Скачать fb2
Иконы

Иконы

Аннотация

    Все изменилось в Тот День, когда стекла окон разлетелись вдребезги, когда на Земле иссякла энергия, когда родные Дол внезапно умерли. В Тот День человечество проиграло войну, даже не зная, что она началась.
    До семнадцати лет Дол вела простую жизнь за городом, вдали от тени Иконы и ее пугающей мощи. Прячась от той единственной истины, от которой ей не скрыться. Она не такая, как все. Она выжила. Почему?
    Когда Дол и ее лучший друг Ро попадают в плен и оказываются вместе с двумя другими подростками, Тимой и Лукасом, в Посольстве пришельцев рядом с мегаполисом, некогда известным как Город Ангелов, вопросов становится лишь еще больше. Выясняется, что у них очень много общего, а их встреча не простая случайность. Это некий заговор.
    Вблизи Иконы Дол, Ро, Тима и Лукас обнаруживают, что их бесконтрольные эмоции, которые они всегда считали своей величайшей слабостью, на самом деле могут оказаться величайшей силой.
    Четверо подростков, которых называют Детьми Икон, должны сложить вместе загадочные детали своего прошлого ради того, чтобы спасти будущее…
    Впервые на русском языке!


Маргарет Штоль Иконы

    Посвящается Льюису, моему партнеру по писательскому ремеслу
    Волю дай отчаянью.
Уильям Шекспир. Макбет (пер. Б. Пастернака)
    Margaret Stohl
    ICONS
    Copyright © 2013 by Margaret Stohl Inc.
    All rights reserved
    © Т. Голубева, перевод, 2014
    © ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014
    Издательство АЗБУКА®
ПРИМЕЧАНИЕ:
    ЭТА КНИГА, КАК И БОЛЬШИНСТВО КНИГ,
    НЕ РАЗРЕШЕНА ДЛЯ ШИРОКОГО ОБРАЩЕНИЯ

    Если симпа поймает тебя с этой книгой, он уничтожит и ее, и тебя

    Учти, что тебя предупредили

    ИКОНЫ / КНИГА 1
    ПРОЕКТ «ЧЕЛОВЕЧЕСТВО»
    Написано от руки
    Приблизительно весной 2080 ПТД

    Собственность свободной «Грасс-Пресс»

Пролог
Тот день

    Крошечное серое пятнышко, не крупнее веснушки, сидело на внутренней стороне пухлой ручки младенца. Малышка с хныканьем размахивала желтой резиновой уточкой, и пятнышко то появлялось, то исчезало.
    Мать держала ее над старой керамической ванной. Маленькие ножки, задев поверхность воды, взбрыкнули сильнее.
    – Ты можешь жаловаться сколько угодно, Долория, но тебе все равно придется купаться. Тебе самой от этого будет лучше.
    Женщина опустила дочку в теплую воду. Малышка снова задрыгала ногами, расплескивая воду так, что брызги полетели на голубые обои над кафельной плиткой. Но вода удивила девочку, и она затихла.
    – Вот так-то… В воде тебе грустить не придется. В ней грусти нет. – Женщина поцеловала Долорию в щечку. – Я люблю тебя, mi corazо́n[1]. Я люблю тебя и твоих братьев, и сегодня, и завтра, и каждый день, пока мы все не попадем на небо.
    Малышка перестала хныкать. Она не плакала, когда мать купала ее, напевая, пока девочка не стала розовенькой и чистой. Она не плакала, пока ее целовали и закутывали в одеяла. Она не плакала, когда ее укладывали в колыбель.
    Мать улыбалась, отводя влажную прядку волос с теплого лобика дочери:
    – Спи сладко, Долория. Que sueсes con los angelitos[2].
    Женщина протянула руку к выключателю, но не успела она коснуться его, как комната погрузилась во тьму. В другом конце коридора умолкло радио, прямо на середине фразы, словно по какому-то сигналу. В кухне вдруг потемнел экран телевизора, и в центре экрана сначала оставалась еще крошечная светлая точка, но потом и она угасла.
    Женщина крикнула, обращаясь к кому-то наверху:
    – Опять электричество отключилось, querido![3] Проверь предохранители! – Она снова повернулась к колыбели, старательно подтыкая края одеяла вокруг Долории. – Не беспокойся. Нет ничего такого, чего не смог бы починить твой papi[4].
    Малышка засунула в рот кулачок с тоненькими, как дождевые червяки, пальчиками, когда задрожали стены и хлопья штукатурки закружились в воздухе, как конфетти, как новогодние ракеты.
    Она моргнула, когда вдребезги разлетелись окна, а потолочный вентилятор сорвался с места и ударился о ковер, когда послышались крики…
    Она зевнула, когда ее отец скатился вниз по лестнице, словно старая тряпичная кукла, чтобы уже не подняться.
    Она закрыла глаза, когда на крышу дома дождем посыпались птицы.
    И заснула в тот момент, когда перестало биться сердце ее матери.

    Я заснула в тот момент, когда перестало биться сердце моей матери.

Глава первая
Мой день рождения

    – Дол? Ты как, в порядке?
    Воспоминания угасли при звуке его голоса.
    Ро.
    Я ощущаю его какой-то частью своего сознания, безымянным местечком, в котором я вижу все, чувствую все. Вот эта искра – Ро. Я держусь за нее, теплую и близкую, как кружка горячего молока или огонек свечи.
    А потом я открываю глаза и возвращаюсь к нему.
    Всегда.
    Ро здесь, со мной. С ним все в порядке и со мной все в порядке.
    Со мной все в порядке.
    Я повторяю эту фразу снова и снова, пока не начинаю в нее верить. Пока не вспоминаю, что реально, а что – нет. Физический мир медленно фокусируется вокруг меня. Я стою на сырой тропе на полпути к вершине горы и смотрю вниз, на миссию, где козы и свиньи на поле внизу кажутся маленькими, как муравьи.
    – Все в порядке? – Ро касается моей руки.
    Я киваю. Но я лгу.
    Я снова позволила ощущениям – и воспоминаниям – завладеть мной. Я не должна этого делать. Все в миссии знают, что я обладаю даром чувствовать всё вокруг – чужаков, друзей, даже свинью Рамону-Хамону, знаю, когда она голодна, но это не значит, что я могу позволять ощущениям захватывать меня.
    По крайней мере, так постоянно твердит мне падре.
    Я стараюсь держать себя в руках, и обычно мне это удается. Но иногда хочется ничего не чувствовать. В особенности когда все так чрезмерно, так невыносимо грустно.
    – Не ускользай от меня, Дол. Не сейчас.
    Ро глядит на меня, размахивая крупными загорелыми руками. Его золотисто-карие глаза сверкают сквозь то и дело падающие на лицо темные спутанные волосы. Он уже мог бы забраться куда выше или спуститься вниз за это время. Удерживать Ро – все равно что пытаться удержать землетрясение или селевой поток. Или, может быть, поезд.
    Но только не в эту минуту. Сейчас он ждет. Потому что он знает меня и знает, куда я провалилась.
    Куда я ушла.
    Я смотрю в небо, исполосованное серыми клочьями туч и оранжевым светом. Мне мало что видно из-под широких полей шляпы, которую я стащила с крючка за дверью кабинета падре. Но все же садящееся солнце светит мне в глаза, пульсируя сквозь облака, яркое и разбитое на куски.
    Я вспоминаю, что мы здесь делаем, почему мы здесь.
    Мой день рождения. Завтра мне исполняется семнадцать.
    Ро приготовил мне какой-то подарок, но за ним нужно подняться на гору. Ро хочет удивить меня.
    – Ты хоть намекни, Ро!
    Я тащусь вверх по склону, оставляя кривую дорожку смятых сухих кустиков и грязи.
    – Не-а.
    Я снова оглядываюсь, чтобы посмотреть вниз. Я не в силах удержаться. Мне нравится, как все выглядит с высоты.
    Все такое мирное. Маленькое. Как картинка или одна из тех невероятных головоломок падре, с тем отличием, что здесь нет недостающих частей. Далеко внизу я вижу желтоватое пятно поля, принадлежащего нашей миссии, дальше – полосу зеленых деревьев, дальше – темно-синие воды океана…
    Дом.
    Пейзаж настолько безмятежен, что ты как будто ничего и не знаешь о Том Дне. Вот почему мне так нравится здесь. Если не покидать миссию, то незачем и думать обо всем этом. О Том Дне, и об Иконах, и о Лордах. О том, что они управляют нами.
    О том, насколько мы бессильны.
    Здесь, вдали от главных путей, вдали от городов, ничто никогда не меняется. Эта земля всегда была дикой.
    Здесь человек может чувствовать себя в безопасности.
    В меньшей опасности.
    Я чуть повышаю голос:
    – Скоро стемнеет!
    Ро уже снова далеко впереди. Потом я слышу в кустах шорох, звук катящегося камня – и Ро спрыгивает на тропу рядом со мной, проворный, как горная коза.
    – Я знаю, Дол, – улыбается он.
    Я беру его мозолистую ладонь, и мои пальцы расслабляются в ней. Меня мгновенно наполняет ощущение Ро. Физический контакт всегда делает нашу связь еще более сильной.
    Он такой же теплый, как солнце за моей спиной. Настолько горячий, насколько я холодная. Настолько грубый на ощупь, насколько я гладкая. И в этом наше равновесие, просто одна из тех невидимых нитей, что связывают нас.
    Это и есть то, что мы собой представляем.
    Мой лучший и единственный друг – и я.
    Ро засовывает руку в карман, потом что-то кладет мне на ладонь и внезапно смущается:
    – Ладно, скажу кое-что. Вот твой первый подарок.
    Я смотрю на это. Одинокая голубая стеклянная бусина перекатывается между моими пальцами. Она надета на тонкий кожаный шнурок.
    Ожерелье.
    Бусина голубая, как небо, как мои глаза, как океан.
    – Ро, – выдыхаю я, – она безупречна!
    – Она напомнила мне о тебе. Это как вода, видишь? И ты можешь всегда носить ее с собой. – Лицо Ро краснеет; когда он пытается объяснить, слова застревают на его языке. – Я знаю… Знаю, как ты ее чувствуешь.
    Как нечто спокойное. Устойчивое. Нерушимое.
    – Биггер дал мне шнурок. Выдернул из седла.
    Ро умеет замечать подобные вещи – то, чего не видят другие люди. Биггер, повар миссии, тоже это умеет, и эти двое просто неразлучны. Биггест, жена Биггера, делает все, что в ее силах, чтобы не дать им обоим угодить в неприятности.
    – Она чудесная.
    Я обвиваю шею Ро руками и неловко обнимаю. Ну, это не совсем объятие, не такое, каким обмениваются близкие друзья и родные…
    Но все равно Ро выглядит смущенным.
    – Только это еще не весь подарок. Для остального придется подняться выше.
    – Но мой день рождения еще не наступил.
    – Но сегодня его канун. Вот я и подумал, что будет вполне справедливо начать уже сегодня вечером. Кроме того, мой подарок лучше выглядит после захода солнца. – Ро с хитрым видом взмахивает рукой.
    – Ну же, Ро! Хоть намекни!
    Я таращусь на него, и Ро усмехается:
    – Нет, это сюрприз.
    – Ты нарочно заставляешь меня тащиться через все эти кусты.
    – Ладно, – смеется Ро. – Скажу. Это последнее, чего бы ты могла ожидать. Самое последнее.
    Он слегка подпрыгивает на месте, и я без труда догадываюсь, что он готов одним махом одолеть подъем.
    – О чем ты говоришь?
    Ро качает головой и снова взмахивает рукой:
    – Увидишь.
    И я смиряюсь. Ничто не заставит Ро говорить, если он того не хочет. Кроме того, мне приятно идти, держа его за руку.
    Я ощущаю биение его сердца, бешеный ток адреналина в крови. Даже сейчас, когда он спокоен и поднимается в гору; когда мы вдвоем. Ро – это сгусток энергии. Он никогда не отдыхает по-настоящему.
    Только не Ро.
    По склону горы скользит тень, и мы инстинктивно ныряем под прикрытие ближайшего куста. Корабль в небе. Гладкий и серебристый, он зловеще поблескивает в последних отсветах уходящего солнца. Я содрогаюсь, хотя мне совсем не холодно, а мое лицо прижато к теплому плечу Ро.
    Я просто не в силах удержаться.
    Ро что-то бормочет мне в ухо, как будто говорит с одним из домашних любимцев падре. Дело не столько в словах, сколько в тоне – так успокаивают испуганное животное.
    – Не бойся, Дол. Он летит куда-то на побережье, может быть, в Голденгейт. Они никогда не забираются так далеко вглубь страны, только не сюда. Они не за нами летят.
    – Ты этого не знаешь.
    Мои слова звучат мрачно, но это правда.
    – Знаю.
    Ро обнимает меня, и мы ждем, пока корабль не исчезнет.
    Но Ро ведь действительно не знает. Не знает наверняка.
    Люди прятались в этих кустах многие столетия, задолго до нас. Задолго до того, как корабли появились в небе.
    Сначала здесь жили индейцы чумаши, потом ранчеро, потом испанские миссионеры, потом калифорнийцы, потом американцы, а потом грассы. И я тоже грасс, по крайней мере с тех пор, как падре принес меня сюда, в Ла Пурисиму, нашу старую миссию в горах вдали от океана.
    Вот в этих горах.
    Падре рассказывает это как некую сказку. Он был в команде, искавшей выживших в умолкнувшем городе после Того Дня, только живых там не было. Целые городские кварталы были тихими, как кладбище. И вдруг он услыхал слабый звук – такой слабый, что падре подумал, будто ему почудилось, но там была я. Я плакала в своей колыбели, и мое лицо налилось кровью. Он завернул меня в плащ и принес к себе – точно так же, как теперь приносит бездомных собак.
    И именно падре рассказывал мне историю здешних мест по вечерам, когда мы сидели у огня, как и о созвездиях в небе и лунных фазах. Он поведал о людях, которых эта земля знала до нас.
    Может, так все и должно было быть. Может быть, все это – Оккупация, Посольства, вообще все – просто часть природы. Как времена года или как гусеница, которая заворачивается в кокон. Как круговорот воды. Как приливы.
    Чумаши. Ранчеро. Испанцы. Калифорнийцы. Американцы. Грассы.
    Иногда я повторяю названия этих народов, всех людей, которые когда-либо жили в моей миссии. Я повторяю и думаю: «Я – это они, а они – это я».
    Я и есть миссия Ла Пурисима де Консепсьон де ла Сантисима Вирхен Мария, основанная в Калифорнии в день Праздника Непорочного зачатия Девы Марии, в восьмой день двенадцатого месяца года одна тысяча семьсот восемьдесят седьмого от Рождества Христова. Триста лет назад.
    Чумаши. Ранчеро. Испанцы. Калифорнийцы. Американцы. Грассы.
    Когда я повторяю эти имена, они все как будто не умерли, для меня – нет. Никто не умер. Ничто не кончилось. Мы все еще здесь.
    Я все еще здесь.
    И это все, чего я хочу. Оставаться здесь. И чтобы Ро оставался здесь. И падре. Чтобы все мы оставались здесь, все, кто живет в миссии.
    Но когда я смотрю вниз с горы, то знаю: ничто не останется неизменным, а золотые вспышки в небе и опускающаяся тьма говорят мне, что солнце уже садится.
    И никто не может его задержать. Даже я.
ОТЧЕТ ПО ИССЛЕДОВАНИЮ:
ПРОЕКТ «ЧЕЛОВЕЧЕСТВО»
    Гриф: Совершенно секретно / Для Посла лично

