то же время положение кабриолета и лошади близ самой канавы и куча щебня у переднего колеса не допускали мысли о том, чтобы благополучно выбраться на дорогу, не опрокинувшись вместе с экипажем, даже в том случае, если бы мне и посчастливилось отделаться от двух ближайших ко мне мерзавцев.
    Но помимо этих двух предстояло иметь дело еще с теми двумя бродягами, которые держали лошадь. Несомненно, что при первой моей попытке к сопротивлению они не замедлили бы броситься на помощь товарищам.
    Вижу — дело дрянь! Один против четверых — борьба неравная, живым не уйдешь! На душе стало скверно… Меня охватило прежде всего чувство глубокой досады на себя за то, что, пускаясь в глухое ночное время в путь, я, по беспечности, одевая штатское платье, не взял с собою никакого оружия, даже перочинного ножа… (хорош сыщик, хорош полицейский).
    — Ну, прочитал, купец, отходную? — насмешливо проговорил разбойник, не опуская топора.
    «В шею метит, мерзавец!» — подумал я и инстинктивно поднял вверх левую руку, чтобы защититься от удара.
    — Не греши даром, Митрич, — произнес нерешительным тоном один из двух державших лошадь.
    — Жалость, что ли, взяла? — сухо ответил разбойник, не отводя, однако, топора. — Не прохлаждайся!.. Доставай скорее деньги! — свирепо вдруг закричал он.
    Сопротивление было бесполезно, так как я отлично понимал, что при первом моем подозрительном движении или крике второй разбойник, не спускавший с меня взгляда, раскроит дубиной череп прежде, чем я успею завладеть топором. Я счелдальнейшие колебания излишними и опасными. Не оставалось ничего другого, как покориться и отдать кошелек.
    Я и покорился: вынул из кармана бумажник и отдал его в руки хищнику. Злодей подметил висевшую на жилете золотую цепочку — пришлось отдать вместе с часами и ее. Мало того, меня заставили вывернуть все карманы. Всю эту процедуру я с умыслом старался протянуть как можно дольше, напрягая слух в надежде уловить звук колес какого-либо проезжающего экипажа. Кроме того, у меня имелась и другая цель: мне хотелось возможно лучше запечатлеть в памяти черты Митрича, стоявшего ближе других. Я не терял надежды рано или поздно еще раз с ним встретиться и… поквитаться.
    Но надежды на помощь со стороны были тщетны. Ни один посторонний звук не нарушал безмолвия ночи, только уныло светивший месяц дал мне возможность хорошо рассмотреть лица двух стоявших у экипажа. Я ясно различал их бритые рожи, густо намазанные сажей и подрисованные суриком.
    Отдав кошелек и часы, я считал себя спасенным. Вдруг разбойник, которому были переданы его товарищем вещи, неожиданно возвысил голос и проговорил:
    — Не наделал бы нам молодчик пакостей. Не лучше ли порешить… и концы в воду!
    — А ведь Яша верно говорит! — отозвались двое других.
    Настало молчание…
    И вдруг я почувствовал, как всем моим существом, всем телом и всей душой начинает овладевать смертельный, холодный, тяжелый и безобразный страх… Дыхание смерти, казалось, пронеслось надо мной и начало леденить мне кровь.
    Я весь сжался… Митрич опять занес над моей головой топор. Он стоял вполоборота ко мне и упорно не сводил с меня взгляда, тускло сверкавшего на его вымазанном сажей лице. От острия занесенного надо мной сзади топора, казалось мне, шли какие-то бесконечно тонкие и острые нити… Они вонзались в мою голову, шли по шее, проникали дальше по спине во все тело… Меня охватила какая-то мелкая конвульсивная дрожь… «Что делать? Что делать? — молотом стучало в моей голове… — Убьют, убьют…» А мерзавцы молчали… И это молчание еще более увеличивало мой ужас…
    Я перевел взгляд на другого субъекта с дубиной, справа… Он стоял, худой и поджарый, тоже неподвижно, держа наготове свою суковатую дубину. На миг у меня сверкнула мысль броситься к нему, вырвать у него дубину и защищаться, защищаться во что бы то ни стало… «Но стоит мне шевельнуться, как топор раскроит мне череп, — вдруг подумал я. — Закричать, броситься на колени, просить… Все это бесполезно…» И вдруг с поразительной ясностью мне представилось, как я отъезжал час-полчаса тому назад из дому и как жена мне сказала: «Ну, прощай» вместо «До свиданья»… Она стояла на крылечке дачи и куталась в большой платок… Спазматические рыдания начали сдавливать мне горло…
    «Ах, скорее бы, скорее… — думал я… — Только бы поменьше мучений… Вероятно, первым ударит Митрич… топором»…
    Луна вдруг, казалось мне, засияла нестерпимо ярким светом, так что я отлично мог видеть всех четверых мерзавцев и наблюдать малейшее их движение. «Нет, прыгну! Буду защищаться, буду кричать!..» — решил я и… не мог шевельнуться, а только глядел упорно Митричу в глаза. Вдруг он опустил свой взгляд в землю. «Значит, смерть! — подумал я. — Нет, брошусь на него, брошусь…» Молчание продолжалось и, казалось, длится век…
    Митрич опять поднял на меня глаза и вдруг как-то полусмущенно проговорил:
    — Праздник-то ноне велик!.. Ведь у нас в деревне престольный…
    — Оно-то так… — нерешительно поддержал один субъект из державших лошадь.
    — Не хочу я рук марать в такой день! — проговорил решительно Митрич и опустил топор.
    Четвертый разбойник, первым подавший голос за убийство, теперь молчал, что и было принято за знак согласия с большинством.
    Решив «не марать в праздник об меня руки», бродяги предварительно вывели лошадь на середину дороги и, любезно пожелав мне сломать шею, хватили мою лошадь дубиной, а сами бросились по сторонам врассыпную.
    Лошадь во всю прыть мчалась по дороге. Я, как пьяный, качался на сиденье и понемногу приходил в себя. Полной грудью вдыхал я свежий ночной воздух. Мне казалось, что с той поры, как я выехал, прошли чуть ли не сутки, и удивлялся, почему не наступает день.
    Который час? Я невольно сунул руку в карман и вдруг вспомнил, что мои часы отобраны «чертями». Я совсем оправился, и безумная злость на этих бродяг вдруг вспыхнула в моем сердце. Как! Ограбить и чуть не убить меня? Меня! Грозу всех воров и разбойников!.. Меня — такого сильного, здорового и способного сыщика, которого так отличает начальство! Постойте же!
    Прежде всего, я решил молчать об этом происшествии, а затем принять все меры к поимке этих негодяев.
    Легко понять, что приехал я на свою городскую квартиру в самом отвратительном настроении. Обругал ни с того ни с сего вестового, промешкавшего, отворяя дверь, и, не ложась в постель, до семи часов утра проходил по кабинету, обдумывая план поимки грабителей. О ночном происшествии, как и впредь, я решил не сообщать ни моему начальнику, у которого по обыкновению был утром с докладом, ни моим подчиненным. Благодарить Бога и судьбу за спасение от смерти, к стыду своему должен признаться, мне и в голову не приходило. Оправданием в этом случае могут служить, с одной стороны, молодость (мне было тогда всего 27 лет), а с другой — самолюбие и задетая репутация опытного и находчивого сыщика.
    Весь следующий день показался мне бесконечно длинным. Когда стало смеркаться, я отдал распоряжение о наряде двенадцати полицейских чинов, переодетых в партикулярное платье, в ночной обход.
    У Новосильцевской церкви я разделил моих людей на четыре группы и определил каждой район ее действий. Предписано было осмотреть в Лесном, в первом, во втором и третьем Парголове все постоялые дворы, харчевни и разные притоны, подвергнув аресту бродяг и вообще всех подозрительных с виду людей.
    Результаты облавы были ничтожны. Арестованные трое бродяг оказались мелкими воришками, ничего не имеющими общего с шайкой грабителей.
    Голодный и промокший насквозь (всю ночь шел мелкий дождь), я еле-еле добрел до дома и после пережитых волнений и двух бессонных ночей заснул как убитый.
    Эта первая неудача, однако, не разочаровала меня.
    На другое утро я направил во второе и третье Парголово трех смышленых полицейских чинов, поручив им разведать от местных крестьян о подозрительных лицах, имеющихся в этом районе. На всякий случай я сообщил, в общих чертах, приметы ограбивших меня разбойников, не дав, конечно, понять, что жертвой их нападения был я сам.
    Прошло еще четыре дня, но все предпринятые мной розыски не имели успеха. Разбойники как в воду канули.
    Наступило воскресенье, и я отправился на дачу. На этот раз я не торопился с отъездом в город и пробыл в Парголове до трех часов ночи.
    Возвращался домой по той же дороге, на той же лошади. Однако, имея в кармане кистень и хороший револьвер, я был далеко не прочь еще раз повстречаться с моими незнакомцами. К моему сожалению, встречи с нечистой силой, так начисто меня ограбившей, не произошло, и я без всяких приключений доехал до городской черты.
    Вскоре после этого семья переехала с дачи, и мои поездки в Парголово прекратились.
    Подошла осень, ненастная погода торопила дачников с переездом на зимние квартиры.
    С каждым днем и мой квартал все более и более оживлялся. Бездомники и любители… чужой собственности роем возвращались с лона природы на старое пепелище. Следствием этого всегда было занесение в уголовную хронику Петербурга длинного ряда преступлений — от мелких краж до кровавых убийств включительно.
    Эта волна столичных происшествий волей-неволей отвлекла меня от поисков парголовских грабителей. Пришлось все силы наличного полицейского состава сосредоточить на розысках исключительно в столичном районе.
    Судьба как бы нарочно поддразнивала меня: мне удалось в один день раскрыть два запутанных преступления, «накрыть» убийц и ночью на допросе привести их к чистосердечному признанию. А между тем на легком (в смысле розыска) деле — напасть на следы Парголовской шайки — я терпел полную неудачу. В довершение всего некоторые из моих близких знакомых успели заметить отсутствие моей известной им цепочки и часов с моими инициалами. Видя меня часто в дурном расположении духа, одни стали надо мной подтрунивать, объясняя исчезновение вещей проигрышем в карты, а другие, с более игривой фантазией, решили, что у меня есть на стороне «интрижка»… Неуспех розыска угнетал меня.
    Прошло около двух недель.
    На одном из обычных утренних докладов у обер-полицмейстера, графа Шувалова, он передал мне телеграмму со словами:
    — Съездите в Парголово, произведите дознание и сделайте все, что нужно, для поимки преступников.
    Телеграмма была такого содержания: «В ночь на сегодняшнее число на Выборгском шоссе ограблена с нанесением тяжких побоев финляндская уроженка Мария Рубан».
    Поручение это пришлось мне не по сердцу: и по Петербургу у меня была масса дел, а тут еще поезжай в пригород ради какой-то ограбленной чухонки…
    Но граф не переносил возражений, а потому ничего не оставалось делать, как покориться.
    Узнав о местожительстве потерпевшей, я на моем иноходце в два часа доехал до деревни Закабыловки. Стоявшие у ворот одного из одноэтажных домов нижний полицейский чин и человек пять праздных зевак без слов подсказали мне, куда завернуть лошадь.
    В избе я увидел знакомую мне картину: в переднем углу, под образами, сидел, опершись локтями на деревянный крашеный стол, становой пристав, строчивший протокол. Поодаль, около русской печи, за ситцевой занавеской громко охала жертва. Тут же около нее суетились маленький юркий человек, видимо фельдшер, и две какие-то бабы, голосисто причитая на разные тоны.
    Подождав, пока больная несколько пришла в себя и немного успокоилась, я приказал бабам прекратить их завывания и приступил к допросу.
    — Ну, тетушка, как было дело?
    — Нечистая сила!.. Черт, черт! — заговорила, своеобразно шепелявя, избитая до полусмерти баба…
    — А!.. Нечистая сила… Черти!..
    Внимание мое вмиг удвоилось, и я принялся обстоятельно расспрашивать.
    Вот что на своеобразном русском жаргоне изложила чухонка:
    — Отъехала я верст пять от казарм, час-то был поздний, и задремала. Проснулась, вижу: лошадь стоит. Стала я доставать кнут, да так и замерла от страха. Вижу, по бокам телеги стоят три дьявола: с черными, как вакса, рожами, языки огненные и хвосты лошадиные! Как лютые псы бросились они на меня и начали рвать на мне одежонку… Кошель искали. А как нашли мой кошель, так вместе с карманом и вырвали, а в кошельке-то всего, почитай, гривен восемь было… Ну, думаю, теперь отпустят душу на покаяние! Да не тут-то было: осерчал, видишь ты, один, что денег в кошельке мало: затопал копытами, да как гаркнет: «Тяни со старой шкуры сапоги, ишь подошвы-то новые!» И стал это он, сатана, сапоги с ног тянуть, да не осилить ему, ругается, плюется, а все ни с места. Сапоги-то не разношены были, только за два дня куплены… Собрался он с духом, уперся коленищем мне в живот, да как дернет изо всей-то силы, я уже думала, ногу с корнем оторвал, да только сапог подался!.. Тогда другой-то, который держал меня за горло, придавил коленом грудь и говорит: «Руби топором ногу, если не осилишь!»
    Захолодело мое сердце, как я услышала, что сейчас ногу мою будут рубить. Да, видно, Богу не угодно было допустить этого. Дернул еще раз окаянный, сапог-то и соскочил. А потом бить меня стали. Избили до полусмерти и в телеге стали шарить… Молоко-то все и вылакали. А после, батюшка ты мой, подошел ко мне вплотную самый страшный из них, выпятил на меня свои звериные глазищи, да и говорит ласковым голосом: «Ну, божья старушка, получи-ка от меня на чаек за молочко и сливочки…» Да как хватит кулачищем меня по шее… Что было со мною дальше, и не помню. Очнулась, гляжу: Рыжка у ворот избы стоит, а сама я лежу на дне телеги и на бок повернуться не могу. Голова трещит, а ноги и руки так болят, точно их собаки грызут. Спасибо, соседи увидали, да на руках сволокли в избу.
    Старуха, охая и крестясь, опять завопила на разные голоса.
    — Не можешь ли, тетушка, припомнить, каковы с виду эти люди были?
    — Не люди, а нечистая сила, батюшка! Разве люди бывают с огненными языками и лошадиными хвостами? Нет, тут сам дьявол со своими помощниками. Видно, Бог за грехи мои от меня отступился… — старуха начала бредить…
    Для меня все было ясно. Картина нападения, переданная потерпевшей, хотя и в сгущенных красках, подсказывала мне, что шайка парголовских грабителей, видимо, избегавшая проливать кровь, состояла не из профессиональных разбойников.
    В то же время случай повторного ограбления в той же местности рассеял мои сомнения в распадении шайки и вернул мне надежду изловить ее участников.
    Сделав нужные распоряжения и оставив трех агентов для собрания на месте происшествия сведений о производстве негласного розыска, я поспешил в город, раздумывая всю дорогу о способе накрытия шайки. Таких способов рисовалось в моем разгоряченном воображении бесчисленное множество, но я решил прежде всего прибегнуть к простейшему из них.
    Дня через три я распорядился, чтобы к ночи была готова обыкновенная запряженная в одну лошадь телега, такая, в которой чухны возят в город молоко. Телега должна была быть также с возможно сильно скрипучими колесами. В нее положили два пустых бочонка из-под молока, несколько рогож и связку веревок. Для экспедиции я выбрал состоявшего при мне бравого унтер-офицера Смирнова и отличавшегося необычайной силой городового Курленку.
    Переодевшись вечером дома в полушубок, я уже собирался выходить, когда случайно брошенный взгляд на Курленко заставил меня призадуматься…
    «А что, если грабители не решатся напасть на мужчину, да притом на такого коренастого, каков этот мой хохол?» — подумал я.
    — Курленко, ты женат?
    — Так точно, ваше высокоблагородие!
    — Иди живо домой, надень кофту и юбку жены, а голову повяжи теплым платком.
    Полное недоумение выразилось на широком, румяном, с еле заметной растительностью лице полицейского. Но исполнять приказания он привык без размышлений и с изумительной быстротой.
    Возвратясь обратно в кабинет, я присел за письменный стол и начал думать о предстоящей экспедиции. Вдруг слегка скрипнула дверь, и на пороге появилась толстая румяная баба.
    — Что тебе тут надо? — спросил я.
    — Изволили меня не признать, ваше высокоблагородие, — вытянув руки по швам, зычным голосом проговорила незнакомка.
    Я не мог не улыбнуться: Курленко в бабьем одеянии со своей солдатской выправкой был бесподобен!
    — Ну, теперь в путь! Меня вы обождите у московских казарм!
    Переждав полчаса, я вышел из дому.
    В три четверти часа извозчик довез меня до московских казарм, а отсюда, отпустив возницу, я побрел вперед по Самсоньевскому проспекту.
    Темнота ночи не позволяла видеть даже ближайшие предметы, и я только тогда различил знакомую мне телегу, когда наткнулся на нее. Я присоединился к сидящим в ней двум моим телохранителям, и мы молча тронулись в путь.
    У Новосильцевской церкви я велел приостановить лошадь, так как пора было ознакомить мою команду с предстоящей ей деятельностью.
    — Ты, Курленко, пойдешь рядом с телегой… Смотри внимательнее по сторонам и будь на стороже, на случай внезапного нападения. Если придется защищаться, пусти в дело кистень, но им не злоупотребляй: бей не на смерть, а лишь бы оглушить, — счел я необходимым предупредить хохла, зная, какая у него тяжелая рука.
    — Ты же, Смирнов, ляжешь рядом со мной в телеге, а там видно будет, что тебе делать. «Закрой же нас рогожей, а ты, Смирнов, поубери ноги… Ну, теперь трогай, шагом!
    Не скажу, чтобы положение наше было удобное: особенно плохо приходилось Смирнову, детине двенадцативершкового роста: как он ни подтягивал свои ноги, они все-таки предательски торчали из телеги.
    — Ваше благородие! — зашептал вдруг Смирнов, когда мы отъехали верст пять от Новосильцевской церкви. — Ваше благородие! У меня судороги в ногах начинаются!..
    — Растирай сильнее руками, — посоветовал я, чувствуя, что и у меня по ногам забегали мурашки.
    «Скверно, если в этот момент мы подвергнемся нападению», — подумалось мне, и я принялся изо всех сил растирать свои скрюченные ноги.
    Глухая тишина и глухая ночь стояли вокруг. Только скрип колес нашей телеги нарушал это тяжелое и зловещее безмолвие…
    Мы миновали второе Парголово и въехали в сосновую рощу. Пора было и поворачивать обратно. Я уже собрался было сделать распоряжение о повороте лошади, как вдруг недалеко от нас раздался легкий свист.
    — Будьте готовы! — шепнул я.
    Предупреждение оказалось своевременным. Едва Курленко успел вынуть из кармана своей женской кофты кистень, как был схвачен злоумышленником за горло! Двое других окружили телегу, а четвертый держал под уздцы лошадь.
    Курленко, видавший на своем веку еще и не такие виды, ничуть не растерялся перед черной рожей грабителя и с плеча ударил его в ухо. Грабитель с глухим стоном как сноп свалился на землю.
    Такая расправа «чухонки-бабы», видимо, привела в некоторое замешательство двух товарищей лежавшего без признаков жизни злодея, но после секундного колебания они, в свою очередь, бросились на Курленко.
    Наступила пора действовать и нам. Первым выскочил из телеги Смирнов, а за ним и я.
    Я думал, что одно наше появление обратит в бегство нападающих, но разбойниками овладела ярость, и они, не видя у нас в руках оружия, видимо, решились на кровавую расправу, пустив в ход против нас ножи и знакомую мне толстую дубину.
    Но и мои люди, не раз подвергавшиеся нападениям, прошли хорошую школу, и все приемы самообороны были ими изучены до тонкостей.
    Смирнов ловко уклонился в сторону от бросившегося на него с поднятым ножом бродяги, так что нож, направленный в горло, скользнул лишь по спине Смирнова, прорезав ему, благодаря толстому полушубку, только кожу у лопатки. А когда грабитель замахнулся ножом второй раз, то бравый унтер ударом ноги в живот сшиб противника с ног, и нападающий завертелся волчком от боли.
    Пока Смирнов вязал веревками побежденных, я с Курленко старался обезоружить моего старого знакомого — Митрича, которого я сейчас же узнал. Сделать это было нелегко: он отлично владел суковатой длинной дубиной и не подпускал нас на близкое расстояние. Дубина уже дважды задела Курленко, хотевшего ее вырвать. Митрич свирепел и неистово отмахивался.
    Стрелять мне не хотелось. Я решил овладеть Митричем иначе. В руках у меня была веревка. Сделать петлю было делом одной минуты… Я изловчился и накинул петлю на Митрича. Еще один взмах дубиной — и затянутый петлей вокруг шеи Митрич зашатался и упал. Чтобы не задушить его, я тотчас же снял петлю и затем связал ему с помощью Курленко ноги и руки.
    Четвертый злоумышленник, державший лошадь, благоразумно дал стрекача в самом начале схватки. Преследовать его в такую темную ночь было бесполезно.
    Покончив эту баталию, мы привели в чувство одного из трех бродяг, наиболее пострадавшего от руки Курленко, и, сложив эту живую кладь на телегу, тронулись в обратный путь, вполне удовлетворенные результатами ночной экскурсии.
    Нужно сознаться, что на утро я даже с некоторым удовольствием приступил к допросу и начал, конечно, с Митрича…
    Ведь, в сущности, он был у меня в руках, и мне доставляло, не скрою этого, некоторое злорадное удовольствие поиграть с ним как кошка с мышью…
    Быть может, кто-либо и осудит меня за такое чувство, и он будет прав. Но повторяю опять, я был тогда еще слишком молод, а, кроме того, воспоминание о том грабеже, который учинили надо мной эти негодяи, и о том чисто животном страхе, который я пережил, благодаря им, были еще слишком свежи в моей памяти.
    Городовой ввел ко мне рослого и плечистого детину, который при входе скользнул по мне глазами, а затем отвел взгляд в угол. На угрюмо вызывающем лице его еще сохранились следы сажи и красной краски… Я невольно улыбнулся…
    Городовой вышел и оставил нас одних.
    — Ну-с, как же тебя звать? — задал я обыкновенный вопрос.
    — Не могу припомнить! — последовал ответ.
    — Гм!.. Вот как!.. Забыл, значит?. Как же это так?
    — Да так!.. Имя больно хитрое поп, когда крестил, дал… Пока несли из церкви домой, я и забыл, а пока сюда попал, так и совсем позабыл… Просто никак припомнить не могу!.. — говорил задержанный, все еще глядя в сторону, но речь его принимала все более и более наглый оттенок.
    — Тэ-э-эк-с, — протянул я. — Что же это ты, бедняга непомнящий, по ночам с дубиной на большой дороге делаешь?
    — Ничего… Так… Хожу, значит, по своим надобностям…
    — Какая же такая надобность у тебя была вчера, например, когда ты напал с шайкой на нашу телегу?
    — И никакой шайки я не знаю, и никакого нападения-то не было… Так просто подошел, попросить, чтоб подвезли… А на меня, вдруг, как накинутся… Я думал, разбойники!.
    — Вот как!.. Притомился, значит, по дороженьке, подломились резвы ноженьки, захотелось подъехать… А на него, бедного, нападают, как на какого-либо разбойника… Ведь так? — сказал я…
    Какая-то неуловимая не то улыбка, не то гримаса пробежала по лицу допрашиваемого. Он опять скользнул по мне взглядом, пожал плечами и произнес:
    — Именно-с так.
    Наступило молчание… Преступник стоял и глядел в угол, а я злорадно думал: «Постой же, вот я тебе покажу “забыл”, мерзавец… Вот я тебя ошпарю».
    Я вдруг встал и решительно выпрямился:
    — А ну-ка, Митрич, погляди-ка на меня хорошенько! Не узнаешь ли? — внушительно проговорил я, отчеканивая каждое слово…
    Допрашиваемый как-то вздернулся и взглянул на меня широко раскрытыми глазами.
    — Не могу знать, ваше благородие, — быстро проговорил он.
    — Но ведь ты — Митрич? — спросил я.
    Глаза у него забегали… Он попробовал усмехнуться, но усмешка вышла какая-то кривая…
    — Что же!.. Пускай, по-вашему, буду и Митрич, ежели вам угодно, вам лучше знать… — начал говорить он.
    — Да, да!.. Именно мне лучше знать. И я знаю, что ты — Митрич. Да и меня ты должен знать! Погляди-ка внимательнее…
    Митрич вскинул на меня уже смущенный и недоумевающий взгляд…
    — Не могу припомнить! — проговорил он.
    — Ну так я тебе помогу припомнить. Где ты был ночью пятнадцатого августа, в самый праздник Успенья Пресвятой Богородицы?
    — В гостях у товарища!
    — Не греши и не ври, мерзавец! — проговорил я грозно. — Не в гостях, а с топором на большой дороге провел ты этот великий праздник… свой Престольный праздник, — подчеркнул я…
    Митрич изумленно смотрел на меня и начал бледнеть, а я, не давая ему опомниться, продолжал:
    — Разбойником, кровопийцей засел ты на большой дороге, чтобы грабить и убивать. Как самый последний негодяй и самая жестокая бессмысленная скотина, бросился ты на безоружного с топором! Только потому человека не убил, что «не хотелось в такой праздник рук марать», — сказал я, не спуская с него глаз и отчеканивая каждое слово.
    — Да неужто это были вы, ваше благородие? — почти со страхом произнес Митрич, отступая на шаг назад.
    — Ага! Узнал небось!..
    Митрич бросился на колени.
    — Мой. наш грех!.. Простите! — пробормотал он.
    Вижу я, что надо ковать железо, пока горячо.
    — Ну, а ограбленная и избитая чухонка, ведь тоже дело ваших рук?. Да говори смело и прямо. Ведь я все знаю. Признаешься, тебе же лучше будет!
    — Повинны и в этом! — хмуро проговорил все еще не пришедший в себя Митрич.
    Шаг за шагом удалось мне выпытать у него обо всех грабежах этой шайки. Грабили большей частью проезжающих чухон, которые, вообще говоря, не жаловались даже на эти грабежи.
    — Почему так?
    — Да видите, ваше благородие, они думали, что мы всамделишные черти! — пояснял Митрич.
    Я вспомнил об этом маскараде и потребовал дальнейших пояснений.
    — Да, правду говорить, ваше благородие, не хотелось нам напрасно кровь проливать… Нам бы только запугать насмерть, чтоб потом в полицию не доносили. Ведь на нечистую силу не пойдешь же квартальному заявлять!.. Ну вот для этого самого и комедь эту играли…
    — И доигрались до арестантских рот! Эх вы!.. Бедные черти!
    Меня заинтересовал еще один вопрос.
    — Но ведь со мною-то вы не комедь играли? Ведь действительно убить собрались? А?
    Митрич почесал за ухом.
    — Да оно, того… сумнительно нам стало… — проговорил он нерешительно.
    — Какие такие сомнения?
    — Да видите, перво-наперво, ваше благородие, у вас много денег было, не то что у чухны копеечной. А потом часы, значит, цепочка… Человек, видно, богатый и распознал, что не черти, а просто…
    — Разбойники!.. — докончил за него я, видя его затруднение. — Эх вы!.. Бедные, бедные черти!.. Значит, если бы не праздник, то капут? — спросил я уже весело.
    Митрич отвел глаза в сторону и замолчал.
    Благодаря показанию Митрича дело разъяснилось быстро. Личности задержанных были установлены. Был в тот же день арестован и четвертый из «чертей».
    Оказалось, что это были уволенные в запас. По окончании службы они, промотав бывшие у них на дорогу деньги, решили попытать счастья на большой дороге и вернуться на родину с «капиталами». Не попадись они на последнем деле, их нелегко было бы разыскать, так как они уже решили не откладывать более отъезда. На пай каждому приходилось по 60 рублей, и этой суммой они решили удовольствоваться…
    Из награбленного мне удалось все же разыскать часы с цепочкой, перешедшие чуть ли не в шестые руки… Знакомые, видя эти часы, смеялись и говорили, что я достал их из ада, куда утащили их было «парголовские черти»…
    Что ж! Каковы черти, таков и ад!..
    Но понятие, что такое физический, животный страх, после этого случая я имею… Как видите, этот страх я испытал не при исполнении обязанностей… В заключение же скажу одно: не дай Бог никому испытать этот страх. Скверное это состояние!

