Скачать fb2
Приключения Тимы и Тёмы

Приключения Тимы и Тёмы

Аннотация

    Повесть-сказка о дружбе мальчика и подземного человечка, который на поверхности становится легче воздуха, как воздушный шарик.


Анна Сергеевна Аксёнова Приключения Тимы и Тёмы

Часть первая

Глава первая. А ты кто такой?

    Это было пять лет тому назад. Я тогда ещё в школу не ходил. Осенью как раз должен был пойти первый раз в первый класс. Жили мы тогда в городе… Впрочем, лучше не называть города, почему — вы потом поймёте.
    На горе, чуть в стороне от города, находились (да и сейчас там находятся) раскопки древнего греческого поселения. На этих раскопках мы часто с ребятами играли — там здорово: с горы вид на море, корабли все видать. А раскопки — бегаешь среди них и словно ты на другой какой планете или в другом царстве-государстве. Такое здесь всё странное, необычное. И ещё там у нас приманка — древние монеты. Редко, конечно, но всё-таки иногда их ещё находят. Я сам как-то выменял у одного пацана на кубинское песо одну такую монету. Правда, она была вся исковерканная и на ней не поймёшь что: не то колесница, не то профиль царя какого. Но всё равно — древняя монета.
    Один раз пошли мы туда с Костей погулять. Идём, а навстречу нам Костина бабушка. «Ты куда это, а? Марш молоко пить!» Костя обещал, как выпьет молоко, сразу прибежать ко мне.
    Пришёл я на раскопки и стал Костю поджидать. Заглянул от нечего делать в один котлован — и вдруг увидел там в углу монетку. Дня два назад дождь был, вот её и вымыло из земли.
    Я поглядел-поглядел — глубоко, Костю бы подождать. «Да вдруг, — думаю, — ещё кто из ребят монетку увидит? Докажи тогда, что она твоя». И как сигану туда!
    Земля подо мной качнулась и ухнула вниз. Шахта там какая, может, в древности была…
    Я летел и ничего не соображал. Потом меня здорово тряхнуло и полёт мой прекратился. Застрял.
    Я поднял голову и увидел вместо неба кусочек неба, маленький, как ладонь. Крикнул, а голоса моего почти не слышно, будто под одеялом кричу. Конечно, я испугался, но головы всё-таки не потерял. Решил попробовать стену: крепкая ли она или мягкая, можно ли по ней вскарабкаться наверх. Но только я тронулся с места, как — раз! — провалился куда-то.
    Очнулся в полной темноте. Голова гудит, ничего не помню. Потом стал приходить в себя и увидел, что я в каком-то большом помещении. Вроде пещеры. А высоко-высоко вверху, в черноте, тоненькое, как дырочка от иголки, что-то серое… Понял я тут, что это серое — моё родное, совсем теперь далёкое от меня небушко. Я заплакал.
    Сижу, плачу — и вдруг чувствую, что по ноге у меня что-то ползёт. Как стукну я по тому, что ползло, как скину с ноги! Как крикну! А оно тоже как крикнет:
    — Ты чего дерёшься?!
    Человечий голос! Человечий, только тоненький-тоненький.
    — Кто здесь? — спрашиваю. А сам обрадовался!
    — Это я, тёмик, — отвечает. — А ты кто? Человек, что ли?
    — Конечно, человек, — отвечаю, — кто же ещё?
    А мне в ответ:
    — Я догадался, что человек, но так близко я никогда ещё человека не видел.
    Я всмотрелся туда, откуда голос, а там тоже чело… человечек. Маленький. Вот если нашу кошку, Касю-Каселину, поставить на задние лапы, точь-в-точь такого же роста будет.
    — Откуда ты взялся? — спрашиваю.
    — Ниоткуда не взялся, а здесь живу.
    — Разве под землёй люди живут? Под землёй только червяки живут. Ну ещё кроты.
    — Почему только кроты и червяки? Главное — мы здесь живём, тёмики. Не люди, а тёмики. Понятно? Ну и, конечно, червяки, кроты… У вас же на земле живут и люди, и всякие там… куры, лошади. У нас хорошо, сам увидишь. Вставай, идём, я тебе всё-всё покажу!
    — Я ничего не хочу смотреть! Я здесь сидеть буду! Я домой хочу, к маме!
    — К маме? А что такое «мама»?
    — Ты… ты не знаешь, что такое «мама»? Мама — это… мама.
    — Объяснил, — засмеялся тёмик. — Какой у тебя номер?
    — Номер чего? Дома?
    — Какого дома? Твой. Личный. Мой номер, например, сто двенадцатый тоннельный. А твой?
    — А у меня нет никакого номера.
    — А как же тогда тебя зовут?
    — Меня зовут Тима. Тима Шанаев. У нас нет номеров, у нас, у людей, имена: Кирилка, Федя, Микола, Сергей…
    — Понятно, что ничего не понятно, — сказал тёмик. — Плохо это. А вот у нас просто: у каждого свой номер. А ещё название цепочки: тоннельный, водяной, наблюдательный.
    — У вас номера — у нас имена, — сказал я. Мне не хотелось с ним спорить. — Только давай я тебя Тёмой буду звать, а то у тебя номер длинный, забуду.
    — Давай. Я буду как будто человек. А ты давай как будто тёмик: номер один, человечий.
    — Нет, лучше Тима. Я привык быть Тимой.
    — Ну и что получится: ты Тима, я Тёма? Ерунда какая-то! Запутаешься!
    — Тогда зови меня по фамилии — Шанаев, — сказал я.
    — Ну, пусть Шанаев, — согласился Тёма.
    — А как мне выбраться отсюда? — спросил я. Спросил, а у самого дух замер: вдруг скажет, что это невозможно.
    — А зачем тебе выбираться? Оставайся здесь. Я тебя везде с собой буду водить, всему тебя научу. Будешь у меня… ну, как это у вас называется, кто вместе с кем-нибудь ходит…
    — Друг?
    — Может, и друг. На четырёх ногах и с хвостом.
    — Собака, что ли? — ахнул я. — Ты хочешь, чтоб я у тебя собакой был?
    — Ага, собакой.
    — Да ты что говоришь? Ты соображаешь, что говоришь? Человек всегда думать должен, прежде чем говорить. А ты… не человек ты.
    — Конечно, не человек, — гордо сказал Тёма. — Я тёмик. Не беспокойся, дай срок — ты тоже тёмиком станешь.
    — Не хочу я стать никаким тёмиком! Я хочу туда, где люди! У вас солнца нет, разве это жизнь? — закричал я.
    — Ну и что, что солнца нет. Да вы и сами от солнца прячетесь, я в трубоглаз видел. Крышу с собой такую круглую носите. Глаза чёрными стёклами закрываете. Даже жалко вас! А нам хорошо.
    — Подумаешь, очки да зонтики! И без них можно обойтись. А что такое «трубоглаз»?
    — Труба такая. Длинная! Наблюдатели смотрят, что на земле делается. Мало ли: взрывать что-нибудь надумаете, или плотину строить, или ещё что опасное для нас. Мы про вас всё знаем. Я люблю в трубоглаз смотреть.
    — Ну ладно, ты мне всё-таки скажи, как отсюда выбраться. Какие-нибудь ходы-выходы наверх есть?
    — Может, и есть, я не знаю: нам нельзя наверх.
    — Почему нельзя?
    — От солнца ослепнем или от воздуха лопнем.
    — Как лопнете?
    — А так. Надуемся и лопнем.
    — Ничего себе!
    Я вспомнил, как по телику показывали рыбу, которая раздувается, когда её из глубины вытаскивают. Хорошенький номер! Вылезу наверх — и лопну. Да нет, это, наверное, только тёмикам опасно: маленькие они, да и привыкли всё время под землёй жить. Почему они под землёй живут? Странно.
    — А много здесь вас, тёмиков?
    — Много. Раньше тёмики на земле жили, людьми были, как и вы. Давно это было… Может, миллион лет назад, а может, сто тысяч — не знаю. Жили себе люди, жили, а потом придумали какую-то кумру-бумбру. Взорвалась эта кумра-бумбра — все и погибли. Только те, кто под землёй в это время был, работал здесь — «рабы» они назывались, — те и остались в живых. А наверху — никогошеньки! И отсюда наверх никто уже выйти не мог: воздух опасный там был, вода опасная. Всё опасное. Так и остались здесь жить. И называть себя стали не рабами, а тёмиками — это потому, что здесь темно. Ростом всё меньше да меньше становились. Большому трудно выжить: места много надо, пищи много, а где её взять столько? Ну, в общем, тёмики мы теперь. Настоящие. И я рад.
    — Чему же ты рад? — удивился я.
    — Что я тёмик. Мне наверху, у вас на земле, совсем не нравится.
    — Ты же не жил там, как же ты можешь знать, нравится или не нравится?
    — Не жил, а видел, как люди живут.
    — Что ты видел, если ты даже не знаешь, что такое «мама»?
    — Подумаешь, мама. Сам объяснить не можешь, что такое «мама».
    — Мама, — рассердился я, — это… самый дорогой человек. Мама — это… У тебя, что ли, не было мамы? Кто тебя родил?
    — Не знаю. Не всё ли равно, кто?
    — Конечно, не всё равно. Мама родит ребёнка, а потом она… любит его.
    — Любит? Это же не еда — ребёнок. Чего его любить? Не понимаю.
    — Я не знаю, как тебе объяснить, что такое «мама». Надо, чтобы была у человека мама.
    Совсем мы не понимали друг друга.
    — Я тебя очень прошу: помоги мне наверх выйти.
    — Ладно, если не хочешь оставаться, помогу.
    У меня от радости сердце как молоток застучало: тук-тук-тук.
    — Правда? А как ты мне поможешь?
    — Буду делать ступеньки в стене, лестницу — по ней и выберешься.
    — А чем делать лестницу? У тебя есть лопата?
    — Сразу видно, что ты не тёмик. Смотри!
    Тёма согнул в локте руку, напружинил её и стукнул по каменной стене ребром ладони. От стены отлетел хороший кусок камня.
    — Годится такая лопата?
    — Годится. — Я чуть не лопнул от зависти. Вот бы у меня такая была рука! — Долго тренировался?
    — Всю жизнь. У нас иначе не проживёшь. Идёшь — вдруг завал. Как выберешься? Или захочешь поспать, а места подходящего нет — копай себе ямку и спи.
    — У тебя что, дома нет, где спать? А мама?
    — Заладил одно и то же: «мама», «мама»!
    — Ну тогда — друзья у тебя есть?
    — Как собака?
    — Да нет — друзья, ребята. Вместе ходят, играют.
    — Глупости. Зачем это я буду с кем-то ходить? Найду, например, что-нибудь съесть, а другой отнимет. Посильнее меня если. Я не дурак. Вот с тобой другое дело. Ты вон какой… Тебя все бояться будут. Оставайся.
    — Нет, мне наверх надо. Не могу я здесь.
    — Тогда такой уговор: я тебе лестницу сделаю, а ты мне за это еды какой-нибудь бросишь!
    Тёма посмотрел наверх. Посмотрел и я. Только бы выбраться! Я его завалю едой!
    А Тёма продолжал:
    — У нас еды мало. А у вас её много. Все ходят и целый день жуют, жуют — смотреть противно. Даже бросают еду! Даже ногами пинают! Я сам видел, и другие тёмики тоже видели. Не хочешь есть — спрячь, пригодится. А вы… — Тёма пожал плечами.
    Мне было стыдно, уши мои горели, потому что я тоже иногда выходил на улицу с каким-нибудь яблоком или пирожком. Не доем и швырну куда-нибудь в сторону. Если бы я знал, что за нами тёмики наблюдают в свои трубоглазы…
    — А какой тебе еды прислать? — поскорее спросил я его.
    — Какой?.. — задумался Тёма. — Видел я… такое большое, круглое, полосатое. А внутри — красное. Мне бы его на целую неделю хватило.
    — А-а, это ты про арбуз говоришь! Хорошо. Только я его бросать не буду, а то он расколется. Я его в сетку положу и на верёвке спущу. Идёт?
    — Кто?
    — Что «кто»?
    — Кто идёт?
    — Где?
    — Ты сам сказал, что кто-то идёт.
    — Я не говорил этого. Я сказал: пришлю тебе арбуз.
    — Договорились, — сказал Тёма. — А теперь пошли искать: может, где пониже отверстие есть, тут очень высоко. Не найдём — вернёмся.
    — А вдруг заблудимся?
    — А ты что, в своём городе можешь заблудиться? — удивился Тёма.
    — Нет, — сказал я. — А заблудился бы — кого-нибудь спросил бы.
    — Вот и мы не заблудимся. А если надо, спросим кого-нибудь.
    Я подумал немного и решил, что меня могут искать где угодно, совсем не обязательно здесь, не оставил же я никаких следов. Кроме того, глаза мои почти совсем привыкли к темноте. Я отчаянно махнул рукой и сказал:
    — Ладно. Пошли.