    Кому: Послу Амаре
    От: доктора Хаксли-Кларка
    Тема: Исследование Икон
    Мы до сих пор не можем быть уверены в том, как работают Иконы. Мы знаем, что, когда явились Лорды, тринадцать Икон упали с неба и каждая опустилась на один из земных мегаполисов. Мы не можем подобраться к ним настолько близко, чтобы их исследовать. Мы лишь предполагаем, что Иконы генерируют невероятно мощное электромагнитное поле, которое прекращает электрическую активность в определенном радиусе. Мы уверены, что именно это поле позволило Иконам разрушить всю современную технологию. Похоже на то, что Иконы могут также останавливать все до единого химические процессы или реакции в пределах поля.
    Примечание. Мы называем это эффектом отключения.
    Тот День сам по себе наглядно продемонстрировал эту их способность. В Тот День Лорды активировали Иконы и покончили с надеждой на возможность сопротивления, уничтожив города Голденгейт, Сан-Пауло, Кёльн-Бонн, Каир, Мумбаи и Пекин… которые теперь мы называем Безмолвными Городами.
    К концу Того Дня прибывшие к нам колонисты полностью захватили контроль над всеми самыми крупными населенными пунктами на семи континентах. Приблизительно один миллиард жизней оборвался в одно мгновение, и это величайшая трагедия в нашей истории.
    Пусть Безмолвие принесет им мир.

Глава 2
Подарки

    К тому времени, когда мы добрались до вершины холма, небо стало темным, как баклажаны в огороде миссии.
    Ро тянет меня вверх по последним скользким камням:
    – Еще немного. Закрой глаза.
    – Ро, что ты тут натворил?
    – Ничего плохого. Ничего настолько плохого. – Он смотрит на меня и вздыхает. – Ну, во всяком случае, не в этот раз. Идем, доверься мне.
    Но вместо того чтобы закрыть глаза, я всматриваюсь в тени под чахлыми деревьями, где кто-то соорудил подобие хижины из обломков старых вывесок и ржавых жестяных банок. Тут же красуется корпус древнего трактора, прислоненный к поблекшему рекламному щиту, на котором изображено нечто вроде бегущих ног в ботинках.
    «СДЕЛАЙ ЭТО».
    Так говорят ноги без тела, и яркие белые слова словно выплескиваются с огромного фотоснимка.
    – Ты что, не веришь мне? – спрашивает Ро, глядя на хижину так, словно демонстрирует мне свое самое драгоценное имущество.
    Но я вообще никому не доверяю. И Ро это знает. И еще он знает, что я ненавижу сюрпризы.
    Я закрываю глаза.
    – Осторожнее. Теперь пригнись.
    Даже с закрытыми глазами я знаю, когда оказываюсь внутри хижины. Я чувствую, как крыша из пальмовых листьев задевает мои волосы, и едва не спотыкаюсь о корни деревьев, окружающих нас.
    – Погоди секунду. – Ро куда-то отходит. – Раз, два, три… С днем рождения, Дол!
    Я открываю глаза. У меня в руке один конец длинной нити крошечных разноцветных огоньков, сияющих, словно звезды, свалившиеся прямо с неба. Нить слегка покачивается. Ро держит в руках другой конец. Сверкающие огоньки тянутся через все помещение.
    Я хлопаю в ладоши, не выпуская нити.
    – Ро! Но как… Это что… электричество?
    Он кивает:
    – Тебе нравится? – Глаза Ро сияют и вспыхивают точно так же, как горящие передо мной огоньки. – Что, удивлена?
    – Да я бы и за тысячу лет до такого не додумалась!
    – Тут есть и еще кое-что.
    Он делает шаг в сторону. Рядом с ним я вижу странного вида штуковину с двумя ржавыми металлическими кругами, соединенными железной перекладиной и с облупившимся кожаным сиденьем.
    – Это… велосипед?
    – Вроде того. Это педальный генератор. Я видел его в одной книге у падре, ну, по крайней мере, его схему. Почти три месяца понадобилось мне для того, чтобы найти все необходимое. Не меньше двадцати разных деталей. И я смог восстановить этот старый велик. А сюда посмотри…
    Ро показывает на два предмета, лежащие на толстой доске. Он забирает нить с огоньками из моей руки, и я подхожу ближе, чтобы коснуться гладкой металлической поверхности первого артефакта.
    – Пан… а… соник? – читаю я вслух полустершиеся буквы.
    Это нечто вроде коробки. Я беру ее и поворачиваю в руках.
    Ро горделиво сообщает:
    – Это радио!
    Я сразу понимаю, о чем он говорит, и едва не роняю вещицу. Ро ничего не замечает.
    – Раньше люди слушали с его помощью музыку. Но вообще-то, я не уверен, что оно работает. Я пока что не проверял его.
    Я кладу радио на прежнее место. Я знаю, что это такое. У моей матери оно было. Я это помню, потому что оно каждый раз умолкает в моем сне. Когда наступает Тот День. Я машинально касаюсь своих спутанных каштановых волос.
    Ро тут ни при чем. Он ведь не знает. Я никогда и никому не рассказывала о своем сне, даже падре. Потому что я ужасно не хочу помнить его.
    – А это?.. – меняю я тему.
    Я беру крошечный серебристый прямоугольник, совсем маленький, не больше моей ладони. На нем сбоку изображен одинокий фрукт.
    – Это что-то вроде запоминающего устройства, – улыбается Ро. – Оно играет старые песни, прямо тебе в уши. – Ро забирает прямоугольник из моей руки. – Это просто невероятно, как будто слушаешь прошлое. Но работает только тогда, когда есть энергия.
    – Не понимаю, – качаю я головой.
    – Это подарок тебе. Энергия. Видишь? Я кручу педали, вот так, и от трения возникает энергия.
    Ро встает на педали велосипеда, потом опускается на сиденье и яростно работает ногами. Огоньки ярко вспыхивают, сияя по всему помещению вокруг меня. Я невольно смеюсь от радости, это настоящее волшебство… и Ро выглядит таким забавным и вспотевшим от усилий…
    Он спрыгивает с велосипеда и опускается на колени перед маленьким черным ящичком, к боку которого аккуратно прикреплена нить огней.
    – Это батарея. Она накапливает энергию.
    – Прямо вот здесь? – Я начинаю осознавать масштаб того, что сделал Ро. – Ро, но ведь нельзя, чтобы нас застукали рядом с этими вещами. Ты отлично знаешь, что использование электричества вне городов запрещено. Что, если кто-нибудь все это обнаружит?
    – Да кто будет нас искать? И кто вообще может сюда явиться? В миссию грассов, по козьей тропе на вершину холма рядом со свиной фермой? Ты всегда говоришь, что хотела бы знать больше о том, как все было прежде, до Того Дня. Вот теперь и узнаешь.
    Ро выглядит очень серьезным, стоя перед грудой железного хлама, проводов и ушедшего времени.
    – Ро, – говорю я, пытаясь найти правильные слова. – Я…
    – Что? – с вызовом в голосе произносит он.
    – Это лучший подарок в моей жизни.
    Вот и все, что я могу сказать, но слова не кажутся мне передающими мою мысль в полной мере. Ро сделал все сам, сделал для меня. Он бы починил каждое радио, каждый велосипед, каждое запоминающее устройство на свете ради меня, если бы мог. А если не смог бы, то все равно попытался бы, если бы подумал, что мне этого хочется.
    Вот таков Ро.
    – В самом деле? Тебе нравится? – Ро смягчается, расслабляется.
    Мне это нравится так же, как мне нравишься ты.
    Я хотела бы сказать ему именно это. Но ведь это Ро. Мой лучший друг. И он предпочел бы замазать уши грязью, лишь бы не слышать какие-нибудь сентиментальные слова, и потому я ничего не говорю. Я сажусь на корточки и рассматриваю остальные подарки. Из скрученной проволоки Ро соорудил рамку для моей любимой фотографии мамы – той, на которой у нее очень темные глаза и крошечный золотой крестик на шее.
    – Ро… Какая красивая! – Я провожу пальцем по медным завиткам.
    – Она сама красивая, – смущенно пожимает Ро плечами.
    Так что я лишь киваю и перехожу к следующему подарку – старой книге рассказов, похищенной с полки падре. Мы такое не в первый раз проделываем, и я с видом заговорщицы улыбаюсь Ро. Наконец я беру музыкальный плеер и рассматриваю отходящие от него белые провода. У них на концах мягкие помпончики, и я засовываю один из них в ухо. Потом смотрю на Ро и смеюсь, протягивая ему второй.
    Ро нажимает на круглую кнопку на боку прямоугольника. Пронзительная музыка взрывает воздух – и я подпрыгиваю, а мой наушник вылетает из уха. Возвратив его на место, я почти ощущаю эту музыку. Картон, фанера и жестянки вокруг нас буквально вибрируют.
    Мы позволяем музыке заглушить наши мысли и погружаемся в пение и крики. Неожиданно дверь хижины распахивается, и ночь врывается внутрь. Ночь и падре.
    – ДОЛОРИЯ МАРИЯ ДЕ ЛА КРУЗ!
    Это мое полное имя, хотя вроде бы никто не должен его знать или произносить, но падре выкрикивает его, словно это какое-то оружие. Должно быть, он сердит не на шутку. По сравнению с высоким и загорелым Ро падре выглядит краснолицым коротышкой. Он так сердит, что буквально готов размазать нас одним словом.
    – ФЬЮРО КОСТАС!
    Но поскольку я отдала Ро оба наушника, а музыка невероятно громкая, Ро просто не может услышать падре. Он поет вслух, поет ужасно и еще ужаснее пританцовывает. Я застываю от ужаса, когда падре выдергивает из ушей Ро белые провода. Падре протягивает руку, и Ро опускает в его ладонь серебристый плеер.
    – Вижу, Фьюро, ты снова устроил налет на хранилище.
    Ро смотрит в землю.
    Падре выдергивает нить с огоньками из черной коробки, и цветные искры гаснут. Падре вскидывает брови.
    – Тебе просто повезло, что ты не сжег половину горы этой твоей контрабандой, – говорит падре, многозначительно глядя на Ро. – В очередной раз.
    – Да уж, повезло, – фыркает Ро. – Я думаю об этом каждый день, прямо с рассвета, когда встаю, чтобы накормить свиней.
    Падре отбрасывает нить с огоньками, как будто это змея.
    – Ты осознаешь, конечно, что патруль может заметить огни на этой горе, в стороне от Трасс?
    – Неужели вам никогда не надоедает прятаться? – ворчит Ро.
    – Как посмотреть. Тебе никогда не надоедает жить?
    Падре обжигает Ро взглядом. Ро молчит.
    У падре такой вид, какой бывает в то время, когда он занимается подсчетами в миссии, согнувшись над бухгалтерскими книгами и заполняя их страницы рядами крошечных цифр. Но на этот раз он вычисляет, какое наказание окажется лучше всего, и умножает его на два. Я с видом раскаяния дергаю его за рукав… Этому я научилась еще в детстве.
    – Ро ничего плохого не хотел, падре. Не сердитесь. Он сделал это для меня.
    Падре берет меня за подбородок, и я чувствую его пальцы на своем лице. И внезапно ощущаю его самого. Прежде всего, меня охватывают его тревога и страх – не за себя, за нас. Он хотел бы стать стеной вокруг нас, но не может, и это сводит его с ума. Обычно он терпелив и осторожен; он похож на вращающийся глобус, на палец, прокладывающий маршрут на потрепанной карте… Его сердце бьется отчетливо, чисто. Падре помнит все, он ведь был уже взрослым человеком, когда явились первые Курьеры. В его воспоминаниях я вижу в основном детей, которым он помог. Ро, и я, и другие, кто жил в миссии, пока им не нашли семьи.
    А потом перед моим мысленным взглядом возникает нечто новое.
    Это образ какой-то книги.
    Падре осторожно, тщательно заворачивает ее… Подарок мне.
    Падре улыбается, а я делаю вид, будто понятия не имею, что у него на уме.
    – О серьезных вещах мы поговорим завтра. Не сегодня. Твоей вины в этом нет, Долли. У тебя ведь завтра день рождения.
    С этими словами падре подмигивает Ро и обнимает меня за плечи, и мы с Ро понимаем, что прощены.
    – А теперь идем ужинать. Биггер и Биггест ждут, и если мы заставим их ждать слишком долго, Рамона-Хамона из гостя за нашим столом превратится в главное блюдо.
    Мы спускаемся вниз по склону холма, и падре проклинает кусты, которые цепляются за его сутану, а мы с Ро смеемся, как дети, которыми были тогда, когда падре нас нашел. Мы бежим, спотыкаясь в темноте, спешим к теплому желтому свету кухни миссии. Я вижу, как мигают самодельные восковые свечи, как развеваются бумажные вымпелы на стропилах…
    Ужин в канун моего дня рождения великолепен. Собрались все, кто только есть в миссии, – около дюжины человек, включая сельскохозяйственных рабочих и тех, кто трудится в церкви. Мы уселись вдоль нашего длинного деревянного стола. Биггер и Биггест собрали все до единой тарелки, даже треснувшие. Меня усадили на место падре, как полагается в день рождения. Мы едим мою любимую картошку с сыром и знаменитое сахарное печенье, испеченное Биггером, и поем старые песни у огня, пока луна не поднимается высоко в небо, а наши глаза не начинают слипаться, и я наконец засыпаю на своем обычном теплом местечке перед печью.
    Когда я просыпаюсь от старого кошмара – я, мама, умолкнувшее радио… – Ро лежит рядом со мной на полу. К его щекам прилипли крошки, а в волосах застряли сухие веточки.
    Мой похититель всякого старья. Мастер подъема на горы. Строитель новых миров.
    Я прижимаюсь головой к его спине и слушаю, как он дышит. Я гадаю, что принесет с собой завтрашний день. Что падре хочет сказать мне.
    Поговорим о серьезных вещах, так он заявил.
    Я думаю о серьезных вещах, пока не становлюсь слишком маленькой и слишком усталой, чтобы о чем-либо заботиться.
СУД ПОСОЛЬСКОГО ГОРОДА
ОТЧЕТ О ВСКРЫТИИ
    Гриф: совершенно секретно

    Проведено доктором О. Брэдом Хаксли-Кларком, виртуальным доктором философии
    Примечание: выполнено по личной просьбе Посла Амаре
    Исследовательский отдел Санта-Каталины № 9В
    См. также прилагаемый файл ОДП
    Описание данных покойного:
    Скончавшаяся классифицируется как жертва восстания грассов. Известна как объект интереса Посла Амаре.
    Пол: женский
    Этническая принадлежность: не определена
    Возраст: поздний подростковый, постпубертатный
    Физические характеристики: вес ниже нормального; каштановые волосы; голубые глаза. Кожа отличается некоторым обесцвечиванием, говорящим о недостатке микроэлементов. Результат исследования состава протеинов и низкий вес говорят о преобладающей аграрной диете. Специфическое истирание зубов соответствует признакам принадлежности к местной культуре грассов.
    Особые приметы: вполне узнаваемая ■■■■■■ отметка ■■■■■■ имеется на правом запястье исследуемого образца. По просьбе посла ■■■■■■■■■■■■ образец ■■■■■■ был удален, в соответствии с ■■■■■■■■■■■■ протоколом безопасности.
    Причина смерти: ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■.
    Выжившие: родственники не обнаружены.
    Примечание: тело будет кремировано в соответствии с лабораторными процедурами.
    Городская посольская служба утилизации: свалка ■■■■■■.