УДАЧНЫЙ РОЗЫСК

    Вспоминаю я это старое дело (относится к 1859 году) исключительно потому, что я сделал первоначальный розыск и дознался до истинного преступника исключительно путем логического вывода и соображений и долгое время считал это дело самым блестящим в моей практике.
    Но будущее чревато событиями, и последующие дела заслонили на время историю этого розыска, а теперь, найдя в своих бумагах пожелтевший лист с моим донесением графу Шувалову, я с удовольствием вспомнил про это дело.
    13 июня 1859 года по Выборгскому шоссе в трех верстах от Петербурга был найден труп с признаками насильственной смерти, а следом за этим в ночь с 13-го на 14-е на даче купца Х-ра, подле самой заставы, через открытое окно неизвестными была похищена разная одежда: два летних мужских пальто, брюки, полусапожки, шляпа, зонтик и дамское серое пальто.
    Граф Шувалов по получении о том извещения изволил оба эти дела поручить мне для расследования и розыска преступников.
    Я тотчас отправился на место преступлений.
    Сначала к убитому.
    На Выборгской дороге, совсем недалеко от Петербурга, сразу же у канавки, еще лежал труп убитого. Он лежал на боку, голова его была проломлена и среди сгустков крови виднелся мозг и торчали черепные кости. Он был без сапог, в красном гарусном шарфе и серой чуйке поверх жилета со стеклянными пуговицами. По виду — это был типичный чухонец.
    Я стал производить внимательный осмотр. Шагах в пяти от края дороги на камне я увидел несомненные следы крови. Черная полоса тянулась до самого места нахождения трупа. Оглядевшись еще немного, я нашел на дне канавки топор, на обухе которого вместе с кровью приклеился клок волос, а опять возле камня — дешевую корешковую трубку.
    После этих находок и осмотра мне ясно представилась картина убийства. Чухонец мирно сидел на камне и, может быть, курил трубку, когда к нему подкрался убийца и нанес смертельные удары… своим или его топором? «Вероятно, его, — решил я, — потому что иначе убийца унес бы топор с собой, дорожа все-таки вещью и побоясь улики».
    После этого я отправился на дачу Х-ра. Это была богатая дача с огромным садом, совсем рядом с Выборгской заставой. На дорогу выходил сад, окруженный невысоким забором. Вдоль него тянулась дорожка к крыльцу дачи, которая была выстроена в глубине сада, выходя только одним боком во двор.
    Я вошел в дачу и вызвал хозяев. Ими оказались толстый немец и молодая тоненькая немка.
    — А, это вы! — заговорил тотчас немец, вынимая изо рта сигару. — Очень рад! Находите наши вещи!.
    — О, да! — пропела и тоненькая немка. — Найдите наши вещи!
    — Приложу все усилия, — отвечал я. — Будьте добры показать мне теперь, откуда была произведена кража.
    — Просим, пожалуйста! — сказал немец. — Тут, сюда!
    Я прошел следом за ними в большую комнату с верандой, выходившей в сад.
    — Вот, — объяснил немец, — здесь лежало мое пальто и ее пальто и ее зонтик, хороший, с кружевом, зонтик, а тут, — он открыл дверь в маленькую комнату, ведшую в спальную, и показал на диван, — лежало мое теплое пальто и были ее сапожки и мои… понимаете!
    Он подмигнул мне и показал на брюки, а его немка стыдливо потупилась.
    — И все украл! Сто рублей! Больше! Ее пальто стоило мне шестьдесят рублей, и она носила его только три года.
    — Вы можете на кого-нибудь указать?
    — Нет! У нас честный служанка, честный дворник! Вор входил в окошко. Сюда. — Он снова вернулся в большую комнату и указал на окошко.
    Я выглянул из окна. Оно было аршина на два от земли, но доступ к нему облегчался настилкою веранды, которая подходила под самое окошко. Я перекинул ноги, очутился на веранде и спустился в сад, тщательно осматривая его, причем рядом со мною оказались и хозяева, и дворник, и старая немка-служанка. И поиски мои сразу увенчались успехом: у самого забора, под кустами, я нашел брошенную серую солдатскую шинель.
    Я жадно схватил ее и тотчас стал обыскивать. За обшлагом рукава почти сразу я нашел бумагу. Это оказался паспорт на имя финляндского уроженца Израеля Кейтонена. Больше я ничего не нашел, но и этого для меня оказалось вполне достаточным. Я попросил подробно описать мне украденные вещи, потом распрощался с немцами, сказал, что тотчас извещу их, едва найду вещи, и отправился назад, к убитому, которого уже перевезли по моему указанию в Красное Село.
    Приехав туда, я, никому ничего не объясняя, зашел поочередно во все кабаки и постоялые дворы, спрашивая, не видал ли кто Кейтонена.
    — Третьего дня он у меня работал, — сказал мне наконец один из зажиточных крестьян. — Дрова колол. А тебе на что?
    — А вот сейчас узнаешь, — ответил я ему и повел его к трупу.
    Крестьянин тотчас признал в убитом Кейтонена, работавшего у него. Я лично и не сомневался в этом. Первый шаг был сделан — личность убитого выяснена. Я поехал домой.
    Солдатская шинель, и в ее рукаве паспорт убитого. Несомненно, хозяин этой шинели овладел паспортом убитого, а следовательно, он и совершил это убийство. Как эта шинель очутилась в саду ограбленной дачи? Несомненно, тот же человек совершил и кражу. Кем он может быть? Ясно, что солдат, и солдат беглый, которому форменная шинель только обуза.
    Исходя из этих соображений, я тотчас начал свои поиски со справок во всех войсковых частях, находившихся в этом районе, и в тюрьмах. На другой же день я получил сообщение о том, что в ночь на 12 июня из этапной тюрьмы бежал арестант — рядовой Вологодского пехотного полка Григорий Иванов.
    Я немедленно отправился в Красносельскую тюрьму и взял сведения об этом Иванове. Для меня уже не было сомнений в том, что это он и убийца, и вор.
    Оказалось, что до этой тюрьмы он содержался в Петербургском тюремном замке под именем временно отпускного рядового Несвижского полка Силы Федотова и был задержан как вор и дезертир.
    В тот же день я уже был в тюремном замке, где меня отлично знали все служащие и многие из арестантов.
    — С чем пришли? О ком справляться? — радушно спросил меня смотритель.
    Я объяснил.
    — А! Этот гусь! Весьма возможно, что он. Разбойник чистый. Поймали его за кражу, он сказался Силой Федотовым. Мы его уже хотели в Варшаву гнать, да один арестант признал его за Иванова. Тогда решили гнать в Вологду, а он, оказывается, из тюрьмы бежал. Формальный арестант.
    В наш разговор вмешался один из помощников:
    — Он, ваше благородие, кажись, вчера сюда приходил. Показалось мне так.
    Смотритель даже руками развел:
    — Врешь ты. Не может быть такого наглеца.
    — Я и сам так подумал, а то бы схватил. И был в штатском весь.
    — А с кем виделся? — спросил я.
    — С Федькой Коноваловым. Ему через пять дней выпуск.
    Я кивнул головой:
    — Отлично. А не можешь ли ты, братец, припомнить, как он был одет?
    — В штатском, — отвечал помощник. — Спинжак коричневый и брюки словно голубые и в белых полосках.
    — Он! — невольно воскликнул я, вспомнив описание брюк, украденных у немца с дачи. Потом обратился к смотрителю: — Будьте добры теперь показать мне этого Коновалова, но так, чтобы он этого не видел.
    — Ничего не может быть легче, — ответил смотритель и обратился к помощнику: — Петрусенко, приведи сюда Коновалова!
    — Слушаюсь! — ответил помощник и вышел.
    — А вы, Иван Дмитриевич, — обратился ко мне смотритель, — идите сюда и смотрите в окошечко.
    Он открыл дверь с маленьким окошком и ввел меня в маленькую комнатку. Находясь в ней, я через окошко свободно видел весь кабинет смотрителя.
    — Отлично! — сказал я.
    Смотритель закрыл дверь. Я расположился у окошка, а через минуту вошел Петрусенко с арестантом.
    Смотритель стал говорить с ним о работе в мастерской и о каком-то заказе, а я внимательно изучал лицо и фигуру Коновалова. Невысокого роста, приземистый и плечистый, он производил впечатление простоватого парня, и только голова его, рыжая и огромных размеров, являлась как бы его отличительным признаком.
    Смотритель отпустил его, я вышел.
    — Ну что? Довольны?
    — Не совсем, — отвечал я. — Мне надо будет его посмотреть, когда вы его выпустите уже без арестантской куртки.
    — Ничего не может быть легче, — любезно ответил смотритель. — Приходите сюда в девять часов утра двадцатого числа и увидите.
    Я поблагодарил его и ушел.
    План мой заключался в том, чтобы неотступно следить за этим Коноваловым на свободе и через него выйти на Иванова. Если Иванов был у него в тюрьме, зная, что ему скоро срок, то, несомненно, с какими-нибудь планами, и поэтому Коновалов, выпущенный на свободу, в первый же день встретится с ним.
    Приметы же Иванова, кроме синих брюк с белыми полосками, я узнал от смотрителей обеих тюрем, где он сидел. По их описаниям, это был человек среднего роста, худощавый, с маленькой головой, с черненькими усиками и большим носом.
    Положим, с такими приметами в течение часа можно встретить полсотни людей, но знакомство с Коноваловым и брюки уже давали прямые указания.
    Я был уверен, что Иванов от меня не уйдет, и позвал к себе на помощь только шустрого Ицку Погилевича, о котором я уже упоминал в «Душителях». Объяснив ему все, что он должен делать, я 20-го числа к 9 часам утра уже был в тюремном замке.
    Погилевича я оставил на улице у дверей, а сам прошел к смотрителю и опять укрылся в коморке за окошком.
    Коновалов вошел свободно и развязно. На нем были серые брюки и серая рабочая блуза с ременным кушаком. В руках он держал темный картуз и узелок, вероятно с бельем.
    Смотритель поговорил с ним с минуту, потом выдал ему немного денег (его заработок), паспорт и отпустил. Тот небрежно кивнул ему, надел картуз и вышел.
    Я тотчас выскочил из каморки и хотел бежать за ним, но смотритель добродушно сказал мне:
    — Можете не спешить. Я велел попридержать его, пока не выйдете вы. А теперь, к вашему сведению, могу сказать, что у них на Садовой, в доме Дероберти, нечто вроде притона. Вчера один арестант рассказал.
    Я поблагодарил его, поспешно вышел и подозвал Погилевича. Мы с ним перешли на другую сторону улицы, и я стал прикуривать у него папиросу.
    Через минуту вышел Коновалов. Он внимательно поглядел по сторонам, встряхнулся и быстро пошел по направлению к Никольскому рынку.
    — Не упускай его ни на минуту! — сказал я Ицке, указав на Коновалова, и спокойно пошел по своим делам.
    На другой день Ицка явился ко мне сияющим.
    — Ну что? — быстро спросил его я.
    — Я все сделал. Они вместе и в том доме.
    — Дероберти?
    — Да, да!
    — Сразу и встретились?
    — Нет, много работы было. Уф, совсем заморил меня!
    И он начал рассказывать:
    — Как он пошел, я за ним, а он, с длинными ногами, идет так скоро, як конь. Я за ним. Он в самый двор Никольского рынка. Я за ним, но по лестнице идти побоялся. Вдруг догадается! Я и остался ждать. Ждал, ждал, думал уж, что он прочь убежал, а он и идет. Идет с каким-то евреем. Потом я узнал: Соломон Пинкус, старыми вещами торгует… Вышли они, и Пинкус ему что-то говорит и рукой машет. Я совсем близко подошел и хотел послушать, но тут они на улицу вышли, и Пинкус только сказал: «Так смотри же!», а тот: «Знаю!» — и разошлись…
    Я нетерпеливо перебил словоохотливого Ицку:
    — Ты мне про Иванова говори! Видел его?
    — Ну а как же! — обиделся Ицка.
    — Так про это и рассказывай!
    Ицка сделал недовольное лицо и торопливо передал результаты своих наблюдений: Коновалов пошел в портерную на Фонтанке у Подъяческой и там встретился с Ивановым, который его поджидал.
    По описаниям внешности и опять тех же брюк это был, несомненно, Иванов.
    Ицка сел подле них, закрывшись газетой, и подслушал их беседу, которая велась на воровском жаргоне. Судя по тому, что он подслушал, они сговаривались произвести какой-то грабеж с какими-то еще Фомкой и Авдюхой. После этого они вышли, по дороге заходили еще в кабаки и пивные и пошли, наконец, в дом Дероберти, где находятся и сейчас.
    — Ну а если их уже нет? — спросил я.
    — Тогда они придут туда снова, — спокойно ответил Ицка.
    Я молча согласился с ним и стал торопливо одеваться.
    — Ваше благородие, если бы вы дозволили выследить их грабеж, мы бы их на месте поймали.
    Я отказался.
    — И грабежа бы не было.
    — Его и так не будет, если мы Иванова арестуем.
    Ицка грустно вздохнул и поплелся за мною.
    Я пришел в ближайшую часть и попросил у пристава выделить мне на помощь двух молодцев. Он тотчас позвал двух здоровенных хожалых. Я приказал им переодеться в штатское платье и идти с Ицкою, чтобы по моему или его приказу арестовать преступника.
    На Садовой, в нескольких шагах от Сенной, находился этот знаменитый в свое время дом Дероберти. Это был притон, едва ли не почище Вяземского дома. Здесь было десятка два тесных квартир, в которых ютились исключительно убийцы, воры и беглые. Здесь содержатели квартир занимались скупкой краденого, дворники — укрывательством, и (стыдно сказать) местная полиция имела с жильцов этого дома доходные статьи.
    К воротам этого-то дома я и отправился сторожить свою дичь. Часа два я бродил без толку, пока, наконец, он не вышел на улицу. Я узнал его сразу, не увидев даже Коновалова, который шел позади его.
    Узнав его, я зашел ему за спину и окликнул:
    — Иванов!
    Он быстро обернулся.
    — Ну, тебя-то мне и надо, — сказал я, подавая знак своим молодцам.
    Спустя 15 минут он уже был доставлен в часть, где я с приставом сняли с него первый допрос. Сначала он упорно называл себя Силой Федотовым и от всего отказывался, но я сумел сбить его, запутать, и он сделал, наконец, чистосердечное признание.
    Все мои предположения оказались совершенно правильными.
    В ночь с 12 на 13 июня он бежал из Красносельской этапной тюрьмы, разобрав забор. За ним погнались, но он успел спрятаться, а на заре двинулся в путь. Близ дороги он увидел чухонца, который сидел на камне и курил трубку. Он подошел к чухонцу и попросил у него покурить, тот радушно отдал трубку. Он ее выкурил и возвратил. Чухонец стал ее набивать снова, и тогда беглому солдату пришла мысль убить его. Он поднял топор, лежавший подле чухонца, и хватил его обухом по голове два раза. Удостоверившись, что чухонец убит, он снял с него сапоги, взял паспорт и 50 копеек, сволок его в сторонку и зашагал дальше. Не доходя до заставы, он увидел, что в нижнем этаже дачи открыто окно. Тогда он перелез через забор, снял с себя сапоги и шинель, взял в руку здоровый камень и влез в окошко. Забрав все, что можно, он надел одно пальто на себя, другое взял в руку и ушел, оставив в саду свою солдатскую шинель.
    После этого он указал место, где продал вещи Х-ра.
    — И вещи-то дрянь, — окончил он признание. — Всего двенадцать рублей выручил.
    Я разыскал все вещи и представил их немцам, сказав, что прекрасные его брюки на самом воре.
    — Ничего, — заявил немец. — Я велю их вымыть! — И потребовал возвращения и брюк.
    13 июня были совершены оба преступления, а 23-го я представил все вещи и сапоги преступника.
    Шувалов был удивлен моими способностями, но в то время я и сам был доволен и гордился этим делом, потому что все розыски были сделаны мною только на основании соображений, логически построенных.

СОБЛАЗНЕННЫЕ

    Иногда я думаю, что священник и врач — два интимных наших поверенных — не выслушали столько тайн, не узнали столько сокрытого, сколько я в течение моей многолетней служебной деятельности.
    Старики и старухи, ограбленные своими любовницами и любовниками; матери и отцы, жалующиеся на своих детей; развратники-сластолюбцы и их жертвы; исповедь преступной души; плач и раскаяние ревнивого сердца; подло оклеветанная невинность, и под личиной невинности — закоренелый злодей; ростовщики, дисконтеры, воры с титулованными фамилиями; муж, ворующий у жены; отец, развращающий дочь…
    Всего и не перечесть, что прошло передо мною, обнажаясь до наготы. И с течением времени какое глубокое получаешь знание жизни, как выучиваешься понимать и прощать!..
    Сколько по тюрьмам и острогам сидит людей, сделавшихся преступниками случайно, и сколько ходит по улицам на свободе с гордо поднятой головой «честных» людей, честных только потому, что им не представился ни разу случай искушения.
    Из 100 этих честных поставьте в возможность взять взятку, ограбить кассу, совершить растрату, и, ручаюсь, 98 из них постараются не упустить этой возможности. Скажу более, многие из 100 не воздержатся при благоприятных условиях даже… от убийства.
    Это ужасно, но это так, и Богочеловеком с божественной прозорливостью даны слова в молитве к Нему: «И не введи нас во искушение»…
    У русского человека сложилась грубая поговорка: «Не вводи вора в искушение», в которой он искушенного уже заранее клеймит презрением, а вернее, просто сказать — «избегай искушения», потому что это слишком рискованное испытание твоей твердости.
    Передо мною сейчас лежат в синих обложках ряд уголовных дел, на которых я когда-то сделал пометки «Соблазненные», и мне хочется для пояснения своей мысли привести, как примеры, два-три таких дела, взятых наудачу.
    Первое попавшееся под руку дело — это дело Клушина, относящееся к 1860 году.
    В дворницкой дома Манушевича 27 марта 1863 года были найдены утром два трупа: один оказался бывшим в этом доме дворником Арефием Александровым, а другой — его земляком Ефимом Евстигнеевым. Оба они оказались зарезанными, а имущество их — разграбленным.
    Я взялся за расследование.
    Из расспросов я узнал, что дворник Арефий Александров отличался гостеприимством и что к нему постоянно ходили земляки и знакомые, нередко оставаясь у него и на ночь. К числу таких принадлежал и зарезанный Евстигнеев.
    Я тотчас стал поочередно, от одного к другому, перебирать его знакомых посетителей, производя у кого обыск, а у кого — простое дознание. Таким путем я добрался и до Николая Клушина, государственного крестьянина.
    При вызове его я прежде всего обратил внимание на его распухшую левую руку. Когда я вызвал врача и мы осмотрели его руку, то оказалось, что на указательном, среднем и безымянном пальцах у него были ранки, похожие на укус зубами.
    Я стал его осматривать внимательнее и на брюках нашел следы замытой крови.
    На вопросы, откуда то и другое, он путался, а через полчаса уже чистосердечно каялся в совершенном двойном убийстве и затем рассказал подробно об этом зверском, но незатейливом преступлении.
    Неделю назад, т. е. 20-го числа, он пришел к давно знакомому дворнику Александрову и, разговарившись, остался у него ночевать. После этого ночевал у него еще две ночи и, нуждаясь в деньгах, вознамерился лишить жизни Александрова и его товарища Евстигнеева, так как увидел у них немало имущества.
    Для совершения этого преступления он купил себе нож, с которым в четверг 24-го числа, накануне Благовещения, и отравился к Александрову. Изрядно выпив, он остался ночевать и улегся спать с Ефимом на нарах, а Александров лег на лежанке. Три раза в эту ночь Клушин собирался их зарезать, но не хватало решимости, и он отложил свое дело до следующей ночи.
    И вот на другой день вместе сАрефием и Ефимом под вечер он ходил пить чай, а по возвращении в дворницкую купил полштофа водки, которой и напоил дворника Арефия и его товарища Ефима с целью, что они будут крепче спать. Да и сам при этом выпил изрядно для смелости.
    После этого он опять лег с Евстигнеевым на нарах, а Александров отправился на дежурство. Клушин дождался, когда Евстигнеев крепко заснул, и тогда, взяв топор, лежавший у печки в той же дворницкой, ударил обухом спящего Евстигнеева в правый висок, от чего тот застонал и вздрогнул, а Клушин быстро перерезал ему ножом горло. После этого он, придвинув убитого к стене, накрыл его же армяком и стал ждать прихода Александрова с дежурства, лежа возле мертвого тела.
    В два часа ночи дворник возвратился, зажег огонь и закурил трубку. Клушин спокойно спросил его, почему он так рано пришел с дежурства, и Александров ответил, что ему разрешил старший городовой. После этого он лег на лежанку и скоро уснул. Уже на рассвете, когда Клушин убедился, что Александров крепко спит, он тихо подошел к нему и тем же ножом одним взмахом нанес удар в шею. Александров вскочил, замахал руками и закричал, но Клушин тотчас левой рукою зажал ему рот. При этом пальцы его попали Александрову в рот, и тот схватил их зубами, но Клушин вторично ударил его ножом в грудь и повалил на те же нары, где лежал зарезанный Евстигнеев. Александров уже не дышал…
    Совершив убийство, он уложил оба трупа на нары и закрыл их досками, а нож бросил на печку, потом снял окровавленную рубашку и вместо нее надел одну из принадлежавших убитым. Затем забрал найденные в сундуках: две рубашки, двое шаровар, две старые шубы, две пары сапог, жилет с деньгами 60 копеек. Со всем этим добром он спокойно вышел из дворницкой, запер дверь висячим замком и положил ключ в карман. Под воротами дома он встретил водовоза и, чтобы отвлечь подозрение, спросил его, где дворник. На это водовоз сказал: вероятно, ушел пить чай. Затем Клушин с вещами пошел прямо к Толкучему рынку и у Чернышева моста продал все вещи неизвестным лицам за 8 рублей 25 копеек серебром.
    При обыске у Клушина оказалось денег 2 рубля 2 копейки серебром, два замшевых кошелька, медные крест и перстень.
    Так совершилось зверское бессмысленное преступление за 8 рублей 25 копеек.
    Раньше Клушин служил в извозчиках, потом в дворниках и никогда ни в чем подозрительном не был замешан. И тут к Александрову он ходил как к приятелю, не имея никаких планов, но вот однажды пьяный Александров расхвастался, а у Клушина в то время не было ни места, ни алтына — и участь его решилась!
    Клушину вдруг открылся простой (?!) способ разжиться, и он уже больше не думал о последствиях и, как маньяк, довел свое дело до конца, а потом плакал, каялся и два раза покушался на свою жизнь.
    Беру другое дело, совершившееся ровно через 10 лет, — «Дело об убийстве Мельниковой Екатериной Андреевой».
    Дело это, так сказать, поражает своей преступной простотою. Некая девица из чухонок Екатерина Андреева долгое время оставалась без места и, занимаясь поденной работой, даже не имела определенного места жительства, переходя от знакомых к знакомым. В числе таких оказалась и вдова унтер-офицера Агафья Мельникова, которая служила у господ Вейнребенов кухаркой и во время их отъезда из города оставалась при квартире для надзора за ней.
    Эта самая Агафья Мельникова 2 июня 1870 года и была найдена мертвой с признаками удушения, с полотенцем на шее.
    Поиски начались тем же путем, как и в предыдущем случае, и через день Екатерина Андреева была уже в наших руках и полностью повинилась.
    Дело оказалось до ужаса простое.
    Из рассказа Андреевой видно, что она ночевала в квартире Вейнребена три ночи: с пятницы до понедельника. В последнюю ночь на 1 июня в 5-м часу утра ею овладеложелание убить Мельникову и воспользоваться ее имуществом. Под влиянием этой мысли она подошла к спящей Агафье и схватила ее за горло. От такого движения Агафья упала со скамейки и табуретов, из которых она устроила себе постель, причем успела ухватиться за рубашку Андреевой и разорвать ее, но несмотря на это, последняя не выпускала из рук шеи Агафьи. Когда же несчастная женщина перестала уже сопротивляться, Андреева встала ей ногами на грудь и начала бить ее каблуками. Убедившись, наконец, в безусловной смерти Агафьи, Андреева сбросила с себя разорванную рубашку и надела другую, лежавшую в кухне на комоде. Затем она взломала комод в спальной комнате, вынула из него семь женских рубашек и три дюжины салфеток и с этими вещами никем не замеченная скрылась через парадную лестницу. В тот же день она продала украденные вещи на Охте за 10 рублей одному поселенцу, жившему в собственном доме, а деньги отдала дворнику Егору, в д. Дмитриева, по Невскому проспекту, в 1 уч. Рождественской части, с которым находилась в любовной связи.
    Раньше, когда она служила, то находилась при хозяйском имущества, не раз стирала дорогое господское белье и отовсюду, где она работала, о ней говорили как о «честной».
    Что же произошло?
    «Обголодалась» очень, а тут еще любовник. И вот, лежит она со старухой Агафьей, лежит и думает свою думу, а сегодня вечером эта Агафья высчитывала перед ней хозяйское добро. И вдруг ужасная мысль как молния прорезала ее ум и сразу парализовала всякие другие мысли.
    Убить и взять. Это так просто! Никого нет, никто не узнает. Тиснуть, и кончено. И она идет, и душит старуху, но это оказалось не так легко. В борьбе она пришла в ярость и переломала старухе ребра. А время шло. На дворе уже светло. Надо спасаться. И вот она ломает комод, берет из него что попало и… спасается.
    Неужели это не «соблазненная», с виду кажущийся разбойник (нет слов, что с преступной волей)? Она жила бы и дальше, честно трудясь, если бы ей не подвернулся такой «случай».
    Третье приводимое здесь мною убийство — не менее страшное, чем предыдущее, и все-таки я его также причисляю к типу убийств, совершенных по соблазну, по внезапно пришедшей в голову идее.
    20 мая 1883 года в 5 часов пополудни в доме № 20 по Караванной улице в квартире купца Эрбштейна найден убитым человек, оказавшийся Николаем Богдановым, оставшимся при квартире Эрбштейна на время его отъезда.
    И вот опять начались поиски.
    Эти поиски были немного сложнее предыдущих, и когда-нибудь я расскажу о них особо, но сейчас я хочу обратить внимание читателя на характер и мотивы убийства.
    Кратко сказать, нашли мы убийцу благодаря оставленному им старому пальто. Убийцей оказался крестьянин Николай Кирсанов, который успел уже скрыться из Петербурга и уехать к себе на родину в село Пересветово Дмитровского уезда Московской губернии.
    История поимки его также не лишена занимательности. За ним командировали туда двух чиновников, которые арестовали его и привезли в Петербург в сыскное отделение. И здесь он без всякого запирательства подробно рассказал, как было дело. Его признание записано буквально с его слов, и я привожу здесь его полностью, со всей ужасающей простотой.
    «Надо полагать, черт меня в этом деле попутал, — начал он свое показание, — потому что прежде никаких таких мыслей мне и в голову не приходило.
    Правда, любил я выпить, и в непотребный дом зайти, и сбезобразничать, но чтобы убить или ограбить — никогда.
    А тут и случилось…
    Перед минувшей Пасхой я потерял свое место, которое до того времени имел у басонщика[6] Соснегова в 8-й роте Измайловского полка, и с тех пор оставался без всяких занятий, так что дошел до крайности. Ввиду этого я решил возвратиться в деревню и просил о ссуде мне денег на дорогу у знакомых: лакея Василия Захарова, живущего в Троицком пер., доме № 15, квар. 8, и у лакея Андрея Петрова, живущего у генерала Казнакова в главном Адмиралтействе, а также просил и у покойного Николая Богданова, но все они отказали мне в этой просьбе. Не имея денег даже на пропитание, я в последнее время стал ходить по этим самым знакомым: то к Андрею Петрову, то к Николаю Богданову, которые и кормили меня, а иногда и давали ночлег. В пятницу 20 мая, утром, в 8-м часу? я пришел к Николаю Богданову, жившему на Караванной улице в доме № 20, и пил у него чай; до 12 часов дня два раза ходил в погреб Перца, на Большой Итальянской, между Караванной и Фонтанкой? и приносил по поручению Богданова каждый раз по бутылке водки, которые мы с ним все и выпили.
    В первом часу Богданов послал меня купить еще сороковку и три фунта пирога в мелочной лавке в Толмазовом пер., рядом с питейным домом, по правой руке от театра, что я и исполнил. Выйдя из упомянутой лавки, я встретил стоящего у кабака неизвестного мне точильщика, у которого за поясом было до десяти штук ножей. Тут мне пришла мысль зарезать Николая Богданова, чтобы достать денег для уплаты оброка, которого числится на мне более 30 рублей, а также и на дорогу в деревню.
    С этою целью я купил у этого точильщика за 10 или 15 копеек, теперь точно цены не припомню, простой нож с деревянным простым черенком величиною вершков в пять и вернулся к Богданову. Вернувшись, я с ним выпил сороковку, и мы съели половину пирога, а другую оставили. Богданов положил ее на полку под кухонным столом.
    Затем он пригласил меня лечь спать, и мы легли вместе в спальне на его кровать. Богданов был раздет, но в сапогах, я тоже снял сюртук, но брюк и сапог не снял, хотя Богданов и говорил мне, чтобы я снял брюки, но купленный мною нож был у меня в правом кармане брюк, и я отказался.
    Лег я на краю кровати, и в скором времени, когда Николай лежал вверх лицом, закрыв глаза, я повернулся к нему на левый бок и вынул из кармана нож; затем, вскочив с кровати, я быстро нанес Богданову удар ножом по шее. Он вскочил с кровати, а я в страхе выбежал на кухню, куда за мною прибежал из спальни и Богданов, таща с собою на ногах одеяло и путаясь в нем. Вбежав в кухню, он тотчас упал всем телом на стол, что около окна; я его оттолкнул, и он упал тогда на пол в противоположную сторону от дверей, выходящих на черную лестницу. Тут я уже снова нанес ему второй удар ножом по шее, но спереди или сзади — не помню.
    После этого я вошел в его комнату, где со стенки снял три сюртука, жилетку, взял с комода серебряные закрытые часы на черном круглом шнурке, открыл затем один ящик в комоде, в котором лежали папиросы, и взял две штуки и пять платков: три белые, один с желтою, а другой с розовою каймами. Все три сюртука я надел на себя в столовой, а часы и платки положил в карманы.
    Когда я захватил вышеупомянутые вещи и проходил из комнаты Богданова в столовую, то Богданов был уже не между столом у окна и плитой, а между плитой и раковиной, головой к последней, и при виде меня чуть-чуть как будто приподнялся, но сейчас же опять лег и перекрестился.
    Нож я положил в раковину сейчас же по нанесении Богданову второго удара. Потом я умылся, но чем утирался, не помню, кажется, тут же в кухне было полотенце.
    В комнате же Николая вместе с сюртуками я захватил и пальто его на вате, обшитое плюшем на рукавах и с плюшевым воротником. Свой сюртук я также взял вместе с упомянутыми вещами и принес все это в столовую. Одевшись в столовой в сюртуки и упомянутое пальто, я зашел в кабинет и там, открыв шкаф, стоящий недалеко от письменного стола у стены, по правой стороне от входа в кабинет из коридора, взял из ящика серебряные открытые часы маленькие, без цепочки и несколько каких-то с костяными белыми ручками штучек и положил все это в карман пальто. Отсюда я прошел на кухню и хотел выйти по черной лестнице, но побоялся, чтобы кто-либо не встретился, а потому и вернулся в комнаты, чтобы выйти по парадной лестнице, через которую и вышел, захлопнув за собою двери.
    В квартире я оставил свой сюртук черный суконный и картуз темно-синего сукна с суконным козырьком. В столовой я оставил брюки, пару или две, которые захватил из комнаты Богданова, там же остался и сапог с Богданова, который я прихватил, должно быть, в то время, когда проходил из кухни в столовую. Вместо своей фуражки я надел на голову шляпу Богданова фасона котелком. Из брюк Николая, висевших в спальне вместе с моим сюртуком, я вынул небольшой кожаный старый кошелек, в котором после оказалось 5 рублей 25 копеек денег: одна трехрублевая бумажка, две рублевых и мелкими — двугривенный и пятачок.
    Когда я выходил из квартиры и закрывал двери, то на меня снизу смотрел швейцар, и я думаю, что он видел, как я выходил из квартиры. Затем внизу я прошел мимо швейцара, и он смотрел на меня, когда я выходил из подъезда на улицу; я еще оглянулся из боязни — не идет ли он за мной, но он остался у подъезда.
    Отойдя немного от подъезда, я нанял извозчика к Николаевскому вокзалу за 25 копеек, но, переезжая через Аничкин мост, велел ему ехать по Графскому переулку, чтобы зайти в кабак. Там я выпил осьмушку, а извозчику дал бутылку пива.
    Потом я выехал на Лиговку к какому-то трактиру, заходя весьма часто по дороге в кабаки. На Лиговке в трактире также выпил. Выйдя же из трактира, нанял другого извозчика в Ново-Александровский рынок, где в толкучке у торговки купил брюки, которые теперь на мне, отсюда пошел в бани у того же рынка, выходящие на Фонтанку, и там в номере за 75 копеек вымылся, замыл кровь на розовой рубашке с малороссийской обшивкой, а подштанники надел не замывая, брюки же серые, в которых я был, сложил вместе с рубашкой в узел, завернув в салфетку, которую тоже захватил из комода Николая Богданова вместе с носовыми платками. Из бани, тут же на Фонтанке, недалеко от бань, пошел в парикмахерскую и сбрил бороду. Отсюда нанял извозчика в Казачий переулок, вошел в трактир…» и т. д.
    Бродил он по разным непотребным местам несколько дней и потом уехал на родину.
    И здесь то же самое: был человек без места, «оголодался» и вдруг, увидев у точильщика ножи, соблазнился мыслью легкой наживы.
    И таких ужасных примеров я мог бы привести добрую сотню. Час тому назад человек не знает, что он будет убийцей, и, соблазненный, режет или душит и, сбитый с толку, бродит потом как неприкаянный, не находя себе места, в распутстве ища забыться. Тут его и берут.