Глава вторая. Бррр… невкусно

    — Для начала не худо бы поесть, — сказал Тёма.
    — Хорошо бы, — сказал я. Мне не так хотелось есть, как интересно было узнать, чем питаются тёмики.
    Тёма посмотрел на меня.
    — У меня кое-что припрятано. Могу дать тебе. Уговор наш помнишь? Потом пришлёшь мне.
    — Обязательно. Хочешь, я ещё тебе конфет пришлю?
    — А что такое «конфеты»?
    — Они вкусные. Сладкие.
    Тёма облизнулся своим длинным язычком. Зажмурил глаза.
    — Похоже на хунзу?
    — А что такое «хунза»?
    Глаза Тёмы широко открылись.
    — Не знаешь, что такое «хунза»? А ещё говоришь, что на земле хорошо. Ладно, дам тебе кусочек попробовать.
    Тёма убежал. А когда вернулся, в руках у него был какой-то корешок и ещё что-то, похожее на халву.
    Рукой-лопаткой Тёма разрубил корешок пополам и одну половину дал мне.
    Я стал жевать… Это было похоже на петрушку, которую мама кладёт в суп. Правда, петрушка эта была какая-то деревянная, но ничего. Когда очень голодный, есть, наверное, можно.
    — Вкусно? — спросил Тёма.
    Чтобы не обижать его, я сказал, что вкусно.
    — Знаешь, сколько я его растил? Водой поливал, прятал, чтобы никто не нашёл.
    Он отделил маленькую частицу от комочка, похожего на халву.
    — Теперь попробуй хунзу. Потом людям расскажешь, чем тебя угощали здесь.
    Это было что-то не очень мягкое, не очень жёсткое, не сладкое, но и не солёное, не кислое и не горькое, как бумага. Я съел, потом спросил:
    — Это тоже растёт?
    — Нет, у нас тут живут такие червяки — ку́си, а это — их гнёздышки.
    — Так я червивое гнездо съел?! — закричал я.
    — Ничего оно не червивое, хорошее, — обиделся Тёма.
    — Да не про то я совсем. Я говорю: я что… я червяльное гнездо съел?
    — Червяльное? — удивился Тёма.
    — Ну, червяльное, червяковое — какая разница, как оно называется? Главное, что я его съел!
    — А тебе что, не понравилось? — наконец догадался Тёма.
    — Ещё бы! Гадость какую-то дал, а потом спрашивает.
    — Это хунза — гадость?
    — Конечно, гадость!
    — Ах вот как! — обиделся Тёма. — Я тебе хунзу дал — хунзу! — за какие-то конфеты, от которых меня, может, вообще тошнить будет, а ты так… Прощай!
    И убежал.
    Я остался один. А вдруг я отравился? Потрогал живот — вроде не больно. Потрогал лоб — пока не горячий. Может, ничего, обойдётся? Однажды дома — года три мне было — я съел сорок шариков поливитаминов. Мама перепугалась! Сначала ругала меня! Потом водой поила так, что я чуть не лопнул, к доктору водила… А тут — подумаешь! — гнёздышко червяка. Червячье гнёздышко — вот как правильно надо говорить. Да не всё ли равно, как назвать. Тёма ест их и не умирает. А я его обидел. Теперь что делать? И скучно одному. И… страшновато. И как без помощи Тёмы выбраться отсюда?
    — Тёма, — позвал я. — Иди сюда!
    Сначала никто не отзывался. Я снова позвал. Чувствовал, что Тёма где-то близко. И правда: из темноты послышался шорох и сердитый тоненький голос Тёмы:
    — Чего зовёшь?
    А всё-таки хороший он, Тёма, не бросил меня.
    — Иди ко мне, не сердись.
    — А мне и здесь хорошо. Никто не скажет, что я его гадостью угощаю.
    — Извини, пожалуйста. Я был не прав. Раз ты ешь эту… хунзу, значит, это не гадость. Просто я не привык к ней. Первый раз в жизни пробовал.
    — То-то же. Значит, хунза не гадость?
    — Совсем не гадость, — обрадовался я. Я понял, что Тёма готов простить меня.
    И Тёма пришёл. Он вскарабкался мне на ногу, устроился на моём колене, как на табуретке.
    — Ну, раз не гадость, я тебе ещё кусочек дам, чтобы ты понял, как это вкусно.
    Что делать? Тёма смотрел на меня. Я закрыл глаза, чтобы не видеть эту хунзу, и проглотил её. Бр-р-р-р!
    — Ну вот видишь, — довольный, сказал Тёма. — Разве на земле такое попробуешь?
    — Конечно нет! Никогда в жизни. И я тебя прошу: ты мне эту гадость…
    — Гадость? — подхватил Тёма.
    — Нет, не гадость, — испугался я. — Я сказал… я сказал: радость, приятное значит. Ты мне не присылай эту радость — хунзу — наверх. У нас и так много всего. А у тебя здесь, под землёй, ничегошеньки хорошего.
    Тёма опять обиделся.
    — Ты так говоришь, потому что ничего ещё у нас не видел. Вставай, пошли, я тебе покажу, как тёмики живут. Заодно поищем, где лучше лестницу наверх делать.
    И мы пошли.

Глава третья. Вот это красотища!

    Тёма прошёл чуть вперёд и исчез.
    Осторожно прижимаясь к стене, я по узенькому уступу прошёл два шага вперёд. Стена свернула направо, я тоже — и оказался в длинном тоннеле. Его конец уходил в чёрную-пречёрную темноту. Я перевёл дух.
    Тёма стоял у моих ног. Разве сможет он, такой маленький, выручить меня из такой большой беды? Куда мы идём?
    — Тёма, — сказал я и сам почувствовал, как у меня задрожали губы. — Тёмушка, я боюсь.
    — Тихо, — прошептал Тёма. — Услышат.
    — Кто услышит? — Мороз пробежал у меня по коже. Кто ещё здесь есть? — Почему нельзя разговаривать?
    — Разговаривай, — сказал Тёма. — Вот ныть нельзя. У нас знаешь, как с нытиками поступают?
    — Как?
    — Выгоняют. Иди куда хочешь, чтобы тебя никто никогда не видел и не слышал.
    — Почему?
    — Закон такой. Потому что от нытья у других начинает болеть голова, мысли появляются всякие нехорошие. Может, ещё и жалость проснётся. Это такое древнее чувство, оно делает тёмика слабым. Кому какое дело, что тебе холодно или голодно. Холодно — согрейся, голодно — раздобудь пищу, больно — терпи.
    — А если страшно?
    — А страшно — молчи. Иначе какой ты тёмик.
    — Я не тёмик.
    — А что, человек ныть должен?
    — Я не буду ныть, — сказал я. Ещё выгонят неизвестно куда, потом ввек не выберешься.
    — Пошли, — приказал Тёма.
    Я рванулся — и тут же упал, ушиб коленку, но промолчал, хотя раньше обязательно бы заохал: такая была боль.
    Мы прошли немного, и Тёма свернул за поворот. Я за ним. И здесь я увидел… Вы и вообразить себе не можете, что я увидел! Каменный коридор с гладковыточенными стенами, круглый, как труба, и труба эта вся внутри светится, сверкает, переливается. Тут и красный, и голубой цвет, и малиновый, и жёлтый! Во сне такое не увидишь, в сказке не придумаешь. И ещё этот свет, непонятно откуда. Потом, когда я немного опомнился, осмотрелся, я увидел, что вдоль коридора, на полу, лежат плоские камни, а на них — светящиеся огоньки. Я поднёс руку к одному такому огоньку — а он холодный и светится голубым огнём.
    — Вот это да! Ну и чудо! — разахался я.
    — Да, это у нас самый лучший тоннель, — скромно сказал Тёма. — Здесь не споткнёшься, не зацепишься… Сто двенадцатый тоннельный, — вдруг сказал он.
    — Пятьдесят третий угольный, — ответил кто-то.
    Я посмотрел и увидел, что в тоннеле появился ещё один тёмик. Взрослый. Он был, как и Тёма, без всякой одежды, только на поясе плотно накручена верёвка, так что это было похоже на спасательный круг.
    — А я человек, — сказал я.
    Я немножко встревожился: как отнесётся ко мне взрослый тёмик? Вдруг ему не понравится, что Тёма водит меня во все места и вообще — что человек забрался в их владения…
    — Вижу, что человек, — строгим голосом ответил взрослый тёмик и — исчез.
    — Ой, куда он провалился? — всполошился я.
    Тёма фыркнул.
    — Никуда не провалился, в угольный тоннель свернул. На дежурство, должно быть, шёл.
    Мы снова пошли. Шли-шли и пришли… в лес.
    Это я сначала так подумал, что в лес. Только лес этот был без листьев, каменный. А некоторые стволы были такие толстые, что даже два человека, если возьмутся за руки, и то их не обхватят. Между стволами там и тут лежали глыбы камней, и между ними — множество обломков.
    Самым удивительным в этой пещере были звуки. Даже тихие-тихие раздавались звонко и отчётливо:
пк-пк, пк, пк-пк, пк,
лиль-лё, лиль-лё,
су-у-уз, су-у-уз,
клянь, клянь,
пи-кап, пи-кап…