Глава 3
Плач Ла Пурисимы

    Чувства – это воспоминания.
    Именно так я думаю, стоя здесь, в церкви миссии, утром в день своего рождения. И падре так говорит. Он также говорит, что эта церковь превращает обычных людей в философов.
    Я не обычный человек, но я пока что и не философ. В любом случае, то, что я помню, и то, что я ощущаю, – это две вещи, от которых мне не уйти, как бы того ни хотелось.
    Какие бы усилия я к тому ни прилагала.
    А пока что я велю себе не думать. Я сосредоточиваюсь на том, чтобы смотреть. В церкви темно, но проем открытой двери ослепительно ярок. Утро в церкви всегда выглядит именно так. От контраста у меня пощипывает глаза.
    Как и в самой миссии, в этой церкви вы можете притвориться, что ничто не менялось уже сотни лет, что ничего не произошло. И ничего не происходило в Хоуле, где, говорят, все здания разом превратились в руины, а солдаты-симпы наполнили улицы страхом, и ты каждый день уже не мог думать ни о чем, кроме Того Дня.
    Лос-Анджелес, так когда-то называли Хоул. Сначала Лос-Анджелес, потом – Город ангелов, потом – Святой город, а потом – просто Хоул, «дыра». Когда я была маленькой, я думала о Лордах как об ангелах. Никто ведь уже не называл их пришельцами, потому что они ими не были. Они были такими знакомыми… Мы их никогда не видели, но и мира без них мы не знали, по крайней мере Ро и я. Я выросла с мыслью, что они ангелы, потому что тогда, в Тот День, они отправили моих родителей на небеса. Так мне говорили миссионеры грассов, когда я стала достаточно взрослой, чтобы задавать вопросы.
    На небеса, а не в их могилы.
    Ангелы, а не пришельцы.
    Но даже если нечто является с неба, это не делает его ангелом. Лорды пришли сюда с небес не для того, чтобы спасти нас. Они явились из какого-то дальнего созвездия, чтобы захватить нашу планету, явились в Тот День. Мы не знаем, как они выглядят там, в своих кораблях, но они точно не ангелы. Они уничтожили мою семью в тот год, когда я родилась. Какие ангелы стали бы творить такое?
    Теперь мы зовем их Домом Лордов, а Посол Амаре постоянно твердит нам, что не нужно их бояться, но мы боимся.
    Точно так же, как боимся ее саму.
    В Тот День люди замертво упали в своих домах, так и не поняв, что их убило. Ничего не узнав о наших новых хозяевах, Лордах, и о том, как они могут использовать свои Иконы для управления энергией, которая течет сквозь наши тела, в наших машинах, в наших городах.
    О том, как именно они могут ее остановить.
    Как бы то ни было, мои родные исчезли. И не было никаких причин, чтобы я сама выжила. Никто не понял, почему это случилось.
    Но падре, конечно, кое-что заподозрил. Именно поэтому он взял меня к себе.
    Сначала меня, а потом Ро.
    Услышав какой-то звук в дальнем конце церкви, я повернулась спиной к двери и прищурилась.
    Падре послал за мной, но сам опоздал. Я бросаю взгляд на Деву Марию на картине на стене. У нее такое печальное лицо, и я думаю, что ей известно, что именно произошло. Я думаю, она знает все. Она ведь часть того, что Главный Посол Планеты Хиро Миядзава, глава Объединенных Посольств, называет старым путем человечества. Насколько мы верили в себя, настолько и оказались способны выжить. Когда мы смотрели вверх, мы думали, что там, над нами, есть кто-то.
    Не что-то.
    Еще на какое-то время я задерживаю взгляд на Деве, пока печаль не вздымается волной и меня не пронизывает болью. Она пульсирует у меня в висках, и я чувствую, как мой ум спотыкается, замедляется, подступая к краю беспамятства. Что-то не так. Что-то определенно не так, потому что знакомая боль налетела слишком внезапно. Я прижимаю ладони к вискам, пытаясь остановить ее. Я глубоко дышу, и наконец боль отступает и зрение проясняется.
    – Падре?
    Мой голос эхом отдается от дерева и камня. Он звучит так же слабо, как слаба я сама. Какое-то животное натыкается на мою ногу, одно из многих, входящих в церковь, и мои ноздри заполняются запахами – шерсть и шкуры, копыта и навоз… День моего рождения приходится на День благословения животных, которое начнется уже через несколько часов. Местные фермеры-грассы и ранчеро явятся сюда, как они делали это уже три сотни лет, чтобы падре благословил их скот. Это традиция грассов, а здесь ведь их миссия.
    Падре, возникая в дверях, улыбается мне и идет зажигать церемониальные свечи. Потом его улыбка угасает.
    – Где Фьюро? Биггер и Биггест все утро его не видели.
    Я пожимаю плечами. Я не слежу за Ро каждую минуту днями напролет. Он может таскать сухие галеты из неприкосновенного запаса Биггера. А может гоняться за осликами Биггера. А может красться вдоль Трассы, пробираясь к Хоулу, чтобы купить какие-то детали для старого pistola падре, пистолета, который стреляет лишь в канун Нового года. Или встречается с людьми, о которых я не должна ничего знать, или учится чему-то такому, чего мне знать не следует. Готовится к войне, в которой ему никогда не придется сражаться, войне с врагом, которого невозможно победить.
    В общем, занимается своими делами.
    Падре, хлопотливый, как всегда, больше не обращает на меня внимания.
    – Осторожнее…
    Я хватаю его за локоть, не давая наступить на кучу свиного навоза. Едва успела.
    Падре прищелкивает языком и наклоняется, чтобы почесать Рамону-Хамону за ухом.
    – Рамона! Только не в церкви!
    Но он произносит это чисто формально, на самом деле он ничего не имеет против. Огромная розовая свинья спит в его комнате в холодные ночи, мы все это знаем. Падре любит ее. Он любит Ро и меня так же, как Рамону, несмотря на все то, что мы вытворяем, и вопреки тому, что он сам же говорит. Он единственный отец, какого мы знаем, и хотя я называю его «падре», я думаю о нем как о своем папе.
    – Но она же просто свинья, падре! Она идет, куда ей вздумается. Она вас не понимает.
    – А, ладно. В конце концов, это ведь бывает только раз в году – благословение животных. А полы мы можем завтра отмыть. Все твари земные нуждаются в нашей молитве.
    – Я знаю. И не возражаю.
    Я задумчиво смотрю на животных. Падре опускается на низкую скамью и похлопывает по деревянному сиденью рядом с собой:
    – Мы все-таки вполне можем несколько минут уделить себе. Иди сюда. Сядь.
    Я повинуюсь.
    Падре улыбается, касается моего подбородка:
    – С днем рождения, Долли!
    Он достает какой-то пакет, завернутый в коричневую бумагу и перевязанный шнурком. Пакет материализуется из его сутаны с весьма приличной для священника ловкостью.
    Секрет, приготовленный ко дню рождения. Моя книга.
    Еще вчера я узнала о ней из мыслей падре. Он протягивает мне пакет, но на его лице не видно радости.
    Одна лишь печаль.
    – Ты поосторожнее с ней. Не спускай с нее глаз. Она очень редкая. И она о тебе.
    Моя рука, протянутая к пакету, падает.
    – Долория… – Падре произносит мое настоящее имя, и я застываю, готовясь услышать слова, которых боюсь. – Я знаю, ты не любишь этого, но пришло время поговорить о таких вещах. Долория, есть люди, которые хотят навредить тебе. Я ведь никогда по-настоящему не рассказывал, как именно тебя нашел. Почему ты пережила нападение, а твои родные – нет. Думаю, теперь ты готова услышать это. – Он наклоняется поближе ко мне. – И почему я тебя прятал. И почему ты особенная. Кто ты есть на самом деле.
    Я страшилась этого разговора с тех пор, как мне исполнилось десять лет. С того дня, когда падре впервые объяснил мне, как мало я знаю о самой себе и насколько отличаюсь от других. В тот день, сидя за столом с сахарным печеньем, жирным домашним маслом и золотистым чаем, он не спеша говорил о той печали, что нападает на меня, такой тяжкой печали, что моя грудь начинает трепетать, словно у загнанного зверя, и я не могу дышать. О боли, что пульсирует в моей голове или врезается в спину между лопатками. О ночных кошмарах, настолько реальных, что я боюсь, как бы однажды Ро не вошел утром и не обнаружил меня в постели холодной и неподвижной.
    Как будто и в самом деле можно умереть от разбившегося сердца.
    Но падре никогда не объяснял мне, откуда приходят ко мне чувства. Этого даже он не знает.
    А мне хочется, чтобы кто-нибудь знал.
    – Долория…
    Он снова повторяет мое имя, напоминая, что ему известна моя тайна. Она известна только ему, Ро и ему. Когда мы наедине, я позволяю Ро называть меня Долорией, но даже он обычно зовет меня Дол, а то и Додо. А для всех остальных я Долли.
    Но не Долория Мария де ла Круз. Не Плакальщица. И нет никакой крошечной серой метки на моем запястье.
    Маленького кружка цвета моря под дождем.
    Того единственного, что и есть настоящая я.
    Моего предназначения.
    «Долор» означает «печаль» – то ли на латыни, то ли на греческом, то ли еще на каком-то из языков, существовавших задолго, задолго до Того Дня. До Того Дня. ДТД. До того, как все изменилось.
    – Открой пакет.
    Я неуверенно смотрю на падре. Свечи мигают, по церкви пролетает легкий ветерок. Рамона подбирается поближе к алтарю, тыча рылом в разные стороны, вынюхивая следы меда…
    Я ослабляю шнурок, шуршу бумагой. То, что лежит внутри, едва ли можно назвать книгой, это скорее нечто вроде тетради: обложка сделана из толстой кожи домашней выработки. Это Книга грассов, самодельная, незаконная. Скорее всего, она сохранилась со времен бунта, несмотря на все запреты и предписания Посольства. Такие книги относятся к вещам, которые Послы не желают видеть в оккупированном мире. Такие книги очень трудно раздобыть, и они чрезвычайно ценны.
    Мои глаза наполняются слезами, когда я читаю слова на обложке: «Проект „Человечество“: Дети Икон». Похоже, это написано от руки.
    – Нет, – шепчу я.
    – Прочти, – кивает падре. – Предполагалось, что я должен буду сохранить ее для тебя и удостовериться, что ты ее прочла, когда достаточно повзрослела.
    – Кто это сказал? Почему?
    – Я точно не знаю. Я нашел эту книгу вместе с запиской на алтаре, вскоре после того, как принес тебя сюда. Ты просто прочитай. Пора. Никто не знает об этом больше, чем тот, кто написал книгу. Похоже, записи делал какой-то доктор, собственной рукой.
    – Я знаю достаточно, чтобы не читать ее.
    Я оглядываюсь, надеясь увидеть Ро. Я отчаянно надеюсь, что вот сейчас он появится в дверях церкви. Но падре есть падре, так что я открываю книгу на отмеченной им странице и начинаю читать про себя.
    Икона Печали.
    Долорус. Долория. Я.
    Мое предназначение – боль, мое имя – Печаль.
    Одна-единственная серая точка сказала мне это.
    Нет.
    – Не сейчас.
    Я смотрю на падре и, качая головой, засовываю книгу за пояс. Разговор окончен. Моя история может подождать, пока я не буду к ней готова. У меня снова болит сердце, на этот раз куда сильнее.
    Я слышу странные звуки, ощущаю нечто в воздухе. Я смотрю на Рамону-Хамону, надеясь на некую моральную поддержку, но она лежит у моих ног, словно заснула.
    Нет, не заснула.
    Под ней – лужа темной жидкости.
    Холодный зверь у меня в груди просыпается и снова начинает дрожать.
    Старое чувство возвращается. Что-то и в самом деле не так. Воздух наполняется легкими хлопьями.
    – Падре, – зову я.
    Но вот я смотрю на него – и это уже вовсе не мой падре. Вообще никто.
    – Падре! – пронзительно кричу я.
    Он не шевелится. Он – ничто. Он все еще сидит рядом со мной, все еще улыбается, но не дышит.
    Его уже нет.
    Мой ум работает медленно. Я не могу ощутить ничего. Глаза падре пусты, рот полуоткрыт. Ушел.
    Все ушло. Его шутки. Его тайные рецепты – как сбивать масло, кладя в сливки круглые гладкие камешки… и ряды кувшинов с солнечным чаем… все ушло. И наши тайны тоже. Мои тайны.
    Но сейчас я не могу об этом думать, потому что позади падре – позади того, что было падре, – стоят солдаты в масках. Симпы.
    Сторонники оккупантов, предатели человечества. Солдаты Посольства, получающие приказы от Лордов, прячущиеся за масками из оргстекла и черной броней, стоящие прямо в свином дерьме и отбрасывающие длинные тени в мертвенно-мирную церковь. У одного на мундире золотые крылышки. Это единственная деталь, которую я замечаю, кроме их оружия. Автоматы молчат, но животные все равно в ужасе. Они кричат – и это нечто такое, чего я до сих пор не знала; я не знала, что животные умеют кричать.
    Я открываю рот, но я не кричу. Меня рвет.
    Я извергаю из себя зеленый сок, и серую пыль, и воспоминания о Рамоне и падре.
    Я способна видеть только оружие. Я способна ощущать только ненависть и страх. Руки в черных перчатках смыкаются на моих запястьях, подавляя меня, и я знаю, что скоро мне не нужно будет тревожиться из-за моих кошмаров.
    Я умру.
    Мои колени подгибаются, и в моих мыслях остается лишь Ро и то, как он рассердится из-за того, что я его покинула.
СУД ПОСОЛЬСКОГО ГОРОДА
ВИРТУАЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ:
Описание личных вещей покойного (ОЛВП)
    Гриф: совершенно секретно

    Проведено доктором О. Брэдом Хаксли-Кларком, виртуальным доктором философии
    Примечание: выполнено по личной просьбе Посла Амаре
    Исследовательский отдел Санта-Каталины № 9В
    См. также прилагаемый отчет о судебном вскрытии
    Содержимое личной сумки, порванной, армейского образца, найденной при теле.
    См. прилагаемые фотографии.
    1. Электронное устройство, серебристое, прямоугольное. Похоже, это один из контрабандных музыкальных плееров периода до Оккупации.
    2. Фотография женщины, по облику и сложению похожей на труп. Возможно, скончавшаяся ранее родственница?
    3. ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■.
    4. ■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■■.
    5. Сухая древесная кора. Дает основания предполагать вегетарианство.
    6. Одна голубая стеклянная бусина. Значение неизвестно.
    7. Один кусок муслиновой ткани с биологическими следами, позволяющими предполагать, что тканью оборачивали тело, возможно, в области запястья, как это принято у ■■■■■■■■■■■■.