УБИЙСТВО КНЯЗЯ ЛЮДВИГА ФОН АРЕНСБЕРГА,
ВОЕННОГО АВСТРИЙСКОГО ПОСЛА

    Вот одно из самых диких и, как потом выяснилось, одно из самых бессмысленнейших преступлений, доставившее мне очень много хлопот и тревог… Слава Богу, сыск оказался на высоте, и все окончилось благополучно, если только можно в данном случае говорить о каком-то «благополучии». Но сначала скажу несколько слов об обстоятельствах и времени, когда случилось это неслыханное по своей дикости преступление.
    Это было в начале моей деятельности в качестве первого начальника управления сыскной полиции, учрежденного при Санкт-Петербургском обер-полицмейстере (потом градоначальнике), в 1866 году. Почти одновременно с этим вводились в практику новые судебные уставы, поэтому между представителями созданных судебных учреждений и сыскной частью часто возникали разные недоумения на почве выяснения взаимных прав и прерогатив.
    Случай тяжелого испытания, как для новоучрежденной прокурорской и следственной власти, так и для сыска новой организации, представился в 1871 году, когда с учетом личности убитого и могущих отсюда произойти политических недоразумений было категорически потребовано свыше, чтобы преступники были обнаружены немедленно и во что бы то ни стало…
    Итак, 25 апреля 1871 года в девятом часу утра мне сообщили, что австрийский военный посол князь Людвиг фон Аренсберг найден камердинером мертвым в своей постели.
    Скажу несколько слов о личности и жизни князя.
    Он жил на Миллионной улице в бывшем доме князя Голицына, близ Зимнего Дворца, как раз напротив помещения первого батальона Преображенского полка. Князь занимал весь нижний этаж дома, который окнами выходил на улицу. Квартира имела два хода: парадный — с выездом на Миллионную, и черный. Парадные комнаты сообщались с людскими довольно длинным корридором, оканчивавшимся небольшими сенями. Верхний этаж дома не был занят.
    У князя было шесть человек прислуги: камердинер, повар, кухонный мужик, берейтор[7] и два кучера. Но из всех лишь один кухонный мужик безотлучно находился при квартире, ночуя в людской. Камердинер и повар на ночь уходили к своим семьям, жившим отдельно, берейтор тоже постоянно куда-то отлучался, кучера же жили во дворе в отдельном помещении.
    Князь был человек еще не старый, лет под 60, холостой и прекрасно сохранившийся. Он мало бывал дома. Днем разъезжал по делам и с визитами, обедал обыкновенно у своих многочисленных знакомых и заезжал домой только часов около восьми вечера. Здесь час или два отдыхал, а вечер проводил в яхт-клубе, возвращаясь домой с рассветом.
    Не желая, вероятно, иметь свидетелей своего позднего возвращения, а может быть, руководствуясь иными соображениями, но швейцара при парадной входной двери князь не захотел держать и настоял на том, чтобы домовладелец отказал ему. Ключ от парадной двери для ночных возвращений он держал при себе. И когда князь днем бывал дома, то парадная дверь оставалась открытой.
    Получив известие о смерти князя Людвига фон Аренсберга, я, направив к квартиру князя нескольких своих агентов, не теряя ни минуты, сам бросился туда. Вскоре за мной туда же явился прокурор окружного суда, а вслед за ним масса высокопоставленных лиц, в том числе его Императорское Высочество принц Петр Георгиевич Ольденбургский, герцог Мекленбург-Стрелицкий, министр юстиции граф Пален, шеф жандармов граф П. А. Шувалов, австрийский посол граф Хотек, градоначальник Санкт-Петербурга генерал-адъютант Ф. Ф. Трепов и многие другие…
    Дело взволновало весь Петербург. Государь повелел ежечасно докладывать ему о результатах следствия. Надо сознаться, что при таких обстоятельствах, в присутствии такого числа и таких высоких лиц было не только труднее работать и соображать, но даже, как мне казалось, было поставлено на карту существование самой сыскной полиции, не говоря уже о моей карьере. «Отыщи или погибни!» — казалось, говорили мне глаза всех. Надо было действовать…
    Предварительный осмотр дал следующее: никаких взломов дверей или окон не было. Злоумышленник (или злоумышленники) вошел в квартиру, очевидно, открыв дверь ключом.
    Из показаний прислуги выяснилось, что около шести-семи часов утра камердинер князя вместе с поваром возвратились на Миллионную, проведя всю ночь в гостях. В половине девятого камердинер бесшумно вошел в спальню, чтобы разбудить князя. Но при виде царившего в комнате беспорядка остановился как вкопанный, затем круто повернул назад и бросился в людскую.
    — Петрович, с князем несчастье! — задыхаясь, сказал он повару, и они оба со всех ног бросились в спальню, где их глазам представилась картина убийства: опрокинутые ширмы, лежащая на полу лампа, разлитый керосин, сбитая кровать и одеяло на полу. Голые ноги князя торчали у изголовья кровати.
    — Оставайся здесь, а я пошлю дворника за полицией, — сказал повар.
    Накануне этого несчастного дня, т. е. 24 апреля 1871 года, князь по обыкновению пятнадцать минут десятого вечера вышел из квартиры и приказал камердинеру разбудить себя в половине девятого утра. У подъезда он взял извозчика и поехал в яхт-клуб. Камердинер затворил на ключ парадную дверь, поднялся в квартиру и, подойдя к столику в передней, положил туда ключ. (У князя, как я уже говорил, в кармане пальто всегда находился второй ключ, которым он отворял входную дверь, чтобы не беспокоить никого из прислуги; дверь же от квартиры оставалась постоянно открытой.)
    Камердинер убрал спальню, приготовил постель, опустил шторы, вышел из комнат, запер их на ключ и через дверь, которая соединяла коридор с сенями, отправился в людскую, где его поджидал повар. Через пятнадцать минут камердинер с поваром сели на извозчика и уехали. Вот и все, что удалось узнать от прислуги.
    В спальне князя царил хаос. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что князь был задушен после отчаянного сопротивления. Лицо убитого было закрыто подушкой, а сам он лежал ногами к изголовью. Руки были сложены на груди и завернуты в конец простыни, а затем перевязаны оторванным от оконной шторы шнурком. Ноги были тоже завязаны выше колен собственной рубашкой убитого, а около щиколоток — обрывком бечевки. Когда труп приподняли, то под ним нашли фуражку. Одеяло и подушки валялись на полу, залитом керосином из разбитой и валявшейся тут же лампы. На белье были видны следы крови, вероятно от рук убийц, так как на теле князя никаких ран не было.
    По словам камердинера, были похищены разные вещи, лежавшие в столике около кровати: золотые французские монеты, золотые часы, два иностранных ордена, 9 бритв, серебряная мыльница, три револьвера и принадлежавшая покойному пуховая шляпа-цилиндр.
    В соседней комнате рядом со спальней вся мебель была перевернута. На крышке несгораемого сундука, где хранились деньги князя и дипломатические документы, были заметны повреждения и следы крови. Видимо, злоумышленники потратили много сил, чтобы открыть сундук или оторвать его от пола, но толстые цепи, которыми он был прикреплен к полу, не поддались. Около окна валялся поясной ремень, на окне стояла маленькая пустая «косушка» и лежал кусочек чухонского масла, завернутый в бумагу. Вот все данные, с которыми предстояло начать поиски.
    Чтобы иметь еще какие-нибудь улики, я начал внимательно осматривать убитого и обратил внимание на то, что труп князя лежал головой в сторону, противоположную от изголовья кровати. «Это положение трупа не случайное, — подумал я. — Злодеи во время борьбы прежде всего постарались отдалить князя от сонетки, висевшей как раз над изголовьем, чтобы он не смог позвать к себе на помощь спавшего кухонного мужика. Но так мог поступить, очевидно, только домашний человек, хорошо знавший привычки князя и расположение комнат».
    Вот первое заключение, сложившееся у меня в те несколько минут, которые я провел у кровати покойного. Само собой разумеется, что этих предположений я не сообщил ни прокурору, ни всему блестящему обществу, присутствовавшему в квартире князя при осмотре.
    Я принялся опять за расспросы камердинера, кучеров, конюха, дворника и кухонного мужика. Не надо было много труда, чтобы убедиться, что между ними убийцы нет. Ни смущения, ни сомнительных ответов, вообще никаких данных, бросающих хотя бы тень подозрения на домашнюю прислугу князя, не обнаружилось. И все-таки я не отказывался от мысли, что убийца князя — близкий к дому человек.
    Тогда я вновь принялся за расспросы прислуги, питая надежду, что среди их знакомых найдутся подозрительные лица. Надо сказать, что прислуга покойного князя, получая крупное жалованье и пользуясь при этом большой свободой, весьма дорожила своим местом и жила у князя по нескольку лет. Исключение в данном случае составлял кухонный мужик, который поступил на работу к князю не более трех месяцев тому назад.
    Прекрасная аттестация о нем графа Б., у которого он служил десять лет до отъезда последнего за границу, все собранные о нем сведения и правдивые ответы о том, как он провел последнюю ночь, внушали полную уверенность в его непричастности к этому делу.
    Я уже хотел закончить его допрос, как вдруг у меня появилась мысль спросить про кухонного мужика, который жил у князя до его поступления.
    — Я поступил к князю, когда уже был рассчитан прежде служивший кухонный мужик, потому я его не видал и ничего о нем не знаю.
    Стоявший тут же дворник при последних словах кухонного мужика сказал:
    — Да он вчера был здесь.
    — Кто это «он»? — спросил я у дворника.
    — Да Гурий Шишков, прежний кухонный мужик, служивший у князя! — последовал ответ.
    После расспросов прислуги и дворников оказалось, что служивший месяца три тому назад у князя кухонным мужиком крестьянин Гурий Шишков, только что отсидевший в тюрьме свой срок по приговору мирового судьи за кражу, заходил за день до убийства во двор этого дома, чтобы получить расчет за прежнюю службу. Но, не дождавшись князя, ушел, сказав, что зайдет в другой раз.
    Предчувствие или опыт подсказали мне, что эта личность может послужить ключом к разгадке тайны.
    — Но где же проживает Шишков? У кого он сейчас служит или служил раньше?
    На эти вопросы прислуга князя ничего не могла ответить, так как никто ничего не знал.
    Немедленно я послал агента в адресный стол узнать адрес Шишкова. Прошел томительный час, пока агент вернулся.
    — На жительство, по сведениям адресного стола, Гурий Шишков в Петербурге не значится, — вот ответ, который принес агент.
    Между тем узнать местожительство Гурия Шишкова было весьма важно. Но как это сделать? Подумав, я приказал полицейскому надзирателю Б. немедленно ехать в тюрьму, в которой сидел Шишков, и постараться получить сведения о крестьянине Гурие Шишкове, выпущенном на свободу несколько дней тому назад. Эти сведения он должен был получить от сидевших с Шишковым и еще отбывающих срок наказания арестантов.
    Я был вполне уверен, что этот прием даст желаемые результаты.
    «Быть не может, — думал я, — чтобы во время трехмесячного нахождения в тюрьме Шишков не рассказал о себе или о своих родных тому, с кем он дружил. Весь вопрос в том, сумеет ли выведать Б. то, что нужно».
    Через три часа я уже знал, что Шишкова во время его заключения навещали знакомые и его жена, жившая, как указал товарищ Шишкова по заключению, на Васильевском острове, у кого-то в кормилицах.
    Приметы Шишкова следующие: высокого роста, плечистый, с тупым лицом и маленькими глазами, на лице слабая растительность. Смотрит исподлобья.
    — Прекрасно, поезжайте теперь к его жене, — сказал я Б., передавшему мне эти сведения, — и если Шишков там, то арестуйте его и немедленно доставьте ко мне.
    — А если Шишкова у жены нет, то арестовать прикажете его жену? — спросил меня Б.
    — Но не сразу… Оденьтесь на всякий случай попроще, чтобы походить на лакея, полотера, вообще на прислугу. В этом виде вы явитесь к мамке[8], конечно, через черный ход, вызовете ее на минуту в кухню и, назвавшись приятелем ее мужа, скажете, что вам надо повидать Гурия. Если же она вам на это заявит, что его здесь нет, то, как бы собираясь уходить, вы с сожалением в голосе скажете: «Жаль, что не знаю, где найти Гурия, а место для него у графа В. было бы подходящее… Шутка сказать, 15 рублей жалованья в месяц на всем готовом. За этим я и приходил… Ну, прощайте, пойду искать другого земляка, время не терпит. Хотел поставить Гурия, да делать нечего». Если и после этого она не укажет вам адреса знакомых или родных, где, по ее мнению, можно найти Гурия, то вам надо будет, взяв дворника, арестовать ее и доставить ко мне, сделав обыск в ее вещах.
    Вот что вышло из этого поручения. Между четырьмя и пятью часами вечера к воротам дома по второй линии Васильевского острова подошел какой-то субъект в стареньком пальто, высоких сапогах и шарфом вокруг шеи. Это был переодетый Б. Он вошел в дворницкую и, узнав там номер квартиры, в которой жила г-жа К-ва, пошел с черного хода и позвонил. Дверь отворила кухарка.
    — Повидать бы мне надо на пару слов мамку, — произнес Б. просительно.
    Кухарка вышла и через минуту возвратилась с мамой. С первых же слов Б. узнал, что мужа ее в квартире нет. Но когда он довольно подробно объяснил цель своего прихода и сделал вид, что собирается уходить, мамка его остановила.
    — Ты бы, родимый, повидался с дядей Гурьяна… Он всегда останавливается у него на квартире, когда без места, а у меня он больше трех месяцев не был, хоть срок ему уже вышел. Неласковый какой-то он стал! — с грустью заключила баба.
    Кроме адреса дяди, мамка назвала еще два адреса его земляков, где, по ее мнению, можно было встретить мужа. Когда Б. передал мне весь свой разговор с женой Шишкова, я решил сделать одновременно обыск у дяди Шишкова, крестьянина Василия Федорова, проживавшего по Сергиевской улице кухонным мужиком у греческого консула Р-ки, и еще в двух местах по указанным адресам, где можно было бы рассчитывать застать Шишкова.
    Обыск у крестьянина Федорова был поручен тому же Б., которому были известны приметы Гурия, а в помощь ему были командированы два агента…
    Несмотря на приближение ночи, был уже на исходе девятый час вечера, Б. с двумя агентами и околоточным надзирателем подъехали на извозчиках к дому по Сергиевской улице. Тотчас звонком в ворота были вызваны дворники. Из соседнего дома также по звонку явились два дворника, а по свистку околоточного надзирателя — два городовых. Все выходы в доме тотчас были заняты караулом, после чего полицейский чиновник Б. вместе с агентом, околоточным надзирателем и старшим дворником стали взбираться по черной лестнице на второй этаж. Чтобы застать врасплох и исключить возможность сопротивления или сокрытия вещей, Б. распорядился действиями своего отряда так: старший дворник должен был позвонить у черных дверей и, войдя на кухню, спросить у Василия Федорова о Шишкове, за которым прислала его жена с Васильевского острова.
    У черных дверей, которые дворник не должен наглухо затворять, чтобы можно было с лестницы слышать все, что происходит на кухне, и соообразно этому действовать, должны были находиться чиновник Б. и околоточный надзиратель. Агент же должен был занять нижнюю площадку лестницы и по свистку явиться в квартиру.
    Старший дворник дал звонок. Дверь тотчас отворила какая-то женщина. Появление в кухне дворника, как весьма обычное явление, никого не встревожило, и все продолжали делать свое дело. Дворник, окинув взглядом кухню, прямо направился к невзрачному человеку, чистившему на прилавке ножи.
    — Послушай, Василий, мне бы Гурия повидать, там какая-то баба от жены его прислана.
    — Да он тут валяется — должно быть, выпивши! — И Василий крикнул: — Гурьяша, поди-ка сюда! Тут в тебе есть надобность!
    Из соседней с кухней комнаты с заспанным лицом и мутным взглядом вышел плечистый малый и буркнул:
    — Чего я тут понадобился?
    Ноне успел он докончить фразы, как его схватили.
    — Где эту ночь ночевал? — обратился к Шишкову чиновник Б.
    — У дяди, — последовал ответ.
    — Василий Федоров, правду говорит племянник?
    — Нет, ваше высокородие, это не так. Гурий вышел из квартиры вчерашнего числа около шести часов вечера, а возвратился только сегодня в седьмом часу утра.
    Остальная прислуга подтвердила показания дяди об отсутствии племянника в ночь, когда было совершено преступление.
    При осмотре у Шишкова было найдено в жилетном кармане 21 рубль кредитными бумажками, из которых на одной трехрублевой бумажке были следы крови. Больше ничего подозрительного не было найдено ни у Шишкова, ни у его дяди.
    Когда обыск был закончен, чиновник Б. приказал развязать Гурия, предупредив последнего, что при малейшей его попытке к бегству он будет вновь скручен веревками. Затем его посадили в карету и повезли в сопровождении чиновника Б. и околоточного надзирателя.
    Во время дороги Шишков хранил молчание, исподлобья посматривая на полицейских чинов. Спустя полчаса карета подкатила к воротам Управления сыскной полиции, размещавшегося в то время на одной из самых аристократических улиц города.
    Итак, к вечеру того же дня, когда было обнаружено убийство, был задержан один из подозреваемых.
    Между тем все подробности происшествия (вид задушенной жертвы, которая нещадным образом была перевязана или, вернее сказать, скручена веревками; время, которое надо было иметь, чтобы оторвать эту веревку от шторы, не выпуская жертвы из рук, так как веревка, очевидно, потребовалась уже после задушения, для безопасности, чтобы не вскочил придушенный, и, наконец, довольно значительные следы крови и повреждений на несгораемом сундуке, прикованном к полу), вместе взятые, убеждали меня в том, что тут работал не один человек, а несколько, друг другу помогавших, и потому ограничиться арестом одного из подозреваемых в убийстве — значит, не выполнить всей задачи раскрытия преступления.
    Но как обнаружить сообщников преступления? Признание Шишкова и указание на сообщников, несомненно, облегчили бы поиски преступников. Надеясь на это, я тотчас, по доставлении Шишкова в сыскное отделение, дал знать судебным властям.
    По экстраординарности ли преступления или, быть может, потому, что быстрота поимки преступника возбуждала у лиц судебной власти некоторое сомнение насчет того, не захватила ли полиция по излишнему усердию кого ни попало, Шишкова не потребовали на Литейную для допроса, как это делалось обыкновенно, а напротив, все высокопоставленное общество, находившееся в квартире убитого, судебные чины и зрители — все без исключения пожаловали в Управление сыскной полиции.
    Прокурор и следователи с некоторым недоверием принялись допрашивать Шишкова, но тот упорно отрицал свою виновность. Судебным властям предстояло немало с ним повозиться, но моя роль по отношению к нему была окончена.
    Несмотря на то что Шишков не признавался, я был глубоко убежден, что он, несомненно, один из виновников преступления. Я решил искать соучастников Шишкова среди преступников, отбывавших наказание в тюрьме вместе с ним, и с этой целью вновь отправил в тюрьму чиновника Б.
    Из его беседы с двумя арестантами, которым, как старым знакомым, не раз побывавшим в сыскном отделении, он привез чаю, сахару и калачей, Б. узнал, что Шишков, вообще не любимый арестантами за свою злобность и необщительность, дружил с одним лишь арестантом — Гребенниковым, окончившим свой срок заключения несколькими днями ранее Шишкова. Те же арестанты в общих чертах сообщили Б. приметы Гребенникова.
    Но всякие следы о местопребывании Гребенникова отсутствовали. Ни родных, ни знакомых обнаружить не удалось.
    Узнав от Б. эти подробности, я велел дежурному полицейскому надзирателю, чтобы к десяти часам вечера весь наличный состав сыскного отделения был в сборе и ждал моих дальнейших распоряжений.
    Около полуночи я собрал агентов и приказал им обойти все трактиры и притоны и собрать сведения о молодом человеке 25–28 лет, высокого роста, с маленькими черными усиками и такою же бородкой, что-нибудь купившим в одном из этих заведений втечение сегодняшнего дня, причем при расплате он мог рассчитываться французскими золотыми монетами.
    — Человек, которого нам нужно найти, — сказал я агентам, — сегодня утром был, вероятно, в сером цилиндре с трауром. Если вы найдете такого господина, не упускайте его из виду, в крайнем случае — арестуйте и доставьте ко мне. Вам же, — обратился я к полицейскому Б. и двум агентам, — поручаю особенно тщательно осмотреть трактирные заведения и постоялые дворы, расположенные по Знаменской улице, а именно трактиры: «Три великана», «Рыбинск», «Калач», «Избушка», «Старый друг» и «Лакомый кусочек». В этих заведениях, если вы не встретите самого Петра Гребенникова, которого, конечно, тотчас арестуйте, то от буфетчиков, половых, маркеров и завсегдатаев получите, конечно, при некоторой ловкости, сведения о местопребывании Гребенникова; старайтесь разузнать, есть ли у Гребенникова любовницы; особое внимание обратите на проституток.
    Полчаса спустя один из агентов, юркий М., входил на грязную половину трактира «Избушка». Здесь дым стоял коромыслом: из бильярдной слышался стук шаров и пьяные возгласы. Агент протолкался в бильярдную и, сев за столик, спросил бутылку пива. Публика, если так можно назвать сброд, наполнявший трактир, все прибывала и прибывала. Агент, севший в тени, чтобы не обращать на себя внимания, зорко вглядывался в каждого входившего и прислушивался к разговору. Убедившись, наконец, что в бильярдной Гребенникова нет, М. сел в общий зал недалеко от буфета. Здесь почти все столики были заняты. Две проститутки были уже сильно навеселе, и около них увивались «кавалеры», среди которых агент без труда узнал многих известных полиции карманных воров и других рыцарей воровского ордена.
    Часы пробили половину двенадцатого — оставалось мало времени до закрытия заведения. М. перестал надеяться получить какие-либо сведения о Гребенникове. Вдруг его внимание привлек донесшийся до него разговор.
    — Выпил, братец ты мой, он три рюмки водки, закусил балыком и кидает мне на выручку золотой… «Получите, — говорит, — что следует…» Я взял в руки золотой, да уж больно маленький он мне показался. Поглядел, вижу, что не по-нашему на нем написано. «Припасай, — говорю, — шляпа, другую монету, а эта у нас не ходит». «Сразу видно, — говорит он мне, — что вы человек необразованный, во французском золоте ничего не смыслите!» Золотой-то назад взял и «канареечную» мне сунул, ну я ему сорок копеек с нее и сдал. Мне за эти слова обидно стало и говорю ему: «Давно ли, Петр Петрович, форсить в цилиндрах стали? По вашей роже и картуз впору, видно, у факельщика взяли да траур снять позабыли! Это я про черную ленту на шляпе. Ну, а он: «Серая необразованность», — говорит, да и стрекача дал, конфузно, видно, стало! — заключил буфетчик, обращаясь к стоявшему у прилавка испитому человеку в фуражке с чиновничьей кокардой, как видно, своему доброму приятелю.