    Все эти разные звуки соединялись вместе, и получалась музыка не музыка, шум не шум… не знаю, как и назвать.
    А всё дело было в воде. Она капала с потолка, со стен. И от того, быстро или медленно она капала и куда капала — на пол, на камни или на «деревья», — получались эти, то нежные, то странные, звуки.
    Тут я заметил одного тёмика. Он сидел в дальнем углу, на камне, подперев голову руками, и как будто слушал этот водяной оркестр. Он не шевельнулся, не взглянул в нашу сторону.
    — Что он здесь делает? — спросил я.
    — Наверное, лечится, — ответил Тёма.
    — Как лечится?
    — Ну как лечатся, не знаешь, что ли? Может, у него что болит. Сидит и лечится. Вода, она от всех болезней. Без воды пропадёшь. А у вас как?
    — И у нас так. «Без воды и не туды и не сюды» — песня такая есть. А эту воду можно пить?
    — Эту нельзя. Из этой столбы растут. — И Тёма показал мне на «деревья».
    Вдруг он насторожился.
    — Зовут всех тоннельных. Я побежал.
    Я не слышал, чтоб кто-нибудь кого-нибудь звал, но я очень боялся потерять Тёму и кинулся за ним.
    — Я с тобой!

    Тёма бежал быстро. А я то и дело спотыкался, чуть не падал. Один раз всё-таки здорово шлёпнулся, растянулся так, что ободрал себе все локти. Но быстро вскочил и помчался дальше. Только бы не отстать от Тёмы, только бы не потерять его!
    Мы оказались на берегу громадного подземного озера. Сверху — издалека-издалека — просачивался сюда свет.
    Возле озера стояло много тёмиков, подбегали всё новые и новые.
    Один из тёмиков вскарабкался на большую глыбу.
    — Слушайте, тоннельные! С угольной стороны ползёт грязь. Не остановим — заползёт всюду, во все пещеры, во все тоннели. Надо как можно скорее замуровать угольные ходы. — И крикнул: — Кумра-бумбра — нет, нет!
    И все тёмики громко и дружно подхватили:
    — Кумра-бумбра — нет! Нет! — И бросились к угольному тоннелю.
    «Кумра-бумбра — это смертельная опасность», — понял я и стал скорее искать, что мне делать.
    Тёма, как и остальные тёмики, начал орудовать своей рукой-лопатой. А я покатил к проёму тоннеля камень. Большущий камень. То есть большущий он для тёмиков, а для меня просто большой. Тёмики принялись укреплять камень, обкладывать его другими камнями, помельче. Обмазывать глиной. А я покатил ещё камень… В общем, я здесь был не лишний, никто не мог сказать, что от меня, человека, нет пользы.
    Через некоторое время проход почти весь закрылся. Только сверху ещё оставалась щель, и вот в эту щель полезла вдруг грязь. Настоящая. Густая, чёрная. Значит, её там уже скопилось столько, что под потолок! Ещё немного — и она выползла бы сюда, потекла бы по всем коридорам. Куда тогда бежать? Где спасаться?
    Тёмики, встав на плечи друг другу, чтоб быть повыше, быстро и ловко руками-лопатками заделывали щель, стряхивали грязь на пол. И когда стена полностью закрыла угольный тоннель, они стали делать вторую стену, чтобы подстраховать первую. Работали спокойно, уже не торопясь. А я почувствовал, что устал. Ужасно устал. Ничего не мог больше делать…

Глава четвёртая. Где лучше?

    — Пошли мыться, — позвал меня Тёма.
    — На озеро?
    — Нет, в озере холодная вода, зачем она нам.
    — А что, у вас баня, что ли, есть?
    — Может, по-вашему, и баня, а по-нашему — водопад.
    Я еле-еле брёл, сил не было — так наработался с непривычки.
    — Скоро придём?
    — Скоро. Слышишь, шумит?
    Я услышал какой-то шум. С каждым нашим шагом шум всё нарастал и скоро превратился в грохот.
    Мы вошли в громадную пещеру. И я понял, откуда шёл грохот: не струйками, не потоками, а стеной, высоченной и широченной, лилась откуда-то сверху вода. Громаднейший водопад! А напротив лилась другая, такая же мощная, стена воды, только вся окутанная горячим паром. И обе эти стены, холодная и горячая, грохотали так, как будто сотня поездов мчалась по рельсам навстречу друг другу.
    — Будем мыться! — крикнул Тёма и стал разматывать со своего пояса верёвку. Он скрутил её, как мочалку, потом пошёл в угол и отколупнул что-то с полу. «Что-то» оказалось комочком глины. Этой глиной он намазал свою верёвку и остаток отдал мне.
    Я стащил с себя рубашку, намазал её тоже глиной и стал смотреть, что дальше будет делать Тёма. А Тёма подошёл к стене, от которой шёл пар, и вошёл в неё… Я подошёл ближе, протянул руку: вода была горячая, но не такая, чтобы обжечься. Тогда я решился — взял и шагнул в поток, в эту стену.
    На меня рухнула гора воды. Это было и страшно, и замечательно! Ничего похожего я никогда не испытывал и подумать не мог, что такое бывает. Вода меня мяла, колотила, щекотала, впитывалась в меня, вытягивалась из меня. Я уже не понимал, где начало, где конец стены, где я вошёл и где мне выйти.
    Но вот кто-то дёрнул меня за палец и потянул из воды.
    Конечно, это был Тёма.
    — Плохо помылся, — оглядывая меня, сказал он. — И рубашка грязная. Смотри, как надо.
    Он принёс ещё глины и стал тереть себе кожу. Я намазал рубашку и стал тоже тереть себя. Прямо на глазах рубашка белела, чистыми становились руки и ноги.
    — Прямо как настоящее мыло! — удивился я. — Даже лучше!
    Из водопада выскакивали то один, то другой тёмик и снова исчезали в воде или бежали к другой водяной стене — той, что без пара.
    Когда мы кончили мыться, мы тоже перешли на другую сторону, к другому водопаду. Вода здесь была зеленоватой, похожей на стекло.
    Тёма прыгнул в эту стеклянную стенку — и она как разорвалась, впустила его, закрыла, но Тёма тут же снова выскочил обратно.
    — У-у-у-у-ух-х-х-х!
    Я тоже впрыгнул в эту стену — и тут же вылетел назад: вода была ледяная.
    — Зачем же в такую воду? Простудимся.
    — Ничего! Чтоб не простужаться, надо закаляться, — сказал Тёма.
    Вдруг он заметил мои ободранные локти и колено.
    — Возьми глину, замажь. Это, конечно, хорошо, что ты не ныл, только надо раны сразу почистить и замазать. А вдруг заражение будет? Умрёшь — возись тут с тобой. У нас покойников уносят к провалу. Далеко. Очень. Как я тебя, такого большого, потащу туда? Соображать надо.
    — А ты соображаешь, что говоришь? — У меня голос дрожал от возмущения.
    — А что такого? — удивился Тёма.
    — И тебе не стыдно?
    — Что стыдно?
    — Хоронить меня собираешься?
    — Как это я собираюсь, когда ты не умер? Вот когда умрёшь… Провал глубоченный!
    — Замолчи! — закричал я. — Что ты болтаешь!
    Тёма стоял у моих ног и таращил на меня глаза.
    — Что ты кричишь?
    — Ничего, — остывая, сказал я. И правда: чего я кричу? Ведь Тёма не человек — человек сразу бы меня понял.
    Я хотел надеть рубашку, но она была мокрая. А Тёма уже подвязал верёвочку на пояс и пошёл вон из пещеры.
    — Тёма, я что же, так и пойду? Давай подождём, когда рубашка высохнет.
    — Зачем ей сохнуть?
    — Мокрую же нельзя надевать: воспаление лёгких получишь! Так мама говорит.
    — Я не знаю, кто такой «мама», и знать не хочу, но лучше бы твой мама закаляться тебя научил.
    Он схватил мою рубашку, подошёл к выходу и растянул её. Рубашка сразу же надулась парусом. Здесь, у выхода, был сквозняк. Через пять минут рубашка была сухая.