Глава 4
Трасса

    Я жива.
    Когда я открываю глаза, то понимаю, что я в поезде – одна в тюремном товарном вагоне, сером, как оружейная сталь; его толкает вперед старый паровой мотор, пожирающий уголь. Вокруг только стены, вдоль которых – металлические скамейки, привинченные к полу. Дверь слева от меня, окно справа. Куча старых половиков в углу. Вот так. Я, должно быть, на Трассе, и меня со свистом увлекают в Хоул. Тускло-синие воды залива Портхоул то возникают в поле зрения, то исчезают, ритмично перемежаясь со старыми вышками связи. Они торчат из земли, как многочисленные и бесполезные пальцы какого-нибудь скелета.
    Я смотрю на свое отражение в окне. Мои каштановые волосы выглядят темными, они болтаются как попало, и на них налипли грязь и рвота. Кожа бледная, она едва прикрывает ту горстку костей, которая и есть я. А потом я вижу, как мое отражение вдруг колеблется, меняется – и вот уже я выгляжу такой же грустной, как Дева на картине. Потому что падре мертв.
    Я стараюсь восстановить в памяти его лицо, его глаза, родинку на его щеке… Непослушные пряди его редеющих волос. Я боюсь, что потеряю все это, потеряю его – даже в памяти. Завтра, не сегодня.
    Как и все остальное, падре не задержится в моем сознании.
    Как и все остальное.
    Я снова смотрю на залив и чувствую, что во мне закипает желчь, как могучий прилив. Обычно вода меня успокаивает. Но не сегодня. Сегодня, когда я сжимаю в руке голубую стеклянную бусину, висящую на моей шее, океан кажется почти незнакомым. Я гадаю, куда меня приведет Трасса. К смерти? Или еще хуже?
    На скоростном шоссе, что тянется вдоль рельсов, я замечаю ржавые брошенные автомобили, ставшие ненужными, как будто жизнь остановилась и планета застыла на месте… Впрочем, практически это и случилось в Тот День. Когда явился Дом Лордов с их курьерскими кораблями и тринадцать Икон упали с неба, причем каждая опустилась на один из крупнейших городов мира.
    Падре говорит… говорил, что прежде люди жили на всей Земле, от края до края. У них были маленькие деревни, небольшие городки, огромные города. Но теперь ничего нет. Почти все оставшееся население планеты живет в пределах ста миль от мега-города. Падре говорил, это случилось из-за того, что наш мир был почти погублен людьми, вода стала грязной, температура воздуха повысилась, начались то засухи, то наводнения. Часть планеты была загрязнена радиацией после больших войн. Люди скопились в городах, потому что больше просто негде было жить.
    И теперь все, что нужно людям для жизни, производится в городах или рядом с ними. Энергия, пища, разнообразные приборы – все это привязано к городам. Что делает задачу Лордов еще более легкой.
    Иконы управляют всем с помощью электронной пульсации. Падре говорил, что Иконы могут контролировать электричество, ту силу, что течет между генераторами и механизмами, и даже те электрические импульсы, что связывают мозг и тело. Они могут остановить все электрические потоки и всю химическую активность в любой момент. Это и произошло в Тот День с Голденгейтом. И с Сан-Пауло, Кёльном-Бонном, Пекином, Каиром, Мумбаи. Безмолвные Города. Именно поэтому мы сдались Лордам и позволили им захватить нашу планету.
    Но в стороне от городов, в Землях грассов, вроде нашей миссии, у нас осталось больше свободы. Чем дальше ты уходишь от Икон, тем слабее их воздействие. Но Лорды и Послы даже там следят за людьми, потому что у них есть такая возможность. У них есть действенное оружие. А в Землях грассов нет силы, нет источников энергии. Но я все равно надеюсь. Падре всегда старался убедить меня в том, что всему есть свой предел. Все приходит к концу. И за границами городов и частотного излучения Икон жизнь продолжается. Они не могут выключить вообще все. Они не могут подмять под себя всю планету. Пока – нет.
    В Землях грассов работает только то, что тянут лошади или крутят люди. Но мы, по крайней мере, знаем, что и утром наши сердца будут биться, наши легкие – вдыхать воздух, наши тела дрожать от холода. А это куда больше того, что я знаю сейчас о своем завтрашнем дне.
    Куча половиков на полу застонала. Я ошибалась. Я здесь не одна. Какой-то мужчина, лицом вниз, распластался на полу напротив меня. Он выглядит как отсевок – так называют нас в Посольствах, – это еще один из никому не нужных отбросов вроде меня самой. Он даже пахнет так, словно живет рядом со свиньями – пьяными свиньями.
    Мое сердце начинает отчаянно колотиться. Я ощущаю выброс адреналина. Жар. Гнев. И не только из-за солдат. Это нечто большее.
    Где-то здесь Ро.
    Я закрываю глаза и ощущаю его. Я не могу его видеть, но знаю, что он рядом. «Не надо, – мысленно говорю я, хотя Ро не может меня слышать. – Отпусти меня, Ро! Спрячься где-нибудь!»
    Ро ненавидит симпов. Я знаю, что, если он последует за мной, за ним последует гнев, и его, скорее всего, убьют. Как падре. Как моих родителей и родителей Ро. Как всех остальных.
    Но я знаю и то, что он последует за мной.
    Мужчина со стоном садится. Он выглядит больным. Он прислоняется к покачивающейся стенке вагона. Я сосредоточиваюсь, выжидая у окна.
    Вышки связи проносятся мимо. Трасса поворачивает, и теперь видна вся береговая линия залива Портхоул и сам Хоул за ним. Несколько убогих лодочек покачиваются на воде неподалеку от берега. А за ними, возвышаясь над водами, стоит Хоул, самый большой город на Западном побережье. Собственно, единственный город, потому что Голденгейт умолк. Я не смотрю на Икону, хотя и знаю, где она. Она всегда там, торчит на холме над городом, как нож, воткнутый в плоское небо. То, что некогда было обсерваторией, разрушено и преобразовано черной ненормальностью, торчащей из ее остова. Она заодно служит и напоминанием, эта тревожащая нечеловеческая метка, присланная нашими новыми господами, чтобы пронзить землю и показать нам, что все мы находимся под их постоянным наблюдением.
    Что наши сердца бьются только с их разрешения.
    Как только я теряю осторожность, то начинаю чувствовать их всех, всех людей в Хоуле. Они не спросясь заполняют меня. Все до единого в Хоуле, все до единого в Посольстве. И симпы, и отсевки, и даже Посол Амаре. Я желаю себе ничего не чувствовать, так как и без того уже ощутила слишком много. Я пытаюсь сопротивляться этому потоку. Если я впущу их, боюсь, я потеряю самое себя. Я потеряю все.
    Чумаши. Ранчеро. Испанцы. Калифорнийцы. Американцы. Грассы. Я повторяю эти слова снова и снова, но на этот раз они не помогают.
    – Дол!
    Это Ро. Он уже здесь, прямо за дверью. Я слышу грохот и вижу голову симпы – она ударяется о дверь из оргстекла, а потом исчезает из виду. На месте удара остается след. Никто другой не мог бы уничтожить симпу вот так, голыми руками. Ро, должно быть, окончательно вышел из себя, раз ударил солдата с такой силой. А это значит, что времени у меня немного. Я вскакиваю на ноги и продвигаюсь к двери вагона. Она закрыта, но я знаю, что Ро где-то за ней. Я лишь замечаю какое-то движение в узком коридорчике за маленькой полупрозрачной дверью.
    – Ро! Ро, не надо!
    И тут я слышу крики. Слишком поздно.
    Пожалуйста, прошу тебя! Ро, возвращайся домой!
    Крики становятся громче, поезд дергается. Я отлетаю в сторону, чуть не наступив на другого пленника, на другого отсевка. Он перекатывается набок и смотрит на меня. Он выглядит как куча грязи и рванья, а его лицо так измазано навозом, что я не могу определить, кто он таков, откуда он. Кожа у него цвета древесной коры.
    – Твой Ро угробит вас обоих, знаешь ли.
    Голос звучит насмешливо. Мужчина говорит с акцентом, но я не могу понять, с каким именно… Ясно только, что он не из Калифорнии. А может, и вообще не из Америки.
    Он снова шевелится, и теперь я вижу рубец, который тянется через все его лицо. Мужчину били, и я могу догадаться за что. Мне хочется врезать самой себе, потому что прежде я посмеивалась над Ро, но не могу. Я лишь плотнее заматываю повязку на своем запястье и на своей тайне.
    Одна серая точка цвета океанской воды.
    Падре больше нет. Теперь об этом знает только Ро.
    А может, именно поэтому симпы и пришли.
    Но сейчас не время тревожиться об этом, потому что мужчина отвечает сам себе странным фальцетом, и я догадываюсь, что он передразнивает меня.
    – Я знаю. Мне очень жаль, приятель.
    Я таращусь на него, на пронзительные синие глаза, светящиеся на грязном лице. А он продолжает говорить:
    – Не слишком похоже на какой-то план, а? Долбани по этому старому плекси, сбей с ног еще нескольких холуев.
    Мужчина поднимается и встает рядом со мной, усмехаясь. Он выше меня ростом, хотя это мало о чем говорит. Я замечаю, что его тело под рваным тряпьем мускулистое и поджарое. Он куда больше похож на настоящего солдата, чем симпы.
    – Я Фортис, – протягивает он руку.
    Я снова толкаю дверь, но она заперта. Фортис оглядывает вагон и снова принимается говорить сам с собой. Он кивает, опять отвечая фальцетом на собственный вопрос:
    – Рада познакомиться с тобой, Фортис. Я малышка из народа грассов. Уж извини, что тут прямо за дверью невесть что происходит. Я не хотела тебя будить. Или убивать. – Он присвистывает.
    Я не перебиваю его и не смотрю на него. Я слишком занята: прислушиваюсь к выстрелам. И пытаюсь уловить Ро, ощутить его в путанице яростных эмоций вдоль всей Трассы. Ро ведь не какая-нибудь искра, он не такой, как все, – он настоящее ослепительное пламя. Но сегодня вокруг слишком много огней ярости, больше, чем обычно. Их жар обжигает меня.
    Но он здесь. Я закрываю глаза. Он все еще в поезде. Он не ушел… Я не могу слышать его, но я чувствую его…
    Отсевок Фортис, кем бы он ни был, подходит ближе ко мне.
    Я замираю.
    – Вот такие дела, Грасси. Насколько я понимаю, ты сделала что-то уж очень особенное, раз тебя погрузили в этот чудесный, первоклассный товарный вагон и везут по Трассе. – Он кивает в сторону двери. – Ты не такая, как другие отсевки в вагонах позади нас, те, которых везут на стройку. Ты нечто другое.
    Теперь я понимаю, что еще ощущала, помимо Ро. Почему его гнев так силен, что выделяется из других пылающих красных нитей. Ну конечно. Поезд набит отсевками, которых везут на стройку, в рабочий лагерь возле Посольства. Нечего и удивляться тому, что я чувствую так много ярости. Никто не знает, что они там строят в заливе. Но это нечто огромное, и оно сооружается уже несколько лет.
    – Твой приятель Ро зря старается. Он не может в одиночку разрушить Трассу. Никто из грассов не может. Подходящих инструментов нет, так ведь? А я скажу тебе кое-что об этом местечке. Ты не можешь ворваться в него снаружи. Ты можешь только вырваться наружу изнутри. – Он распахивает потрепанное пальто, и я вижу внутри его массу всякого оружия, висящего в веревочных петлях. – Бум! – Он хлопает ладонью по пачке динамита и снова застегивает пальто, усмехаясь. – Старая школа. Ну а теперь попытаемся снова. Я Фортис.
    – Кто ты такой? – наконец говорю я, и мой голос звучит хрипло и низко, совсем не так, как изображал его мужчина. – Я думала, ты из отсевков.
    – Не совсем так. Я, правда, и не симпа, если тебя это волнует. Я предприниматель, и это – мое дело.
    – Ты мерк?
    – Какая тебе разница? Ты хочешь, чтобы я тебе помог, или нет?
    Фортис явно в нетерпении.
    – И сколько это стоит? – пожимаю я плечами.
    Я не знаю даже, зачем вообще это спросила. Мерки – торговцы – славятся высокими ценами; им наплевать на все и на всех, они просто не могут себе позволить другого. А это значит, что они не работают бесплатно, но мне ведь все равно нечем платить.
    – За сотню монет получишь небольшой взрыв рядом с Трассой. Пять сотен монет – и мы поговорим о полноценной диверсии. Тысяча монет… – Он усмехается. – Ты и твой парень никогда здесь не были. Вас вообще не было, и они никогда вас больше не увидят. – Он говорит быстро, как будто желает продать мне спиртное, или чудодейственный тоник, или краденый анестетик.
    Но конечно, речь идет о чем-то куда более сложном. Прорваться с Трассы? Даже для мерков это уж слишком…
    – Но как?
    – Торговые секреты, Грасси.
    – У меня ничего нет.
    Он окидывает меня взглядом с головы до ног. Улыбается. Вопросительно протягивает ко мне руку, и я краснею, когда ощущаю его пальцы за поясом, прямо рядом с бедром. Я ударяю его по лицу.
    – Ну ты и дрянь!
    Фортис закатывает глаза и с торжествующим видом выдергивает из-за моего пояса книгу. А я и забыла о ней.
    – Не думай, что ты такая уж соблазнительная, прелесть моя. Слишком костлява. – Он ухмыляется. – Целоваться с тобой – все равно что лизать сухую морковку. – Он пожимает плечами, сдерживая смех.
    Я слыхала о девушках, продающих свое тело в Хоуле. Страшно представить такое.
    – Заткнись!
    Фортис не обращает на меня внимания, он листает книгу с таким видом, словно ее страницы сделаны из золота, а не из потрепанной бумаги.
    – Дети Икон, а? Похоже, от руки написано. Дорогая вещь. И кстати, абсолютно незаконная. Забрав ее у тебя, я оказал тебе услугу. Тебе бы за нее ох как врезали, это же Книга грассов. – Он снова заглядывает в тетрадь. – Ты ведь не хочешь, чтобы Посол узнала, что ты заодно с бунтовщиками, а, Грасси?
    – Это просто книга, – отвечаю я, но при этом в моем сознании звучат слова падре: Не спускай с нее глаз.
    Я смотрю на драгоценную тетрадь в грязных руках мерка.
    – Ты превратишься в груду косточек, не успев ничего объяснить. – Он глядит на меня поверх книги.
    – Я не имею отношения к бунтовщикам. Я вообще ни с кем. Просто… – Я замолкаю, не находя слов, чтобы описать самое себя. Если они и существуют, я их не знаю. Я сдаюсь. – Просто никто. Просто Грасси, как ты говоришь.
    И едва я произношу это, как понимаю, что мужчина прав. Без его помощи я, скорее всего, окажусь на стройке, или умру, или еще хуже.
    И что теперь может значить эта глупая книга?
    Настал момент, когда нужно принять решение, и я его принимаю. Я хватаю мужчину за руку и дергаю изо всех сил.
    – Я никто, и меня никогда здесь не было. Я просто не существовала. То есть я и Ро, мы оба.
    Он всматривается в меня, его синие глаза светятся на грязном лице.
    Как море. Как мои собственные глаза.
    Он кивает, но я хочу, чтобы он сказал это вслух. Хочу быть уверенной.
    – Бери книгу. Этого достаточно. Договорились?
    – Это не просто сделка, – отвечает он. – Это обещание. – Он прячет книгу за пазуху, и моя история исчезает среди пистолетов и самодельных взрывных устройств. – Твоя тайна в безопасности со мной, милая. Как и твоя книга. А теперь ложись…
    И прежде чем я успеваю произнести еще хоть слово, Фортис достает динамитную шашку и поджигает фитиль.
ОТЧЕТ ПО ИССЛЕДОВАНИЮ:
Проект «Человечество»
    Гриф: совершенно секретно / Для Посла лично