    М. выждал закрытия трактира и, когда трактир опустел, подошел к буфетчику и, объявив ему, кто он, расспросил о приметах человека в цилиндре. По всем приметам это был не кто иной, как Гребенников. От того же буфетчика агент узнал, что утром в трактире была любовница Гребенникова — Мария Кислова.
    Заручившись адресом Кисловой и объявив буфетчику, что в случае прихода Гребенникова он должен быть немедленно арестован как подозреваемый в убийстве, М. отправился к Кисловой. Однако дома он застал только ее подругу, которая сообщила, что Кислова не приходила домой с восьми часов вечера (был уже второй час ночи). Сделав распоряжение о немедленном аресте Гребенникова и Кисловой, если они явятся сюда ночевать, М. оставил квартиру под наблюдением двух опытных агентов и отправился в публичные дома на поиски Гребенникова.
    В течение целой ночи агенты докладывали мне о своих безрезультатных поисках. Три лица, задержанные благодаря сходству с Гребенниковым, были отпущены. Явился и агент М. Слушая его доклад, я все более убеждался в том, что сегодня Гребенников будет в наших руках.
    Я приказал М. вместе с двумя агентами наблюдать за трактиром «Избушка»; другим агентам — караулить квартиру любовницы Гребенникова, а двенадцати агентам — следить за всеми трактирами по Знаменской и прилегающим к ней улицам.
    Как оказалось по справкам адресного стола, Гребенников проживал раньше на Знаменской улице, поэтому и можно было ожидать, что, получив деньги, он явится в один из тех трактиров, где был завсегдатаем.
    Около семи часов утра, когда открываются трактиры, агент Б. и два его товарища явились на Знаменскую улицу. Пойти прямо в «Избушку» и ждать прихода Гребенникова или его любовницы Б. не решался из опасения, чтобы кто-либо из знакомых Гребенникова, узнав Б., не предупредил бы того, что в трактире его ждут.
    Б. решил наблюдать за «Избушкой» из окон находившейся напротив портерной лавки, однако она еще не была открыта. Агенты стали прогуливаться в отдалении, не выпуская из виду «Избушку»'. Когда портерная открылась, Б., поместившись у окна и делая вид, что читает газету, не спускал глаз с трактира. У другого окна разместился еще один агент. Прошел час, другой, третий…
    Приказчик начал недоверчиво посматривать на этих двух немых посетителей. На исходе второго часа в портерную вошел М. и немного спустя другой агент, явившиеся на смену первым двум, которые тотчас удалились. Это дежурство посменно продолжалось до вечера. На колокольне Знаменской церкви ударили ко всенощной…
    Вдруг со вторым ударом колокола один из дежуривших вскочил как ужаленный и бросился к выходу… К «Избушке» медленно подходил высокий мужчина в сером цилиндре с трауром. Только он занес ногу на первую ступень лестницы, как неожиданно получил сильный толчок в спину, заставивший его схватиться за перила.
    Озадаченный толчком Гребенников (это был он) в первый момент растерялся. Этим воспользовался Б. и обхватил его. Но Гребенников, увидя опасность, сильно рванулся и освободился от сжимавших его рук. Почувствовав себя на свободе, он бросился вперед, но сейчас же попал в руки Ю. Они схватили Гребенникова за руки. Видя, что сопротивление бесполезно, Гребенников покорился своей участи, произнеся с угрозой:
    — Какое вы имеете право нападать на честного человека средь бела дня, точно на какого-нибудь убийцу или вора? Прошу немедленно возвратить мне свободу, иначе я тотчас буду жаловаться прокурору! Не на такого напали, чтобы вам прошло это даром. Вы ошиблись, приняли, вероятно, меня за кого-либо другого. Покажите бумагу, разрешающую вам меня арестовать.
    — Причину ареста сейчас узнаешь в сыскном отделении! — проговорил в ответ Б., не переставая вместе с агентом крепко держать за руки Гребенникова. Затем все трое сели в проезжавшую мимо карету и привезли его в сыскное отделение.
    Гребенников всю дорогу выражал негодование по поводу своего ареста и обещал пожаловаться самому министру на своевольные действия полиции.
    В сыскном отделении Гребенников был обыскан. У него оказались золотые часы покойного князя Аренсберга и несколько французских золотых монет.
    Таким образом, к вечеру второго дня после обнаружения преступления оба подозреваемых уже были в руках правосудия. Дальнейший ход дела уже не зависел от сыскной полиции, но тем не менее допросы происходили в нашем управлении.
    Обвиняемые в убийсте князя Аренсберга Шишков и Гребенников не сознавались в преступлении, и это обстоятельство огорчало всех присутствовавших. Многие выражали мне свое явное неудовольствие на неспособность органов дознания добиться от преступников признаний. Щекотливое положение, в котором я оказался благодаря упорному запирательству арестованных, заставило меня доложить обо всем происходившем моему непосредственному начальнику генерал-адъютанту Трепову.
    Трепов тотчас же приехал в управление и вошел в комнату, где содержался Гребенников.
    — У тебя третьего дня борода была длиннее, когда тебя видели в доме князя Голицына! — сказал генерал, в упор глядя на Гребенникова.
    Гребенников, когда-то служивший письмоводителем у следователя, сразу понял, что его хотят поймать на слове, и, немного подумав, спокойно ответил:
    — А где же этот дом князя Голицина? Как же могли меня там видеть, когда я и дома-то этого не знаю!
    Этот допрос также не дал никакого результата. Шишков тоже не сознавался, отвечая на все вопросы или фразой: «Был выпивши, не помню, где был», либо молчал.
    Прокурор, бесплодно пробившийся с Шишковым битых три часа, заявил мне, что ни ему, ни следователю ни один из преступников не признался.
    — Хотя для обвинения уже имеются веские улики, — сказал он в заключение, — но было бы весьма желательно, чтобы преступники сами рассказали подробности совершенного ими убийства.
    Моя задача, как я думал, была окончена с честью, а между тем я же должен был, как оказывалось, во что бы то ни стало добиться признания. Это было необходимо для того, чтобы убедить австрийского посла в том, что арестованные были настоящими преступниками, о чем он торопился сообщить в Вену.
    Убежденный, что общее мнение присутствующих не оскорбит меня подозрением в применении насилия для получения признания у обвиняемых и получив массу уверений, что успех, если он будет достигнут, будет отнесен к моему искусству в допросах, я решил приступить к окончательному допросу.
    По воспитанию и по характеру эти два преступника совершенно не походили друг на друга.
    Гурий Шишков, крестьянин по происхождению, совсем не отличался от общего типа преступников из простолюдинов. Мужик по виду и по манерам, он был чрезвычайно угрюм и несловоохотлив. Сердце этого человека, как характеризовали его потом его же родственники, не имело понятия о сострадании.
    Товарищ его, Петр Гребенников, происходил из купеческой семьи. В семье он жил в довольстве и даже дома получил некоторое образование. Живя с отцом, занимался торговлей лесом. Он показался мне более развитым, чем Шишков, и более способным к порыву, если задеть его самолюбие — эту слабую струнку даже у закоренелых преступников.
    Я решил быть с ним крайне осторожным в выражениях, главное, не быть гневным и устрашающим чиновником, а самым обыкновенным человеком.
    — Гребенников, вы вот не сознаетесь в преступлении, хотя против вас налицо много веских улик, но это — дело следствия, — так начал я свой допрос. — Теперь скажите мне, неужели вы, отлично, кажется, понимая судебные порядки, неужели вы до сих пор не отдали себе отчета и не уяснили себе, по какому случаю эта торжественная, из ряда вон выходящая обстановка, при которой производится следствие? Вы видели, сколько там высокопоставленных лиц? Неужели вы объясняете их присутствие простым любопытством? Ведь вы знаете, что если бы это было простое любопытство, оно могло быть удовлетворено на суде. Собрались же они тут потому, что вас велено судить военным судом с применением полевых военных законов. А вы знаете, чем это пахнет?.. — не спуская глаз с лица Гребенникова, с ударением произнес я.
    — Таких законов нет, чтобы за простое убийство судить военным судом. Да я и не виновен, значит, меня не за что ни вешать, ни расстреливать… — ответил Гребенников.
    — Но это не простое убийство. Вы забываете, что князь Аренсберг состоял в России австрийским военным послом, поэтому Австрия требует, подозревая политическую цель убийства, военного полевого суда для главного виновника преступления. А это, как вы сами знаете, равносильно смертной казни. Я вас хотел предупредить, чтобы вы спасали свою голову, пока еще есть время.
    — Я ничего не могу сказать, отпустите меня спать, — сказал Гребенников.
    На этом допрос пока кончился. Необходимого результата не было, но я видел, что страх запал в его душу.
    На следующий день в шестом часу утра я был разбужен дежурным чиновником, который доложил мне, что Гребенников желает меня видеть. Я велел привести его.
    — Позвольте вас спросить, когда же будет этот суд, чтобы успеть, по крайней мере, распорядиться кое-чем. Все-таки ведь есть близкие люди, — проговорил Гребенников.
    И по его голосу я сразу понял, что не для распоряжений ему это нужно знать, а для того, чтобы узнать подробности.
    — Суд назначен на завтра, а сегодня идут приготовления на Конной площади для исполнения казни… Вы знаете, какие… На это уйдет целый день…
    — Ну так, значит, тут уж ничем не поможешь. За что же это, Господи, так быстро? — с нескрываемым волнением проговорил Гребенников.
    Я поспешил успокоить его, сказав, что отдалить день суда и даже, может быть, изменить его на гражданский, зависит от него самого.
    — Как так? — с дрожью в голосе проговорил Гребенников.
    — Да очень просто! Сознайтесь, расскажите все подробно, и я немедленно дам знать, кому следует, о приостановке суда. А там, если откроется, что убийство князя было не с политической целью, а лишь ради ограбления, то дело перейдет в гражданский суд и за ваше искреннее признание присяжные смягчат наказание. Все это очень хорошо сообразил ваш товарищ Шишков. Он еще третьего дня во всем сознался, только уверяет, что он тут почти ни при чем, а все преступление совершили вы. Вы его завлекли, поставили стоять на улице в виде стражи, а сами душили и грабили без его участия… — закончил я равнодушнейшим тоном.
    Эффект моего заявления превысил все ожидания: Гребенников то краснел, то бледнел.
    — Позвольте подумать! — вдруг сказал он. — Нельзя ли водки или коньяку?
    — Отчего же, выпейте, если хотите подкрепиться, только не теряйте времени, мне некогда.
    Я велел подать коньяку.
    — А вы остановите распоряжение о суде? — снова переспросил Гребенников.
    — Конечно, — ответил я.
    Выпив, Гребенников, как бы собравшись с духом, произнес:
    — Извольте, я расскажу. Только уж этого подлеца Шишкова щадить не буду. Виноваты мы действительно: вот как было дело.
    Картина преступления, которая обрисовалась из слов Гребенникова, а вслед за ним и Шишкова, была такова.
    Накануне преступления Шишков, служивший раньше у князя Аренсберга, зашел в дом, где жил князь, в дворницкую.
    — Здравствуй, Иван Петрович, как можешь? — проговорил дворник, здороваясь с вошедшим.
    — Князя бы увидать, — как-то нерешительно произнес Гурий, глядя в сторону.
    — В это время их не бывает дома, заходи утром. А на что тебе князь? — спросил дворник.
    — Расчетец бы надо получить, — ответил парень. — Ну, да в другой раз зайду. Прощай, Петрович. — И с этими словами пришедший отворил дверь дворницкой, не оборачиваясь, вышел со двора на улицу и скорыми шагами направился к Невскому.
    Дойдя до церкви Знаменья, Гурий Шишков повернул на Знаменскую улицу, остановился у окон фруктового магазина и начал оглядываться по сторонам, словно поджидая кого-то. Ждать пришлось недолго. К нему подошел товарищ (это был Гребенников), и они пошли вместе по Знаменской.
    — Ну как?
    — Все по-старому. Там же проживает и дома не обедает, — проговорил Гурий Шишков.
    — Так завтра, как мы распланировали, на том же месте, где сегодня.
    — Не замешкайся, как к вечерне зазвонят, будь тут, — проговорил тихим голосом Шишков.
    Затем, не сказав более ни слова друг другу, они разошлись.
    На другой день под вечер, когда парадная дверь еще была отперта, Гурий пробрался в дом и спрятался вверху под лестницей незанятой квартиры.
    Князь, как мы уже знаем, ушел вечером из дома. Камердинер приготовил ему постель и тоже ушел с поваром, затворив парадную дверь на ключ и спрятав ключ в известном месте.
    В квартире князя воцарилась гробовая тишина. Не прошло и часа, как на парадной лестнице послышался шорох. Гурий Шишков спустился по лестнице и, дойдя до дверей квартиры, на мгновение остановился. Здесь он отворил входную дверь в квартиру и, очутившись в передней, прямо направился к столику, из которого и взял ключ, положенный камердинером. Осторожными шагами, крадучись, Гурий спустился вниз и отпер взятым ключом парадную дверь.
    Затем он снова вернулся наверх и стал ждать…
    Уже около 11 часов ночи парадная дверь слегка скрипнула. Кто-то с улицы ее осторожно приоткрыл и тотчас же закрыл, бесшумно повернув ключ в замке. Затем все смолкло. Это был Гребенников. Немного погодя он кашлянул, наверху послышалось ответное кашлянье. После этого условленного знака Гребенников стал подниматься по лестнице.
    — Какого черта не шел так долго! — грубо крикнул Шишков на товарища.
    — Попробуй сунься-ка в подъезд, когда у ворот дворник пялит глаза, — произнес тот, подойдя к Шишкову.
    Затем они оба отправились в квартиру князя, где вошли в спальню.
    Это была большая квадратная комната с тремя окнами на улицу. У стены, за ширмами, стояла кровать, около нее помещался ночной столик, на котором лежали немецкая газета, свеча, спички и стояла лампа под синим абажуром. От опущенных на окнах штор в комнате было совершенно темно.
    Гурий чиркнул спичку, подойдя к ночному столику, зажег свечку и направился из спальни в соседнюю с ней комнату, служившую для князя уборной.
    Гребенников пошел за ним. В уборной между громадным мраморным умывальником и трюмо стоял на полу у стены солидных размеров железный сундук, прикрепленный к полу четырьмя цепями. Шишков подошел к сундуку и стал ощупывать его руками. Гребенников светил ему. Наконец Шишков, нащупав кнопку, придавил ее пальцем, пластинка с треском отскочила вверх, открыв замочную скважину.
    — Давай-ка дернем крышку, — проговорил Гребенников.
    Оба нагнулись и изо всей силы дернули за выступающий конец крышки сундука: результата никакого. Попробовав еще несколько раз оторвать крышку и не видя от этого никакого толку, Шишков плюнул.
    — Нет, тут без ключей не отворишь…
    — Вот топора с собой нет, — с сожалением проговорил Гребенников.
    — Без ключей ничего не сделать, а ключи он при себе носит.
    — А ты не врешь, что князь в бумажнике держит десять тысяч?
    — Камердинер хвастал, что у князя всегда в бумажнике не меньше, и весь сундук, говорил, набит деньжищами! — отрывисто проговорил Шишков.
    Оба товарища продолжали стоять у сундука.
    — Ну, брат, — прервал молчание Шишков, — есть хочется!
    Гребенников вынул из кармана пальто трехкопеечный пеклеванник[9], кусок масла в газетной бумаге и все это молча передал Шишкову.
    На часах в гостиной пробило двенадцать.
    Тогда Шишков и Гребенников опять перешли в спальню и сели на подоконники за спущенные шторы, которые их совершенно закрывали.
    — С улице бы не увидали, — робко проговорил Гребенников.
    — Не увидишь, потому что шторы спущены, рано, брат, робеть начал! — насмешливо проговорил Шишков, закусывая хлебом.
    Четвертый час утра. На Миллионной улице почти совсем прекратилось движение. Но вот издали послышался дребезжащий звук извозчичьей пролетки, остановившейся у подъезда.
    Князь, расплатившись с извозчиком, не спеша вынул из кармана пальто большой ключ и отпер парадную дверь. Затем он, как всегда, запер дверь и оставил ключ в двери. Войдя в переднюю, он зажег свечку и вошел в спальню.
    Подойдя к кровати, князь с усталым видом начал медленно раздеваться. Выдвинув ящик у ночного столика, он положил туда бумажник, затем зажег вторую свечу и лег в постель, взяв со столика немецкую газету. Но через некоторое время положил ее обратно, задул свечи и повернулся на бок, лицом к стене.
    Прошло полчаса. Раздался легкий храп. Князь, видимо, заснул. Тогда у одного из окон портьера тихо зашевелилась, послышался легкий, еле уловимый шорох, после которого из-за портьеры показался Шишков. Он сделал шаг вперед и отделился от окна. В это же время заколебалась портьера у второго окна, и из-за нее показался Гребенников.
    Затаив дыхание и осторожно ступая, Шишков поминутно останавливался и прислушивался к храпу князя.
    Наконец Шишков у столика. Надо открыть ящик. Руки его тряслись, на лбу выступил пот… Еще мгновение, и он протянул вперед руку, ощупывая ручку ящика. Зашуршала газета, за которую он зацепил рукой… Гурий замер. Звук этот, однако, не разбудил князя. Тогда Шишков стал действовать смелее. Он выдвинул наполовину ящик и стал шарить в нем, ища ключи. Нащупав ключи, он начал медленно вытаскивать их из ящика, но вдруг один из них, бывших на связке, задел за мраморную доску тумбочки, послышался слабый звон… Храп прекратился. Шишков затаил дыхание.
    — Кто там? — явственно произнес князь, поворачиваясь.
    За этим вопросом послышалось падение чего-то тяжелого на кровать — это Шишков бросился на полусонного князя. Гребенников, не колеблясь ни минуты, с руками, вытянутыми вперед, также бросился к кровати, где происходила борьба Шишкова с князем. В первый момент Гурий не встретил сопротивления, его руки скользнули по подушке, и он натолкнулся в темноте на руки князя, которые тот инстинктивно протянул вперед, защищаясь. Еще момент — и Гурий всем телом налег на князя. Последний с усилием высвободил свою руку и потянулся к сонетке, висевшей над изголовьем. Шишков уловил это движение и, хорошо сознавая, что звонок князя может разбудить кухонного мужика, обеими руками схватил князя за горло и изо всей силы развернул его на постели.
    Князь стал хрипеть, тогда Шишков, или из опасения, чтобы эти звуки не были услышаны, или из желания скорее покончить с ним, схватил попавшуюся ему под руку подушку и ею продолжал душить князя. Когда князь перестал хрипеть, Шишков с остервенением сорвал с него рубашку и обмотал ею горло князя.
    Гребенников, как только услышал, что Гурий бросился впред к месту, где стояла кровать князя, не теряя времени бросился ему на помощь. Задев в темноте столик и опрокинув стоявшую на нем лампу, он, не зная и не видя ничего, очутился около кровати, на которой уже происходила борьба князя с Шишковым, и тоже начал душить князя. Но вдруг он почувствовал, что руки его, душившие князя, начинают неметь. Ощутив боль и не имея возможности владеть руками, Гребенников ударил головой в грудь наклонившегося над ним Шишкова, опьяневшего от борьбы.
    — Что ты со мной, скотина, делаешь! Пусти мои руки!..
    Придя в себя от удара и слов Гребенникова, Шишков перестал сдавливать горло князя и вместе с ним и руки Гребенникова, обвившиеся вокруг шеи последнего. Давил он рубашкой князя, которую сорвал с него во время борьбы. Освободив руки Гребенникова, Гурий вновь рубашкой перекрутил горло князя, не подававшего никаких признаков жизни.
    Оба злоумышленника молча стояли около своей жертвы, как бы находясь в нерешительности, с чего бы им теперь начать? Первым очнулся Шишков.
    — Есть у тебя веревка?
    Гребенников, пошарив в кармане, ответил отрицательно.
    — Оторви шнурок от занавесей да зажги огонь! — проговорил Шишков.
    Когда шнурок был принесен, Гурий связал им ноги задушенного князя, из боязни, что князь, очнувшись, может встать с постели.
    После этого товарищи принялись за грабеж: из столика они вынули бумажник, несколько иностранных золотых монет, три револьвера, бритвы в серебряной оправе и золотые часы с цепочкой.
    Из спальни с ключами, вынутыми из ящика стола, Шишков с Гребенниковым направились в соседнюю комнату и приступили к железному сундуку.
    Но все их усилия отпереть сундук ни к чему не привели. Ни один из ключей не подходил к замку. Тогда они стали еще раз пробовать оторвать крышку, но все напрасно — сундук не поддавался.
    Со связкой ключей в руке Шишков подошел к письменному столу и начал подбирать ключ к среднему ящику. Гребенников ему светил.
    Но вот Гурий прервал свое занятие и начал прислушиваться: до него явственно донесся шум проезжающего экипажа. Гребенников бросился к окну стараясь разглядеть, что происходит на улице.
    — Рядом остановился… господин… Пошел в соседний дом, — проговорил почему-то шепотом Гребенников.
    Вдали послышался шум ехавшей еще пролетки. На лицах Шишкова и Гребенникова выразилось беспокойство.
    — Надо уходить… скоро дворники начнут панели мести и тогда… крышка! — проговорил Гурий, отходя от письменного стола.
    Оба были бледны и дрожали, хотя в комнате было тепло. Шишков вышел в переднюю. Взглянув случайно на товарища, он заметил, что на том не было фуражки.
    — Ты оставил фуражку там… у постели, — сказал он товарищу. — Пойди скорей за ней, а я тебя обожду на лестнице.
    Видя страх, отразившийся на лице Гребенникова, Шишков повернулся, чтобы пойти самому в спальню за фуражкой, но тут взгляд его случайно упал на пуховую шляпу князя, лежавшую на столе в передней. Недолго думая он нахлобучил ее на голову Гребенникова, и они осторожно начали спускаться по лестнице. Отперев ключом парадную дверь, они очутились на улице и пошли по направлению к Невскому.
    Проходя мимо часовни у Гостиного двора, они благоговейно сняли шапки и перекрестились широким крестом. Шишков, чтобы утолить мучившую его жажду, напился святой воды из стоявшей чаши, а Гребенников, купив у монаха за гривенник свечку, поставил ее перед образом Спасителя, преклонив перед иконой колени…
    Затем они расстались, условившись встретиться вечером в трактире на Знаменской. При прощании Шишков передал Гребенникову золотые часы, несколько золотых иностранных монет и около сорока рублей денег, вынутых им из туго набитого бумажника покойного князя.
    Так выяснилось и объяснилось дело.
    Впечатление, произведенное сознанием Гребенникова, было громадное. Австрийский посол граф Хотек лично приезжал благодарить меня и любезно предложил мне походатайствовать за меня перед Его Величеством Императором Австрийским награду.
    После признания преступников дело пошло обычным порядком и вскоре состоялся суд. Убийцы были осуждены к каторжным работам на 17 лет каждый.