    После купания в водопаде я чувствовал себя таким бодрым, как будто только что проснулся и сделал зарядку.
    Я мог идти куда угодно и сколько угодно.
    — Теперь мы куда?
    — Ты что, наверх уже не собираешься? — спросил Тёма. И я понял, что он спешит от меня избавиться, я ему уже надоел. Мне было очень обидно: как-никак я человек, а маленький Тёма не только не нуждается во мне, а, наоборот, я нуждаюсь в нём. И я решил, что, если выберусь наверх, сделаю всё, чтобы быть сильным, смелым и закалённым. Решив так, я сказал:
    — Пошли. Конечно, я хочу наверх. Очень хочу.
    Тёма шёл так, будто его кто-то вёл. Как он находил все эти повороты, переходы?..
    Мы оказались в каком-то белом блестящем небольшом тоннеле из прозрачного камня.
    — Что за камень такой? — спросил я, потрогав холодную, скользкую стену.
    — Самая обыкновенная каменная соль.
    — Соль? — удивился я. Лизнул — и правда настоящая соль.
    — Фу, — сморщился Тёма. — Что ты делаешь? Ты любишь стенки лизать?
    — Что я, ненормальный? Просто дома у нас соль не такая, она… порошок, в банке хранится. А тут целая стена. Никто не поверит, если рассказать.
    — Зачем у вас дома соль в банке?
    — Суп, например, солить, помидоры… У нас у всех есть соль. Её в магазине продают.
    Тёма посмотрел на меня и задумался. Через некоторое время сказал:
    — Я бы на твоём месте ни за что не стал возвращаться. Мало того, что там у вас солнце, так вам ещё и соль приходится есть.
    Ну что тут скажешь?
    — Ты сначала поживи у нас на земле, а потом и говори. Да у нас, если хочешь знать, в тысячу раз лучше, чем у вас.
    — Чем это у вас лучше?
    — Лучше, да и всё. У нас, например, цветы есть. А у вас их нет.
    — А что с цветами делают?
    — Как что? Смотрят на них. Они красивые, душистые…
    — Их едят?
    — Нет, цветы не едят.
    — А для чего они?
    — Для красоты.
    — Что значит «для красоты»? Пища — чтобы есть, вода — чтобы пить и мыться. Верёвочка моя — привязываться. А для чего цветы?
    — Ну как ты не понимаешь… их можно нюхать, смотреть на них.
    — Да зачем смотреть-то, зачем нюхать?
    — Любоваться. Понимаешь: лю-бо-ваться.
    — Не понимаю. Что значит «любоваться»? Полюбуешься — и после этого есть не захочется?
    Я готов был стукнуть Тёму — такой он бестолковый.
    — Разве ты не понимаешь, что такое «красиво»? Вот, например, водопад ваш.
    — Водопад — это понятно: это горячая, холодная вода, можно мыться и закаляться. Такую красоту я понимаю.
    — Нет, красиво потому, что он большой, потому что вода, как самое лучшее стекло, ровная, прозрачная. Потому что брызги как искры.
    — Странно. А ещё что, по-твоему, у нас красиво?
    — Тоннель… Тот, разноцветный.
    — Конечно, — согласился Тёма. — Он такой ровный, такой гладкий. Хоть на животе ползи — не обдерёшься.
    — Да нет, не потому, что не обдерёшься, а потому, что красивый. Цветной, переливчатый, прямо глаза радуются.
    — Глаза радуются? У вас, у людей, глаза умеют радоваться?
    — Ну, не глаза… Может, сердце. А может, голова. В общем, весь радуешься, когда красиво.
    Тёма задумался.
    — Не понимаю я тебя.
    Я сделал ещё попытку объяснить ему:
    — Ты говоришь: хорошо и красиво то, что нужно, а я говорю: хорошо и красиво то, что просто красиво.
    — А разве может быть красиво то, что не нужно?
    — Ну… если красиво, значит, оно нужно.
    — А зачем такое — ненужное красивое? Зачем цветы, если их не едят?
    — А музыка?! Песни? — вспомнил я. — Их ведь тоже не едят.
    — Ну вот, ещё и музыка, — развёл руками Тёма и тут же насторожился: — Постой, кто-то сигнал подаёт. Ого! Ну-ка? Ну? Всё. Разбился.
    Я изо всех сил вслушивался, но ничего не слышал. Здесь, под землёй, уж если тишина, так тишина, не то что на земле: вечно что-то шумит, гудит, скрежещет, кричит…
    — Я ничего не слышал. Звал кто-то?
    — У тебя что, родничок не работает? Сигнала не принял?
    — Какой родничок?
    Я сначала не понял, о чём он говорит, а потом вспомнил, что у маленьких на голове бывает родничок. Мама как-то говорила, что к тому времени, как ребёнок научится говорить слово «камень», родничок полностью зарастает, становится твёрдым как камень, как вся голова. Потрогал свою голову. Конечно, у меня давным-давно заросло.
    — У меня не работает. А как он должен работать?
    — Обыкновенно. Сигналы принимать. Или передавать. Вот сейчас какой-то растяпа в ущелье свалился. Пока летел, родничок его сигналил, на помощь звал. А как упал, разбился, так и перестал работать.
    — Разбился? Надо скорее к нему. Где он?
    — Чего теперь к нему… Говорю, разбился.
    — У нас роднички не работают, у нас телефон да радио, зато у нас человека не бросают в беде! Может, он жив, а?
    — И у нас не бросают, спасают, а тут — кого спасать, если разбился? А где твой телефон да радио?
    — Дома. На земле.
    — Как же ты их оставил?
    — Как… ну как. Это же не родничок. Это… сделанное. Вещи. А откуда ты знаешь, что он разбился?
    — Тёмик умирает — и родничок умирает. Значит, телефон или радио можно потерять и от тебя никакого сигнала не будет?
    — Не будет.
    — Вот оно что! А я ломал голову, почему тебя не спасают. Оказывается, про тебя никто ничего не знает?
    — Не знает.
    Тёма почесал в затылке.
    — Да, не хотел бы я быть человеком. Ладно, оставайся со мной. Моего родничка хватит на нас двоих.
    — Нет, мне надо наверх, к ма…
    Ни за что не стал бы здесь жить! Самые чужие люди всё равно люди. А тёмики… Бесчувственные они… Деревянные, как корешки какие-нибудь сухие. А родничок — это, конечно, хорошо, это отлично. Вырасту — что-нибудь такое придумаю, чтобы у человека всегда при себе находился, например, малюсенький такой телефон. Такой, чтоб можно было к уху его пристёгивать, как мама свои клипсы пристёгивает, или вроде кольца на палец надевать. Повернёшь кольцо — и разговаривай себе с кем хочешь.
    И тут, откуда ни возьмись, под ноги мне выкатился маленький тёмик.
    — Двести первый водяной! — задыхаясь от бега, выпалил он.
    — Сто двенадцатый тоннельный, — ответил Тёма. — Куда мчишься?
    — Верхний колодец очистили. Там, говорят, рыба есть. А это кто с тобой? Неужели человек? Живой! Какой у него номер?
    — У него нет номера, его надо звать Тима, — ответил Тёма.
    — Тима — и никакого номера? Как интересно! А что, на земле он один Тима?
    — Почему один, — сказал я любопытному малышу. — На земле много Тим.
    — А если много, как же тогда тебя от других отличают? — озадаченно спросил малыш.
    — У меня ещё фамилия — Шанаев.
    — И больше ни у кого такой фамилии нет?
    — Не знаю. Наверное, есть.
    — Тогда я тоже ни-че-го не понимаю, — сказал Тёма, а малыш двести первый водяной захихикал:
    — Может, у вас сто Тим Шанаевых, как же вы разбираетесь?
    — А у нас ещё отчества есть, — сказал я, а сам подумал, что и отчество моё — Фёдорович — тоже, наверное, у тысячи человек есть.
    — Странно, — сказал Тёма. — Ведь так просто: дал номер, название цепочки, и дело с концом.
    — Ой, я побежал, — вспомнил двести первый водяной.
    — Я с тобой, — подхватил Тёма. И они помчались.
    Мне ничего не оставалось, как пуститься за ними вдогонку.

Глава пятая. Думать надо!

    Мы перелезали через груды камней, карабкались на скалы, протискивались в щели, шли тропкой над крутым обрывом. Было темно, тихо, не было неба, не было травы и деревьев, но в остальном было так, как если бы мы шли по горному ущелью в глубоком каменном мешке. Ущелье вдруг сужалось, и был только один ход — в пещеру, а оттуда — в другую пещеру, а потом — в какую-то дыру… Мы спускались в дыру и оказывались на просторной площадке… Настоящая страна. По этой стране можно путешествовать бесконечно и открывать всё новые и новые места.
    — Зайдём на минутку в ледяную пещеру, — сказал Тёма. — Посмотришь, какая она у нас.
    И мы пришли в ледяную пещеру. Она сияла, как хрустальная. От сосулек искрами летели блики — синие, зелёные… А в середине пещеры горкой лежали какие-то светящиеся камни. (А может, это были светящиеся гнилушки, не знаю.)
    — Пятый ледяной, — сказал, появляясь откуда-то из укрытия, тёмик.
    — Сто двенадцатый тоннельный, — сказал Тёма.
    — Двести первый водяной, — сказал маленький тёмик.
    — Тима Шанаев, — сказал я.
    — Что вы здесь делаете?
    — Мы к верхнему колодцу идём. Зашли показать человеку пещеру.
    Ледяной повернулся, пошёл в своё укрытие.
    — Ледяные здесь для охраны. Мало ли что может быть, вдруг таять начнёт. А у нас это самая большая ледяная пещера. Здесь туша мамонта хранится на случай, если вдруг что-то случится.
    — А какая у вас самая главная цепочка? Водяная, ледяная или тоннельная?
    — Все главные. У нас их много. За вами, например, за людьми, смотрит цепочка наблюдателей.
    Второй раз я это уже слышу: за нами невидимо наблюдают тёмики, о которых мы даже и не подозреваем у себя на земле.
    — Идём мы, наконец, или не идём? — сказал маленький тёмик.
    И мы снова пошли к колодцу, хотя я уже еле-еле волочил ноги.
    Этот колодец был как и не колодец. То есть если смотреть сверху, с земли, всё было, конечно, как положено, а отсюда… просто маленькое озерцо. Если стать возле него на колени, вытянуть шею и посмотреть вверх, то видно, что туда тянется каменный ствол, а вверху этот ствол заканчивается деревянным срубом. Поперёк сруба лежит бревно, и на нём висит ведро. Там земля. И небо видно. Настоящее!
    Мне казалось, что здесь, у колодца, и воздуха больше, и дышать слаще. И так близко земля, родная моя земля. Были бы у меня крылья!..
    Вдруг что-то замелькало, забренчало и стало стремительно падать вниз. Это оказалось ведро.
    Маленький водяной тёмик пригнулся и, как только ведро коснулось воды, прыгнул к нему.
    — Что он делает? — испугался я за него.
    — Ничего особенного. Покататься захотел, — объяснил мне Тёма.
    Ведро стало подниматься, а вместе с ним, сидя на его краешке, и тёмик. Но вот он соскочил с ведра и как лягушка плюхнулся обратно в воду.
    А что, если мне сесть в ведро и в нём поехать наверх? Без всяких лестниц! Сегодня же! Сейчас! Но я тут же опомнился: ведро не выдержит моей тяжести, оборвётся. А если… а если всё-таки выдержит? Ну и что тогда? Наверху девчонка какая-нибудь увидит вместо ведра с водой ведро с мальчишкой… Она — бегом от колодца, а я — кувырком вниз… Нет, сначала надо дать знать о себе. А как? Кричать? Вряд ли услышат, но попробовать надо. Часто ли приходят к этому колодцу? Где он находится? Может, на каком-нибудь дальнем огороде, где и людей-то почти не бывает.
    Мы стояли и ждали. Наконец там наверху кто-то опять стал раскручивать верёвку с ведром.
    Я приготовился крикнуть: «Эй, помогите!», но не успел. Тёмики начали громко ссориться.
    — Моя очередь! — кричал Тёма.
    — Моя! Это я привёл вас сюда! — кричал водяной.
    — Ну и что, что привёл, твой, что ли, колодец?
    — Я водяной, — значит, мой.
    И тут ведро упало в воду и оба тёмика разом прыгнули к нему. Ведро стало подниматься. Но наверно, ведро с водой да ещё с двумя тёмиками в придачу было тяжёлым. Оно ползло медленно, еле-еле.
    Только оба тёмика приготовились спрыгнуть с него, как верёвка оборвалась и ведро упало вниз. Тёмики камнем пошли на дно. А дна не было даже видно — так глубоко.
    Я кричал, бегал вокруг…
    Пулей вылетел из воды на берег маленький тёмик и стал прыгать, отплёвываться, отдуваться…
    — А Тёма где? Сто двенадцатый где? — тряс я его, как будто сам не видел, куда исчез Тёма.
    — Ох и холодина там, — стучал зубами мальчишка. — А главное — никакой рыбы, один лёд.
    — А Тёма? Почему его так долго нет? Где Тёма?
    — Откуда я знаю, — может, он утонул. — И трусцой побежал от озера прочь.
    Я метался во все стороны, надеясь увидеть кого-нибудь из взрослых тёмиков. Как я ругал себя, что не научился плавать. Что делать, как спасти Тёму?
    Скорым шагом приблизился к колодцу взрослый тёмик.
    — Утонул кто-то? Сигнал отсюда шёл.
    — Сто двенадцатый тоннельный утонул, помогите ему! — закричал я.
    Взрослый тёмик недовольно поморщился:
    — Тебе-то что за дело, человек? И не кричи так! Утонул так утонул. Слабые всегда гибнут.
    — Он не слабый, он сильный, он просто ударился, наверное, потерял сознание. Прошу вас!
    — Не проси, я и так его вытащу: вода должна быть чистой.
    Он нырнул и вскоре выплыл с Тёмой на руках. Положил его на берег, посмотрел внимательно в лицо.
    — Умер. — И ушёл.
    Я побежал за ним, хотел вернуть его, просил… Но он, не обращая на меня внимания, шёл и шёл себе…
    Я вернулся к Тёме, приложил ухо к его груди и ничего не услышал. Сердце не билось. И всё-таки я поднял Тёму за ноги и начал встряхивать его.
    Вода хлынула из носа, изо рта. Когда она перестала литься, я положил Тёму на пол и стал делать ему искусственное дыхание, как учили по телевизору. Прошло пять минут, а может, десять — Тёма открыл глаза. Сел.
    — Что случилось?
    — Ничего, порядок, — сказал я. И стал гладить его по голове. Волосы были колючие, почти как иголки у ёжика.
    — Что ты делаешь? — удивился Тёма и встал. Покачнулся. Постоял. Подвигал руками-ногами.
    — Пошли.
    — Тебе трудно пока, отдохнём ещё немного.
    — Странный ты человек. Мне трудно, а тебе что до этого?
    — Как что до этого? Я же твой друг.
    Тёма слабо улыбнулся:
    — На четырёх ногах, с хвостом?
    — Нет, на двух ногах, с хохолком.
    Мы пошли к тёмному переходу. Тёма шёл впереди, а я, согнувшись в три погибели, едва пролезал в тесном низком коридоре. В конце концов мне даже пришлось лечь на живот, чтобы вползти за Тёмой в небольшой грот. Я не успел выбраться из щели, как Тёма остановился. Он посмотрел кругом, пошарил рукой по стене, вытащил из одного места камень и из маленькой норки достал еду. Опять какой-то корешок. Напружинил руку и разрубил корешок. Подумал немного и ту часть, которая побольше, дал мне.
    Я лежал, втиснутый в щель, и жевал твёрдый, чуть горьковатый, чуть сладковатый корешок. Жевал и думал, что всё на свете отдал бы за кусочек чёрствого чёрного хлеба. За какой-нибудь горелый сухарик! И ещё подумал, что теперь совсем иначе буду относиться к пище.
    — Поел? — спросил Тёма. — Ну, пошли тогда.
    Я дёрнулся назад — и не смог вылезти. Вперёд — тоже. Ни туда ни сюда.
    — Зачем же ты лез тогда? — рассердился Тёма.
    — Ты сам говорил, что нельзя ныть, вот я и терпел, молчал.
    — То не ныть, а то глупым быть. Что теперь будешь делать?
    — Попробую ещё.
    Я стал дёргаться взад-вперёд. Тёма упёрся двумя руками мне в голову, толкал меня обратно в щель. Долго мы пыхтели, старались… Я не на шутку стал волноваться. Вдруг я так здесь и останусь в этой щели, в темноте?