    Кому: Послу Амаре
    Тема: Происхождение Икон
    Источник: «Журнал Новой Англии»

    К НАМ ПРИБЛИЖАЕТСЯ УБИЙЦА ПЛАНЕТ?
    29 декабря 2042 года
    Кембридж, Массачусетс

    Ученые Центра малых планет в Кембридже сегодня сообщили об обнаружении очень крупного астероида, чья орбита пролегает в опасной близости от Земли.
    Этот астероид, обозначенный как 2042 IC4, или Персей, может столкнуться с Землей примерно в 2070–2090 годах.
    Ученые оценивают диаметр астероида примерно в четыре мили, то есть он достаточно велик для того, чтобы привести к катастрофическим последствиям.
    Пауло Фортиссимо, советник по науке при президенте, утверждает, что причин для паники нет:

    «Мне необходимо еще раз проверить данные, однако размеры и скорость движения астероида выявлены всего лишь приблизительно, и вероятность того, что он столкнется с Землей, все-таки относительно мала. Тем не менее мы будем внимательно наблюдать за ним».

Глава 5
Диверсия

    Этот взрыв сделал куда больше, чем просто открыл дверь.
    Он так встряхнул Трассу, что вагон, похоже, должен был слететь с рельсов. В ушах у меня звенело. Пол теперь был не подо мной, а сбоку. Крыша исчезла, и сквозь рваные дыры, возникшие на ее месте, я видела открытое пространство.
    Я выбралась из-под обломков стенки, упавшего Фортиса и кусков пола, из-под всего, что недавно было тюремным вагоном, и ринулась в дыру.
    – Спасибо тебе, Фортис! – крикнул Фортис мне вслед. – Да не за что, Грасси! Всегда к твоим услугам!
    Я припускаю быстрее, бегу вдоль дымящихся вагонов. Судя по звуку шагов позади, кто-то из симпов гонится за мной. Похоже, их вокруг не меньше полудюжины… Но я не почувствовала, как они приблизились. Мне следует быть повнимательнее.
    Но благодаря мерку у меня есть запас времени. Я должна бежать к воде. Только эта мысль и бьется в моей голове. Там я буду в безопасности, потому что знаю, чту найду там… и кого. Я резко поворачиваю на запад и исчезаю в зарослях высоченных сорняков. Я спотыкаюсь о камень, но делаю рывок вперед и не падаю. Я знаю, что солдаты недалеко, и даже не оглядываюсь.
    Я бегу со всех ног, держась одного направления, бегу в ту сторону, где ощущаю огонь, который движется к берегу точно так же, как я. Это мой единственный надежный путь, мой главный шанс на спасение.
    Ро.
    Его рука хватает меня за лодыжку, я приседаю. Я чувствую, как его ладонь перемещается к моей талии, бросая меня в воду. Я падаю рядом с ним и оказываюсь лежащей на песке, на мелководье, и меня не видно со стороны Трассы, тянущейся вдоль поросшего травой берега. Я нахожусь в некоем подобии береговой пещеры.
    Мы оба еще задыхаемся. Ро ведь очутился здесь всего на пару секунд раньше меня. Потом я слышу крики и всплеск, и следом за мной с невысокого обрыва падает симпа. Я откатываюсь в сторону, вода доходит мне до колен.
    Я знаю, что будет теперь. Кто-то умрет, но это будет не Ро. И совершенно неважно то, что симпа вооружен, а Ро – нет. Ро его просто уничтожит.
    И прежде чем я успеваю оформить свою мысль в слова, у Ро в руках уже пистолет свалившегося на нас солдата, и он колотит рукоятью по лицу врага. Кровь расплескивается по камням и стекает в воду. Ро замахивается, чтобы нанести очередной удар, но я хватаю его за руку, заставляя посмотреть на меня.
    – Ро!
    Он качает головой, но я не отпускаю его, и мы вместе вцепляемся в пистолет. Я не могу позволить Ро сделать это.
    – Не надо, – говорю я.
    Я смотрю на залитое кровью лицо лежащего без сознания симпы. Нос у него, скорее всего, сломан. Солдат выглядит молодым и почти красивым, и волосы у него золотистого цвета… Хотя сейчас трудно сказать, какое у него на самом деле лицо, потому что оно уже начинает чернеть от ушибов. Но я отвожу взгляд, потому что это меня слишком отвлекает. Я должна сосредоточиться на растущей печали внутри меня. Мне есть кого оплакивать. Свинью, и падре, и родных, которых я так и не узнала. Я швыряю пистолет в воду и протягиваю вперед руки.
    Ро падает в них, в меня, как будто я его дом.
    Так оно и есть.
    Ро не пытается ускользнуть. Лицо у него красное, и ни один из нас не может справиться со своим дыханием. Мы дышим, как пара уставших собак миссии после охоты на койотов. Холодный трепещущий зверь в моей груди и горячий, неистовый – в груди Ро сталкиваются друг с другом, и на мгновение мы не одиноки.
    Я прижимаюсь лицом к его шее, обхватываю руками напряженные мускулы, подрагивающие под кожей груди и плеч Ро. Он даже теперь пахнет землей. Я буквально ощущаю вкус жидкой грязи. Когда Ро улыбается, а такое случается только тогда, когда я рядом с ним, да и то в те моменты, когда уже все звезды светятся в небе, я почти ожидаю увидеть комки земли между его зубами.
    Он грасс, грасс до мозга костей. В другом мире его сердце просто разорвалось бы. В этом я не сомневаюсь. Я провожу пальцами по волосам Ро и погружаюсь в него. Я вслушиваюсь в его дыхание и знаю, что он пытается делать то же самое. Для Ро это нелегко, он не умеет останавливаться на пути к цели.
    Я слышу еще один взрыв, за которым следуют крики людей, бегущих к поезду.
    Фортис.
    Второй взрыв. А этот мерк умеет держать слово.
    Ро осторожно выглядывает из-за обрыва, смотрит в сторону поезда, чтобы убедиться, что никто из солдат не ищет нас. Он кивает, давая понять, что на какое-то время мы в безопасности. Мы не разговариваем, пока крики не утихают вдали.
    – Лучше нам спрятаться. Мы должны подождать. Пусть они уйдут. Дол…
    По тому, как Ро произносит мое имя, я понимаю: ему известно о падре и Рамоне-Хамоне. Я знаю, что он боялся: вместе с ними там могла остаться и я. Я слышу все это в его голосе.
    – Долория… – шепчет он.
    Он говорит это так же, как я произношу свои заклинания, повторяя имена тех, кто некогда жил в Ла Пурисима.
    Ро нуждается во мне. И я даю ему руку. Правую руку.
    Ро берет меня за запястье и дергает полоску ткани, обернутую вокруг него. Он разматывает муслин, охвативший мою тощую руку так плотно, что я уже и забыла, что это не часть моей кожи.
    Теперь мое запястье открыто, и Ро закатывает собственный рваный рукав.
    Мы сплетаем пальцы, и Ро прижимает свое обнаженное запястье к моему. Я позволяю волне прокатиться по всему моему телу, от той точки, где встретились наши руки, и до ног, зарывшихся в песок.
    На моем запястье – одна серая точка, цвета океана под дождем.
    На запястье Ро – две красные точки, цвета огня.
    Сходные метки наших сходных судеб, хотя мы и не знаем, что они означают. Но если мое имя Печаль, имя Ро – Ярость. Но что представляю собой я, что представляет собой Ро – это тайна. Нечто такое, что может убить нас обоих, хотя мы так и не узнаем почему.
    Нечто такое, что, возможно, стало причиной смерти падре…
    Я жалею, что не прочла книгу падре до того, как обменяла ее на свободу. И Ро нужно было бы ее прочесть.
    Моя серая точка прижимается к красной точке Ро.
    Мы оказываемся в мире, где нет никого, кроме нас двоих. Мы связаны метками на наших руках и в наших сердцах.
    Ро оборачивает лоскут вокруг наших прижатых друг к другу рук, приникает ко мне всем телом, и я чувствую, как соприкасаются наши выпирающие ребра. Мы зеркальные отражения друг друга.
    Печаль в ярости. Боль в гневе. Слезы в неистовстве.
    Я становлюсь Ро, а Ро становится мной. Он впитывает мою великую печаль, то пугающее, что живет внутри меня. Он бы все сделал, чтобы прогнать это. А я впитываю его алую ярость. Я переполнена ею. Красная искра, которая есть Ро, теперь ушла на двадцать футов вглубь меня.
    Я не могу удерживать ее долго.
    Падре говорил, что Ро – это слишком для одного человека, что, если я буду продолжать это делать, если я позволю ему продолжать это делать, я могу и не найти обратной дороги. Но я позволяю его боли подводить меня к краю безумия.
    Падре.
    Я открываю глаза и обнаруживаю себя в объятиях лучшего друга. Это достаточно безопасное место, чтобы разрыдаться.
    Слезы потоком вырываются из моих глаз и текут по лицу. У меня нет сил на то, чтобы остановить их.
    Ро сжимает мою руку, давая возможность выплакаться.
* * *
    Когда все выплакано и нам приходится отложить чувства на другое время, Ро помогает мне снова забинтовать запястье. Его кожа больше не обжигает, и он небрежно опускает на место рукав. Ро не так боится своей метки, как я – своей. Он не боится даже патрулей симпов, которые, как я знаю, не уйдут слишком далеко, как бы долго мы ни выжидали.
    – Тебе бы следовало быть поосторожнее. Кто-нибудь может увидеть, – говорю я.
    – Да? Ну и что?
    – Они тебя увезут, как пытались увезти меня. Запрут где-нибудь там, в Хоуле. Будут тебя использовать. Истязать.
    Я стараюсь не напоминать Ро, что это может означать для меня, как я боюсь этого.
    – И что, нам теперь вот так и прятаться всю жизнь? Пока не умрем? – В голосе Ро слышится горечь.
    – Может быть, это не навсегда. Что, если падре прав, и мы действительно особенные, и у нас больше сил, чем мы догадываемся? Что, если именно поэтому симпы явились за мной? – Я никогда ничего подобного не говорила, но теперь я в отчаянии. Мне необходимо поддерживать в Ро спокойствие, пока он не добился того, что его застрелят. – Мы ведь не можем больше считать миссию безопасным местом, Ро. Даже если нам больше некуда пойти. – Я нервно сглатываю.
    – Но зачем прятаться, если мы такие уж особенные? Что, если мы предназначены для того, чтобы что-то совершить? Что, если только мы можем сделать это?
    Ро ерошит волосы, он просто не может оставаться неподвижным.
    Да, он только этого и хочет. Спасти мир и всех живущих в нем.
    А я прямо сейчас хочу спасти только того единственного родного мне человека, который у меня есть. И неважно, хочет он сам или нет.
    Я повторяю попытку:
    – Падре говорил, что нас, таких, каковы мы есть, можно использовать против нас же, если мы не будем осторожны. Так что мы можем лишь ухудшить дело.
    Ро теряет терпение. Мы оба уже готовы выйти из себя.
    – Конечно, Дол. Но падре еще и то говорил, что правда освободит нас. Он говорил, что нужно подставлять другую щеку. Говорил, что надо любить ближних. А теперь он мертв. – Я отодвигаюсь от Ро, но он хватает меня за руку. – Я любил падре, Дол, любил так же, как ты.
    – Знаю.
    – Но он был из другого времени. То, что он говорил, то, во что он верил, – это ведь были просто фантазии. Он все это говорил, потому что не хотел, чтобы мы сдавались. Но и бороться он тоже не хотел.
    – Ро, не начинай все сначала!
    – Я не собираюсь бросать тебя, Дол, – смягчается Ро. – Обещание есть обещание.
    Он помнит. Мы оба помним.
    Точка к точке, так мы поклялись. Давным-давно, на берегу, после того случая, когда Ро впервые сбежал. Только я и смогла уговорить его вернуться.
    Именно тогда мы обнаружили, что, связывая вместе наши руки, мы связываем и наши сердца. Что все то, что заставляет сердце Ро колотиться вовсю, разбивает мое сердце. Когда я мысленно пожелала засыпать нас обоих песком, чтобы притушить горящее в Ро пламя, он успокоился. Мы оба успокоились. Когда мы прикоснулись друг к другу – вот так же, точка к точке, – боль съела сама себя.
    А огонь выгорел.
    Тогда мы легли рядом, держась за руки, и наконец Ро заснул. И именно тогда я поняла, что мне не справиться с собой без Ро. А Ро и дня не проживет без меня.
    В одиночку ему не совладать с пламенем. Он и пытаться не станет. И это было для меня самым тяжелым.
    Ро скорее позволит пламени сжечь себя.