УБИЙСТВО В ГУСЕВОМ ПЕРЕУЛКЕ

    На долю некоторых преступлений, как и на долю иных людей, иногда вдруг выпадает громкая известность.
    Преступление заурядное, но на него обратили внимание журналисты, или за защиту преступника взялся известный адвокат, или личность преступника, а то и жертвы, чем-либо интересны — и преступление получает громкую огласку. Таковы, например, в последнее время убийство Довнар или процесс Мироновича.
    Но бывают и такие преступления, ужас от которых вдруг наполняет всех, и они, переживая преступников, остаются в воспоминаниях как смутное впечатление ужасного кошмара. Таково, например, было убийство фон Зона; таково же и страшное преступление, сохранившееся в памяти очень многих под названием «Убийство в Гусевом переулке».
    Мне же, помимо ужаса, оставленного им, памятно оно и потому, что едва ли не впервые я оказался сбитым с верных следов и впал в ошибку, обошедшуюся довольно дорого невинным людям.
    Гусев переулок, коротенький, соединявший Лиговку с Знаменской улицей, в то время не был застроен пятиэтажными домами и казался огороженным с двух сторон заборами. За ними раскидывались широкие дворы с садами, в середине двора которых обычно стоял одноэтажный деревянный дом, невдалеке от которого размещались конюшня, сарай, ледник, прачечная и дворницкая избушка.
    Дом, в котором произошло это страшное убийство, находился на месте ныне стоящего дома под № 2.
    На нижнем этаже дома жил майор Ашморенков с женой и сыном кадетом, который приходил домой на праздники, и двумя прислугами.
    В июне 1867 года рано утром на Духов день в кухню квартиры Ашморенкова постучался водовоз, привезший воду, но ему дверей не отворили. Тот постучался еще два раза, не достучался и, слив воду в прачечную и домохозяину, снова поехал к водокачке, на пути заметив дворнику, что прислуга у майора заспалась.
    Дворник небрежно махнул рукой, словно хотел сказать: «А ну их»…
    Спустя полчаса в двери и в окна, которые были закрыты ставнями, стучался булочник, потом молочник, потом опять водовоз — и никто не мог достучаться. А дворник на все расспросы только говорил: «Чего пристали? Проснутся и отопрут. Не терпится тоже!»…
    Наконец на эти беспрерывные стуки обратил внимание разбуженный домохозяин коллежский советник Степанов.
    — Что за шум? — раздраженный, в халате, высунувшись из окошка, окликнул он дворника.
    — Да вот! — сердито ответил дворник. — Господа и прислуга у майора спят, а эти черти ломятся. Времени им, видишь, нету!
    Стоявшие тут же водовоз, прачка и булочник загалдели в один голос:
    — Завсегда Прасковья рано встает, а тут на! Восемь часов!.. И господа встают рано!.. В восемь часов майор окно открывает!.. Неладно тут!.. Надо бы квартального!..
    Коллежскому советнику Степанову это безмолвие в квартире майора тоже показалось странным. Он знал майора уже десять лет. Старый служака, он просыпался всегда рано и уходил в казармы. Когда вышел в отставку, у него сохранились прежние привычки. Степанов вчера играл с ним в шашки до 9 часов вчера, после чего ушел, оставив всех здоровыми и довольными. И вдруг… такой сон!
    — Беги в квартал! — приказал он дворнику. — Я сейчас спущусь!
    Дворник бросился со двора, и всех охватило какое-то жуткое предчувствие.
    Хозяин дома как был — в халате и туфлях — поспешно сошел вниз и стал по очереди расспрашивать каждого: долго ли и в какие двери и окна стучался. Потом сам стал стучаться в обе двери и во все окна. То же безмолвие…
    Теперь уже всеми овладел ужас: стоявшие стали говорить шепотом, а закрытые ставнями окна и безмолвие за ними выглядели зловеще.
    У майора квартира состояла из пяти комнат, сеней и кухни. Красивое крылечко с парадной дверью вело в просторные сени, за ними была кухня, слева — столовая, гостиная и спальня майорши, справа — кабинет и спальня майора. Все восемь окон с красивыми деревянными узорами, теперь закрытые зелеными ставнями с прорезами в виде сердец, выходили на передний двор, а окно кухни — на задний. Дверь же из кухни выходила на общую лестницу, которая вела на второй этаж, в мезонин, где жил сам домохозяин — одинокий холостяк со старой прислугой.
    Минут через двадцать вернулся дворник с квартальным и помощником пристава.
    — Что тут у вас? — спросил помощник.
    — Да вот, — ответил Степанов и рассказал о происшедшем. — Избави Бог, не беда ли, — окончил он.
    — А вот узнаем! Может быть, двери отперты! Эй, дворник, попробуй! — сказал помощник дворнику.
    Тот подбежал к крылечку и подергал дверь. Заперта.
    Услужливые водовоз и булочник стали дергать дверь в кухню. — Заперта тоже.
    — Тогда ломать, — решил помощник. — Как они запираются?
    — Передняя — на ключ, — объяснил дворник, — а в кухне на крюк.
    — Ну, тогда легче переднюю! Неси топор!
    Квартальный составил акт, дворник принес топор, засунул лезвие между дверей у замка и одним нажимом открыл замок.
    Помощник отворил дверь и двинулся вперед, следом пошли квартальный и домохозяин. Дворник остался в дверях.
    И едва эти трое скрылись за дверью, как раздался крик ужаса и домохозяин выскочил на двор с криком «Убиты!» и тотчас опять вбежал в квартиру.
    Собравшаяся уже изрядная толпа хлынула к дверям, когда показался квартальный и, выбежав на улицу, стал неистово свистать. Созвав будочников, он отогнал их на двор для сохранения порядка, а сам помчался за мною.
    В то время я уже занимал свое ответственное место.
    Было 10 часов утра. Я только что приехал с дачи в своей одноколке, когда запыхавшийся квартальный ввалился ко мне и почти прокричал:
    — Страшное убийство! Четверо!
    — Где?
    — В Гусевом переулке.
    — Едем!
    Я захватил с собою одного из агентов — ловкого Юдзелевича, сел в одноколку и поехал, приказав оповестить судебные власти.
    У ворот и на дворе уже толпились зеваки; будочники отгоняли их, переругиваясь и крича до хрипоты.
    У крыльца меня встретили бледные пристав и помощник. Я прошел за ними в квартиру майора и то, что увидел, до сих пор оставило во мне неизгладимое впечатление ужаса.
    Я вошел не с крыльца, а через кухню, дверь в которую приказал отворить пристав. В просторной чистой и светлой кухне ничто не указывало на преступление, но едва я дошел до порога внутренней двери, как наткнулся на первую жертву преступления.
    Молодая девушка в одной сорочке лежала навзничь на самом пороге, раскинув руки. Вокруг ее головы была огромная лужа почерневшей крови, в которой комом свалялись белокурые волосы. Застывшее лицо ее выражало ужас.
    Я спросил, кто это, и мне объяснили, что это — Прасковья Хмырова, служившая у Ашморенковых в горничных второй год.
    Из просторных сеней я направился направо. Комната, вероятно, была кабинетом майора, судя по письменному столу и куче „Сына Отечества». Однако в чернильнице не было чернил, поэтому, видимо, эта комната служила местом сладких отдохновений майора, о чем свидетельствовали масса трубок и довольно промятый кожаный диван.
    Я прошел в следующую комнату — спальню майора. На постели, залитой кровью, лежал огромный полный мужчина. Смерть его застала врасплох. Из проломленного черепа фонтаном брызнула кровь, перемешанная с мозгами, и запятнала всю стену.
    — Экий ударище! — проговорил пристав. — Какая сила!
    Мы вернулись назад, перешли сени и вошли в гостиную.
    Солнце ярко светило в окна, глупая канарейка заливалась во весь голос, и от этого картина показалась мне еще ужаснее. Посреди пола в одной рубашонке, раскинув руки, лежал мальчик лет тринадцати, тоже с проломленной головой.
    На диване ему была постлана постель, преддиванный стол отодвинут, на кресле лежала его одежда с форменным кадетским мундирчиком.
    Удар застал его спящим, потому что подушка и белье были намочены кровью. Но потом, вероятно, он соскочил с постели, а второй и третий удары настигли его, когда он был посредине гостиной. Он упал и в предсмертной агонии вертелся волчком на полу, отчего вокруг него на далеком расстоянии, словно кругом по циркулю, были разбросаны кровь и мозги… а лицо мальчика было «покойно».
    И, наконец, мы вошли в спальню жены майора и там нашли мирно лежащую, как и сам майор, маленькую полную женщину. Вся кровать и весь пол были залиты кровью. Голова ее была также проломлена.
    Чем?
    Мой Юдзелевич тут же в гостиной, на стуле, нашел и орудие преступления. Это был обыкновенный гладильный утюг, снятый с полки, весом фунта в четыре. Острый конец его был покрыт толстым слоем запекшейся крови и целым пучком налипших волос.
    Итак, четыре жертвы: муж и жена, девушка-горничная и мальчик-кадет.
    Я имел обыкновение производить осмотр всегда, так сказать, концентрическими кругами.
    Сперва общий, потом второй, третий и т. д., доходя постепенно до каждой мелочи, и могу сказать, что от моего внимания обыкновенно не ускользал даже пустяк. Впрочем, в нашем деле пустяков нет.
    Итак, произведя первый осмотр, я стал обходить комнаты снова.
    Убийство, несомненно, было произведено с целью грабежа.
    Ящики стола в кабинете майора были выдвинуты и перерыты, ящики комода у жены майора — тоже, буфет в столовой, горка в гостиной и, наконец, сундук и гардероб — все было раскрыто настежь и носило следы расхищения.
    Картина убийства выяснялась. Сперва был убит сам, тем более что он находился в стороне; за ним — сама, кадет и, наконец, горничная.
    Но одно обстоятельство меня приводило в недоумение.
    Судя по утюгу, убийца должен был быть один, но как он мог решиться один на убийство четверых? Мне казалось это невозможным, и я решил, что действовали непременно два или три человека.
    Как вошли и как скрылись преступники?
    Двери в кухню оказались запертыми на крючок, парадная дверь — на ключ, но когда я стал искать этот ключ, его не оказалось.
    И мне опять представилось, что убийцы, как свои, вошли в квартиру, а когда совершили убийство, то ушли через парадную дверь, заперев ее на ключ, который унесли с собой.
    Осматривая кухню вторично, я в углу за плитой нашел следы тщательного омовенья. Грязная, кровавая вода была слита в ведро; тут же валялась скатерть, которой убийцы потом вытирались; в тазу была мыльная вода уже без крови.
    Тем временем приехали судебные власти. Мы повторили осмотр, доктор занялся трупами, а мы начали снимать тут же допросы, а мой Юдзелевич втерся в толпу и толкался то во дворе, то на улице, прислушиваясь к разговорам и пересудам.
    В такие моменты все сколько-нибудь знавшие жертв преступления бессознательно превращаются в следователей и агентов. Только все выводы и заключения они делают на основании личных, едва уловимых, признаков или даже предчувствий и снов. В этих предположениях, заключениях часто много нелепого и смешного, но случается, что вдруг мелькнет такое указание, которое разом осветит все дело или наведет на верный след.
    Итак, мы начали допрос.
    На основании показаний домохозяина, прачки и отчасти дворника жизнь майора воспроизводилась с полной подробностью.
    Он был шестой год в отставке. Три года как их сын учился в корпусе и приходил домой накануне праздников, а уходил или вечером в праздник, или на другой день рано утром. Пять лет как дочь их вышла замуж и живет в Ковне.
    Майор с женой вели замкнутую и совершенно спокойную жизнь. Они вставали в 7 или в 8 часов и пили чай. Потом она хлопотала по хозяйству, а он читал газету и шел гулять, в два часа они обедали; после обеда спали; потом пили чай, и она занималась вязанием, шитьем, штопаньем, а он курил трубку и раскладывал пасьянс. В 9 часов вечера они ужинали и расходились спать.
    Писать дочери письма было главным событием. Майор готовился к этому целый день, другой день писал письмо, потом перечитывал его с женой и, наконец, сам нес на почту.
    В гости к ним почти никто не ходил, и они тоже, и только домохозяин доставлял майору большое удовольствие, когда спускался к нему поиграть в шашки и послушать его рассказы о Севастополе.
    Жили они бережливо, но не скупо, имели всего вдоволь, и домохозяин, указав на опустошенную горку, сказал, что в ней стояли чарки и стопки, лежало столовое серебро, много золотых иностранных монет, ордена и три пары золотых часов.
    Держали они двух прислуг, но в последние дни за грубость рассчитали кухарку Анфису, которая была женой раньше служившего в этом доме в дворниках крестьянина Петрова.
    Водовоз показал, что поставлял воду в течение пяти лет. Всегда к шести часам, и никогда не было такого, чтобы в это время прислуга спала.
    Что касается прачки, она объяснила, что, пользуясь праздником, хотела узнать у барыни, когда она прикажет ей прийти на стирку.
    Дворник произвел на меня почему-то сразу неприятное впечатление — рябой, скуластый, с пестрыми прищуренными глазами, с ленивыми движениями и глуповатым лицом, он показался мне продувной бестией. Служил он у Степанова второй год. Я прежде всего стал спрашивать о домовых порядках.
    — Порядки обыкновенные, — отвечал он. — Зимой в восемь, а летом в десять часов запираю ворота и калитку, и все. Когда назначают, дежурю.
    — В эту ночь ты был дежурным?
    Он замялся, а потом нехотя ответил:
    — Был.
    — И калитку запер в десять часов?
    — Так точно.
    — И никто тебя не беспокоил, и никого ты не видал?
    — Никого.
    — Днем уходил куда-нибудь?
    — Никуда.
    — И у майора никого не было?
    — Никого.
    — Другого выхода со двора, кроме ворот, нет?
    — Нет. Кругом забор.
    На этом и окончился первый допрос.
    К этому времени доктор составил акт осмотра. Все жертвы, несомненно, были убиты одним и тем же орудием. Вернее всего, найденным утюгом. Майору нанесены два удара, жене его тоже два, мальчику — три, а горничной девушке — пять, из которых каждый был смертелен.
    И мы уехали, причем первое дознание было целиком предоставлено мне.
    Впечатление в городе от этого преступления было ужасное. Куда ни обернешься, к каким речам ни прислушаешься, везде только и слышишь об «убийстве в Гусевом переулке».
    Гусев переулок опустел. Все жившие в нем в каком-то паническом страхе поспешили оставить свои дома и квартиры. Сам Степанов тотчас же съехал в меблированные комнаты, повесив у себя на воротах доску с надписью «Сие место продается».
    Многие годы петербуржцы избегали Гусева переулка как проклятого места, и только после того, как он застроился каменными громадами, память об этом преступлении начала мало-помалу сглаживаться. Так сильно было впечатление, произведенное этим выдающимся злодейством.
    Помню, особенно всех трогал образ так зверски убитого мальчика, и даже я, так сказать, закаленный в этих кровавых зрелищах, до сих пор с содроганием вспоминаю этот маленький развороченный череп и круги на полу, очерченные мозгом и кровью.
    Я вернулся домой, весь погруженный в размышления о преступлении. Картина убийства, как мне казалось, представлялась мне ясно.
    Их было несколько. Убивал, быть может, один, а может, и двое и трое, но грабил, несомненно, не один. Ушли они через дверь из сеней, но куда они делись потом? Как они скрылись с узлами, ведь калитка на запоре, выхода другого нет, дворник дома? Очевидно, их выпустил кто-то… Кто? И мне показалось самым прямым думать о дворнике. Плутоватая рожа, какая-то нарочитая ленивость, неохотные, уклончивые ответы и потом очень странное равнодушие в ответ на беспокойные расспросы водовоза, булочника, молочника, прачки…
    От этих мыслей я не мог отделаться.
    Часа через два мне доложили, что вернулся Юдзелевич, и я тотчас же велел позвать его к себе.
    С острым красненьким носом, рыжей бородкой клином, с плутовскими глазами и рябым лицом, маленький, юркий, пронырливый, наглый, он, вероятно, был бы первостепенным мошенником, если бы судьба не толкнула его на сыскное дело, в котором он нашел свое призвание. Но дальше роли вдохновенной ищейки, если можно так выразиться, он не шел, потому что на большее у него не хватало ума и умения, например разыскать преступника или украденную и в десятые руки проданную вещь или какую-либо улику, он не умел ни одного преступника привести к сознанию и не мог составить дельного доклада. Но я им дорожил за его исключительные свойства.
    — Ну что, — спросил я его, едва он притворил двери, — нашел что-нибудь?
    — Что-нибудь есть, — ответил он, — и может быть, даже и кое-что.
    — Ну, что же, говори!
    — Собственно, немного, — пожал он плечами. — Я узнал, что у майора была Анфиса, потом она была у дворника, потом они ходили в портерную и там был ее сын и они пили…
    — Анфиса? Это та, что была у них в кухарках?
    — Она самая…
    — Разве у нее есть сын?.
    — Есть сын, и зовут его Агафоном. Ему семнадцать лет и он совсем разбойник. Учится в слесарях и пьет вместе с матерью…
    — Так. Откуда же ты узнал это?
    — Пхе!.. Я узнал и то, что сам дворник, Семен, рано утром входил в ворота… и был как пьяный…
    Я чуть не захлопал в ладоши. Да, все преступники сразу налицо!
    — Откуда узнал ты это?
    — Откуда? — и он опять пожал плечами. — Я ходил по улице и слушал. Одна баба говорит: «Это Анфиска из злости, что ее прогнали». Другая: «А откуда ты знаешь?» А та: «Она грозилась убить самого». А тут ввязалась третья: «Я, говорит, ее вчерась видала ввечеру. Куда? — спрашиваю, а она: ко скорбям, говорит, пусть мои шестьдесят копеек отдадут, что не доплатили. А сама пьяная». Тут мужчина какой-то: «Я ее, — говорит, — с дворником видел, в портерной». А портерных две только поблизости: одна напротив, другая — на Лиговке. Я туда, прямо на Лиговку. А там только и разговору, что об убийстве. Я спросил себе пива и только слушаю. Тут все и узнал.
    Юдзелевич замолчал и, видимо, ждал похвалы. Я похвалил его. Да и как же иначе. Не прошло и четырех часов, как мы уже напали на след. Он сразу оживился.
    — Ну, вот что, — сказал я ему, — делать дело, так уж сразу. Прежде всего разыщи эту Анфису с Агафоном и узнай о них все в квартале, а потом бери их за жабры и сюда. А затем надо забрать и дворника. Как их сюда доставишь, опять назад по их квартирам и обыск у них! Пока я их допрашиваю, ты отыщи, что надо. Главное, по горячему следу!..
    Он поклонился мне и моментально скрылся. Теперь я уже был покоен за исход дела. Завтра, может, послезавтра я уже передам преступников следователю, так как ни одной минуты не сомневался, что убийцы и грабители уже в моих руках.
    Юделевич быстро и ловко взялся за дело. Прежде всего, заехав в квартал и захватив с собой полицейских, он арестовал дворника, Семена Остапова, и опечатал его помещенье. Дворника препроводил ко мне, а сам пустился на поиски Анфисы Петровой с сыном.
    Муж Анфисы служил раньше дворником в злополучном доме Степанова, потом уехал один в деревню и там остался, а Анфиса сначала работала поденно, потом поступила кухаркой к убитым, а потом снова пошла на поденную работу.
    Юдзелевич тут же узнал, что у этой Анфисы недоданные ей 60 копеек являлись какой-то идеей фикс и она, как только напивалась, шла к Ашмаренковым и скандалила, за что два раза ее отправляли в квартал.
    Юдзелевич зашел сперва в мелочную лавку — эту лучшую справочную контору, а потом в портерную и узнал адрес Анфисы и ее сына. Они, оказывается, жили в Песках на Болотной улице.
    Он отправился в квартал.
    «Анфиса Петрова и сын ее Агафошка, — сказали ему в ответ на его справку, — первые канальи. Она пьет и, кажется, ворует, потому что раза три продавала то сорочку, то простыню. А Агафошка прямой вор. Месяца два назад даже судился за кражу из ренскового погреба, да вывернулся. Мальчишка, а уж пьяница. С ними у нас постоянная возня».
    «Убили?! — воскликнул пристав, когда Юдзелевич обратился к нему с просьбою о помощи, — вполне возможно! Такие канальи!..» И он тотчас дал ему на помощь двух квартальных.
    Анфису арестовал Юдзелевич в прачечной на Шестилавочной (теперь Надеждинской) улице за стиркою, а Агафошку — в слесарной мастерской Спиридонова на 3-й улице Песков.
    Через четыре-пять часов они все были у меня. Я велел рассадить их по разным помещениям и ждал вечера.
    Я любил производить дознания всегда вечером, а то и ночью. В это время — в ночной тишине, в полумраке — преступники как-то легче поддаются увещеваниям. По крайней мере, я в этом убедился за время своей практики. Кроме того, я ждал возвращения Юдзелевича с обысков, думая, что он доставит мне какие-нибудь серьезные улики.
    Уже поздно, часов в 11 вечера, Юдзелевич вернулся ко мне с узелком и подробным отчетом, часть которого я уже передал выше. Что же он нашел при обыске? Прежде всего у дворника Семена Останова, обыскав все помещение со свойственным ему чутьем, он нашел на печке окровавленную на подоле рубаху… Больше ничего, но и это было немало. Кровавые пятна, видимо, были свежи… У Петровых он нашел тонкие платки, две дорогие наволочки и связку отмычек.
    Я рассмотрел платки и наволочки. На них были совсем другие метки. Белье Ашморенковых было все перемечено очень красивыми крупными метками, которые я приказал снять, и временно для образца взял платок из раскрытого комода.
    На найденных Юдзелевичем вещах были метки «А.», «3.», «В.», видимо, краденные из белья разных господ. Но и из этих вещей при умении можно было извлечь некоторую пользу.
    — Но где же все вещи?
    Юдзелевич пожал плечами:
    — Они имели время от каких-нибудь двух часов ночи. Может, все продали. Я буду искать.
    — Тогда где деньги?
    — Пхе! Деньги можно зарыть в землю. Разве их найдешь так скоро?
    Действительно, это все бывало, и бывало часто.
    — Ну, будем их допрашивать, — сказал я. — Веди мне первым этого Агафошку!
    Юдзелевич вышел, а я приготовился к допросу.
    Для этого я, между прочим, повернул абажур лампы так, чтобы мое лицо оставалось в тени, лицо же допрашиваемого было ярко освещено. Применял я этот способ неоднократно, особенно после того, как однажды один закоренелый злодей, допрашиваемый мною, заметив облако недоумения на моем лице, не без злорадства сказал:
    — Видите, ваше превосходительство, вы вот и сами не верите в возможность этого, сами сомневаетесь, недоумеваете.
    В кабинет ввели Агафошку.
    — Прикажете остаться здесь? — спросил надзиратель.
    — Не надо. Ступайте. Когда потребуется, я позвоню.
    Я остался с глазу на глаз с одним из предполагаемых убийц, обагрившим свои руки кровью четырех жертв. Я впился в него взором. Передо мной стоял почти юноша, высокий, худощавый, в засаленной куртке-блузе мастерового. Несмотря на столь молодой, как 17 лет, возраст, лицо его уже носило отпечаток бурно проведенного времени. Оно, как у привычных пьяниц, было одутловатое, обрюзглое, под глазами синие круги, следы, очевидно, преждевременного и слишком рьяного знакомства с половыми утехами. В его глазах, достаточно выразительных, я, к удивлению, не заметил ни йоты смущения, страха или испуга. Они были бесстрастны, спокойны. Что это: действительная невиновность или же чудовищный цинизм убийцы?
    — Скажи, Агафон, ты уже судился за кражу?
    — Судиться судился, а только я невиновен был в той покраже. Зря обвинение на меня возвели. Меня оправдали.
    — Так. Ну, а зачем ты вмешался в дело убийства в Гусевом переулке, — быстро спросил я, желая поймать его врасплох, огорошить неожиданным вопросом.
    — Напрасно это говорить изволите, — спокойно ответил он. — В убийстве этом я ни сном ни духом не повинен.
    — Но если ты и не убивал, так зато ты наверно должен знать, кто именно убил.
    — А откуда я это знать могу? — с дерзкой улыбкой ответил он.
    — Разве ты живешь отдельно от матери? Ведь вы вместе пьянствуете.
    — А она тут при чем? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.
    — Как при чем? Да ведь она уже созналась в том, что убийство в Гусевом переулке произошло при ее участии, — быстро выпалил я.
    Агафон побледнел. Я подметил, как в его глазах вспыхнул злобный огонек.
    — Вы… вы вот что, ваше превосходительство… — начал он прерывистым голосом. — Вы… того… пытать пытайте, а только сказочки да басни напрасно сочиняете. Этим вы меня не подденете, потому правого человека в убийцу не обратите. Как же это она могла вам сказать, что она убивала, когда она не убивала? Она хошь и пьяница, а только не душегубка.
    Он закашлялся. Я, признаюсь, чувствовал себя неловко. Этот взрыв сыновьего негодования за честь своей матери, которую он в то же время называет чуть не позорным именем, меня поразил. Испитой мастеровой Агафошка был поистине высок и хорош в эту секунду. «Не так, не так повел допрос», — с досадой пронеслась мысль в голове.
    — Твоя защита матери очень похвальна, Агафон… — начал я после паузы. — Но ты вот что скажи: где ты находился в ночь убийства в Гусевом переулке? Ведь ты не станешь отрицать, что тебя этой ночью дома не было?
    — Действительно, я не ночевал дома.
    — Где же ты был?
    — У Маньки, моей полюбовницы. Всю ночь у нее провел…
    Я нажал звонок.
    — Позовите Юдзелевича! — приказал я надзирателю.
    Через секунду явился юркий Юдзелевич.
    — Где же живет твоя Манька? — спросил я Агафона.
    Он дал подробный адрес.
    — Немедленно поезжайте к ней, — тихо обратился я к агенту, — и узнайте, правда ли, что Агафон в ту ночь ночевал у нее. Словом, все выспросите.
    Я отпустил Агафошку, приказав, чтобы строго следили за тем, чтобы он не мог видеться с другими задержанными.
    — Приведите Анфису Петрову!
    Это была юркая, бойкая баба с отталкивающей наружностью. Резкие движения, грубый визгливый голос — типичная представительница пьяниц-поденщиц.
    Войдя, она истово перекрестилась и уставилась на меня круглыми воспаленными глазами.
    — Ну, Анфиса, ты свое обещание, стало быть, исполнила? — мягко обратился я к ней.
    — Какое такое обещание? — визгливо спросила она, даже заколыхавшись вся.
    — Будто не знаешь? А вот барыню, майоршу, убить за то, что она тебе шестьдесят копеек недодала. Только вы заодно, должно быть, и трех еще человек уложили, да и вещей награбили…
    Анфиса задрожала, затряслась и быстро-быстро заговорила, вернее, заголосила чисто по-бабьи, точно деревенская плакальщица:
    — Вот-те Бог, господин генерал, невиновна я. Не убивала я их, душенек ангельских, не убивала. Зря я, ведь только в сердцах тогда говорила: «У-у, сквалыга, убить бы тебя надо, потому не отнимай от бедного человека грошей его трудовых». Зла уж я больно была на госпожу майоршу. Обсчитала она меня, горемычную. В ту пору я по церквам стала ходить и в церкви свечку вверх ногами ставила за упокой ее души. Меня научили: ежели отомстить кому хочешь, воткни в свечку булавку и поставь ее перед иконой вверх ногами. Тот человек, значит, и умрет. Я и поставила.
    И вдруг Анфиса жалостливо заголосила:
    — А-а-ах, батюшки мои, и зачем я грех этот на душеньку свою приняла, зачем просвирку за упокой души ее вынимала! Накажет меня Господь, грешную рабу!
    — Какие ты это простыни да наволочки продавала?
    — Ах, господин генерал, нестоящие это вещи. Мне в домах, где я стирала поденно, подарили их. «На, говорят, Анфисушка, тебе на память». Ну, я и взяла, а потом, когда жрать нечего было, продала их.
    Тонко, со всевозможными уловками, я стал «пытать» ее о страшном убийстве в Гусевом переулке. Я задавал ей массу вопросов, которыми, как я был убежден, я должен был припереть ее к стене.
    Был второй час в начале. Ночь, таинственная, полная всевозможных еле слышных звуков, спустилась и над нашим сыскным отделением, над этим скорбным местом, где мы — слуги правосудия — боролись всеми силами за общественное спокойствие, стараясь изловить преступников, избавить от них здоровый элемент государства.
    Долгим упорным допросом была утомлена Анфиса, был утомлен и я. Увы! Как я ни бился, мне не удалось ни на чем сбить эту бабу. Она упорно, с полнейшим спокойствием отвечала на все мои вопросы.
    — Я сейчас покажу тебе одну игрушку, — сказал я ей. Быстро встав и схватив утюг, которым были убиты жертвы, я подошел к ней вплотную, протянув к ее лицу утюг. — Смотри… видишь: запекшаяся кровь… Он весь в крови… Видишь эти волосы, прилипшие к утюгу?
    Это был последний фокус допроса, фокус, рассчитанный на психику убийцы. Мне несколько раз он удавался: убийцы при виде орудия своего преступления часто не выдерживали и тут же каялись в своем грехе.
    Однако и это не принесло желаемого эффекта. Анфиса при виде страшного утюга только всплеснула руками и сказала:
    — Ах, изверги, чем кровь христианскую пролили!
    Я велел увести Анфису. Вернувшийся Юдзелевич сообщил, что указанную Агафошкой Маньку он разыскал, что она — полушвейка, полупроститутка, и она сказала, что Агафошка у нее действительно ночевал. Он ушел от нее около 9 часов утра.
    — Ты, Юдзелевич, — сказал я ему, — напал, кажется, совсем на неверный след. Мне кажется, более того, я почти убежден, что задержанные нами лица — не убийцы четырех жертв.
    — Помилуйте, ваше превосходительство, улики…
    — Какие? В том-то и дело, что улик почти никаких нет…
    Последним я допросил дворника Семена Остапова. Он и на допросе, стоя передо мной, в этот ночной час, в этой торжественной и мрачной обстановке, не изменил своих ленивых движений, своего пассивно-равнодушного вида. Он, подобно Анфисе и Агафону, упорно отрицал какое-либо участие в этой мрачной кровавой трагедии. Он говорил то же, что и на предварительном опросе: что в эту ночь убийства он был дежурным, никакого подозрительного шума, криков или чего подобного не слыхал, никого из подозрительных субъектов в ворота дома не впускал и не выпускал.
    — А куда ты сам выходил поутру? — спросил я его.
    — По дворницким обязанностям… Осмотрел, все ли в порядке перед домом…
    — А больше нигде не был?
    — Был-с… В портерную заходил… Только я скоро вернулся обратно.
    Как я ни сбивал его, ничего не выходило.
    — А это что? — быстро спросил я, протягивая ему рубаху, найденную Юдзелевичем у него, на подоле которой были заметны следы крови.
    — Это-с? Рубаха моя, — невозмутимо ответил он.
    — Твоя? Отлично. Ну, а кровь-то почему на подоле ее?
    — Я палец днем обрезал. Топором дверь в дворницкой поправлял, им и хватил по пальцу. Кровь с пальца о рубаху вытер, а потом рубаху скинул, чистую надел.
    — Покажи руку.
    Он протянул мне свою заскорузлую, мозолистую лапу. На указательном пальце левой руки действительно виднелся глубокий порез. Я впился в него глазами… Не даст ли хоть он ключ к разгадке мрачной загадки? Увы, нет. Если бы орудием убийства был топор, нож, даже острая стамеска, порез этот был бы подозрителен. Но ведь семья майора и горничная убиты утюгом, о который нельзя обрезаться. Это и не следы укуса, возможного в состоянии самообороны со стороны какой-либо из жертв страшного убийства. К таким никчемным результатам привел меня допрос трех арестованных лиц.
    Прошел день, другой, третий, прошла неделя. Следствие не продвигалось ни на шаг. Таинственная завеса над кровавой драмой не поднималась. Я терял голову. Общественное мнение Петербурга было страшно возбуждено. Все, от мала до велика, с надеждой обращали свои взоры к сыскной полиции. А между тем мы, опытные, наторелые в розысках, не могли отыскать убийц.
    Подозреваемые в убийстве Анфиса, ее сын и дворник Остапов содержались в одиночных камерах дома предварительного заключения. Я допрашивал их поодиночно и вместе чуть не ежедневно; я устраивал между ними очные ставки. Все напрасно! Ни малейшего несогласия в их показаниях. И вместе, и порознь, и на очных ставках они говорили одно и то же.
    Я отдал приказ семи агентам самым энергичным образом следить, не обнаружатся ли где-нибудь похищенные у семьи убитых вещи. Ведь если вещи украдены, то не для того, чтобы их держать у себя. Все воры, обыкновенно, уже на второй или третий день своей «работы» спешат реализовать на деньги похищенное добро.
    Наши агенты самым внимательным образом следили за всеми рынками — местом сбыта краденых вещей, за всеми трактирами, ночлежками, за всеми тайными и явными притонами разврата. И каждый день, когда я спрашивал у них: «Ну? Принесли что-нибудь новое?» — слышал в ответ лишь грустное: «Ничего, ваше превосходительство, ровно ничего».
    Особенно сокрушался Юдзелевич. Мысль о том, что в результате удачного розыска по этому делу он может «повыситься» по службе и, как ему казалось, в противном случае — наоборот, приводила его в бешеное озлобление. Он бегал по Петербургу с утра и до ночи.
    За неделями шли недели, не принося ничего утешительного для следствия. Газеты били в набат, еще пуще разжигая, поддразнивая напуганное общественное мнение. Где убийцы? Куда девались ограбленные вещи? Что думает наша сыскная полиция?
    Каюсь: мое самолюбие было больно уязвлено. В моей долголетней практике еще ни разу не случалось, чтобы убийцы так долго находились на свободе. Правда, в доме предварительнаго заключения томятся трое: мать с сыном и дворник, на которых покоится подозрение в убийстве. Но ведь это только подозрения, а не факт!
    Прошло около года. Шутка сказать: целый год со дня кровавой ночи в Гусевом переулке! Дом Степанова еще не был им продан, все так же красовалась вывеска: «Сие место продается», но он стоял никем теперь не обитаемый, грустный, тоскливый, мрачный, и квартира несчастного майора, в которой разыгралась душу леденящая трагедия, глядела своими потемневшими, запыленными окнами на пустынный двор. Кровь, пролитая в этом доме, казалось, наложила какую-то неизгладимо страшную печать на него. Ночью обитатели этого района избегали проходить по Гусеву переулку. Суеверный страх гнал их оттуда.
    Анфиса, Агафошка, сын ее, и дворник Остапов были преданы суду. Суд, однако, в силу слишком шатких улик признал их невиновными, и они все были освобождены. Убийца или убийцы, следовательно, гуляли на свободе.
    Это дело не давало мне покоя. Я поклялся, что разыщу их во что бы то ни стало. Прошел, как я уже сказал, год, и вскоре случилось нечто весьма важное, наведшее меня на след таинственного злодея.
    Однажды тот же юркий Юдзелевич вбежал ко мне сильно взволнованный и прерывающимся голосом прокричал:
    — Нашел! Почти нашел!..
    — Кого? О чем, о ком ты? — спросил я, раздосадованный.
    — Убийцу… в Гусевом переулке, — бормотал он.
    — Ты рехнулся или всерьез говоришь?
    — Как нельзя серьезнее.
    И он, торопясь, давясь словами, рассказал мне следующее: утром он находился в одном из грязных трактиров, выслеживая кого-то. Неподалеку от его столика уселась компания парней, один из которых начал рассказывать о необыкновенном счастье, которое привалило его односельчанке, крестьянке-солдатке Новгородской губернии Дарье Соколовой.
    «Слышь, братцы, год тому назад вернулась из Питера к нам в деревню эта самая Дарья. Эх, шут ее дери, славная баба… Круглая, сытая, мягкая, а тело, братцы, не ущипнешь! Нет, шалишь! Сначала служила она горничной у какого-то майора, а потом, родив от своего мужа-солдата рабенка, пошла в мамки к полковнику. Отошедши, значит, от него, когда его сыночка выкормила, и припожаловала к нам в деревню. Дарья привезла много добра. Только сначала все хоронила его, не показывала. А тут вдруг с месяц назад смотрим, у мужа ее часы золотые проявились. Слышь, братец, золотые! Стали мы его проздравлять, а он смеется, да и говорит: «Она, супружница моя, не только жиру в Питере нагуляла, но и подарков нам привезла. Полковник ее за выкормку сына важно наградил».
    — Ну, ну, что дальше? — быстро спросил я Юдзелевича. — Да говори же…
    — А дальше я, ваше превосходительство, подсел к сей компании, спросил полдюжины пива, стал угощать их и выспросил у рассказчика все об этой Дарье: кто она, где живет теперь и т. д. Тот все мне как на ладошке выложил. Вот-с, не угодно ли: я все записал.
    — Ну, на этот раз ты и впрямь молодец! — радостно сказал я ему. — Теперь вот что: ты и Козлов отправляйтесь немедленно туда, в деревню Халынью, Новгородской губернии, и…
    — Сцапаем красавицу Дашеньку и еще кого, если нужно, и доставим вам?
    — Ну, в дорогу! Немедленно!
    Приехав поздно ночью в деревню, агенты переночевали в местном постоялом дворе. Утром чуть свет бросились к становому приставу, представились ему, рассказали, в чем дело, и попросили его, чтобы урядник, сотский и десятский были на всякий случай наготове. Затем они вернулись вХалынью и направились к дому, где жила Дарья Соколова. От урядника и сотского узнали, что мужа дома нет, что он в Новгороде, в казармах.
    Агентов около избы встретила сама Дарья — красивая молодая женщина с холодным, бесстрастным лицом, полная, рослая, сильная. Красивая, большая, упругая грудь. Широкие бедра, смелая, уверенная походка.
    Юдзелевич любезно поклонился деревенской красавице. Та улыбнулась, показав белые ровные зубы.
    — Позволите, красавица, к вам в гости зайти? — начал он.
    — А чего вам надобно от меня? — не без кокетства спросила халыньевская Дульцинея.
    — Поклон мы вам из Питера привезли.
    — Поклон? Скажи пожалуйста! От кого это?
    Юдзелевич свистнул. Из-за соседних изб появились сотский, десятский и урядник.
    — От кого? От майора Ашморенкова с женою и с сыном и от горничной их, Паши! — быстро сказал агент.
    Дарья Соколова вскрикнула, смертельно побледнела и схватилась обеими руками за сердце. Непередаваемый ужас засветился в ее широко раскрытых глазах. На минуту на нее нашел как бы столбняк. Потом она вдруг опрометью бросилась в избу.
    Мы тоже бегом устремились за ней. Она стояла у печи, порывисто дыша и отирая руками крупные капли холодного пота. Губы ее шевелились, точно она читала молитву или хотела что-то сказать страшным «гостям».
    — Арестуйте ее! — приказал сельским властям агент.
    Она взвизгнула и, когда те подошли к ней с полотенцами в руках, чтобы связать ее, стала отчаянно бороться, схватив с окна большой нож. Необычайная, совсем не женская сила сказалась в этой борьбе. Она отшвырнула от себя сотского, высокого рыжего детину, точно ребенка.
    — Эх, здоровая баба! — воскликнул тот, сконфуженный.
    Наконец она была связана. Как раз в эту минуту в избу вошел становой пристав. Начались допрос и обыск. Первый пока не привел ни к чему: лихая «кормилица» упорно запиралась. Зато второй, т. е. обыск, дал блестящие результаты: в сундуке были найдены деньги, несколько билетов, двое золотых часов, масса серебряных вещей.
    В тот же вечер она, сопровождаемая агентами и полицейским офицером местной жандармерии, была отправлена в Петербург.
    Когда она предстала передо мной, то была понура и бледна.
    — Ну, Дарья, теперь уже нечего запираться… У тебя найдены почти все вещи убитых в Гусевом переулке. Предупреждаю тебя: если ты будешь откровенна, это смягчит твою участь. Ты убила? — сразу огорошил я ее.
    — Я.
    — Кто же еще тебе помогал в этом страшном деле?
    — Никто. Убила их я одна.
    — Одна? Ты лжешь. Неужто ты одна решилась на убийство четырех человек?
    — Так ведь они спали… — пробормотала она.
    И когда она сказала «ведь, они спали…» — у меня встала с поразительной ясностью ужасная картина убийства. Эти разбитые утюгом головы, это море крови, этот страшный круг из крови и мозга, образовавшийся от верчения бедного мальчика по полу в мучительной, смертельной агонии.
    И вот передо мной стоит страшный, «закоренелый» злодей — грозный убийца. И кто же он? Женщина! Молодая, красивая бабенка, целый год спокойно прожившая после совершения этого зверского убийства! Стоит и довольно спокойно смотрит на меня, спокойно говорит, что ничего, собственно говоря, страшного в убиении четырех человек не было, ибо эти люди «спали ведь…».
    И вспомнились мне также слова доктора при виде разбитой головы майора: «Экий ударище! Экая сила!» А этот действительно ударище… нанесла женщина.
    — Расскажи же, как ты убила, как все это произошло.
    Она несколько минут помолчала, точно собираясь с духом, потом решительно тряхнула головой и начала:
    — Отошедши от полковника, потому что ребеночка его уже выкормила, решила я ехать на родину в Новгородскую губернию. Тут и зашла я к господам Ашморенковым, у которых я прежде служила горничной. Это было с Троицына на Духов день. Господа приняли меня ласково, в особенности майорша. Они позволили мне переночевать.
    — Скажи, — перебил я ее, — зачем ты просилась у них ночевать? Ты уже в то время решилась их убить и ограбить?
    — Нет, сначала я этого не думала. Ночевать просилась потому, что от них до вокзала недалеко, а я решила ехать поездом рано утром. Часов в одиннадцать вечера улеглись все спать. Легла и я. Только не спится мне… И вдруг словно что-то меня толкнуло… А что, думаю, если взять да и ограбить их? Добра у них, как я знала, немало было… В одном шкапчике сколько серебра и золота было! Огромадное богатство! И стала меня мозжить мысль: ограбь да ограбь, все тогда твое будет. А как ограбить? Сейчас догадаются, кто это сделал, схватятся, погоню устроят. Куда я схоронюсь? Везде разыщут, схватят меня. И поняла я, что без того, чтобы их всех убить, дело мое не выйдет. Коли убью всех их, кто покажет на меня? Никто, окромя их, не видел, что я у них нахожусь… А я заберу добро, утром незаметно выйду из ворот и прямо на вокзал. И как только я это решила, встала и тихонько, босая, пошла в комнаты посмотреть, спят ли они. Заглянула к майору… Прислушиваюсь… Сладко храпит! Крепко! Шмыгнула в спальню барыни… Спит и она… и барчонок спит, а во сне, голубчик, чему-то улыбается…
    — Негодная женщина! — закричал я, не в силах равнодушно слушать эту ужасную, циничную исповедь зверя-убийцы. — Ты еще осмеливаешься называть несчастную жертву — бедного мальчика — «голубчиком!»
    Она сверкнула на меня белками своих красивых, хищных глаз и продолжала:
    — Убедившись, что все они крепко спят, вернулась я в кухню и стала думать, чем бы мне их порешить. Топора в кухне не оказалось, ножом боялась, потому что такого большого ножа, чтоб сразу зарезать, не находилось. Вдруг заприметила я на полке утюг чугунный… хороший такой, тяжелый. Взяла я его и, перекрестившись, пошла в комнаты. Прежде всего прокралась в комнату майора. Подошла к его изголовью, взмахнула высоко утюгом, да как тресну его по голове! Охнул он только, а кровь ручьем как хлынет из головы! Батюшки! Аж лицо все кровью залило! Дрыгнул он несколько раз ногами и руками и, захрипев, вытянулся. Готов, значит. После того вошла я в спальню майорши. Та тихо почивает, покойно. Хватила я и ее утюгом по голове, проломила голову. Кончилась и она. Тогда подошла я к барчонку. Жалко мне его убивать было, а только без этого нельзя обойтись: пропаду тогда я. Рука моя, что ли, затряслась или что иное, а только ударила я его по головке, должно, не так сильно. Вскочил он, вскрикнул, кровь из головки хлещет, а он, голубчик, вокруг одного места так и вьется, так и вьется. Вижу: плохо дело, как бы от стона его девушка Паша не проснулась. Подбежала к нему и давай его по голове утюгом колотить. Ну, тут уж он угомонился. Представился. Последней убила я Пашу. Та так же после первого удара вскочила и бросилась бежать в комнаты. Настигла я ее у порога кухни и вторым ударом уложила на месте. После того и принялась за грабеж.
    Большой зал Окружного суда был переполнен публикой. Он, конечно, не мог вместить всех желавших поглядеть на страшного убийцу-изверга, совершившего неслыханное злодеяние в Гусевом переулке. Публика жадно, с каким-то острым любопытством и вместе с тем со страхом впивалась взором в Дарью Соколову.
    Ровно в 11 часов вечера ей был вынесен обвинительный приговор, которым она присуждалась к 15 годам каторжных работ.