    — Ты не уйдёшь? — спросил я Тёму. Дело в том, что из этого грота был ещё ход и Тёма мог уйти через него.
    — Если ты не собираешься вылезать, не буду же я сидеть с тобой всю жизнь.
    Скорее на землю! Разве на земле возможно такое? Человек гибнет — и никого это не касается, даже близкого дру… нет, не друга, а това… да нет, и не товарища. Нет здесь ни друзей, ни товарищей, ни мамы, ни папы. Все чужие, каждый о себе только думает.
    Я ругал себя, что ушёл от колодца. Надо было мне к ведру, пока оно воду черпает, привязать свою рубашку. И кричать. Громко кричать. Если меня не услышали бы, то увидели бы рубашку и поняли бы, что здесь кто-то есть. Тем более что меня, наверное, уже ищут. Сколько времени прошло? Вечер уже или другой день? Ничего не поймёшь! Был бы хоть крохотный лучик солнца! Ни-че-го! Жить в темноте, жевать деревянные безвкусные корешки! «Надо бы в соляном тоннеле наскрести немножко соли», — подумал я и тут же спохватился: не схожу ли с ума? Лежу в щели, как червяк, и думаю о какой-то соли. Но зато, вспомнив про червяка, я стал извиваться в своей щели, ужиматься и вскоре почувствовал, что выползаю назад. Я ещё отполз, сколько мог, и наконец встал, а потом смог и вовсе выпрямиться.
    — Охо-хонюшки, хохошеньки, — сказал я, как старый-престарый старик у нас во дворе.
    — Это что такое — хохонюшки? — спросил Тёма.
    — Ну… это значит: всё в порядке, — сказал я.
    Я стал уговаривать Тёму вернуться к колодцу. Рассказал ему план своего собственного спасения. Тёма согласился посмотреть, что выйдет из задуманного.

    В колодце ещё плавало то ведро, что оторвалось вместе с тёмиками. Я знал, что ведро обязательно будут вытаскивать. Значит, к этому ведру надо привязать рубашку. И поскорее.
    Но ведро плавало далеко, рукой не достать.
    — Сейчас, — сказал Тёма, — минуточку.
    Он размотал верёвку на поясе — не отвязал, а только отмотал довольно длинный конец — и ловко кинул верёвку на ведро. Так ловко, что она обмоталась вокруг дужки и мы подтянули ведро к берегу.
    Я снял рубашку и начал привязывать её к дужке ведра, но тут у самых моих глаз вдруг начал крутиться страшенный удав. Я ещё не успел ничего понять, как он железно лязгнул и я почувствовал, что куда-то лечу…
    А всё было очень просто: наверху принесли канат с крюком на конце, спустили его в колодец, подцепили ведро, а так как я держался за него, то и вылетел вместе с ведром.

Глава шестая. Едем, да?

    По счастью, у колодца стоял мужчина и он не испугался, не бросил меня с ведром вниз. Он просто сказал:
    — Чего ты там делал, шпингалет?
    — Я… я нечаянно туда попал, — начал я объяснять и вдруг услышал:
    — Тима! Тимушка! Тимошенька!
    Ко мне летела моя мама. Оказывается, она ходила, искала меня везде и случайно оказалась здесь. И ещё оказалось, что сейчас вечер. Солнце шло к закату. Значит, я пробыл под землёй всего день. Правда, этот день был такой длинный, как целая жизнь…
    Наши тени стелились по жёлтой земле. Вдали — синие горы. Небо голубое, с розовыми от солнца облаками.
    — Эй, шпингалет, игрушку-то свою возьми, — крикнул мне мужчина вдогонку. Он отвязывал от дужки ведра шарик на верёвочке.
    Я хотел крикнуть, что это не мой шарик, и вдруг увидел: это вовсе не шарик, а Тёма. Может быть, он надулся от воздуха или собрался в комочек от страха и потому правда походил на шарик.
    — Это мой, мой! — закричал я.
    Тёма смотрел на меня прищуренным глазом. Второй был и вовсе закрыт. Я вспомнил, что Тёме вредно наше солнце.
    Я сел на зелёную мягкую траву и разулся. Снял носок, хорошенько встряхнул его и надел на голову Тёме так, чтоб ему не резал глаза свет.
    Мама посмотрела на меня очень внимательно и спросила:
    — Как ты себя чувствуешь, сынок?
    — Нормально. Вот только я есть хочу.
    — Конечно, — сказала мама и вытерла глаза платком. — Бедняжка мой!
    Я решил ничего не говорить маме про Тёму. (Если, конечно, она сама не увидит, что это не шарик, а живой тёмик.) Совсем неизвестно, как отнесётся к нему мама, захочет ли, чтобы он жил с нами. Вдруг понесёт его в больницу или в зоосад. А тёмик не зверюшка какой, не кошка, не хомячок… И вообще про тёмиков никому говорить нельзя: узнают наши мальчишки — всё перероют, перекопают, будет тёмикам настоящая кумра-бумбра.