    Я все еще предавалась размышлениям, когда услышала в небе шум вертолетов. Мы оба знаем, что это значит, но я первой открываю рот:
    – Посольские вертушки. Надо бежать.
    – Дай мне минутку.
    Ро дрожит в мокрой одежде, и он еще не успокоился до конца. Я никогда не видела его таким взволнованным.
    – Ты уверен, что с тобой все в порядке?
    – Я ведь думал, что ты умерла, Дол.
    Я протягиваю руку, чтобы коснуться его густых каштановых волос. Выдергиваю веточку, застрявшую за ухом. Я не говорю о том, что мне и следует быть мертвой, что именно так и должно быть. Свинья умерла, и падре умер. Так почему же они – да, а я – нет?
    Да потому, что никто и не собирался меня убивать. Они явились, чтобы забрать меня.
    Я пытаюсь понять.
    Я пытаюсь понять, не повезло ли падре и свинье больше, чем мне? А потом выбрасываю из головы эти мысли и касаюсь Ро:
    – Я не умерла. Я здесь.
    Я пытаюсь улыбнуться, но не могу. Я могу лишь слышать треск вертушек, могу видеть окровавленного солдата у своих ног.
    – А потом я подумал, что это я умер.
    Ро вроде как смеется, но звуки, что вырываются из его груди, больше похожи на рыдания.
    – Ты и вправду чуть не погиб. Нельзя же вот так просто взять и напасть на поезд и Трассу. Не знаю, о чем ты только думал. – Я дергаю Ро за ухо, точно так же, как дергала Рамону-Хамону. Только у Рамоны уши были мягкие, как тряпки. А ухо Ро покрыто засохшей грязью.
    – Я думал, что спасаю тебя… – Ро смотрит вниз.
    – Лучше бы ты этого не делал, – вздыхаю я и обнимаю его за плечи. – Ты ведь едва не погиб сам. Да и в любом случае кому-нибудь придется спасать обе наши жизни, если мы не уберемся отсюда раньше, чем эта штуковина приземлится.
    Я пытаюсь сдвинуть Ро с места, но он притягивает меня к себе и обхватывает за талию.
    – Да, ты не хотела, чтобы я пытался. Но ты знала, что я это сделаю.
    – Знала, знала. – Я улыбаюсь, стараясь смягчить ситуацию. Пещера, лежащий без сознания симпа, шум вертушки… – Мы – это все, что у нас есть.
    И это чистая правда.
    Мы практически родные друг другу… Во всяком случае ближе нам уже не стать.
    Но, произнося эти слова, я вдруг осознаю, что Ро не смотрит мне в глаза. Он смотрит на мои губы.
    Искра, которая есть Ро, превращается в огненную бурю. Я чувствую, как мои ладони начинает жечь, глаза у меня расширяются. Я знаю, что чувствует Ро, и не могу в это поверить. Не могу поверить, что могу знать кого-то настолько хорошо и совершенно не знать его.
    – Ро… – начинаю я, но умолкаю.
    Я просто не представляю, что тут можно сказать.
    Что я люблю его больше собственной жизни? Это правда. Что мы купались в океане полуголые и даже взгляда друг на друга не бросали? И это правда. Что мы раз сто в холодные ночи спали рядом на кафельном полу в миссии, в кухне Биггера, и были совсем одни… ну, если не считать тощих усталых собак и овец? Что я вряд ли могу его поцеловать как-то иначе, чем целовала свиней Биггера?
    Но правда ли и это тоже?
    Я закрываю глаза и пытаюсь представить, что целую Ро. Я представляю его губы на своих губах. Его губы, те самые, которые выплевывали зерна граната прямо в мои губы.
    Они мягкие, вдруг вспоминаю я.
    Они должны быть мягкими, проявляется другая мысль. По крайней мере, мягче, чем его уши.
    Я боюсь открыть глаза. Я ощущаю руки Ро на своей талии, как будто мы танцуем. Я чувствую, как он легонько притягивает меня к себе.
    И позволяю это.
    Почти позволяю.
    Но тут до меня доносится чей-то стон, и я вспоминаю, что мы не одни.
    Солдат приходит в себя.
ОТЧЕТ ПО ИССЛЕДОВАНИЮ:
проект «Человечество»
    Гриф: Совершенно секретно / Для Посла лично

    Кому: Послу Амаре
    Тема: Новобранцы-бунтовщики и материалы по идеологической обработке
    Перечень документов: Свидетельства, обнаруженные во время рейда в укрытие бунтовщиков
    Согласно нашим сведениям, бунтовщики заставляют новобранцев заучить и постоянно повторять прилагаемые строки, утром и вечером:

    ТРИНАДЦАТЬ ОГРОМНЫХ ИКОН
    УПАЛИ НА ЗЕМЛЮ С НЕБА.
    КОГДА ОНИ ОЖИЛИ,
    УМЕРЛИ ШЕСТЬ ГОРОДОВ.
    ПОМНИ: 6/6.

    ИХ ПРОГРАММА – ПОРАБОЩЕНИЕ.
    МЫ НЕ СВОБОДНЫ.
    ТИШИНА НЕ ЕСТЬ СПОКОЙСТВИЕ.
    ПОМНИ ТОТ ДЕНЬ.

    СМЕРТЬ СИМПАМ,
    СМЕРТЬ ЛОРДАМ.
    УНИЧТОЖИМ ИКОНЫ.
    ПОМНИ.

Глава 6
Четыре точки

    Я открыла глаза.
    – Ро, – шиплю я.
    Но пока я говорю, Ро отскакивает от меня и выхватывает из воды пистолет. Обломки песчаника под нашими ногами как будто стали намного острее, лужи, оставшиеся после прилива, – намного холоднее. Наше укрытие представляет собой всего лишь небольшую выемку в травянистом берегу и на самом деле ни от чего не защищает.
    Уж во всяком случае не от Послов и их армии.
    Надолго она нас не скроет.
    Глаза симпы приоткрываются.
    На них упали пряди мокрых волос, но все равно видно, что эти глаза того же цвета, что холмы за миссией, – зеленые и серые, но еще в них поблескивают золотистые точки. Надежда и печаль. Именно так смотрит на меня солдат. Он как будто редкая монета, наполовину зарывшаяся в океанский песок. Кусочек теплого металла, сумевший поймать отблеск света, хотя и лежит глубоко под толщей воды.
    Я таращусь на него во все глаза. Я не в силах удержаться. Мое сердце колотится как бешеное. Я изумленно протягиваю руку к лицу солдата. Его черты представляют собой полную противоположность чертам Ро. Если в лице Ро все линии небрежны и грубоваты, то в лице этого юноши все аккуратно и красиво. Он мускулист, но строен, а Ро могуч и массивен. Тело юноши выглядит так, словно кто-то выковал его из драгоценных металлов, выдул из стекла.
    – Эй! – вскрикивает Ро.
    Он поднимает пистолет над головой, готовясь к удару. Я с трудом отвожу глаза от симпы и руку от его лица.
    – Прекрати. Тебе незачем снова бить его. Он уже получил достаточно.
    Ро опускает пистолет. И тут я понимаю, что он вовсе не слушает меня. Он целится.
    – Пожалуйста, – говорит симпа, хотя его голова наполовину в воде и с губ срываются пузыри, когда он произносит слова. – Не убивай меня. Я могу помочь.
    – С чего это ты будешь нам помогать? Ты из тех, кто за нами охотится!
    На это у симпы ответа нет.
    – Дол, отойди. Не мешай мне. Он просто играет с нами. Это трюк, обман.
    – Откуда тебе знать?
    Ро переводит взгляд с меня на солдата:
    – Ты можешь что-нибудь в нем понять? Ощутить его?
    Я наклоняюсь к симпе поближе, поднимаю из воды его холодную руку.
    Я закрываю глаза и пытаюсь уловить его чувства.
    Впервые я ощущаю нечто подобное искре Ро – в такой же мере сильное.
    Ненависть и гнев – это идет от Ро.
    Страх и растерянность – это от юноши.
    И еще что-то…
    Нечто такое, с чем я сталкиваюсь очень редко.
    Оно вскипает внутри симпы, исходит от него, наполняя пещеру. Я буквально вижу это.
    Я узнаю, что это такое, лишь потому, что чувствовала это к Ро и чувствовала это в Ро. В Ро и падре. И иногда в Биггере и Биггест.
    Любовь.
    В голове у меня гудит и стучит. Я роняю руку юноши, прижимаю ладони к вискам как можно крепче. Я заставляю себя глубоко дышать, пока не овладеваю собой, хотя бы слегка. Пока белое сияние не угасает.
    Потом, задыхаясь, открываю глаза.
    – Ро… – Мне трудно говорить.
    – Что такое? Что ты поймала?
    Ро придвигается ко мне, но его взгляд не отрывается от симпы.
    Я не знаю, что ему сказать. Я никогда ничего подобного не ощущала, и я не знаю, как выразить это в словах, во всяком случае в таких, которые понял бы Ро.
    И так, чтобы он захотел это услышать.
    Я пристально всматриваюсь в солдата. Я сильно дергаю пуговицу на его куртке и отрываю ее. Пуговица латунная, и на ней выбит знак, который даже любой из грассов способен узнать. Пятиугольник, окружающий Землю. Золото на алом поле. Земля, заключенная в нечто вроде клетки для птиц.
    Эта пуговица все меняет.
    – Он не симпа.
    Я чувствую легкую тошноту… и, даже обращаясь к Ро, не в силах оторвать взгляд от пуговицы в моей ладони.
    – Что ты такое говоришь? Конечно, он симпа! Ты только посмотри на него! – В голосе Ро слышится раздражение.
    – Он не просто cимпа. Он из личной гвардии Посла.
    – Что?!
    Я киваю, вертя пуговицу в пальцах. Она блестит, как золотая монетка, и стоит больше, чем все, что я имею. Что касается Посла Амаре, то мы до сих пор видели лишь ее лицо, изображенное на вагоне, проезжающем по Трассе. Ближе мы к ней подобраться не могли.
    Пока не столкнулись вот с этим юношей…
    Раненый симпа то открывает, то закрывает глаза. Он слишком слаб, чтобы говорить, но, думаю, понимает, о чем беседуем мы.
    Ро садится рядом со мной на корточки, прямо в воду, и вытаскивает из-за пояса короткий нож, тот, которым до сих пор только свежевал кроликов и резал дыни в миссии.
    Ро колеблется, смотрит на меня. Я опускаюсь рядом с парнишкой на колени… Он ведь действительно просто парень. Может, он и cимпа, но он так молод… Ненамного старше Ро и меня, судя по внешности.
    – Значит, все это… все это имеет значение для Посла? – Ро прижимает нож к подбородку симпы. Глаза юноши открываются, на этот раз очень широко. – Забавно, знаешь ли, потому что все то, что имеет значение для посла, для нас не дороже обычного мусора. – Он проводит кончиком ножа по горлу пленника. – Верно, Дол?
    Я тяжело сглатываю и ничего не говорю. Обнаруживаю, что мне трудно дышать. И не знаю, что думать.
    У Ро такой проблемы не возникает. Никогда.
    Он взмахивает ножом раз, другой, третий…
    Я не могу на это смотреть, но вот Ро поворачивается ко мне и протягивает результат своих ужасающих действий. Горсть латунных пуговиц Посла.
    – Что такое…
    – Доказательство того, что мы заполучили. А теперь давай решать. Убьем его прямо здесь или возьмем с собой в Ла Пурисиму?
    Ро подразумевает вовсе не миссию. Он говорит о восставших грассах.
    Юноша, разбрызгивая воду, пытается сесть. Я подхватываю его под затылок и прислоняю его голову к своим коленям.
    – Да как же мы протащим его назад вдоль всей Трассы? Ты разве не видишь, что там вокруг симпы? Нас обязательно заметят. Даже если Трасса снова начнет работать.
    Ро погружается в раздумья, водя ножом по ноге.
    – Ну да, а если ты права насчет этих медных пуговиц, дело для нас еще хуже.
    – Вот именно, не слишком удачное сочетание.
    Я стараюсь не думать о том, что будет с юношей, когда мы вернемся в миссию. Если мы вернемся в миссию. Что Ро сделает с ним. Что я позволю Ро сделать с ним.
    Я качаю головой, чуть сильнее прижимая к коленям голову парня.
    – Нет.
    – Держись от него подальше, Дол!
    – Нет.
    – Сейчас же!
    Голос Ро надламывается. Я вижу, что все это для него слишком уж сложно. Он теряет власть над собой, мы теряем власть над собой.
    Ту, что у нас еще оставалась.
    Все началось в тот момент, когда я увидела пуговицу.
    – Пожалуйста, – обращаюсь я к Ро, но смотрю на юношу.
    Его глаза встречаются с моими, всего на одно мгновение.
    Он протягивает ко мне руку, и это жест отчаяния. Парень сейчас похож на одного из тех енотов, что попадаются в ловушку Биггера, он словно ударяется о железную дверцу клетки в последний раз перед тем, как сдаться.
    Я замираю, а Ро поднимает пистолет.
    Точка красного света – механизм прицеливания на собственном пистолете симпы – танцует на его переносице.
    Юноша не реагирует.
    Может быть, он думает, что Ро этого не сделает.
    Но я знаю, что сделает. Он уже делал такое прежде. Симпы – это угроза его личному существованию. И моему тоже.
    Рука юноши опять протягивается ко мне.
    – Предупреждаю, эй! Не шевелись! – Ро почти рычит, и, как обычно, не слова, а тон говорит сам за себя.
    Запястье юноши выпрямляется, пальцы медленно разгибаются, касаясь моего колена в воде.
    – Ох, Пресвятая Дева…
    Это все, что приходит мне на ум.
    Там, под наполовину расстегнутой кожаной манжетой куртки, под порванным рукавом грязной рубашки военной формы Посла, под всей этой одеждой, пропитанной океанской водой…
    Четыре голубые точки, образующие идеальный квадрат.
    И в эту самую секунду мир, состоявший из двух человек, Ро и меня, трескается и становится миром троих.
    Теперь я понимаю, чту именно я ощущала.
    Теперь я понимаю, кто таков этот юноша. Или даже более того – что он такое.
    Он – Дитя Иконы, как Ро и я.
    Теперь нас больше.
    Мое сердце колотится. Я знала, что велись разные разговоры… что ходят слухи о других Детях Икон, но никогда по-настоящему не верила, что есть и другие, кроме меня и Ро.
    Знал ли об этом падре?
    Если бы только я прочитала ту книгу, пока у меня была возможность…
    – В чем дело?
    Ро еще не видит.
    Мысли вихрем несутся в голове.
    Он показал мне свою метку.
    Почему?
    Он что, видел мою, здесь, в воде?
    Может, он был в сознании, когда мы с Ро связывали руки?
    Нет.
    Я ведь была здесь, когда Ро ударил его по лицу его собственным пистолетом, сбив с ног.
    Я была здесь, когда юноша упал.
    Я видела, как закатились его глаза…
    Нет.
    Он показал мне метку, потому что знал обо мне.
    Он знал о нас.
    Он знал.
    – В чем дело, что не так? – Ро крепче сжимает в руке пистолет.
    – Они пришли сюда за нами, Ро.
    – Конечно, за нами. Как ты думаешь, что там вообще происходило, в том поезде? Они прислали своих толстых ленивых солдат, чтобы притащить нас на свою дурацкую стройку, как и других отсевков. Я говорил падре, что нам необходимо вооружиться, что нам нужно наладить защиту получше. Но он меня не слушал.
    Я качаю головой и начинаю сначала:
    – Они нас обнаружили, Ро!
    Я поднимаю руку юноши и разматываю тряпку на своей руке.
    Сходство такое, что ошибиться невозможно. Одинаковы и расстояние от точек до ладони, и размер меток. Если их приложить друг к другу, они полностью совпадут.
    Точно так же, как метки Ро и моя.
ОТЧЕТ ПО ИССЛЕДОВАНИЮ:
Проект «Человечество»
    Гриф: совершенно секретно / Для посла лично