ОБЛАВА

    Это было 22 июля 1868 года. В управление сыскной полиции поступило сообщение о том, что в парке, принадлежащем графине Кушелевой, близ станции Лигово Петергофской железной дороги, найден труп зарезанного человека.
    Тотчас по получении уведомления о страшной находке на место происшествия отбыли следственные власти.
    Стоял жаркий чудный июльский день. От станции до парка было сравнительно недалеко — около версты с чем-то. Там, в парке, было тихо, безлюдно. Золотые лучи солнца прорывались сквозь листву и играли яркими бликами на изумрудной зелени деревьев. Отовсюду несся неумолчный хор птиц. Природа в царственном великолепии справляла свой прекрасный летний пир.
    И на этом дивном фоне лежало темной, страшной массой что-то. И это что-то был зарезанный человек. Труп его был почти наполовину завален хворостом, мелкими древесными сучьями и иным лесным мусором. Очевидно, убийца или убийцы желали наскоро похоронить несчастную жертву от взоров людей.
    Когда весь этот мусор сбросили с покойного, глазам властей предстала тяжелая, страшная картина: на спине лицом кверху лежал высокого роста, средних лет, с курчавой бородой человек, одетый чисто, прилично, по-мещански. Хорошие высокие сапоги, брюки, суконный пиджак, жилет. Голова его была судорожно запрокинута, лицо искажено страданием, рот широко открыт. Глаза тоже были открыты. В них застыло выражение огромного ужаса. Шея представляла собой как бы широкую красную ленту. Большая, широкая рана — перерез горла — зияла, обнажая дыхательное горло. Грудь, руки, даже ноги — все было залито запекшейся кровью. Все невольно попятились от трупа: впечатление, которое он производил, было более чем тяжелое. Особенно жутко и неприятно было смотреть на глаза. Они, казалось, хотели передать весь ужас и всю муку, которые пришлось испытать бедному страдальцу.
    Даже привыкший к разным тягостным зрелищам доктор не выдержал. Его передернуло и он отрывисто пробормотал:
    — Экие звери… что они с человеком сделали!
    — Да, доктор, есть люди, для которых нет не только ничего святого, но и ничего страшного, — ответил следователь. — Есть люди хуже самых хищных зверей, ибо звери кровь проливают чаще из-за голода, а люди из-за психологической страсти к крови. Недавно мне один преступник цинично сказал, что для него самое приятное ощущение в жизни — это когда он втыкает нож в тело жертвы и когда из раны на него фонтаном брызгает кровь… Мне кажется, что такие субъекты, безусловно, ненормальные люди, ибо подобная страсть — состояние патологического психоза.
    Приступили к наружному осмотру трупа. Кроме раны на шее, на теле не было обнаружено никаких иных следов насилия.
    — Без сомнения, — давал свои заключения доктор, — этого человека убили без борьбы, без самообороны с его стороны. Если бы он боролся, защищался, дело не обошлось бы без ссадин, синяков, иных наружных повреждений. На него, по-видимому, напали врасплох и одним сильным и резким ударом ножа перерезали ему горло. Смерть должна была последовать почти моментально. Негодяи нанесли страшный удар ножом.
    — Вы думаете, что убийц было несколько? — спросил следователь.
    Но прежде чем на этот вопрос ответил доктор, агент сыскной полиции, внимательно осматривавший место убийства, заметил:
    — Да, да, без сомнения, их было несколько. Смотрите, как смята здесь трава.
    — Кроме того, — добавил доктор, — судя по наружности, убитый должен был обладать большой физической силой. Вряд ли на него рискнул бы напасть один человек…
    Осмотр одежды убитого дал важное и ценное указание. Оказалось, что с внутренней стороны его брюк было что-то срезано и, очевидно, тем же ножом, которым был зарезан убитый, так как на месте среза ясно были видны кровяные пятна. Что именно было пришито к брюкам убитого, определить, конечно, было невозможно, но таковыми предметами могли быть или внутренний, потайной карман-мешочек, илисумка, словом, какое-нибудь хранилище денег, ценных бумаг, документов. Становилось очевидным, что несчастный был убит с целью ограбления.
    Это все, что дало нам первоначальное следствие на месте варварского убийства. Дальнейшее расследование, которое проводилось энергично, тщательно, увы! дало чрезвычайно мало благоприятных данных, пролило не много света на это кровавое дело, несмотря на все усилия и старания сыскной полиции.
    Прежде всего, конечно, были предприняты меры к установлению личности убитого. С этой целью наружной и сыскной полицией были произведены опросы по домам всего Петербурга: все ли проживающие в них обитатели налицо, не замечено ли исчезновение какого-либо лица. Благодаря такому мероприятию было обнаружено, что три дня тому назад из одного из домов по Забалканскому проспекту из квартиры зажиточной мещанки, сдававшей комнаты внаймы, неизвестно куда скрылся жилец — отставной унтер-офицер Шахворостов. Бросились туда, привезли квартирную хозяйку к убитому. В нем она признала своего жильца Шахворостова.
    Личность убитого, таким образом, была установлена. Теперь предстояла самая главная и трудная задача: напасть на след убийцы или убийц.
    Стали, где только возможно, наводить справки о зарезанном Шахворостове. Все розыски в этом направлении дали только следующие сведения: отставной унтер-офицер Шахворостов, холостой, жил один. На постоянном месте последнее время не служил, но занимался разными делами. Среди этих дел были частью подряды, частью комиссионерство. Слыл человеком с хорошими деньгами, жизнь вел аккуратную, трезвую, степенную.
    — Кто чаще бывал у покойного? — допытывались у квартирной хозяйки.
    — А мало ли кто к нему ходил? — отвечала она. — Покойничек, царство ему небесное, был человек замкнутый, скрытный. Ни о чем лишнем разговаривать не любил. Я никого из его знакомых и не знаю-то…
    Как мы ни бились, дальнейшее следствие не подвигалось ни на шаг. Я испробовал все способы: отдал предписания агентам перебывать во всех «веселых домах», во всех трактирах, словом, везде, куда любят отправляться убийцы-громилы прокучивать трофеи своих преступных побед, внимательно ко всему прислушиваться и приглядываться; распорядился о тщательном розыске всех, кто мог бы оказаться так или иначе знающим убитого.
    Дни проходили за днями, недели за неделями, не принося с собой буквально ничего нового и важного для расследования кровавого убийства. Убийцы словно в воду канули. Никакие меры не приводили к их розыску. Кровь несчастного Шахворостова, казалось, вопила об отмщении, но, увы, эти вопли походили на глас вопиющего в пустыне. Ни малейших следов, т. е. ровно ничего не оставили после своего страшного дела негодяи-убийцы!
    Столь продолжительные и безуспешные розыски преступников были едва ли не первыми в моей деятельности. И хотя я глубоко верил, что рано или поздно убийцы попадутся в руки правосудия, на душе у меня было неспокойно, я злился, рвал и метал. «Не сделано ли какого-нибудь существенного упущения в начале следствия? Были ли действительно приняты все меры для обнаружения злодеев? Не ошибся ли я в чем-нибудь?» — постоянно тревожили меня неотступные мысли.
    Занятый массой иных важных дел, запутаннейших и сложных, я нет-нет да и вспоминал о зарезанном Шахворостове. И всякий раз, когда я вспоминал это темное, кровавое дело, во мне просыпалось могучее желание заставить восторжествовать истину, найти и привести убийц к справедливому искуплению их греха.
    Прошло около полутора лет. Полтора года убийцы находились на свободе! Обрызганные кровью, пользующиеся, конечно, плодами своего преступления, они, наверное, злорадно потешались над всеми нашими напрасными усилиями их изловить, потешались над карающим мечом правосудия. Но что самое ужасное — полтора года в среде русского общества, в среде мирных граждан бок о бок с честными людьми находятся убийцы! И так как на их челе нет каиновой печати, их принимают за честных людей, якшаются с ними, и они, убийцы, могут совершенно спокойно растлевать своим ядовитым дыханием и без того не особенно здоровую атмосферу «третьего сословия».
    Наступил январь 1871 года. В первых числах этого месяца я опять вспомнил о злосчастном деле Шахворостова и отдал приказ одному из агентов возобновить розыски. На этот раз, спустя полтора года после убийства, эти розыски дали блестящие результаты.
    В одном из темных приютов, посещаемых особенно охотно столичным подозрительным людом, случайно находился и один из наших агентов. Несколько дней до этого произошло ограбление купца. Агенты выслеживали преступников по всем злачным местам. И вдруг до слуха агента, сидевшего переодетым за одним из столиков, донесся разговор двух субъектов, попивавших пиво.
    — Да, братец, такова-то оказалась его благодарность… Вчера опять я пристал к нему. Дай, говорю, Иван Васильевич, рубликов хоть двадцать, потому я без места… А он швырнул мне тридцать копеек, как собаке, и отвечает: «Доколи сосать вы, ироды, из меня соки будете?» Это его-то я соки сосу! Ты ведь примерно рассуди: тринадцать тысяч на этом деле заработал он! Ведь мне Спиридонов говорил, что в сумке больше тринадцати тысяч рублей оказалось».
    Агент насторожился. Слово «сумка» особенно его поразило. Он впился глазами в говорившего. Это был парень средних лет, прилично одетый, с типичным кучерским лицом. Волосы курчавые, пушистые, остриженные „под скобку». Выбритый подбородок, густые, пушистые усы.
    — А ты бы ему пригрозил: коли, мол, как следует не поделишься, — все открою, донесу.
    — И то, братец, говорил ему, а он только смеется: «Что же, говорит, доноси, вместе по Владимирке поедем… Веселее будет».
    Через несколько минут собеседник субъекта с кучерской внешностью куда-то исчез. Остался только один «обиженный и обойденный в дележе».
    Агент быстро вышел, захватил наружную полицию и немедленно арестовал неизвестного.
    Это происходило в три часа ночи. Неизвестный был доставлен в Управление сыскной полиции. На другой день, 10 января, был произведен допрос. Сначала он, видимо, решил запираться, плел нечто весьма несуразное, но потом, когда ему сказали, что чистосердечное признание может клониться только к его пользе, он (вот тонкая психологическая черта!) наотмашь перекрестился и начал свою исповедь-показание.
    На вопрос, о каком тайном преступлении беседовал с приятелем в притоне, он ответил:
    — Грех этот — убийство Шахворостова. Только я-то сам не убивал его…
    Наконец-то! Таинственное дело, мучившее меня полтора года, начинало распутываться.
    Он показал, что он — кронштадтский мещанин Федор Тимофеев Шаров, в Петербурге живет почти двадцать лет. Его, так сказать, послужной список таков: сначала он жил в услужении по кучерской части у Мятлевых, после же смерти бабушки господ Мятлевых, по ее духовному завещанию, вместе с другими дворовыми получил «вольную». Затем поступил к генералу Лерхе, где пробыл 7 месяцев, отошедши от службы вследствие отъезда генерала за границу. Потом последовательно служил в должности кучера у Сафьянцева, у Обрезкова, у юнкера Лесли, у Стобеусса, у Спасского, наконец у Татищева. У Татищева вторым кучером служил Спиридонов. В один грустный для них день и Шаров, и Спиридонов были уволены от должности кучеров из-за пропажи кучерской одежды.
    — Ну-с, — продолжал свой рассказ Шаров, — отойдя от места, поселились мы в том же доме Руадзе, на квартире у Прасковьи Тимофеевой. В этом доме находилось питейное заведение, которое содержал Бояринов, а сидельцем в заведении был зять его, крестьянин Иван Васильев Калин, подручным — Егор Денисов. Частенько мы захаживали со Спиридоновым в заведение. Однажды он мне говорит: «Сделай милость, достань ты дурману. Необходимо нам…». «Зачем?» — спрашиваю его. «А затем, — говорит Спиридонов, — что Иван Васильев хочет напоить им одного недруга своего, а потом, когда тот очумеет, дать ему основательную трепку. Он мне все объяснил. Оказывается, что какой-то богатый деляга-парень, Шахворостов, взял у Ивана Васильева сто рублей за то, что приищет ему подходящее помещение под питейное заведение. А сам никакого помещения не нашел, да и деньги назад не возвратил. Вскипел, значит: дай, дескать, проучу Шахворостова.
    — Ну и что же, достал ты дурман? — спросили Шарова.
    — Как же, достал. Отправился к коновалу Кавалергардского полка. Так и так, говорю, дай мне дурману. «На что тебе», — спрашивает он.
    Я ему сказал, что пошутить хочу над приятелем, дескать, усыпить его, а тем временем с женой его полюбезничать. У него, мол, бабенка круглая, ядреная. Ну дал мне сонного зелья коновал. Доставил я дурман кабатчику Ивану Васильевичу. Тот стал, значит, пробу делать. Настоял осьмушку водки им и дал Спиридонову выпить рюмочку. Выпил Спиридонов и ушел домой. Наутро, глядь, приходит к нам и говорит: «Ну, братцы, ни черта не стоит ваш дурман. Не действует! Я как лег, так и встал…». Иван Васильевич на меня пенять стал: «Какой же это дурман? Что же я с таким зельем поделаю с Шахворостовым?»
    Далее Шаров рассказал, что кабатчик Иван Васильевич Калин все же не оставил мысль «попотчивать сей настойкой» врага своего — Шахворостова. Но это было не так-то легко: Шахворостов был весьма осторожным клиентом питейного заведения Калина, пил только одну рюмочку перцовки. А, как на грех, настойка своим мутным зеленоватым цветом совсем не походила на перцовку! Как быть? Пробовали было сеи джентльмены затащить Шахворостова в какое-нибудь другое заведение, чтобы там незаметно угостить беднягу своим «дурманным» зельем, но и это им не удавалось.
    — Скажи, — спросил я Шарова, — почему сиделец питейного заведения Калин так упорно желал одурманить Шахворостова: действительно ли для того, чтобы только его «поучить», или же для какой-либо иной цели? Ну, например, для того, чтобы его ограбить?
    — Не знаю точно, ваше превосходительство, но так полагаю, что и на деньги, может, его зарился, потому покойный Шахворостов слыл в больших деньгах.
    — Так, стало быть, вы попросту убить и ограбить его желали? — строго сказал я.
    Шаров промолчал.
    — Да, ваше превосходительство, не буду таиться… Действительно, когда не удалось нам опоить зельем Шахворостова, стали мы искать какой иной способ порешить с ним, ограбить его. И, мой грех, я первый надоумил компанию нашу так поступить: заманить Шахворостова в местность Мятлевских дач, которую я хорошо знал, а там его и убить.
    — И вы так и сделали?
    — Так и сделали.
    — Расскажи же подробно, как вы, изверги, совершили ваше преступление.
    — Как-то раз зашел в питейное заведение покойничек. Мы четверо: я, Иван Васильич Калин, Спиридонов и подручный Егор Денисов начали предлагать ему место, говоря, что близ Мятлевских дач, в Лиговском парке, требуется, дескать, человек опытный, знающий, для присмотра за рабочими. «Жалованье чудесное тебе дадут!» — уверяли мы. Разгорались глазки у Шахворостова. «Что ж, — говорит, — братцы, я согласен. Поедемте. Вот только домой за аттестатами схожу». И ушел. А мы радоваться начали: вот когда, мол, попался ты на удочку! Это почище дурману будет!.. Вернулся скоро Шахворостов. Отправились мы все на Петергофский вокзал и поездом в десять часов утра поехали на Лигово. Я поехал в другом вагоне, а Шахворостов ехал вместе с Калиным, Спиридоновым и Денисовым.
    — Почему же ты ехал отдельно? — спросил я.
    — Чтобы не попадаться на глаза Шахворостову, — ответил Шаров. — Он, так вам скажу, недолюбливал меня, подозрительно ко мне относился…
    — Что же, вооружены чем-нибудь вы были?
    — У Ивана Васильевича Калина нож был. Когда Шахворостова пригласили ехать в Лигово, он вынул нож складной, с черным черенком, и остро-преостро наточил его на бруске. Все о ноготь свой пробовал, остро ли нож режет… Когда приехали мы в Лигово, то они повели Шахворостова к Кушелевой даче, я же, хоронясь, издали за ними следовал. Смотрю: повернули они все в лес… Я тайком за ними. Иду тихо, осторожно, словно зверя какого выслеживаю. Вот как, примерно, на охоте, когда облаву устраивают. Только скрылись они от моих глаз — в густоту лесную, должно, зашли. Прошло, примерно, минуты две. Вдруг страшный крик донесся до меня. Хоть и ожидал я, ваше превосходительство, такое окончание дела, а все же, поверите, от крика этого словно очумел. Таково жалостно закричал Шахворостов, ну вот словно из него жилы вытягивали! Бросился я бегом туда, откуда крик раздался. Прибежал, смотрю: лежит это Шахворостов уже убитый, зарезанный, а кровь из раны так и льет, так и льет! Руками-то, бедняга, еще как будто землю роет, а Иван Васильевич, Спиридонов да Денисов на него хворост да древесный сор сыплют… Когда я прибежал туда, вдруг все всполохнулись: близко, совсем близко послышался звук лошадиных копыт. Бросились тогда все наутек. Побежал и я. Смотрю: на дороге лежит сумка, черная, клеенчатая. Схватил я ее и еще пуще побежал. Выбежав из леса, остановился передохнуть. Как раз в эту минуту по дороге, в саженях примерно пятидесяти от места убийства, проезжал английский посланник. Я сразу узнал его, потому у господ наших всего насмотрелся. Когда карета проехала, дошел я до речки и выкупался. Больно уж жарко да и не по себе мне было. Выкупавшись, пошел я по шоссе пешком в Петербург, куда и прибыл около семи часов вечера. Как пришел, прямо направился в заведение Ивана Васильевича, отдал ему сумку и выпил осьмушку водки. Потом в баню отправился. Из бани вернулся в заведение и спрашиваю Кабина: а сколько, примерно, в сумке капиталов находится? «Шестьсот рублей» — отвечает Калин. На другой день пришел я к нему и говорю: «Ой врешь, Иван Васильевич, не может того быть, чтобы у Шахворостова так мало денег было.». А Калин тогда засмеялся и сказал, что он пошутил, что денег оказалось шесть тысяч.
    — Сколько же ты получил из них за свою облаву? — спросил я Шарова.
    — Не много, — с горечью и досадой в голосе ответил он. — Он сразу после убийства стал выпроваживать меня и Спиридонова из Петербурга. «Уезжайте, — говорит, — куда-нибудь, а то ведь, дурачье, проболтаетесь». Он дал всего тридцать рублей. Поехал я в Москву. Пробыл я там около трех месяцев. Оттуда писал Калину о нужде моей, но он ничего мне не прислал. Вернувшись в Петербург, стал наведываться к нему. В первый раз дал он мне всего 8 рублей, а потом выдавал все по грошам, когда тридцать, когда двадцать копеек.
    — Сколько всего было денег в сумке Шахворостова? — допытывались у Шарова.
    — Спиридонов перед моим отъездом в Москву рассказывал мне, что Калин в сумке зарезанного нашел более тринадцати тысяч.
    На основании показаний Шарова все соучастники этого варварского злодеяния были разысканы и арестованы.
    Я вздохнул свободно. Одним раскрытым преступлением было больше в мрачной и кровавой уголовной хронике. Кровь убиенного нашла себе отомщение.