    Дома мама усадила меня за стол и пошла на кухню готовить ужин.
    — Тимка! Шанаев! — послышался голос Кости.
    Я вышел к нему.
    — Чего тебе?
    — Где ты был весь день? Тебя обыскались.
    — Завтра расскажу.
    Я вернулся в комнату.
    Под потолком висел Тёма. Это я отпустил его, когда пошёл к Косте. Я влез на стол и потянул его за верёвочку.
    — Шанаюшка, я не ною, но что со мной дальше будет? — стараясь говорить твёрдым голосом, сказал Тёма. Носок съехал на сторону, и Тёма смотрел на меня одним глазом — круглым лиловым глазом, который подозрительно блестел.
    — Ничего не бойся. Ты со мной. Всё будет хорошо. Даже отлично. Я тебя никому в обиду не дам. Ты меня выручал — теперь я тебя выручать буду.
    — Я хочу к себе обратно, — сказал Тёма. — Мне здесь не нравится.
    — Просто ты ничего ещё не видел. Завтра пойдём гулять, и ты тогда скажешь, нравится тебе или не нравится. А сейчас есть будем.
    Мама принесла тарелки с едой. Нарезала хлеба.
    — Брось ты наконец этот шарик, — сказала мама.
    — Он улетит.
    — Привяжи тогда к стулу.
    Я так и сделал. Только привязал я его не к спинке, а к ножке стула так, чтоб он был не надо мной сверху, а рядом со мной, то есть за столом. И когда мама не видела, можно было класть тёмику в рот вкусные кусочки.
    — Ты что так чмокаешь? — заглянула мама из кухни. — Ешь по-человечески.
    А чмокал-то совсем не я, а Тёма. Он съел сначала кусочек сосиски с хлебом. Потом сгущённое молоко — целую чайную ложку. И ещё — дольку апельсина. Как тут не зачмокать после корешков да червя… червячьих гнёздышек.
    — Вкусно? — спросил я.
    — Хохонюшки, — кивнул Тёма и погладил себя по животу.
    — Хохонюшки? — удивился я. Но тут же вспомнил, как сам сказал ему, что «хохонюшки» значит «всё в порядке», «нормально».
    — Знаешь, ты лучше говори «хорошо», а не «хохонюшки».
    — Хохорошо, — согласился Тёма.
    Мама пришла, легла на диван и сказала:
    — Если хочешь, пойди на крылечко, подыши воздухом, только смотри никуда не уходи, понял? А я чуточку отдохну, устала что-то.
    Я вышел на крыльцо, сел на ступеньку, а Тёму привязал к перилам. Он уселся на перила, обхватил их руками-ногами, чтоб не взлететь.
    — Говорил я тебе, что мы, тёмики, раздуваемся на земле.
    — Говорил. Но я же не виноват, что всё так получилось. Хорошо, что ты хоть не лопнул.
    — Хорошо, что не лопнул, — сказал Тёма. После ужина он заметно повеселел. — Вообще-то, летать интересно, только хорошо бы летать, когда сам захочешь, а не так, как я. Шагу нельзя ступить.
    На крыльце стояла кадка с красной геранью. А возле кадки — синяя кружка, чтоб поливать эту герань. Обыкновенная эмалированная кружка.
    Я взял конец Тёминой верёвки и привязал к ней кружку. Кружка удерживала Тёму, и он уже не летал и мог ходить. Правда, кружка волочилась за ним по крыльцу и гремела, но это не так уж важно.
    — Ты только тихо ходи, не греми, не разбуди маму, — попросил я.
    — Мама — это тётя, которая еду приносила?
    — Да нет, мама — это не тётя. То есть она тётя, но для меня не тётя, а мама.
    — Это у неё что, имя такое?
    — Нет. Имя у неё Людмила. Но она мама.
    — Она всем мама?
    — Нет, только мне.
    — Потому что она тебя кормит?
    — Совсем не потому. Нас и в детском саду кормят, а мамы там нет.
    — Может быть, мама — это тётя, которая плачет, когда найдётся кто-то?
    — Нет… А может быть, да. Вот поживёшь с нами — сам поймёшь, что такое «мама».
    — Я не хочу здесь жить, — напомнил мне Тёма. Но всё-таки поинтересовался: — А если бы я остался здесь жить, у меня тоже была бы мама?
    Что я мог ему сказать? И я ответил:
    — Может быть, и была бы.
    А Тёма вдруг стал карабкаться на меня.
    Это потому, что на крыльцо прибежала кошка Кася. Тёма никогда вблизи не видел кошек и, наверное, испугался.
    — Она меня хочет съесть? — спросил он, вскарабкавшись мне на шею.
    — Нет, она не голодная, — стал успокаивать я его. Но Тёма всё-таки быстренько намотал свою верёвку на мою пуговицу, отвязал кружку, которая брякнула об пол, и взмыл вверх.
    Кася очень удивилась этому чуду, она стала подпрыгивать, чтоб ухватить Тёму за ногу, но он брыкался и один раз даже пяткой ударил Касю по носу. Кася присела, приготовилась к прыжку, и, если б меня не было, неизвестно, чем бы дело кончилось… Я схватил Касю и стал гладить её, успокаивать.
    — Кошки не привыкли, чтоб люди летали, — объяснил я Тёме. — Она нервничает.
    — Так я же не люди, — сказал сверху Тёма.
    — Откуда она знает, что ты не люди?
    Я потянул за верёвочку, и Тёма спустился вниз. Привязал кружку и, поглядывая на Касю, сел подальше.
    Кася смотрела на него своими зелёными глазами, потом прикрыла их и зевнула.
    — Ну вот, теперь она тебя не тронет, она видит, что ты как все.
    — У нас лучше, у нас таких зверей нету, — сказал Тёма.

    На ночь я привязал Тёму к спинке кровати, и он спал под потолком. Так он сам захотел, так ему спокойнее в незнакомом месте, где бродят всякие звери вроде Каси.
    Утром за завтраком я положил на стул подушку, подвинул стул к столу, чтобы Тёма мог, как все люди, сидеть за столом.
    И пока мама у себя в комнате собиралась на работу, мы ели кашу. Мы ели с одной тарелки: я — большой ложкой, а Тёма — маленькой, чайной. Но он так ловко, так споро управлялся своей ложечкой, что я даже есть забыл — смотрел на него.
    Тут послышались мамины шаги, и Тёма вместе со своей кружкой загремел под стол.
    Когда мама опять ушла, Тёма быстро вылез из-под стола, доел кашу, облизал ложечку и сказал:
    — Ох и потолстею я у вас, никто меня не узнает.
    Он был такой смешной: маленький, кругленький, лиловые глаза после сытной каши весёлые. Я засмеялся. И Тёма понял меня, засмеялся тоже, похлопал себя по бокам.
    — Срочно худеть надо, а то где-нибудь в щёлке застряну, как ты, помнишь?
    — Ещё бы! В жизни не забуду!

    Мама пришла с работы не в обед, как всегда, а намного раньше.
    — Вот что, дорогой мой, — сказала она. — Собирайся, сегодня едешь к бабушке: нашла тебе попутчиков.
    Дело в том, что я уже неделю не ходил в детский сад из-за карантина. Мама хотела отправить меня к бабушке, но не с кем было, а на самолёт, как известно, детей без взрослых не пускают. И вот надо же: именно сегодня нашла мне попутчиков.
    В другое время я закричал бы «ура!», но… но как же быть с Тёмой? Не брошу же я его одного здесь!
    — Тёма, — сказал я, когда мы остались одни. — Поедем со мной к бабушке в Ленинград.
    — Я не хочу никуда ехать, — заволновался Тёма. — Я к себе хочу.
    — Но ты пойми, — уговаривал я. — Во-первых, ты посмотришь, где моя бабушка живёт. Знаешь как там красиво! Люди со всех стран едут туда. А ты ещё думаешь, ехать или не ехать. Может, у тебя никогда больше такого случая не будет. Во-вторых, не могу я сегодня тебе помочь обратно под землю уйти, а без меня ты потеряешься. Потеряешься — навсегда останешься на земле, совсем один. А тут кошки бегают, собаки… Мы же не навсегда едем. Побудем — и тогда пожалуйста.
    Тёма мрачно задумался.
    — А у бабушки тоже есть пища, такая, как здесь?
    — Конечно, даже лучше. Бабушка моя умеет пироги печь. И у неё грибы солёные есть. Она сама их солит.
    — Солёные?
    Я вспомнил, как он морщился, когда я лизнул стену в соляном тоннеле.
    — Ты можешь не есть грибы, никто тебя не заставляет. У бабушки и другое кое-что найдётся. А главное — тебе больше всего понравится сама бабушка. Ни у кого такой нет. Вот увидишь!
    Тёма насупился и… согласился:
    — Ладно, что делать, поедем к твоей бабушке, будем есть солёные грибы.

Часть вторая

Глава седьмая. Ждёт бабушка, ждёт Ольга

    Я знал, что зелёный цвет — любимый у бабушки. «От зелёного у меня хорошее настроение», — говорила она. Поэтому, когда ей делали подарки, то старались подарить что-нибудь зелёное — вазочку или косынку… Мы с мамой в день рождения бабушки послали ей в подарок зелёный берет.
    И сейчас бабушка встречала меня в платье с зелёными цветами и в зелёном берете. Я издалека сразу узнал её. И она, увидев меня, кинулась ко мне, стала обнимать, целовать.
    — А это что за мальчик? — спросила бабушка про Тёму.
    Никто не видел, что это мальчик, а бабушка сразу увидела.
    — Это Тёма.
    — Ты думаешь, ему удобно на верёвочке болтаться?
    — Тёма, тебе удобно? — спросил я.
    — Как сказать… привяжи кружку, я лучше ногами пойду.
    И тут я спохватился, что оставил кружку в самолёте.
    — Какая кружка? — удивилась бабушка. — Неужели ничего умнее не могли придумать? Вы бы ещё привязали ему кастрюлю. Или корыто.
    — А что? Кружка хорошая, чистая, мы из неё цветы поливаем.
    — Ну, Тима, не ожидала. Такой взрослый парень — и на тебе… И приодел бы его немножко. Совсем голый мальчишка, замёрз, наверное.
    — Не-а, не замёрз, — сказал Тёма. Разговаривал он с бабушкой весёлым голосом: видно, она ему понравилась.
    Но бабушка покопалась в своей сумочке и вытащила оттуда сетку-авоську. Сунула в сетку Тёму и, очень довольная, сказала:
    — И не улетишь никуда, и немножко прикрыт.
    Она насильно отняла у меня корзину с моими вещами, хотя я и не давал ей, потому что мой дедушка говорит, что стыдно, когда женщина идёт рядом с мужчиной и несёт что-то тяжёлое. Отняла корзину, и мы направились к стоянке такси.
    — Шанаюшка, — позвал Тёма из сетки, — вы меня только не потеряйте, ладно?
    — Ни за что на свете, — успокоил я его.

    Бабушка с дедушкой живут в самом лучшем, самом красивом месте на земле — в Петродворце. Вообще-то, это Ленинград, просто надо на электричке проехать немного в сторону — туда, где парки и фонтаны, — и попадёшь в Петродворец.
    В Петродворце есть всё: и музеи, и школы, и библиотеки, и магазины, и озёра, и море, и лес, и фонтаны, и дома, и ребята, и взрослые, и моряки, и солдаты, и собаки, и белки, и скворцы, и попугаи… Впрочем, попугаи — это кое у кого дома, в клетке.
    У дедушки и бабушки в Петродворце свой дом. И к ним на лето приезжаем мы, их внуки. Мы — это я и моя двоюродная сестра Ольга. Двоюродная всё равно что родная: двоюРОДНАЯ.
    — А дедушка в море ушёл, не дождался вас, — сказала бабушка. — Теперь вы его не скоро увидите.
    А я-то надеялся, что дедушка научит меня этим летом плавать!
    — А Ольга приехала?
    — Ольга дома, ждёт нас.
    Когда мы подъехали, Ольга сидела на крыльце одна-одинёшенька и, запрокинув голову, пила что-то из большой эмалированной кружки.
    — Опять она за квас принялась, — сказала бабушка.
    Ольга услышала, что подъехала машина, поставила на ступеньку свою кружку и стала ждать, кто выйдет из машины.
    Первой вышла бабушка с сеткой.
    Глазастая Ольга сразу всё разглядела, кинулась к бабушке и стала отбирать у неё сетку с Тёмой.
    — Ой какой хорошенький мальчик! Дай мне его, бабушка!
    — Это тебе не мячик, — сказала бабушка. Она посмотрела кругом, ничего не нашла. Тогда она взяла Ольгину кружку, выплеснула из неё квас, вынула Тёму и привязала ему к ноге эту кружку.
    — Временно, — сказала она мне, покраснев. — Потом я кое-что придумаю.
    Тёма, довольный, что его вытащили из сетки, стал топать по крыльцу, разминая затёкшие ноги, и кружка гремела, как будто это был такой дикарский музыкальный инструмент.
    Ольге, видно, всё это так понравилось, что она встала на голову и вытянула вверх по струнке ноги.
    Я прекрасно понимал: она хочет показать мне, что если у меня есть Тёма, то она зато умеет стоять совсем как акробатка в цирке.
    — Подумаешь! — сказал я.
    — И ничего не подумаешь, — ответила Ольга.
    — Вы бы поздоровались, — сказала бабушка, — целый год не виделись.
    Я пожал Ольге руку, а она по-балетному присела и вежливым голоском пропела:
    — С приездом.
    Я повёл Тёму в дом, показать, где мы будем жить. Ольга, конечно, тащилась за нами. Она то и дело норовила схватить Тёму на руки, но я не давал ей, потому что позволь ей это хоть раз — потом затаскает чело… ну, не человека — тёмика, как куклу какую.
    — А это что такое? — закричала бабушка.
    Мы прибежали к ней и увидели, что в корзине, где моя одежда, как ни в чём не бывало спит Кася.
    От шума она проснулась, стала потягиваться, выгнула спину, вытянула сначала одну лапу, потом другую…
    — Ничего себе, — улыбнулась бабушка, — ждала одного гостя, а приехало сразу три. Хоть бы предупредили. Что мне теперь с вами со всеми делать?