    Кому: Послу Амаре
    От: доктора Хаксли-Кларка
    Объект исследования: Мифы о Детях Икон
    Подтема: Бунтарь
    Список приложений: Свидетельства, обнаруженные во время рейда в убежище бунтовщиков
    На этой странице – копия одного из найденных листов толстой бумаги ручной выделки; видимо, это часть пропагандистского антипосольского текста «Дети Икон существуют». Скорее всего, размножено от руки приверженцами культа Детей Икон или какой-то группой бунтующих грассов.
    К копии приложен перевод.

    БУНТАРЬ (Икона Ярости)
    Бунтарь может использовать гнев, чтобы породить невероятную физическую силу, поскольку переполняется адреналином. Говорят, что Бунтарь способен управлять чужим сознанием так, словно включает мощный двигатель, и перевозбуждать нервную систему до такой степени, что она разлетается вдребезги. Считается, что Бунтари из-за этого живут меньше, чем другие.

    БУНТАРЬ, ПРИСОЕДИНЯЙСЯ К НАШЕЙ БОРЬБЕ!
    УНИЧТОЖИМ ПРОЕКТЫ!
    ОСВОБОДИМ ЛЮДЕЙ!
    ДОБЬЕМСЯ СВОБОДЫ!

Глава 7
Решение

    – Четыре точки. Ты понимаешь, что это значит? Ро, это больше, чем имеем мы. Намного больше.
    Я гляжу на Ро.
    Ро внимательно рассматривает юношу. Он не опускает свой нож. Он не опускает пистолет симпы. Наоборот, еще крепче сжимает и то и другое.
    Я ощущаю раскаленное докрасна свечение чистой ненависти, какой никогда прежде не улавливала. Во всяком случае, не от Ро.
    – Три, – наконец говорит он. Он показывает на меня. – Одна. – Потом на себя. – Две. – На юношу. – Четыре. А как насчет трех? Что они с тройкой сделали?
    Юноша ничего не говорит, а только смотрит. Он беспокойно двигает головой, и через мгновение я слышу почему.
    Вертушка Посольства почти над нами, ближе, чем прежде. Лопасти вращаются громко, низко. Они хотят убедиться, что мы знаем: они приближаются. И их много.
    – Черт! Черт, черт… – бормочет Ро, отирая лицо рукавом. – Нам нужно еще время.
    Я смотрю вниз, на раненого симпу, и чувствую, как в нем нарастает паника.
    – Мы должны увести его отсюда. – Голос Ро звучит холодно и жестко.
    – Зачем?
    – Ро…
    – Он один из них.
    – Ро, посмотри на его запястье! Он не может быть одним из них, даже если бы сам того захотел.
    – Это почему же? – Ро выглядит твердым, как обломок скалы, который ему хочется швырнуть в меня прямо сейчас.
    – Потому что он один из нас.
    Прежде чем Ро собирается ответить, юноша с трудом поднимается на ноги. Я пытаюсь поддержать его сзади, но сама чуть не падаю вместе с ним, словно он весит невероятно много.
    – Дай мне мой пистолет, – хрипит юноша. – Скорее!
    Ро смеется:
    – Должно быть, я ударил тебя сильнее, чем рассчитывал. Ты болтаешь полную чушь.
    – Верни мне пистолет! Это твой единственный шанс остаться в живых!
    – В самом деле? Чем это ты мне угрожаешь? Оружием, которого у тебя нет?
    – Я пытаюсь спасти тебя. Если они увидят тебя с моим пистолетом, ты умрешь. Оба вы умрете.
    Он не смотрит на меня. Я опускаю руки, больше не поддерживая его. Но он уже, пусть и с трудом, сам стоит на ногах.
    – Эй, как тебя зовут, Пуговица? – Ро улыбается, но в его улыбке нет ни малейшего признака доброжелательности.
    Юноша колеблется.
    Я касаюсь его плеча:
    – Все в порядке. Мы ведь знаем, что ты из Посольства. Просто скажи нам, кто ты таков.
    – Меня зовут Лукас Амаре.
    Я изо всех сил прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть.
    Ро разражается хохотом:
    – Ох, вот и отлично! Просто великолепно! Ты такая же человеческая контрабанда, что-то вроде беглеца, как и мы, и при этом твоя собственная мамаша – Посол?
    Ро ухмыляется, глядя на меня, как будто мы оба поняли некую особо изысканную шутку. Ну, знаете, примерно так: «Вы разве не слышали историю о трех Детях Икон и После?»
    И Ро повторяет снова, качая головой:
    – Лукас Амаре – Дитя Икон? Дол, а ты-то думала, что у нас с тобой есть особая тайна!
    Я не в силах произнести ни слова, просто молчу и таращу глаза.
    Ро прав. Мы, конечно, не контрабанда в строгом смысле слова, но ощущаем себя чем-то в этом роде. Что бы мы собой ни представляли, падре считал необходимым приложить все усилия для того, чтобы это скрыть, и не только от послов, но и вообще от всех, даже от Биггера и Биггест. А теперь мы вдруг видим перед собой симпу, который тоже представляет собой Дитя Икон, но живет прямо в Посольстве?
    В этом нет ни малейшего смысла.
    Я понимаю, что должен сейчас думать Ро. Такого просто не может быть: чтобы сын Посла, сам дьявол во плоти, – ведь Хоул лишь земное звено, связующее нас с ГПП, Главным Послом Планеты Миядзавой, а через него – с Домом Лордов, – имел нечто общее с нами обоими. И неважно, сколько меток у каждого из нас.
    Мир должен вернуться в ту форму, которая нравится Ро. Мир должен снова стать миром для нас двоих.
    – Послушайте, то, где я нахожусь, не секрет. По крайней мере, для моей матери. Она знает, что я тут. – Лукас как будто пытается оправдаться.
    – Вот здесь, в этой жалкой пещерке, по колено в воде? Или в компании ни в чем не повинных грассов? – Ро почти смеется. Он просто поверить не может нашей удаче, тому, что мы наткнулись на нечто столь ценное.
    На кого-то столь ценного.
    – Я узнал, что вас везут сюда, вас обоих. Я хотел… Я хотел помочь.
    – Помочь нам? Или помочь им?
    Юноша опускает глаза.
    – Понятно, – ухмыляется Ро.
    Шум вертушки становится громче. Кажется, что она приземляется прямо на нас. Я осторожно выглядываю из-за верхнего края пещерки и вижу лопасти винта совсем близко, наверное, футах в пятидесяти над нами.
    – Им не понадобится довольно много времени… тем, кто в вертолете. – Симпа – Лукас – сказал то, что я и сама думала. – Хотя и придется подождать подкрепления.
    – Это точно. Подкрепление им понадобится, – мрачно соглашается Ро.
    Я встаю между парнями и кладу обе ладони на дуло пистолета.
    – Отойди, Дол! – Ро сердито отдергивает пистолет.
    – Не могу. Лукас прав.
    – Ты теперь слушаешь эту Пуговицу?
    – Его имя не Пуговица, и я ему верю. Я ведь могу его чувствовать, Ро. Ты сам меня просил это сделать.
    Ро кривит губы. Ему не нравится мысль о том, что я заглядываю в голову Лукаса Амаре, это совершенно очевидно. Но я не обращаю внимания на недовольство Ро.
    Я начинаю снова:
    – Честное слово, мы можем ему доверять.
    – Ты ничего не знаешь, Дол! Мы не знаем, как он действует, на что он способен. Может, эти метки – фальшивка! Может, он на тебя воздействует какими-нибудь особыми посольскими эндорфинами… На них же там, в Хоуле, все ученые работают, то одно оружие придумывают, то другое!
    – Это тебе твои новые друзья рассказали, грассы из Сопротивления?
    Ро злится, но и я теперь разозлилась.
    – Может быть. Но в любом случае его прислали, чтобы притащить нас… Он ведь уже сам в этом признался!
    Шум посольского вертолета уже настолько силен, что Ро приходится кричать. Но даже так я с трудом его слышу. И тяну за пистолет обеими руками.
    – Отпусти, Ро!
    – Не надо, Долория де ла Круз! Прошу тебя.
    – Отпусти, Фьюро Костас! Пожалуйста.
    Я тебя умоляю – вот что говорят глаза Ро, хотя он слишком горд, чтобы произнести подобные слова. Я тоже его умоляю, дергая за ствол пистолета.
    Лукас наблюдает за нами:
    – Я даю вам слово. Я не позволю, чтобы с вами что-то случилось.
    – Заткнись, Пуговица! – Ро начинает паниковать, а это опасно.
    Я кладу ладонь на его запястье:
    – Мы можем с этим справиться. Мы должны. У нас просто нет выбора.
    И тут я вижу, как в воду со всех сторон падают веревки, – симпы готовы посыпаться с неба вместе с дождем – и произношу слова, которые Ро уж совершенно не желал бы слышать:
    – Мы должны довериться ему. Нам ведь больше некуда деваться.
    – Дай мне пистолет, Ро! – Лукас уже кричит во все горло. И протягивает руки.
    Я чувствую, как он тянется к Ро. Я чувствую, как растекается тепло, сильная волна его влияния.
    Лукас буквально опьяняет.
    Пальцы Ро слабеют. Ошеломленный, он делает шаг назад, пытаясь взять себя в руки. Но я уже знаю, что это бесполезно.
    Ро отпускает пистолет. Я чуть не падаю от собственного усилия и почти сбиваю с ног Лукаса. Быстро сую пистолет ему в руку и отступаю в сторону как раз в тот момент, когда пещера наполняется симпами.
    Вооруженными, в масках.
    И красные огоньки прицелов уже на наших лбах, танцуют между бровями.
    – А вы не спешили. Забирайте их, парни. Я устал. Вот ведь упрямые грассы! Пришлось держать их тут весь день. – Лукас выбирается из-за камней, разбрызгивая воду. Останавливается, набираясь сил. – Да, вот еще что. Я не желаю, чтобы кто-нибудь говорил с ними без моего разрешения.
    Он бросает на Ро многозначительный взгляд. Не нужно уметь читать чужие мысли, чтобы понять его смысл. Заткнись и помалкивай!
    Потом наступает моя очередь.
    – И поосторожнее с девчонкой. Ей необходима медицинская помощь. Им обоим она нужна. Отправьте их прямиком к Доку, как только мы приземлимся.
    Лукас говорит властно не по возрасту, говорит так, словно полон сил. И симпы салютуют ему, когда он проходит мимо. Но лишь мне известно, что он даже пистолет в руках удерживает с трудом.
    – Мистер Амаре… – Злобного вида мужчина в увешанной наградами военной форме встает рядом с Лукасом.
    Я узнаю крылышки на его мундире, и к горлу подступает тошнота.
    Это он был там, в нашей церкви. Он один из тех симпов, что убили падре. Их командир.
    Я тяжело сглатываю, пытаюсь наполнить легкие, но у меня такое чувство, словно в воздухе недостает кислорода.
    Я наблюдаю за тем, как он говорит. Слова вполне приличные, но вот тон… Лукас краснеет, и я понимаю, что ему дают знать, что он вообще не солдат. Он лишь хочет им стать.
    – Полковник… – кивает Лукас.
    Мужчина обшаривает его взглядом, отмечает кровь на лице Лукаса. Мокрую одежду. Не обходит вниманием слабость, из-за которой Лукасу трудно стоять прямо.
    Голова полковника совершенно лысая, гладкую кожу пересекает неровный шрам. Как будто кто-то взял нож и провел им по окружности, желая сделать подставку для лампы.
    Воротник его мундира похож на воротник облачения священника, но я с одного взгляда вижу, что полковник не имеет отношения ни к одной из церквей ни на одной из планет.
    Он нас не узнает, хотя и чувствует на себе мой взгляд. Я осторожно тянусь мыслью, чтобы заглянуть в его сознание, но меня тут же ошеломляет холод – будто окатило ледяной водой.
    Полковник показывает пальцем на куртку Лукаса, лишившуюся пуговиц. Лукас молчит. Потом полковник медленно переводит взгляд на меня. Глаза у него цвета грязного льда.
    Я вздрагиваю и бросаю попытки заглянуть за них, в сознание.
    Лукас и Человек-Лампа поворачиваются к ожидающей вертушке. Вертолет гладкий, серебристый, разрисован разными буквами и цифрами, и от него как будто исходит ощущение богатства и важности. И он выглядит обманчиво маленьким.
    Они поднимаются на борт, а я в этот момент замечаю худенькую девушку, стоящую рядом с вертушкой. На ней такая же форменная куртка, как на Лукасе, но волосы у девушки более светлые и жесткие, а на лбу – след удара. Я вполне могла бы и не заметить ее в толпе солдат.
    Но я замечаю, и не только из-за ее внешности, уже самой по себе примечательной, а еще и из-за того, как ее глаза следят за Лукасом.
    Это взгляд хищника, сосредоточенный на добыче. Взгляд королевской кобры или гремучей змеи.
    Я закрываю глаза, но не могу добраться до этой девушки – вокруг слишком шумно, слишком велик хаос чужих мыслей.
    А через секунду у меня и возможности для попытки не остается. Девушка разворачивается и исчезает в вертушке следом за Лукасом и полковником, и вертолет поднимается к облакам.
    Я оглядываюсь на стоящего рядом со мной Ро. Солдаты надевают на него наручники, и Ро сопротивляется, но какой-то симпа пинает его сзади под колени, и Ро неловко падает на землю. Другой симпа дергает его за руку, угрожающе хмурясь:
    – Что, парень, хочешь подраться?
    Остальные смеются. Ро буквально кипит, он обвиняюще смотрит на меня. Я отвечаю умоляющим взглядом. Ро отворачивается и качает головой, когда его подталкивают к транспортному вертолету, уже севшему рядом с нами. Ро несчастен, его глаза потемнели и повлажнели. Я пытаюсь вспомнить, не в первый ли раз в жизни я вижу его в слезах.
    Думаю, в первый.
    Я надеюсь, что не ошиблась, доверившись Лукасу и позволив солдатам захватить нас. Я надеюсь, что Ро не прав.
    Но сейчас, под дождем, забираясь в вертушку, я не испытываю никаких чувств, кроме страха.
ОТЧЕТ ОБ ИССЛЕДОВАНИИ:
Проект «Человечество»
    Гриф: совершенно секретно / для посла Лично