МЕРТВАЯ ПЕТЛЯ

    Это дело было в 1870 году. Весь Петербург был страшно взволнован двумя таинственными и страшными преступлениями, причем общественное мнение было особенно заинтриговано и напугано однородностью этих убийств. И в первом, и во втором убийствах орудием преступления явилась мертвая петля.
    В Петербурге стали ходить тревожные слухи о том, что появились какие-то таинственные убийцы-удушители, с поразительной ловкостью набрасывающие мертвую петлю на шеи своих жертв.
    Наше общество, зачитывающееся уголовными романами, английскими и французскими, было настроено, так сказать, мистично-уголовно. В любом запутанном и сложном преступлении ему представлялись особые скрытые ужасы, рисовались образы полулегендарных «героев-убийц», рисовалась картина «правильно организованной корпорации рыцарей крови и ножа».
    Это было трудное и ответственное время для нашей сыскной полиции. Взоры всего общества с надеждой и верой при всяком преступлении обращались на нас, настоятельно требуя немедленного распутывания уголовного клубка. И мы, чтобы не обмануть общественного доверия, должны были быть действительно на высоте нашего призвания, быть особенно энергичными, прозорливыми, быстрыми при разрешении труднейших криминальных происшествий.
    К числу этих, безусловно, запутанных и темных происшествий должны быть отнесены и дела со страшной «мертвой петлей», которая навела панический страх на петербургских обывателей.
    Ранним утром 25 ноября городовой Анцев, обходя Семеновский плац, нашел посреди плаца труп неизвестного мужчины, лежащий на снегу вниз лицом. Руки несчастного были вытянуты вдоль туловища. Городовой немедленно сообщил в квартал о страшной находке. При осмотре трупа врачом и местной полицией было обнаружено, что на шее покойного находится туго затянутая так называемая «мертвая петля». Эта петля была сделана из крепкой бечевки. В кармане была найдена колода засаленных карт и несколько иголок. При более тщательном осмотре трупа на среднем пальце правой руки покойного были усмотрены наколы, по-видимому от иголки.
    На основании этих данных заключили, что удушенный принадлежит к цеху портных или обойщиков. Однако это предположение не подтвердилось, оказалось ошибочным: вызванные полицией портные и обойщики со всего Петербурга не признали в покойном знакомую личность.
    Дело усложнялось. Не было ни малейшего следа к выяснению не только личности убийцы, но и убитого. Кто он? Как попал он на Семеновский плац? Почему у него в кармане карты и иголки? Кто убийца? Кругом на снегу было множество следов, но ведь плац — место, по которому проходят многие.
    В таком виде дело поступило ко мне в сыскную полицию. Я прежде всего призвал к себе агента и отдал ему такой приказ: — Вы переоденьтесь в соответствующий костюм, то есть как можно более рваный, и отправьтесь в самые темные и грязные притоны, где ютятся столичная рвань и мазурики. Особенно не забывайте домов терпимости и ночлежек. И в тех и в других местах мазурики любят «распоясываться» и под влиянием алкоголя и разврата хвалятся своими подвигами, выбалтывая свои похождения. Внимательно всматривайтесь, а главное, вслушивайтесь. Я твердо верю, что только этим путем мы найдем ключ к разгадке таинственного преступления на Семеновском плацу. Такие же инструкции я дал и другим агентам сыскной полиции. Всюду, где собирались подонки столичного пролетариата, находились представители сыскной полиции.
    И вот в то время, когда сыскное следствие было в полном ходу, случилось второе, однородное преступление. 12-го декабря на Преображенском плацу был обнаружен труп новой жертвы таинственной «мертвой петли». Тот же узел из крепкой бечевки на шее, те же судорожно вытянутые вдоль туловища руки, то же страдальческое выражение лица. Обнаружение второй страшной находки, подобно первой, сделалось достоянием газет, и вот тут-то паника овладела петербургскими обывателями с новой силой.
    Я с особым старанием приналег на дело о «мертвой петле». Вера в мой план начинала мало-помалу подкрепляться. Один из агентов мне донес, что, находясь в одном из притонов, особенно охотно посещаемом петербургскими мазуриками, он уловил слух, что какой-то Захарка рассказывает своим приятелям, будто он вместе с каким-то Ефремкой задушил и ограбил на Семеновском плацу человека.
    Это была первая путеводная нить к таинственному клубку. Ухватившись за нее, я отдал вторичный приказ о розыске неведомых Захарки и Ефремки.
    В ночь на 14 декабря один из наших агентов находился в грязном трактире «Пекин» на Моховой улице. Этот трактир пользовался недоброй репутацией места сборища подозрительных субъектов и напоминал собой нечто вроде «Гостиницы трех повешенных», которая столь красноречиво описана во французских уголовных романах.
    Итак, будучи в «Пекине», агент обратил внимание на сидящего за соседним столом субъекта. Это был парень лет тридцати, невысокого роста, плечистый, коренастый, обладающий, по-видимому, большой физической силой. В его полупьяных небольших серых глазках светились и хитрость, и нахальство. Что-то бесконечно разудалое, развратно-отталкивающее лежало на всем его круглом лице. Он пил водку жадно, отвратительно, громко причмокивая, обливаясь, точно зверь, лижущий живую кровь.
    Агент не сводил с него глаз. И вдруг до его слуха донеслись слова этого парня, обращенные к упитанному буфетчику:
    — А ты, мил человек, веревочку напрасно на пол бросаешь!
    — Аль тебе за чем нужна? — сонно ответил буфетчик.
    — А может, мне и нужна. Ха-ха-ха! — залился скверным хохотом парень. — Бечевочка, слышь, вещь пользительная… мало ли, на что требуется. Из бечевочки можно петельку сделать.
    И он, как-то плотоядно оскаливая хищные белые зубы, громко затянул песенку:

    Эх, бечевка, эх, бечевочка,
    Петелька моя!
    Ты люби, люби ворочка,
    Паренька — меня!..

    Услышав эту песню, эти слова, агента словно что-то толкнуло. Он немедленно бросился из «Пекина», позвал полицию и, войдя снова в грязный трактир, направился к парню и ареставал его.
    В первый момент этот парень, оказавшийся крестьянином Ефремом Егоровым, страшно изменился в лице, по-видимому, сильно струхнул. Но по мере доставления его в сыскную полицию он оправился от испуга и совершенно развязно, почти нагло, отрицал свое знакомство с Захаркой, равно как и соучастие в убийствах.
    — Знать не знаю, ведать не ведаю, — повторял он на все задаваемые ему вопросы…
    Нам повозиться с ним пришлось немало. Как его ни сбивали наши опытные в допросах агенты, он стоял на своем. Было очевидно, что мы имеем дело с опытным и ловким злодеем.
    Сыскная полиция убедилась, что такого «молодца» можно смутить, только представив ему явные, неоспоримые улики его отвратительного преступления. Поэтому все усилия были направлены на розыск таинственного Захарки.
    Некоторое время все эти розыски были совершенно безрезультатными. Были обследованы все ночлежки, все питейные места, все тайные и явные притоны разврата, но Захарку найти не удавалось.
    Совершенно случайно одному из агентов удалось услышать от одного из посетителей трактира, что говорят, будто «какой-то Захарка заболел». Немедленно бросились по всем больницам. Были пересмотрены все приемные книги и, к счастью, в Петропавловской больнице нашли лицо, значащееся крестьянином Новгородской губернии Захаром Борисовым. Теперь в руках сыскной полиции находился субъект, известный в воровской братии под кличками «Захарка», «Никитка», «Бориска». Арест его произошел в самой больнице.
    Он вошел в контору больницы, вызванный для допроса, в халате, бледный, трясущийся.
    — Это ты убил человека на Семеновском плацу? — сразу огорошили его.
    Он совсем растерялся и еле-еле ответил:
    — Что вы… помилуйте… и не думал никого убивать.
    — Ты лжешь. Твой приятель Ефремка все нам рассказал, выдал тебя. Сознавайся лучше откровенно.
    — Ефремка?! — вырвалось из его побелевших уст. — Подлец… что же, теперь, видно, и впрямь попался.
    И он показал следующее. Вечером 24 ноября сидел я в доме терпимости в Свечном переулке. Эх, хорошо там: лампы горят, девицы разные с тобой, вроде как с господином, деликатно обходятся. И девицы необидчивые, если ты им по шее, они — «мерси боку» говорят! Тепло! И водочка и закусочка… Должно быть, часов в 11 пришли мой приятель, Ефрем Егоров, и с ним какой-то высокий молодой человек, одетый в синюю поддевку. Его Ефремка братом своим Иваном называл. Иван был пьян. Ефремка с Иваном сели за столик и пива потребовали. Подсел и я к ними стал Ефремке Егорову плакаться на судьбу мою, что, дескать, работы лишился, околачиваюсь без дела, никакого пристанища не имею. А он, Ефремка, хитро улыбается и говорит мне: «Эх, дурак ты и есть, статочное ли дело[10], чтобы в Питере, в первейшей столице, да делов не сыскать?» А где, говорю ему, делов этих сыщешь? Тоже нашего брата немало тут шляется, всем работы не очень-то хватает. «Иди, — говорит Ефремка, — со мной, у меня и переночуешь, а после я тебя на место поставлю».
    Затем Захар Борисов рассказал, что во время питья пива Егоров вынул цыгарку, размельчил ее и незаметно высыпал табак в стакан Ивана, а тот, не увидев этой проделки, выпил эту отвратительную ядовитую смесь пива с табаком. В этом веселом заведении Иван показывал новенький плакатный[11] паспорт и хвастался собутыльникам купленными им рубахой и шароварами. «У меня, слышь, деньги есть, есть…» — говорил совсем очумевший от «смеси» горемычный Иван.
    — Из заведения мы вышли, — рассказывал дальше Захар Борисов, — около трех часов ночи. Мороз дюже лютый стоял. Ночь была темная. Ивана совсем развезло. Он еле ноги передвигал, так что мы его поддерживали. Пройдя разными переулками, вышли мы на Семеновский плац. Глухо там, даже страшно. Ни одного прохожего. Только ветер гудит. Жутко мне стало. Я и говорю Егорову: «Неужели нам по плацу идти?» «Иди, — говорит Ефрем, — куда ведут». Пришли на плац. Как только дошли мы до средины его, смотрю: Ефрем вдруг вытаскивает из кармана бечевку. Выхватил ее, быстро сделал петлю, да как накинет ее на шею Ивану! Покачнулся Иван, руками-то, руками-то все за веревку хватается, а сам хрипит, страшно хрипит. Обалдел со страху я. Вижу: душит смертельно Ефрем Ивана. «Руки его держи, черт! — закричал на меня Ефрем. — Не пускай, чтобы он петлю оттягивал, дьявол!»
    Бросился я тут бежать. Такой страх напал на меня, что чувствую, вот-вот сердце из груди выпрыгнет. Господи, думаю, что он с ним делает? Убивает! Бегу, да вдруг оглянулся. Смотрю, а Ефрем-то Ивана оставил, за мной гонится. Шибко он меня догонял. Догнал, ударил меня, повалил, выхватил из кармана своего нож, приставил его к горлу, а сам аж трясется весь от злости. «Ты что же, — говорит, — бежать от меня задумал?! Стой, шалишь! Вот те сказ! Ты мне помоги его докончить, или я убью тебя, как барана зарежу!» Что ж мне делать-то было? Всякому своя жизнь дорога.
    Согласился я. Побежали мы к Ивану, а он, глядим, встал, шагов двадцать, должно, уже сделал. Накинулся тут Ефрем на Ивана как зверь, подмял егопод себя и опять душить петлей стал. А я ручки Ивана держал, чтоб он их к шейке своей не тянул. Извиваться как уж начал Иван, ногами-то все снег роет, руки-то изгибает, хрипит, посинел весь, глаза вылезать стали… Скоро затих, бедняга. Вытянулся. Готов, значит.
    Когда Захар Борисов это рассказывал, мы, привыкшие уже к разным «исповедям», не могли подавить в себе чувства леденящего ужаса.
    Далее, по словам Захара Борисова, дело происходило так. Они оба сняли с убитого поддевку, вытащили паспорт и кошелек, причем все эти вещи взял Егоров, надев на голову и шапку удушенного. Отсюда они пошли в Знаменский трактир, где пили чай и улеглись спать на стульях. Когда в 6 часов утра Борисов проснулся, Егорова уже не оказалось.
    Теперь явные и неоспоримые улики были налицо. Сыскная полиция принялась за Егорова, стараясь добиться его признания в совершении им двух однородных убийств. Но, поразительное явление, несмотря на все эти улики, несмотря даже на то, что на нем оказалась рубашка убитого Ивана, преступник упорно или молчал, или же заявлял, что «он ничего по этому делу не скажет, пока не посоветуется с адвокатом».
    Во время предварительного следствия было обнаружено еще одно преступление, совершенное этим закоренелым злодеем. Оказалось, что Егоров вместе с каким-то Алешкой ограбили на Семеновском же плацу часовщика. Разысканный «Алешка», сказавшийся крестьянином Алексеем Кашиным, рассказал следующее. Как-то он встретился с Егоровым в «веселом доме», разговорился с ним, поведав ему о своем безвыходном положении. Великодушный Егоров предложил ему идти вместе «торговать», что на воровском жаргоне означает «воровать». В 12 часов ночи они встретились в Щербаковом переулке с неизвестным человеком, прилично одетым, пригласили его «разделить компанию», завели его на Семеновский плац, где на той же фатальной середине Егоров бросился на жертву со своей знаменитой мертвой петлей, поспешным, быстрым, как молния, движением накинув ее на шею часовщика. Однако на этот раз Егоров пожелал свеликодушничать, предложив растерявшемуся и до смерти перепуганному человеку вопрос испанских бандитов: «Кошелек или жизнь?» Тот беспрекословно отдал душителю пальто. Егоров, затянув бечевку на шее часовщика, оставил его на плацу. За «содействие» Егоров дал Кашину два рубля. Ограбленный, хотя и не заявлял о происшествии с ним, однако был розыскан сыскной полицией и при очной ставке признал в Егорове душителя.
    Таков был Егоров. Предварительное следствие дало материал для полной характеристики этого отвратительного и страшного убийцы. Пред нами с поразительной ясностью вставал образ закоренелого злодея, убийцы, тем более страшного, что он являлся убийцей, так сказать, убежденным, не видящим в ужасном факте пролития крови ни малейшего греха. Егоров был в полном смысле слова извергом естества. Его родная мать с ужасом отреклась от этого сына-зверя. «Нет, нет, — говорила она, — я не могла носить и родить такого злодея».
    Егоров уже шесть лет вел жизнь, полную разных преступлений. Ушедший с головой в вино и самый чудовищный разврат, этот человек-зверь не останавливался ни перед чем, чтобы добыть денег, на которые он мог покупать дешевые ласки продажных женщин, вино, карты. В его исступленном мозгу рисовались только картины убийств и развратных оргий. Вне этого для него жизнь не представляла никакого значения, никакой цели, никакой цены. Егоров был ходячим человеческим грехом, и его духовный цинизм не имел ни меры, ни границ. О своих преступлениях он избегал говорить. Борисова и Кашина не признавал за знакомых. Когда ему советовали сознаться, говоря, что чистосердечное сознание в преступлении ведет к уменьшению наказания, он нагло заявлял: «Оставьте эти сказки. Я знаю, что по суду понесу небольшую разницу в наказании, если и сознаюсь».
    До конца не могли сломить его преступного упрямства, до конца он остался верен своему отвратительному цинизму.
    Когда в страшный для каждого преступника день суда его вели в Окружной суд, разыгралась следующая возмутительная сцена. Увидав арестанта, с жаром молящегося Богу, Егоров цинично расхохотался и сказал ему: «Дурак! Лоб-то хоть пожалей: кому и чему ты кланяешься. Твой Бог не придет к тебе на выручку, не спасет тебя…»
    Конечно, Егоров был осужден, и очень строго. Впрочем, какая строгость могла сравниться с его злодейством?
    Так окончилось дело о «мертвой петле», наведшей панический страх на петербуржцев.

УБИВЕЦ

    В 187* году, поздней осенью, в Управление сыскной полиции явился неизвестный человек, прося дать ему свидание с начальником.
    В это время я был чем-то особенно занят и мне было не до приемов. Но дежурный агент снова доложил, что явившийся желает видеть лично меня по какому-то очень важному делу, что он хочет сообщить о каком-то весьма важном убийстве, знает все дело, знает убийцу, чуть ли не был при этом сам…
    Надо было принять.
    Ко мне вышел, держа руки в карманах, рыжий детина лет 25–30, высокий худощавый брюнет.
    — Разве сегодня холодно, что у вас руки озябли? — спросил я.
    — Так точно-с! — был ответ.
    — Отчего же вы не носите перчаток?
    — Не привыкли-с.
    Видя, что незнакомец не понимает, к чему клонится речь, я переменил разговор.
    — Что у вас там в кармане? Принесли что-нибудь? Так вынимайте и показывайте!
    Мой посетитель молча вынул довольно большое чугунное кольцо и положил его предо мной не стол.
    — Это что? — спросил я раздраженно. — И вообще, что вам от меня нужно?
    Парень выпрямился и принял грустный вид.
    — По убийству, ваше превосходительство. Убивец я, и прошу сослать меня на каторгу!
    Эта явка с повинной показалась мне сразу странной и неестественной.
    — Ну-ка, расскажи, в чем дело…
    — Я убил свою невесту, ваше превосходительство. Полюбил я одну девушку и хотел на ней, значит, жениться. Выправил бумаги; к свадьбе заминки никакой. Зову Машу к венцу, а она мне вдруг взяла да и отказала. Очухайся, ты, говорит, пьяная рожа. Проснись, бесстыжие твои глаза. Семь лет ты собираешься жениться, а женился ли? Подкатила тут злоба мне под самое сердце, я и решил ее убить. Позвал ее гулять. Она пошла. Я захватил с собой это самое кольцо. Шли мы по Фонтанке, завел я ее к портомойне за Цепным мостом, кругом ни души, да и поздно. Тут я ее и чубурахнул этим самым кольцом, а она прислонилась к перилам набережной и говорит: «Мерзавец ты, Васька…». Я ее оглушил другой раз, взял за шиворот, да и сплавил…
    Парень помолчал.
    — Три недели никому не говорил, да совесть замучила, покоя нет… Спасите, сделайте милость, ваше превосходительство, отправьте на каторгу…
    Налицо было все: признание и орудие преступления, жертва преступления была подробно описана, место было указано, указал он также и то, где до убийства жила его Маша. Казалось, обнаруживается преступление, а предо мной виновный, которого карает совесть.
    Случая убийства за приведенное повинившимся время, по моим сведениям, не было, тем не менее усомниться было нельзя. Да и с какой стати человеку возводить на себя такой ужасный поклеп?
    Предупредив для формы моего «убивца», что если его показание не подтвердится, то он будет наказан, я передал его дежурному чиновнику для снятия формального допроса и для дальнейшего разъяснения и расследования дела.
    И что же? Весь его рассказ оказался пустым вымыслом.
    Объявленная убитой девушка была жива, здорова, и никто на ее жизнь не посягал. Явившийся с повинной действительно был ее женихом, и дело клонилось к свадьбе, но в последнее время он стал пьянствовать, вести беспорядочную жизнь, почему девушка и отказалась выйти за него замуж.
    «Жертву» привели на очную ставку с «убийцей». Это, однако, нисколько не изменило его показаний. Он с самым спокойным и уверенным видом утверждал, что убил ее и что она осталась в живых, вероятно, потому, что «нырнула под лед, да выплыла». Когда же девушка стала утверждать, что в указанный вечер она с ним даже не виделась, то он горячо просил не верить ей и «сделать милость, сослать его в каторгу».
    Услышав слово «каторга», девушка упала мне в ноги и в свою очередь начала умолять меня не ссылать ее Васю в каторгу, а Вася твердил свое:
    — Достоин я, каторжник я!.. Прощай, Маша! Сгубила ты меня своим коварным характером, из-за тебя иду в каторгу!
    Девушка, в простоте душевной, видя Васю в руках полиции, решила, что он вследствие отказа ее и собственного самообвинения непременно пойдет в каторгу, и тут же дала согласие выйти за него замуж («лишь бы его не сослали…»). Я приказал все же Васю посадить в арестантскую, а девушку отпустить домой. Но «убивец» продолжал упорно настаивать на своей виновности и просить о ссылке.
    После разных разговоров, видя, что совокупность добытых дознанием фактов явно уличает его во лжи, мнимый убийца, окончательно запутавшийся в показаниях, начал уступать, а после четырех дней заключения в арестантской его болезненно настроенное воображение улеглось. Он пришел в себя и сознался, что все это убийство ему померещилось, что он его выдумал…
    Чем объяснить это психологическое явление? Во всех других отношениях субъект этот оказался совершенно нормальным. Полиция много работала, чтобы выяснить, не имел ли на самом деле место подобный описанному им случай убийства, но было неопровержимо установлено, что это ложь. Не менее твердо было установлено и то, что никаких мотивов к ложному самообвинению у этого самозваного преступника не было. И если бы обстоятельства этого дела не были выяснены с такой полнотой, если бы, например, предполагаемая жертва не была бы отыскана полицией или если бы вообще в деле оказался хотя бы самый незначительный сомнительный пункт — желание этого чудака попасть на каторгу, далеко не к торжеству правосудия, несомненно исполнилось бы…
    Что это за вид умопомешательства, мне так и не удалось потом разъяснить. Иные говорили: алкоголизм, иные — вид падучей, иные — называли еще что-то… Но меня, видавшего всяких больных, упомянутых типов и имевшего дело с этим дюжим Васей, все эти объяснения не удовлетворили… Так и до сих пор, хотя явка с повинной в несовершенном преступлении была явление вовсе не редкое в практике моих дознаний.