Глава восьмая. Здесь, на земле

    На другое утро, когда все проснулись, бабушка подарила Тёме синие трусы и жёлтую рубашечку.
    — Какая красота! — восхитилась Ольга. — Надень, Тёмушка, скорее! Будешь как принц!
    Тёма стоял и не знал, что ему делать с этой человечьей одеждой.
    Бабушка взяла его на руки и стала учить надевать трусы, а потом поставила на пол — полюбоваться, как он выглядит в обнове.
    Тёма тут же взлетел под потолок.
    Бабушка встала на стул, сняла Тёму с потолка и надела ему рубашку. Хорошо, что она удержала его за палец, потому что он опять рванулся вверх.
    — Нет, надо что-то тебе ещё, — решила бабушка. — Слишком всё это легкое.
    Она порылась в своём рабочем столе и нашла там два серебряных лапоточка. Раньше бабушка работала на ткацкой фабрике художницей. Она придумывала рисунки для тканей, и на столе у неё были всякие баночки, краски, кисти. Теперь она уже не ходила на фабрику, но всё равно продолжала придумывать всякие красивые рисунки. В серебряных лапоточках бабушка разводила краску.
    Лапоточки оказались как раз по ноге тёмику, как будто для него их и делали.
    Он прошёлся по комнате, они постукивали звонко и легко.
    — Ну вот, — сказала бабушка, — теперь можно идти гулять. Всё вполне прилично.
    Бабушка повела нас на Чёртову горку. Чёртова горка особенная: совсем невысокая — она больше похожа не на горку, а на пригорок, — но на ней почему-то всегда прохладно. Если кругом жара и нечем дышать, то на Чёртовой горке можно сидеть, спокойно отдыхать и удивляться, почему люди, идущие мимо, такие красные, распаренные и еле дышат.
    Бабушка взяла с собой разной еды, и мы сидели на горке и ели. Дома никогда так не хочется есть, как на воздухе.
    Тёма уписывал за обе щеки всё, что ему давала бабушка. Он так увлёкся едой, что нечаянно взял да и скинул лапоточки. И вдруг с бутербродом в руке взлетел в воздух. Никто и опомниться не успел.
    Я первый пришёл в себя, закричал Тёме:
    — Бросай бутерброд, хватайся за ветку!
    Тёма летел, куда его несли потоки воздуха. Он, конечно, мог схватиться за какую-нибудь ветку, но ему жалко было бросить бутерброд. Наоборот, он даже держал его обеими руками.
    Так бы он и улетел с бутербродом неизвестно куда, но, к счастью, зацепился рубашкой за какой-то сучок и повис вниз головой. Он висел и быстренько доедал бутерброд: хотел освободить руки.
    Бабушка попыталась взобраться на дерево, но ей это не удалось. Она стала подсаживать меня, но я никак не мог вскарабкаться даже до самой первой ветки, потому что у этого дерева, как назло, ветки были очень высоко.
    — Побегу в пожарку, — сказала бабушка, — пусть приедут со своей лестницей. А ты привяжись там! — сердито закричала она Тёме.
    Но тут Ольга, хоть ей всего четыре года, сообразила:
    — А пускай Тима встанет на тебя, бабушка, а я на Тиму — как в цирке — и достанем Тёму.
    — Умница! Попробуем, — сказала бабушка и опять крикнула Тёме: — Кидай сюда свой бутерброд!
    — Я сейчас, — ответил Тёма и стал жевать ещё быстрее.
    — Брось, — опять сказала бабушка, — я тебе дома целый горшок каши наварю.
    Тёма только посмотрел на неё и ничего не сказал: не так просто сказать что-нибудь, когда висишь вверх ногами с полным ртом.
    Он совсем не был жадным или обжорой. Но у тёмиков под землёй пищи мало, и добывается она тяжело.
    — Всё, — наконец сказал Тёма, дожевав бутерброд. — Я готов.
    Тогда бабушка присела под деревом, к ней на плечи взобрался я, а на меня прыгнула Ольга.
    Потихоньку выпрямилась бабушка, на ней выпрямился я, а Ольга выпрямилась да ещё стала на цыпочки, так что получилась высокая пирамида. Ольга протянула руки и — раз! — дёрнула Тёму с ветки. Только кармашек его новенькой рубашки треснул и порвался.
    На всякий случай бабушка привязала Тёму к себе верёвкой, посадила в свою панамку и стала чинить ему рубашку.
    В панамке сидеть одно удовольствие: мягко, уютно, тем более когда только что так хорошо наелся. И Тёма с интересом поглядывал вокруг своими лиловыми глазками.
    В озере купались ребята, плескались, кричали. Голоса звонкие, а звонче всех Ольгин голос.
    Тёма смотрел на деревья. Деревья не каменные — живые: шевелятся, шуршат — разговаривают, наверное. Прилетают на них птицы, что-то там делают, спрятавшись в зелёных листьях, скачут по веткам, потом снова вылетают в синее небо.
    А вот золотистый жук ползёт по цветку. Цветок розовый, лепестки почти прозрачные, а серединка у цветка тёмная. Пополз жук по лепестку, и лепесток под ним прогнулся. Жук переполз на другой лепесток — и другой прогнулся. Жук пополз на третий. Видно, понравились ему такие качели.
    Крылышки у него с переливами: то зелёными кажутся, то золотыми.
    Тёма подышал носом. На земле есть запахи, самые разные. Пахнет цветок. Пахнет трава. Солнышко пахнет. Прямо в носу щекотно от всех запахов.
    — Нравится тебе у нас? — спросила бабушка.
    — Хохорошо, — сказал Тёма. — Вот только не пойму, почему мне всё кажется, как будто давным-давно я уже жил здесь, на земле, запахи эти слышал, на солнышке грелся. Правда, в панамке не сидел.
    — Ничего удивительного, — сказала бабушка, — ты сам говорил, что вы, тёмики, были когда-то людьми. В тебе живёт память предков. Понимаешь?
    — Нет, не понимаю. А интересно: если бы я захотел, смог бы я стать человеком, как предки?
    — Если захочешь, сможешь, — сказала бабушка.
    Прибежала Ольга с жёлтыми цветами. Она собирала только жёлтые цветы и учила Тёму, как они называются.
    — Это лютик, — говорила она. — Видишь, какие у него блестящие лепестки. А это что?
    — Одуван, — сказал Тёма.
    — Одуванчик, — поправила Ольга. — А вот гусиные лапки. Запомнишь? Видишь, какие листочки? Как разрезанные.
    — А зачем мне помнить? — спросил Тёма.
    — Бабушка, зачем ему помнить? — спросила Ольга.
    — Ну как зачем, — сказала бабушка. — Вот я попрошу тебя: принеси мне калган, у Ольги живот вдруг заболит. А ты принесёшь лютик. Я сварю его и дам Ольге. А Ольга и отравится. Хорошо это?
    — Нет, нехорошо, — сказал Тёма. — А ещё что может быть?
    — Ну, например, попрошу тебя принести одуванчик — кроликов кормить, — а ты принесёшь чистотел. Чистотелом бородавки сводят. А у кроликов не бывает бородавок.
    — Не бывает, — согласился Тёма. — А ещё что?
    — А ещё, — сказала Ольга, — я скажу: «Тёмик, принеси ромашку, бабушка волосы будет себе красить в золотой цвет». А ты принесёшь… принесёшь… такую траву принесёшь, от которой бабушка станет зелёной. Как клоун в цирке.
    И Ольга стала хохотать. Так, как будто она сама клоун: «Ха-ха-ха, хо-хо-хо!»
    Тёма стал тоже смеяться. А бабушка не засмеялась.
    — Почему это как клоун? Почему не как русалка?
    — Что ли, у русалок зелёные волосы? — перестала хохотать Ольга.
    — Конечно, зелёные.
    — Откуда ты знаешь?
    — Будете ходить в школу — и вы всё будете знать.
    — Скорей бы в школу, — вздохнула Ольга.
    — А меня в школу не возьмут, даже если бы я человеком был: я вон какой маленький, как Кася, — грустно сказал Тёма.
    — Ничего, — сказала бабушка, — я тебя каждое утро буду за уши таскать, и ты быстро вырастешь.
    — Потаскайте теперь, — потянулся к ней Тёма.
    — Нет, это надо по утрам делать, пока уши тёплые, пока сам весь тёплый. Тогда легко растягивать. Ну-ка, пойдём, поможем девочке мячик из воды достать.
    — Пусть сама достаёт.
    — Ей же трудно, мячик далеко уплыл.
    — А зачем мне эта девчонка нужна?
    — Ну сиди. Я сама.
    Бабушка встала и пошла к озеру. Тогда и Тёма надел лапоточки и побежал за ней.
    — Ладно, я помогу, только не знаю как.
    Бабушка привязала его к себе верёвкой, дала ему в руку небольшой камушек, а лапоточки сняла. Тёма, не очень лёгкий и не очень тяжёлый, заскользил по воде туда, где был мячик, и оттуда стал гнать его ногой, как футболист.
    На берегу дети хлопали в ладоши и кричали:
    — Шайбу, шайбу!
    Когда Тёма вышел на берег, девочка сказала ему:
    — Спасибо, мальчик. Молодец.
    Тёма ничего ей не ответил, он надел свои лапоточки и снова сел в бабушкину панамку.
    Посидев немного и подумав, он спросил:
    — Я, что ли, как человек поступил?
    — Конечно, — сказала бабушка, — раз ты помог другому человеку. Только говорить об этом не надо, а то получится, что ты хвастаешься.
    Тёма посидел, подумал…
    — А кошкам помогать не надо?
    — Если кошке нужна помощь, то ей тоже надо помочь.
    — Что же, человек должен всем-всем помогать?
    — Всем, кто в этом нуждается.
    — Плохо, — пробормотал Тёма.
    — Что, что? — спросила бабушка.
    — Да так я… нелегко быть человеком.
    — Нелегко, — согласилась бабушка. — Даже человек должен учиться быть человеком.
    Я отложил книгу, которую читал, и посмотрел на бабушку. Что она имела в виду?
    — Бабушка, может, ты полежишь? — спросил я. — Ты не устала?
    — Спасибо, дорогой, мне хорошо, — сказала бабушка.
    — Может, почитать тебе? Книжка интересная. Про дельфинов.
    Бабушка вместо ответа обхватила меня за шею, притянула к себе и поцеловала. Такой бабушки, как у меня, наверное, ни у кого нет. Она… самая лучшая.

Глава девятая. И бедный Тёма улетел

    Наш дедушка — моряк. Этим летом он был в плавании и от него приходили письма из дальних стран. На конвертах были разные марки. То пальмы на них, то какие-то башни, то бабочки, а на одной даже слон. Бабушка осторожно отклеивала марки и складывала их в альбом.
    Однажды, когда все легли после обеда отдохнуть, Тёма достал альбом, сел у окна и стал рассматривать марки. Они ему очень нравились, потому что были маленькие: их удобно было держать в руках. Он достал из кармашков альбома марки и раскладывал их на подоконнике: цветы — к цветам, деревья — к деревьям, дома — к домам. Он совсем не подумал, что у бабушки они уже были разложены — по странам.
    Тёма хотел помочь бабушке навести в альбоме порядок.
    Разложил он марки, как вдруг в комнате скрипнула дверь: это Кася решила пойти в кухню попить молока.
    Когда Кася открыла дверь, в комнату ворвался сквозняк. Он закружился по комнате и вылетел в окно.
    И вместе с ним вылетели марки.
    Марки запутались в кустах, в цветах. А некоторые и вовсе улетели неизвестно куда.
    Тёма привязался верёвочкой к шпингалету окна и выскочил наружу. Сначала он подобрал марки, которые валялись на земле, а потом снял лапоточки и взлетел на кусты. На кустах, как ягоды, висели марки, и он стал собирать их.
    В это время мимо дома проходили две большие девочки.
    — Смотри, какой забавный шарик. Как кукла, — сказала одна, — никогда такой не видела.
    Она протянула руку и оторвала от шпингалета верёвочку.
    Бедный Тёма дрыгал ногами, махал руками и даже повизгивал, чтоб девочки поняли, что он живой, а не шарик, чтоб не уносили его из бабушкиного дома.
    А девочки шли, болтали и ничего не слышали. А потом они встретили других девочек. Остановились и стали разговаривать. Потом стали смеяться. Потом ссориться… И та девочка, что держала верёвочку, отпустила её и даже не заметила, что шарик улетел.
    Понесло Тёму неизвестно куда. Летел он, летел и прилетел в парк, где были фонтаны. Он прилетел к самому большому фонтану — Самсону со львом, из которого бьёт толстая струя воды. Он оказался над этой струёй, и она, как с мячиком, стала играть с Тёмой: подкидывала его высоко вверх, потом опускала вниз к пасти льва, опять вверх…
    Тёма мечтал только об одном: чтоб провалиться в пасть льва и остаться там навсегда. Он плясал в этой злой холодной воде несколько часов, всё у него болело, и он считал, что жизнь его кончилась.
    Вдруг вода перестала бить, и Тёма сначала упал — по счастью, не в пасть льва, где он мог застрять, а на его нос, — а потом снова взмыл в воздух. Не очень высоко, потому что одежда на нём была мокрая и тяжёлая. Он летел…
    Он летел, пока не наткнулся на ёлку.
    Тысячи иголок впились в его тело, которое и так всё было в синяках. Тёма не закричал только потому, что он всё-таки был тёмик.
    Тёма сидел на дереве, привязавшись верёвочкой к колючей ветке, и думал о том, как важно, прежде чем что-то делать, хорошенько подумать. Ведь если бы он сначала подумал, что бабушкин альбом без бабушки трогать нельзя, не сидел бы он сейчас на этой ёлке. Кто его найдёт здесь? Родничок ни у кого на земле не работает. А разве догадаются бабушка и Тима, не говоря уже об Ольге, что чужие девочки унесли его, а потом он улетел сюда? Они будут искать его где-нибудь поблизости, а когда не найдут, забудут его и всё.
    Подумал он об этом, и так печально ему стало! Неужели забудут? Неужели не будут искать?
    Ладно, пусть они забудут, а вот он не забудет, он будет жить на этой ёлке, пока не умрёт с голоду, и всё время будет вспоминать их — бабушку, Ольгу, Тиму. Как хорошо ему было с ними со всеми! Как дружно они жили!
    Он вспомнил, как Ольга однажды, думая, что он спит, чмокнула его в щёку. Ему стало тогда так тепло, так приятно. Значит, и Ольге было приятно, раз она так сделала. Нет, не может Ольга забыть его. А Тима за едой всегда подсовывал ему самые вкусные кусочки. А бабушка за уши таскала, чтоб он скорее вырос. Конечно же, они сейчас волнуются, думают, как его найти. Раньше Тёма считал, что каждый должен только о себе заботиться. Считал так, как считают все тёмики. Неправильно это. Правильно говорит бабушка: «Человек должен всем помогать». А тёмики… вот бы сюда кого-нибудь из них. Ну, например, двести первого водяного — мальчишку, с которым в колодце на ведре катались. Тёма бы ему рассказал, что такое «дружба» и как важно, когда у тебя есть друзья. Вот у Тёмы теперь есть друзья, и о них можно думать, вспоминать их, сидя на ёлке…
    Закатное солнышко сквозь колючие ветки добралось до Тёмы, пригрело его, и он задремал.
    А когда проснулся, наступила ночь.
    Бабушка говорила: «Утро вечера мудренее». Значит, надо ждать утра. А ещё она говорила: «День да ночь — сутки прочь». Куда же они деваются, сутки? Куда уходят день, ночь? Интересно получается: если он ничего за день не сделал, то ничего и на другой день не остаётся. Как будто и не было вчерашнего дня. А если сделал… Вот вчера он выучил две буквы: «а» и «м», он их и сегодня знает, — значит, вчерашний день не пропал, с ним остался?
    Под землёй всё было просто, незаметно, что время летит. Всегда одинаково, никакого утра, никакой ночи. А здесь… утро и вечер совсем не похожи. Утром небо синее-синее, днём — бледное, голубое, а вечером — разное: недавно было в полоску — розовую, жёлтую, белую.
    Сейчас небо чёрное, а на нём — звёзды. Чистые, блестящие, как его серебряные лапоточки. Его лапоточки чистила ему зубным порошком бабушка. Интересно: а кто чистит звёзды?
    Поближе к утру на небо выползла откуда-то луна с объеденным боком. И сразу от луны заблестели Самсон и золотые фигуры на лестнице… Заблестели, как маленькие озёра, окна во дворце.
    Какая-то ночная пичуга поёт, старается. Чего не спит?
    Не спит и собака, где-то далеко-далеко лает. Значит, там живут люди.
    Была бы с ним бабушка — можно и на ёлке жить. Одежда высохла, тепло, иголки не колются. Только ведь не придёт сюда бабушка и на ёлку не заберётся. Что делать?
    И Тёма решил подумать. Думал он долго, но зато — ура! — придумал! От радости он даже сам себя погладил по голове. Бабушка бы обязательно так сделала.
    У него перед глазами давно маячила шишка. Он её всё время отодвигал, чтоб она не мешала ему. Сейчас он эту шишку сорвал и заткнул за пояс. Сорвал вторую и тоже заткнул за пояс, за верёвочку. Третью шишку он вложил в кармашек рубашки — спасибо бабушке за кармашек! И ещё одну шишку на всякий случай взял в руку. Вот теперь-то он никуда не улетит!
    Он осторожно спустился вниз. И когда спустился, оказалось, что эти места в парке ему хорошо знакомы: не раз они ходили гулять сюда. Просто сверху всё выглядело по-другому.
    Тёма зашагал по ступенькам наверх ко дворцу. Это было не так-то легко, бабушка и то всегда отдыхала на середине лестницы, а Тёме, с его короткими ножками, это было ещё труднее. Но он всё-таки одолел лестницу и вышел к Верхнему парку.
    Здесь тоже росли деревья, но деревья были не такие большие, как в Нижнем парке, да ещё остриженные, будто после парикмахерской, поэтому заблудиться здесь было совсем невозможно. Тёма пошёл всё прямо, прямо и вышел к большим воротам.
    В это раннее утро машин на дороге совсем не было, и Тёма со своими шишками благополучно перебежал дорогу. Бежал он осторожно, потому что боялся потерять хоть одну шишку. Он то и дело проверял, на месте ли они: две за поясом, одна в кармашке и одна в руке.
    Он пробрался в палисадник, вскарабкался на скамеечку и негромко сказал:
    — Шанаюшка!
    В доме, конечно, не спали. Все сидели в кухне и строили всякие планы, как искать Тёму. Решили рассказать ребятам про Тёму, пойти в милицию…
    И вдруг Каселина насторожилась, поднялась со своего места.
    — Шанаюшка! — послышался тоненький голос.
    Все вбежали в комнату и увидели Тёму, который влезал в окно. Две шишки за поясом, одна в кармашке и одна в руке.
    Бабушка от радости заплакала, стала целовать Тёму. А когда увидела шишки, сказала, что Тёма умнеет не по дням, а по часам.
    Потом, как всегда по утрам, бабушка потаскала его за уши, чтоб он скорее рос, и повела к дверям ванной, где измеряли рост.
    — Да ты уже на три сантиметра вырос, — обрадовалась бабушка. — И по-моему, похудел.
    — Похудел, — сказала Ольга. — Такой огурчик стал.
    — Это ещё что за выражение? — удивилась бабушка.
    — А что? Был как помидорчик, а стал как огурчик.
    — А-а, это, пожалуй, верно, — согласилась бабушка.
    И я, хоть и ничего не сказал, согласился тоже.
    Вообще-то, я немножко сердился на Тёму, потому что бабушка обещала свою коллекцию марок подарить мне.
    — Половина марок — тю-тю, — сказал я.
    Ольга, как всегда, сунулась:
    — А что лучше: чтоб марки пропали или Тёма?
    Я не стал с ней связываться, объяснять ей, что лучше бы, чтоб ни Тёма, ни марки не пропадали.
    Когда бабушка вышла из комнаты, Тёма спросил:
    — Раз бабушка плакала, что я нашёлся, значит, она моя мама?
    — Да нет, — сказал я. — Какая она мама? Она бабушка.
    — А плакала, — удивился Тёма.

Глава десятая. Красный пруд