ДВОЙНОЕ УБИЙСТВО

    30 октября 1884 года в 12 часов ночи мне в сыскную полицию поступило сообщение о совершении зверского убийства в доме № 5 по Рузовской улице.
    Не теряя ни минуты, я с агентами поспешил на место преступления. Убитыми оказались: потомственный почетный гражданин Василий Федорович Костырев и его старая нянька, Санкт-Петербургская мещанка Александра Федорова, 71 года.
    Взорам судебных властей представилась следующая картина: посередине кухни, несколько ближе к входным дверям, ведущим на черную лестницу, лежала убитая нянька-старуха с раздробленной головой, по которой, очевидно, было произведено несколько ударов тупым орудием. В ее открытых глазах застыло выражение ужаса, боли и страдания. Пряди седых волос, слипшихся от сгустков крови, падали на лицо, почти сплошь залитое кровью. Ближе к дверям, ведущим в первую комнату, головою от входа в кухню по правой стене лежал распростертый труп богача Костырева. Голова его тоже была разбита, очевидно тем же тупым орудием. В передней находился взломанный железный сундук. В третьей от передней комнате прямо против лежанки стоял деревянный шкафчик. В нем все было перерыто, вещи и безделушки находились в страшном беспорядке. Около шкафа на полу валялась маленькая деревянная копилка, тоже взломанная. В одной из печей квартиры убитых была обнаружена груда золы, характерная для сожженой бумаги.
    Расследование этого зверского убийства, руководимое, конечно, мною, я поручил моему помощнику Виноградову и чиновникам для поручений — Рудкевичу и Шереметьевскому.
    Весть об убийстве богача и его старухи-няни молнией разнеслась по Петербургу. Огромные толпы народа уже с утра толпились у дома. Поставленная у ворот полиция никого из посторонних в ворота не пускала.
    А там, в квартире, где разыгралась кровавая драма с двумя жертвами, первоначальный допрос шел быстро, энергично, особо тщательно.
    — Скажите, — обратился следователь к врачу, осмотревшему трупы, — сколько времени, по-вашему, могло пройти с момента совершения убийства?
    — Более суток, во всяком случае. Кровяные пятна и трупные пятна на теле убитых показывают, что прошло порядочное количество времени.
    — Убитые боролись, защищались?
    — На Костыреве не видно никаких следов борьбы, самообороны. По-видимому, он был убит врасплох, не ожидая нападения. Что касается старухи Федоровой, то тут картина меняется. На обеих щеках, около рта заметны синяки, кровоподтеки. Можно предположить, что старухе с большой силой зажимали рот. Эти синяки напоминают следы пальцев.
    — Ее, очевидно, душили?
    — Нет, ей просто, по-видимому, закрывали рукой рот, чтобы она не кричала.
    В то время как следователь беседовал с врачом, агенты нашей полиции внимательно осматривали обстановку убийства, стараясь отыскать хоть малейший след, оставленный убийцами. Практика доказывает, что в большинстве случаев убийцы, как бы ни были осторожны и осмотрительны, всегда что-нибудь да «забывают». Отлетевшая пуговица, окурок, еще какая-либо самая пустяшная мелочь нередко служили нам прекрасную службу в деле отыскания преступников. Однако тут самый тщательный осмотр не дал никаких положительных результатов.
    Начался допрос дворника дома Николаева.
    — Почему ты дал знать в участок о несчастье в этой квартире спустя чуть не двое суток? — спросил следователь.
    — Раньше не знал об этом.
    — А как же ты узнал, что несчастье совершилось? — впивался глазами в Николаева следователь.
    — Я стал звонить в квартиру, звонил, звонил, смотрю — не отпирают. Я испугался и побежал в часть заявить.
    — А почему же ты испугался? Разве ты точно знал, что Костырев и Федорова должны быть дома?
    Дворник замялся:
    — Нет, конечно, где же знать…
    Таковы были данные первоначального допроса. Косвенное подозрение на дворника стало закрадываться.
    Следствие закипело. Прежде всего стали собирать сведения о том, что делал дворник Николаев в эти дни, когда в квартире № 2 лежало уже два трупа. Оказалось, что почти все это время он пьянствовал, кутил, то и дело отлучался из дому, посещая своего приятеля Семенова, тоже дворника дома № 98 по реке Фонтанке, что они вместе куда-то все ездили, посещая трактиры и портерные. Кроме того, было установлено, что к Николаеву в эти дни приходили и заявляли, что в квартире Костырева, несмотря на звонки, дверей не отпирают.
    На основании этих улик Николаев и Семенов были арестованы по подозрению в убийстве с целью грабежа. К тому и другому нагрянули с обыском, но ничего подозрительного в их вещах найдено не было. Как ни вески и значительны были улики, собранные сыскной полицией против Николаева и Семенова, однако они не давали нам не только юридического, но и нравственного права считать этих лиц непременными убийцами Костырева и Федоровой. Поэтому мы постарались всеми силами поднять завесу над личностью самого убитого, собрать сведения о лицах, его знающих и посещающих, словом, всесторонне осветить это мрачное и темное дело. Кто знает, может быть, кто-нибудь иной польстился на сокровища несчастного Костырева? Деньги — ужасный магнит для корыстолюбивых людей.
    И вот мало-помалу перед нами вырисовался образ убитого. Это была чрезвычайно странная, загадочная натура.
    Унаследовав после смерти своего отца, Федора Костырева, огромное состояние, большей частью в недвижимости и наличных кредитных билетах, убитый поспешил прежде всего обратить все деньги в процентные бумаги, которые и внес вкладом в Государственный банк на сумму более 330 тысяч. Казалось бы, обладая состоянием, молодостью, убитый Костырев мог бы вести привольную, интересную жизнь, а между тем этот человек совершенно уединился от света, поселился со своей старухой-нянькой и зажил жизнью не то отшельника, не то фанатика-схимника. Он почти никуда не ездил, почти никого не принимал. Ужасная, чисто легендарная скупость, вернее алчность, овладела им. О его скупости ходили анекдоты, баснословные рассказы, оказавшиеся, однако, при их проверке фактами.
    Так, однажды, проходя по какой-то улице, он встретил нищего, который попросил у него милостыню.
    — Мне самому, братец, впору руку протягивать, — ответил богач.
    — Неужто? — усмехнулся нищий, оглядывая с ног до головы щеголеватую одежду барина. — Что ж, я вам по бедности от себя копеечку уделю. — И протянул копейку богачу.
    — Давай, давай! — радостно ответил Костырев, поспешно вырывая из рук нищего копейку.
    Рассказывали также, что он и от невесты, бедной девушки, отказался потому, что боялся расходов на «прокорм» жены.
    Первой из знавших Костырева и Федорову была допрошена жена кассира губернского казначейства Морозова. Она рассказала, что покойных часто навещал меняла Шилов. На этого Шилова всегда жаловалась убитая старуха — нянька Федорова, говорившая, что «пустит этот подлец Шилов моего Васеньку по миру, ей-ей пустит». Оказалось, что Шилов отобрал от Костырева купонные листы от всех процентных бумаг на 10 лет вперед, выдав взамен них пустую расписку. Бывшая невеста убитого, петербургская мещанка Анна Николавна Провирова, показала почти то же самое.
    С.-Петербургский 3-й гильдии купец Михаил Гусев рассказал, что, будучи знаком с отцом убитого, он после смерти старика в 1882 году два раза был у убитого по приглашению для советов. В один из таких визитов Василий Костырев спросил Гусева, хорошо ли он сделал, что, обратив капитал в процентные бумаги, положил их на хранение в Государственный банк.
    — Разумеется, хорошо, — ответил Гусев. — Вам теперь лишь остается в виде прогулки ходить в банк за получением процентов.
    — Увы, получать их мне не придется, — грустно ответил Костырев. И рассказал Гусеву ту же историю с Шиловым. — Он дал мне расписку, — добавил Костырев.
    Расписка была такова: «Я, нижеподписавшийся, даю сию расписку в том, что от билетов городского кредитного общества, принадлежащих Василию Костыреву, получил купоны за 10 лет и обязуюсь уплачивать ему с 1885 года по полугодно по 8500 рублей. Шилов».
    Гусев сказал, что такая расписка мало что значит, что ее необходимо оформить в нотариальном порядке. На это Костырев возразил, что это будет дорого стоить. Тут сказывается алчность убитого: он трясется над жалкими рублями, которые надо заплатить нотариусу, и не думает о том, что может потерять сотни тысяч!..
    Почти то же показала и тетка убитого.
    Без сомнения, все эти допросы и показания пролили очень мало света на мрачное двойное убийство. Они были ценны только в том отношении, что давали кое-какие сведения об имущественном положении трагически убитого Костырева.
    Таким образом, в руках сыскной полиции находились только два лица: Николаев и Семенов, подозреваемые в убийстве. Прямых улик в их преступлении, повторяю, не было, ибо обыск их имущества и жилья не обнаружил ничего существенного.
    И вот настал этот памятный и знаменательный для нас день — 7 ноября. К нам доставили из места предварительного ареста для допроса дворника Семенова, запасного унтер-офицера. В начале допроса он отрицал какое бы то ни было участие в этом страшном деле. Но вдруг, среди допроса, он, побледнев, схватился руками за лицо, точно стараясь закрыть глаза от каких-то видений, и голосом, полным ужаса, тоски, страдания, тихо прошептал:
    — Не могу… не могу больше… силушки моей нет!..
    — Что с тобой? — спросили его.
    — Вот опять… опять стоят передо мной, — продолжал возбужденно Семенов, теперь уже широко раскрытыми глазами смотря с ужасом перед собой. — Вот она извивается… вот я ей рот закрываю.
    И вдруг он затрясся, повалился на пол и мучительным стоном вырвалось из его побелевших губ:
    — Мой грех… Берите меня, судите меня! Это я убил Костырева и старуху!
    Когда немного успокоился, он чистосердечно признался в совершении им вместе с Николаевым этого зверского двойного убийства. Вот она, эта исповедь преступника, преступника не столько по складу и свойству своего характера, сколько по жестокой, нелепой случайности, вернее, по дряблости, неустойчивости духовного «я».
    — Эх, погубил меня Никита Николаев, — начал Семенов. — А ведь мы с ним не только давнюю дружбу водили, а близкими земляками жили. Оба мы из Новгородской губернии, Новгородского уезда. 28 октября моя жена справляла именины. Пришел ко мне Николаев и между прочим спрашивает: «Хочешь, — говорит, — Федор, разбогатеть?» «Как, — говорю, — не хотеть, только каким же это манером из бедного богачом сделаться?» «А вот каким, — отвечает Николаев. — Живет в нашем доме страшный богач Костырев с нянькой — старухой Федоровой. Деньжищ у него, говорят, видимо-невидимо. Миллионы. Помоги мне убить их. Деньги заберем, вот и разбогатеем. Мне с женой с ними не справиться. Что же, согласен?» «Нет, — говорю, — друг сердечный, за такое «разбогатеть» дорожка одна: на каторгу. Бог с ними, с деньгами, коли за них кровь христианскую проливать надобно да ноги под кандалы подставлять».
    Этот отказ Семенова не обескуражил Николаева. Как злой демон-искуситель, он не отходил от Семенова, возвращаясь все к тому же разговору об убийстве богача и старухи. Он рисовал ему картины будущего привольного житья, он старался всеми силами и уловками склонить Семенова на сообщничество, он положительно гипнотизировал его. Однако Семенов не сдавался. Настал следующий день — роковое 29 октября. Под предлогом осмотра лошадей Николаев пригласил к себе Семенова и тут, у себя в дворницкой, опять стал упрашивать его помочь ему убить и ограбить Костырева. Отсюда он пригласил Семенова в трактир. Придя туда, они потребовали водки, чаю. Выпили по три стаканчика водки. Семенов малость охмелел. Пробыв в трактире около часу, они вернулись в дом Николаева. «Вот что, Федя, — начал Николаев, — ты иди из ворот налево в угол и встань в подвальное помещение против квартиры № 2, а я пройду в ту квартиру. Надобно мне…» Семенов послушно, как автомат, направился к указанному месту.
    Николаев же быстро вошел в дворницкую, переоделся, остался в одной фуфайке красного цвета и жилете, без передника, чтобы кровью не залить его. «Ну, Федор, слушай, как только я крикну оттуда тебе, сразу беги ко мне».
    Когда Семенов дошел до этого места своего покаяния, его спросили:
    — Ты, стало быть, согласился-таки на предложение Николаева помочь ему в убийстве и ограблении? Ты же ведь понимал, зачем в эту квартиру идет в красной фуфайке и без передника Николаев?..
    — Так что я в то время вроде как не я был… — понуро ответил Семенов. — Совсем не в себе… Понимал даже плохо, что делаю, что буду делать…
    — Но ведь с трех стаканчиков водки не мог же ты настолько опьянеть, чтобы потерять сознание.
    Семенов промолчал… Через минуту он продолжил свой рассказ.
    Николаев подошел к квартире Костырева с черного хода, где лестница не была еще освещена. Он позвонил. Прошло несколько секунд, потом послышался старческий шамкающий голос: «Кто там?» «Дворник, насчет водопровода…» — ответил бесстрастным тоном убийца. Дверь открылась. Николаев быстро скрылся за нею, оставив дверь открытой настежь. В эту секунду до Семенова донеслись испуганные возгласы старухи: «Что тебе… что тебе надо?..» И ответ Николаева: «Души ваши дьявольские и деньги ваши!» Минута — и Николаев с высоко поднятым молотком ринулся на фигуру мужчины, стоящего позади старухи, в дверях между кухней и первой комнатой. Этот мужчина был несчастный Костырев. От первого удара молотком по голове он только пошатнулся. Тогда Николаев нанес с большей силой второй удар, после которого Костырев, даже не вскрикнув, грузно упал мертвым на пол. Обезумевшая от ужаса старуха Федорова бросилась к двери. Зажженная свечка выпала из ее рук и потухла. «Спасите… убивают!» — вылетало из ее горла, перехваченного, очевидно, судорогой. Крики были слабые, тихие и походили скорее на стоны. «Черт! Дьявол, — раздался злобный крик Николаева. — Чего же ты стоишь, иди на помощь!»
    Семенов услышал еще какое-то отвратительное ругательство и опрометью бросился в квартиру. В дверях он наскочил на старуху, схватил ее, зажав ей рот рукой. Последовала короткая борьба. Обезумевшая старуха мычала, хрипела, извивалась, делая нечеловеческие усилия вырваться из рук убийцы. Страх, очевидно, придал силы этой мумии. Вдруг Семенов вскрикнул: старуха впилась зубами в ладонь руки убийцы и укусила два пальца. В эту секунду подбежал Николаев и тем же молотком ударил старуху. Она упала, но была еще жива, хрипела, стонала. Добил ее вторым ударом Семенов.
    Первое действие трагедии было сыграно: две жертвы плавали в лужах крови.
    Убедившись, что Костырев и старуха мертвы, Николаев зажег свечку и вместе с Семеновым вошел в комнату налево от кухни. Там, у стены, стоял железный сундук, в котором и должны были, по словам Николаева, находиться несметные сокровища богача Костырева. С жадностью бросился Николаев к сундуку, собираясь его взламывать, но, испугавшись, как бы со двора не увидели их «работающими» со свечкой в квартире Костырева, он с помощью Семенова перенес железный сундук в переднюю и сейчас же запер квартиру изнутри на ключ.
    Теперь ничто не могло помешать убийцам заняться ограблением Костыревских «миллионов». Но наступил тот психологический момент, который овладевает обыкновенно грабителями: они не знали, за что им раньше приняться, оставляли одно, бросались на другое. Пролитая ими кровь, должно быть, туманила их рассудок. Так, вместо того чтобы сейчас же наброситься на сундук, взломать его и схватить «миллионы», они побежали в заднюю комнату и устремились к шкафчику, который не был заперт. С лихорадочной поспешностью стали они шарить в шкафчике. Вот копилка. С помощью лома и стамески Николаев взломал шкатулку и стал горстями класть в карман серебряную монету. В это время Семенов тоже нашел в открытой шкатулке пачку кредитных билетов и стопку медной монеты, всего на сумму 53 рубля 75 копеек. После того Николаев у того же шкафчика погасил свечку. «Идем», — сказал он Семенову. Но идти было трудно. Тьма окутывала квартиру, не было видно ни зги. Боясь наткнуться на трупы, упасть на них, они снова зажгли свечку и направились к выходу.
    Колеблющийся свет свечи падал на два страшных трупа с разбитыми головами, плавающими в огромных лужах крови. Спокойно прошли мимо них убийцы. Николаев поднял с полу орудие убийства — молоток и, оставив лом у железного сундука, потушил свечку. После этого они вышли из квартиры. Убийцы разошлись. Семенов бросился к себе домой, Николаев пошел в свою дворницкую. На другой день они, однако, свиделись. Почти весь день они разъезжали по городу, посещая то чайные, то трактиры, то портерные. Николаев все упрашивал Семенова, чтобы он пришел к нему в 12 часов ночи.
    — Мы с тобой тогда пойдем к ним и взломаем сундук… Надо же оттуда миллионы выцарапать, — говорил он ему.
    Семенов, однако, колебался и обещания прийти не дал. И вот тогда-то, глухой ночью, разыгрался эпизод, действительно достойный самых страшных страниц любого страшного уголовного романа.
    Николаев не может заснуть… В его разгоряченном мозгу встают ослепительные картины сказочных сокровищ. Таинственный желтый сундук ему снится наполненным золотом, блестящими камнями… С каким мучительно страстным нетерпением ожидает он прихода Семенова! Вот он пришел бы… они вместе отправились бы туда, где покоятся мертвым сном две жертвы… взломали бы сундук… Но Семенов не приходит. Тогда он будит жену, которой уже раньше поведал о совершенном убийстве. «Пойдем со мной… вместе… Ты поможешь мне…» — просит он ее. «Нет, нет, ни за что! — в ужасе твердит женщина, со страхом и отвращением отшатываясь от мужа. — Я не пойду с тобой, проклятый убийца…»
    Ночь идет… Николаева преследует неотступная мысль о железном сундуке. Теряется самое дорогое, удобное время для взлома сундука. Глухая ночь… весь дом спит… никто не услышит, как будет жалобно стонать и хрипеть железный сундук, разворачиваемый ломом.
    «Так я один пойду», — проносится в голове убийцы. Он поспешно встает, выходит из дворницкой во двор. Тихо… Все спят. Дом стоит угрюмый, безмолвный, глядя черными впадинами своих глаз-окон. Тихо, осторожно, крадучись, подходит он к квартире убитых. Сердце бьется тревожно в груди, словно выскочить хочет оттуда. Он берется за ручку двери… Дверь медленно отворяется. Холодный ужас овладевает им. Что он сделал! Ведь он после убийства забыл запереть дверь… А к ним звонили. Он это хорошо знает, так как ему заявляли, что, несмотря на звонки, Костырев и Федорова двери не открывают. Ну а вдруг кто-нибудь, звоня, попробовал бы нажать дверную ручку? Дверь бы отворилась, в квартиру вошли бы, заметили бы преступление, и все, все буквально пропало бы… Не видать бы ему никогда сокровищ железного сундука. А ведь ради него он и пошел-то на страшное убийство…
    И вдруг радость, огромная животная радость, что этого не случилось, охватила его. Слава Богу! Сундук тут… Все, все спасено!
    Эта радость была так велика, что она заглушила последние признаки страха, колебания. Николаев спокойно вошел в квартиру, заперев за собою дверь, зажег свечку и принялся взламывать сундук. Страшное соседство трупов его, по-видимому, теперь мало волновало. Он находился как бы в состоянии гипноза, причем в роли гипнотизера являлся железный сундук. Взломав его, он с жадностью начал выгружать его. Целые груды процентных бумаг. Красные, синие, желтые листы, на них — огромные цифры: десять тысяч, пять тысяч… Николаев приступил к сортировке. Все процентные бумаги он отложил в одну сторону, а в другую бросал документы и разные иные бумаги. «Надо это сжечь, чтобы не оставалось следов, какие именно деньги были у Костырева», — мелькнуло у него в голове. И он бросил, действительно, все документы и прочие бумаги в печку, зажег их и уничтожил. После этого он схватил груду процентных и кредитных билетов, вышел с ними во двор и около мусорной ямы зарыл свои желанные сокровища. На другой день он об этом поведал Семенову, обещая поделиться с ним. Но делать этого ему не пришлось.
    Так окончилось это страшное дело о двойном убийстве. За него я получил благодарность, а наши агенты, производившие розыски, — денежные награды.

НЕДОРАЗУМЕНИЕ

    Это было в апреле 1885 года. Будучи начальником сыскной полиции, на одном из утренних докладов господину градоначальнику я вдруг услышал следующее:
    — Однако хороша-таки ваша полиция… На улице, на самом людном и видном месте, две дамы нападают на двух почтенных и уважаемых дам, возникает большой скандал, и я ничего об этом не знаю… Да, вероятно, и вы ничего не знаете?
    — Нет, ровным счетом ничего не знаю! — ответил я несколько озадаченный.
    — Вот то-то и есть. А ведь история случилась уже два дня тому назад… Вчера знакомый мне почтенный профессор Ф. с возмущением и негодованием жаловался, что его жену и ее знакомую, молодую девушку из очень порядочного семейства, у Гостиного двора задержали две купчихи, обвинив их чуть ли не в воровстве и мошенничестве… Вышла неприятная история. Вы ничего об этом не знаете от ваших агентов?
    — Первый раз слышу. Но известны ли фамилии лиц, нанесших неприятности госпоже Ф.?
    — Да, да… Фамилии записаны… Это жена купца-фабриканта А. Н. Б. и ее дочь, жена почетного гражданина К. Ф. Я.
    — Лица эти мне известны. Немедленно расследую дело и результаты дознания доложу вашему превосходительству.
    — Да, непременно! Необходимо раз и навсегда научить этих дам, что нельзя устраивать неприличные сцены на улице.
    — Слушаюсь!..
    Результаты моего расследования дали довольно характерную жанровую картинку.
    8 апреля около двенадцати часов дня в дом по Николаевской улице, где жил фабрикант А. Н. Б., вошли две дамы. Одна — высокого роста, средних лет брюнетка, а другая — очень красивая, молодая, лет 18–19 блондинка. Обе дамы были весьма прилично и даже шикарно одеты.
    — Господин Б. дома? — спросили они у швейцара.
    — Никак нет. Они уехали, — ответил тот.
    — Ну, все равно… зайдем к его жене, — сказали дамы и поднялись по лестнице.
    Позвонив у двери господина Б., они велели доложить о себе хозяйке. Та их приняла, и здесь разыгралась следующая сцена.
    — Что вам угодно? — спросила хозяйка.
    Обе дамы изумленно переглянулись между собой.
    — Но мы желали бы видеть А. Н. Б., — сказали они.
    — Его нет дома, — сказала хозяйка.
    — Ах, какая досада, право!.. У нас к нему есть очень важное дело…
    — Может быть, передадите мне…
    — Нет, нет… Это будет бесполезно. Дело личное и требует разговора именно с А. Н. Но ведь мы можем заехать и позже. Когда он будет дома?
    — Между тремя и четырьмя.
    — Ну, вот тогда мы и зайдем, а теперь извините, ради Бога… Мы вас побеспокоили совершенно напрасно…
    — Ничего, какое там беспокойство… — сказала добродушная госпожа Б.
    — Нет, нет, как же… Все же… — говорили незнакомки, направляясь в переднюю.
    Госпожа Б. вышла их провожать.
    — Ах, Боже мой! — проговорила вдруг старшая, солидная дама. — Катя, есть у тебя мелочь? — спросила она свою молоденькую спутницу.
    — Нет! — ответила та.
    — Извините, мне так совестно, но, право… вы так любезны и добры, что я решаюсь вас просить… — сказала солидная дама, обращаясь к хозяйке.
    Та недоумевающе смотрела на нее.
    — Будьте добры, разменяйте мне на мелочь рубль… — сказала солидная дама.
    — С удовольствием!..
    Госпожа Б. принесла рубль серебряной мелочью.
    — Благодарю, благодарю вас! — сказала дама, взяв деньги, и обе посетительницы живо юркнули за дверь.
    Госпожа Б. стояла в недоумении…
    — Ах, какая я рассеянная, — вдруг послышался голос дамы уже с лестницы. — Ведь я не отдала вам рубль бумажкой… Сейчас пришлю со швейцаром…
    Горничная осталась в передней ждать деньги. Хлопнула внизу выходная дверь. Прошла минута, другая, третья… А швейцар так и не нес рубля.
    Барыня начала несколько недоумевать: пришли какие-то незнакомые дамы, взяли рубль, ушли… Она послала прислугу вниз справиться у швейцара.
    — Степан, что же ты не несешь рубль?
    — Какой такой рубль?
    — Да тот, что тебе передали две приходившие барыни.
    — Никакого рубля они мне не передавали…
    — Вот те и на…
    Изумлению и негодованию почтеннейшей госпожи Б. не было предела…
    Полчаса спустя к дому на углу Кабинетской и Ивановской улиц подошли также две дамы. В этом доме жил зять упомянутого выше Б., почетный гражданин К. Ф. Я.
    — Дома К. Ф.? — спросили они у швейцара, молодого, высочайшего роста парня с широким добродушным лицом.
    — Никак нет.
    — А когда он будет дома?
    — Не могу знать.
    Обе дамы огорченно взглянули друг на друга.
    — Что ж, спросим об этом у его жены… — сказала младшая.
    — Ну да, ну да, — сказала старшая и обратилась к швейцару: — А жена его дома?
    — Дома! — ответил тот.
    — Ну и прекрасно. Подымемся узнаем! — сказала более солидная дама средних лет. — Мы старинные знакомые и даже родственницы К. Ф., — пояснила благосклонно швейцару почтенная дама. — Вот приехали и зашли его проведать. Жаль, что нет его. Ну, все равно, зайдем, когда будет, сегодня же.
    Швейцар почтительно слушал пояснения.
    Дамы поднялись наверх. Но здесь навели справки только в передней квартиры К. Ф., не преминув, однако, попросить у вышедшей молодой госпожи Я. разменять им два рубля. Та сказала, что у нее нет мелочи, и дамы спустились вниз.
    — Послушай, голубчик, — сказала старшая швейцару, — разменяйка мне два рубля.
    Тот с величайшей готовностью отсчитал ей два рубля мелочью, которую она опустила в карман.
    — Катя, — обратилась она молоденькой, — дай ему два рубля бумажками.
    — Ах, тетя! — ответила та. — Ведь у меня, вы знаете, все десятирублевки.
    — Вот досада! И у меня тоже… Швейцар, голубчик!.. Через полчаса будет К. Ф., и мы приедем тоже… Да, впрочем, еще лучше… Скажите ему, что были те две родственницы, которых он ждет, что мы будем у него сегодня же, и возьмите, кстати, у него два рубля, которые мы взяли мелочью… Получите еще на чай…
    И пока швейцар успел что-либо сообразить, обе родственницы живо шмыгнули за дверь.
    Часам к трем приехал домой господин Б. и выслушал от жены повесть о том, как две каких-то «шарлатанки» надули ее на рубль.
    — Не рубля жалко, а досадно на свою глупость, что они так меня обошли, — говорила она. А потом прибавила: — Не верится что-то… Такие элегантные, нарядные… Может, придут.
    Но пробило четыре часа, а дамы не пришли.
    Тоже часам к трем возвратился домой господин Я.
    — Барин! К вам родственницы заезжали!.. — объявил ему швейцар.
    — Какие родственницы? Что ты путаешь? Теща, что ли?..
    — Никак нет!.. Приезжие… Взяли у меня два рубля. Извольте получить с вас.
    — Что, что такое?.. Каких два рубля?..
    Началось выяснение дела, и Я., рассерженный и смеющийся одновременно, вошел в свою квартиру.
    — Вот так родственницы!.. — хохотали они с женой. — Ну и родственники же в Питере…
    — Но какие они из себя? — интересовался Я.
    — Очень элегантно и со вкусом одеты, — говорила госпожа Я. — Впрочем, я не рассмотрела их хорошо. В нашей передней ведь темно… Непременно расскажу об этом маме, — прибавила она. — Вот-то будет ахать и возмущаться по поводу мошенничества в Петербурге…
    Но мама сама горела нетерпением рассказать дочери об истории с рублем и была уже у них на пороге…
    Толкам, негодованию, удивлению и предположениям обеих женщин не было конца… Жертвой мошенничества, хотя и на ничтожную сумму, сделались две родственные семьи. Очевидно, кто-то их знал, кто-то за ними следил…
    Что бы это значило?..
    Поохали мать с дочерью и решили поехать, потолкаться у Гостиного двора, где, кстати, был и магазин Я., зятя госпожи Б.
    Поехали…
    Только они подъехали к Гостиному двору, как госпожа Б. взволновалась.
    — Стой! — крикнула она кучеру, а затем, обратившись к дочери, возбужденно проговорила: — Они!..
    — Кто такие? — спросила та с удивлением.
    — Они, негодяйки, воровки, которые два-три часа тому назад проделали всю эту историю с тремя рублями. Вот я их!..
    И почтенная дама указала дочери на двух элегантно одетых женщин. Одна из них была высокая, средних лет брюнетка, а другая — молоденькая, красивая, 18–19 лет блондинка. Обе женщины не торопясь шли вдоль Гостиного двора, останавливаясь иногда у витрин магазинов.
    — Они!.. — энергично еще раз сказала госпожа Б. — Пойдем-ка догоним и арестуем их…
    — Не ошибаетесь ли вы, мама?
    — Ну, нет! Уж я не ошибусь…
    И обе женщины пустились догонять воровок.
    «Воровки» между тем, по-видимому, чувствовали себя в полной безопасности, нисколько не тревожились и оживленно о чем-то беседовали, опять остановившись у витрины большого ювелирного магазина.
    — Не потрудитесь ли, сударыни, — вдруг грозно и громко обратилась к ним госпожа Б., — не потрудитесь ли немедленно отдать те три рубля, которые вы сегодня обманным образом и мошеннически получили?!. Рубль — от меня, а два рубля — от моей дочери… или у швейцара этого дома, но это все равно…
    Обе настигнутые дамы остолбенели.
    — Вы с ума сошли! — сказала, отступив назад, высокая средних лет дама.
    Молоденькая же молчала и бледнела… Это окончательно укрепило госпожу Б. в том, что она поймала-таки преступниц.
    — Нет, я с ума не сошла и не сумасшедшая, — еще громче заговорила госпожа Б. — А вот если вы сейчас же не отдадите трех рублей, то я крикну городового и отведу вас в полицию… Это верно!.. Отдайте, по чести говорю вам. Вас таких учить надо!
    Возле этих двух пар женщин, конечно, начала собираться толпа, и госпожа Б. почувствовала себя еще храбрее.
    — Но, Боже мой! Чего же вы хотите? — спрашивала беспомощно озиравшаяся вокруг высокая дама.
    — Чего? Вы отлично знаете, чего. Прежде всего три рубля, которые вы обманом взяли…
    — Боже мой!.. Что это? — проговорила молоденькая «воровка», едва не падая в обморок и со слезами на глазах. — Ради Бога, дайте им три рубля…
    — Вот то-то и есть! — торжествующе произнесла госпожа Б., жестом приглашая народ полюбоваться на двух уличаемых ею преступниц.
    — Но какие три рубля? Что за три рубля? В чем, наконец, дело? — энергично проговорила уже пришедшая в себя высокая дама. — Или вы сошли с ума, или здесь недоразумение, которое надо выяснить.
    — Что здесь выяснять! — убежденно, но уже не так бойко сказала Б. — Ведь вы прекрасно понимаете, в чем дело.
    — Ничего я не понимаю! — вдруг рассердилась высокая дама. — Сударыня! Вы шутите плохие шутки… Собираете народ, устраиваете скандал… Это, наконец, превосходит всякую меру терпения!..
    Она взяла под руку свою молодую подругу.
    — Здесь, во всяком случае нам неприлично объясняться, — проговорила она госпоже Б. — Если уж вы так настаиваете на чем-то непонятном, то необходимо для объяснений избрать другое место…
    Решительный тон высокой дамы несколько повлиял на Б., тем не менее она не желала выпускать из рук таких «отчаянных мошенниц».
    — Если вам так неудобно объясняться здесь, при народе, то пожалуйста, в двух шагах отсюда — магазин моей дочери. Не угодно ли… — язвительно пригласила она.
    И обе пары дам, сопровождаемые толпой смеющихся зевак, торжественно двинулись к магазину Я. на Большой Суровской линии.
    В магазине дело приняло несколько другой поворот.
    Младшая из «пойманных» дам беспомощно опустилась на стул, а старшая тотчас попросила у госпожи Б. объяснений.
    Госпожа Я. подошла к находившемуся уже в магазине мужу и начала объяснять в чем дело.
    — Вот так штука! — проговорил он. — Только не похоже оно что-то…
    Между тем разговор между госпожой Б. и высокой дамой начинал приобретать весьма острый и «возвышенный» характер.
    — Это, наконец, ни на что не похоже! — кричала высокая дама. — Предупреждаю, вы ответите за свои слова и поступки… Я этого так не оставлю… Мой муж имеет знакомства. Я — жена профессора Ф., мы живем здесь же, недалеко, около Пажеского корпуса…
    Госпожа Б. несколько опешила, как говорят, однако пробовала было упомянуть о полиции.
    — Вот именно, прошу послать за полицией! — вскипела дама. — Что делать!.. Скандал так скандал, но нужно же покончить с такой отвратительной историей.
    — Хозяин! — шепнул между тем один из приказчиков господину Я. — А ведь это верно. Я признаю, это действительно госпожа Ф., — даже ваша покупательница, и живет здесь недалеко… Важная дама…
    Почетный гражданин Я. увидел, что его дамы попали впросак.
    — Какая там полиция!.. Зачем же с полицией! — произнес он, подходя. — Можно и без полиции… Просто ведь вышло недоразумение… Извините…
    — Это не недоразумение, а оскорбление средь бела дня на улице… Это скандал!.. — со слезами в голосе взвизгнула высокая дама.
    С молоденькой началась истерика, и приказчик побежал за водой. Госпожа Б. и ее дочь в недоумении отступили.
    — Ну уж и оскорбление!.. — заговорил господин Я. — Просто дамы ошиблись… У нас такой неприятный случай вышел, ну и они приняли вас за других…
    — Она меня сумасшедшей при всех назвала! — сказала госпожа Б.
    — Молчите уж, маменька! — шепнул ей зять.
    — Сударыня! — убедительно обратился он к госпоже Ф. — Вас никто не задерживает… Можете уйти… Тысячу раз извиняюсь… Все глупость женская… Недоразумение… Не стоит устраивать скандал…
    Старшая дама расплакалась.
    — Фу!.. Что это такое! — вдруг проговорила она, опускаясь на стул. — Такое безобразие… Просто на улицу нельзя показаться…
    — Ах, Боже мой, какое недоразумение!.. — лепетал господин Я. — Ах, Боже мой!.. Сударыня, успокойтесь. Все вы! — шипел он на жену и тещу. — И все из-за трех рублей… Вот так историю затеяли… Тысячи извинений, сударыни!.. — извивался он перед плачущими женщинами. — Да затвори же дверь, болван! — приказал он мальчику из магазина. — Сударыни…
    Старшая «задержанная» дама вдруг отерла глаза, решительно встала и взяла под руку свою спутницу.
    — Пойдем, Анет… — сказала она.
    Обе дамы вышли.
    — Еще хорошо, что так отделались!.. — глубоко вздохнул почетный гражданин Я. — Эх, вы!.. — начал он укорять своих дам.
    — Но ведь они точь-в-точь те… мошенницы!.. — пробовала было оправдываться госпожа Б. — И платья, и шляпки, и рост, и походка, и все… Просто ума не приложу.
    — Те, да не те, видно… Еще хорошо, что так отделались.
    Однако отделались они не так-то легко. Разузнав всю эту историю, я господам Б. и Я. послал повестки с приглашением явиться к 9 часам утра в сыскное отделение. Неприятное впечатление от получения подобных «приглашений» я знал очень хорошо и рассчитывал на это.
    В назначенный день и час оба «приглашенные» с беспокойными и встревоженными лицами уже сидели в моей приемной и тихо перешептывались между собой.
    Мне доложили о них.
    — Скажите, что я занят… Пусть подождут! — приказал я.
    Прошел час, другой, третий… Так продержал я их чуть ли не до двух часов. Потом приказал просить.
    Я. с зятем вошли.
    — Дело скверное! — сказал я. — Ваших жен придется выслать из Петербурга!
    Лица обоих вытянулись.
    — За что же, помилуйте!
    — Как за что! Захватывать на улице почтенных и уважаемых женщин… Скандалить! Обвинять в воровстве. Разве этого мало?! Градоначальник негодует и хочет распорядиться о высылке…
    — Ваше превосходительство… — умоляюще начали они. Недоразумение…
    Здесь оба наперебой пустились рассказывать уже мне известную историю. Я едва сдерживался, чтобы не улыбаться. Тем не менее строго сказал:
    — Однако за такие «недоразумения», вы понимаете, наказывают…
    — Господи!.. Да войдите же в наше положение, ваше превосходительство! — воскликнули оба. — Сжальтесь! Высылка, скандал… Мы готовы на что угодно, лишь бы привести эту историю к благополучному концу…
    — Не знаю!.. Я доложу градоначальник