    Кому: Послу Амаре.
    От: доктора Хаксли-Кларка
    Тема: Мифы о Детях Икон
    Подтема: Возлюбленный
    Список приложений: Свидетельства, обнаруженные во время рейда в убежище бунтовщиков
    На этой странице – копия одного из найденных листов толстой бумаги ручной выделки; видимо, это часть пропагандистского антипосольского текста «Дети Икон существуют!». Скорее всего, размножено от руки приверженцами культа Детей Икон или какой-то группой бунтующих грассов.
    К копии приложен перевод.

    ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ (Икона Любви)
    Возлюбленные обладают прирожденной харизмой, благодаря которой за ними следуют на край света, туда, где все склонности и пристрастия становится трудно различить, все подпадает под его власть. Как и с Плакальщиками, предел возможностей воздействия Возлюбленного неизвестен.

    ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ, ПОМОГИ БОРЬБЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.
    СРАЗИСЬ С МАРИОНЕТКАМИ ТИРАНОВ.
    ДОЛОЙ ПРЕДАТЕЛЕЙ-СИМПОВ!

Глава 8
Док

    – Дол, очнись! Ты уплыла куда-то…
    Я поворачиваюсь и вижу Лукаса, его лицо с обеих сторон обрамлено неровными полосами воды.
    – Где Ро?
    Я пытаюсь найти его взглядом, но вижу только Лукаса. Его глаза и широкие полосы песка и моря.
    – С ним все в порядке. Я беспокоился о тебе. – Он закатывает свой рукав и показывает мне запястье. – Я хочу, чтобы тебе стало лучше, Дол.
    Четыре точки. Четыре голубые точки.
    Крови на Лукасе уже нет. И рубашки тоже.
    Лукас берется за нижний край моего свитера и тянет его вверх. Он вопросительно смотрит на меня, прежде чем осторожно снять с меня свитер через голову. Я дрожу.
    Лукас как будто не замечает этого. Он сжимает в ладонях мою холодную обнаженную руку. Начинает разворачивать лоскут на запястье, и тот, ослабев, повисает. Там, где рука Лукаса касается моей кожи, на ней появляются пупырышки.
    – Скажи что-нибудь. – Теперь Лукас сплетает свои пальцы с моими. – Я ждал тебя все это время. Я знаю, ты тоже это чувствуешь.
    Он начинает обматывать наши руки тканью. Сначала соприкасаются наши локти, потом предплечья. Потом запястья… Лукас крепче переплетает наши пальцы. Он нажимает на тыльную сторону моей ладони все сильнее, притягивая к себе…
    Пока я не сжимаю кулак. Потому что не могу позволить ему сделать это.
    Между нашими метками осталось лишь несколько миллиметров воздуха, но точно так же между ними могло быть и несколько миль.
    Я не могу допустить это. Я не могу поступить так с моим лучшим другом, с единственным человеком, которому я когда-либо позволяла ощутить, что такое – быть мной.
    И вот уже не Лукас держит меня за руку, а Ро. И мы опять под отвесным обрывом, в пещере. Я слышу шум воды – везде, со всех сторон.
    Ро склоняется ближе ко мне, глядя на мои губы, и вдруг от всех моих ощущений остается лишь одно: вкус зерен граната…

    Я просыпаюсь, во все глаза глядя на гранатовые зернышки.
    Нет.
    Это не зернышки. Это плитки на потолке с сотнями крохотных точек на них. А волны – вовсе не волны. Они не бьются о берег, они только гудят. Ровно и бесконечно.
    Машины. Это шум каких-то машин.
    Я закрываю глаза и снова открываю их. Поначалу я не понимаю, где нахожусь. Я осознаю, что на мне не моя одежда. Белый халат из толстой пушистой ткани. И мне кажется, что я все еще сплю. Я хочу снова заснуть, но не могу. Я застреваю где-то между сном и явью. Веки у меня тяжелые, а тело не слушается.
    Я так устала. На меня накатывает тошнота, в голове стучит. Потом я опять закрываю глаза и заставляю себя вспомнить.
    Падре. Трасса. Мерк. Ро. Лукас.
    Я резко открываю глаза и краснею, вспоминая свой сон. Вспоминая ощущение пальцев Лукаса на своей коже, то, как грязные золотистые волосы падают ему на глаза. А потом я вспоминаю и остальное, ту часть, которая уже не сон.
    Посольский вертолет. Остров Санта-Каталина. Посольство.
    Осознание того, где я нахожусь, заставляет меня сесть на койке. Потому что я не в миссии. Я в Посольстве на острове Санта-Каталина. За много часов пути от любого места, где мне приходилось бывать прежде, в самом сердце обители оккупантов, если говорить о Хоуле. О Хоуле и обо всем, что его окружает. Я могла бы с равным успехом провести ночь в самом Доме Лордов.
    Пытаюсь припомнить детали, мысленно восстанавливаю путь от вертушки до этой комнаты. Полет во мгле до острова, попытки сдержать рвоту от сильной качки. Санта-Каталина появляется вдали, выступая из тумана, низко повисшего над водой. Из скал поднимаются стены Посольства, я вижу окна…
    А что было после скал и стен?
    Площадка, переполненная симпами в мундирах? Гигантская афиша с изображением Посла в алой военной куртке, в той самой, в которой она изображена на всех снимках?
    Врачи. Должно быть, мне что-то вкололи, потому что с этого момента воспоминания исчезают.
    И Ро исчез. Это последнее, что я помню. Руку Ро вырывают из моей руки. Они, должно быть, утащили его куда-то в другое место, в другую тюремную камеру или в другую больничную палату.
    Я смотрю на свои руки. Что-то – думаю, наручники – оставило на них глубокие красные полосы, но сейчас наручников нет. И моя повязка… Она исчезла. Я стараюсь не впадать в панику, но без нее чувствую себя обнаженной.
    Опускаясь снова на мягкую подушку, я уже почти уверена в том, что это не тюрьма. Во всяком случае, официально не тюрьма. Комната очень простая, армейского вида. Это большой серый прямоугольник. В одной стене – высокие окна, закрытые горизонтальными полосами жалюзи, которые не позволяют увидеть, что находится снаружи. Серое и белое, серое и белое. Похоже, здесь просто нет других цветов, если не считать попискивающих огоньков на стенах. И еще здесь есть достаточно места для других коек. Я насчитала по крайней мере три, судя по меткам на стенах. Но сейчас в комнате только одна койка, и на ней лежу я.
    Наконец я вижу свою одежду, аккуратно сложенную стопкой на стуле. И что гораздо лучше, моя потертая нагрудная кожаная сумка лежит рядом со стулом на полу. Мне тревожно видеть ее там – лежащей на виду, вместо того чтобы быть спрятанной у меня под одеждой, как обычно. Небольшая кучка того, что принадлежит лично мне в этом мире.
    Почти все.
    И кто-то забрал это у меня. Кто-то одел меня вот в этот халат. Кто-то повесил на меня бирку, как на чересчур беспокойного койота, какая-то проволока привязана к моему среднему пальцу. Я дергаю ее; проволока соединена с маленьким аппаратом, который издает приятные гудки. На стенах вокруг вспыхивают экраны, как бьющиеся сердца, заключенные в пластиковые шкурки. Мне достаточно одной секунды, чтобы осознать: все эти мигающие огоньки – белые – откликаются на движения моего пальца, обвязанного проволокой.
    В Посольстве знают, когда я шевелюсь, потому что шевелится мой палец.
    Я думаю о гирлянде огоньков, которые Ро подарил мне на день рождения. И как испугался падре того, что нас могут заметить.
    И о том, как он был прав, боясь их.
    Я снова шевелю пальцем, но когда огоньки на стене вспыхивают, я замечаю нечто куда более тревожащее. Мое правое запястье прикрыто аккуратной тонкой повязкой.
    Пока я рассматриваю собственную руку, гул машины становится громче…
    – Медики не трогали твою метку, если именно это тебя беспокоит. Ты выглядишь встревоженной.
    Голос раздается у меня за спиной. Я резко разворачиваюсь на койке, но сзади никого нет.
    – Это всего лишь рутинная процедура. Стандартное исследование, принятое в Посольстве, проверка ДНК. Все прошло, как и ожидалось.
    Я выбираюсь из постели. Пол под ногами холодный.
    – Мне очень жаль. У меня не было желания пугать тебя. Я выжидал подходящего момента, чтобы представиться, но до сих пор ты была погружена в быстрый сон.
    Я отступаю к двери, пытаюсь снять проволоку, привязанную к пальцу, срываю с запястья повязку. Вроде бы рука в порядке, только рядом с моей меткой – маленькое кровавое пятнышко. Я делаю глубокий вдох.
    Я внимательно осматриваю комнату, но не вижу ничего такого, откуда мог бы исходить голос. А потом замечаю маленькую круглую решетку, врезанную в стену рядом со мной.
    – Лукас за это утро уже дважды спорил со мной из-за тебя. – (Я вздрагиваю, услышав это имя.) – Позволь мне сказать: я не подсматривал, как ты спишь. Я просто наблюдал за твоим сном. Ради диагностических целей. Желаешь, чтобы я объяснил разницу?
    Я вспоминаю свой сон.
    – Нет. – Здесь, в этой комнате, мой голос звучит как-то неправильно. Я откашливаюсь. – Спасибо тебе, Комната.
    Я опираюсь одной рукой о стену. И вижу другие решетки: на потолке, стенах, над моей койкой. Похоже, эта комната специально предназначена для таких вот особых разговоров.
    Безликих. Бестелесных. Из засады.
    – Диагностические цели?
    Я решаю, что лучше поддерживать беседу с голосом, пока не узнаю побольше о происходящем.
    Пусть это говорит. Поскольку это не человек, а всего лишь голос, причем не настоящий голос. В нем нет модуляций, нет интонаций. Нет какого-либо акцента. Каждое слово – это механический звук, искусственный шум. Я, девушка из народа грассов, никогда ничего подобного не слышала.
    – Возможно, тебе будет интересно узнать, что у тебя постоянно слегка повышена температура тела. Мне хотелось бы понять, нормально ли это для Плакальщиков?
    Я снова откашливаюсь, пытаясь говорить как можно более спокойно.
    – Для чего?..
    Черт бы меня побрал, если я хоть с кем-нибудь в Посольстве буду говорить о себе!
    – Ну, если быть точным, ты ведь именно так называешься, разве нет? Молодая особа с твоей генной классификацией? Икона Печали, так? Плакальщица. В разговорной речи грассов это звучит именно так?
    – Не понимаю, о чем ты говоришь.
    Мои слова отдаются эхом в пустой комнате. Я хватаю со стула свою одежду.
    – Я вижу, что ты, скорее всего, смущена. Но в данном случае очень важно понять связь между телесным и умственным, а это, конечно, проблема, которую я нахожу почти ироничной. Поскольку сам не обладаю физическим телом.
    Мое белье и нижняя рубашка странно жесткие на ощупь. Их постирали, и явно не в старом корыте в миссии. Я принюхиваюсь к вещам. Они пахнут какой-то дезинфекцией. Я трогаю свои волосы, внезапно осознав, что и они тоже чистые. Меня помыли, отскребли, вытерли. От этого мне не по себе. Мне худо без грязи, без моей уютной второй кожи из земли и навоза.
    Я чувствую себя выставленной напоказ.
    – Кто ты? – Не снимая халата, я натягиваю на себя свои армейские штаны. – Почему я здесь?
    – Я Док. Если точнее, так меня называет Лукас. Его спутница Тима Ли зовет меня Оруэллом.
    – Спутница?
    – Соученица. Родственница. Я уверен, она была там, когда тебя забирали.
    Та девушка около вертушки. Я кривлюсь, вспоминая ее бешеный взгляд.
    – Поняла.
    Голос умолкает, но лишь на несколько мгновений.
    – Посол Амаре называет меня Компьютером. – Я застываю при упоминании этой женщины. Как будто я могла забыть, что она где-то здесь! – Меня опознают по бинарному коду. Желаешь его узнать? Буду счастлив сообщить его тебе.
    – Нет. Спасибо, Док.
    Я машинально добавляю имя. Почему-то тот факт, что это вовсе не человек, успокаивает. Вы не можете симпатизировать тому, чему симпатизировать невозможно.
    Через голову я натягиваю свой толстый свитер. Это подарок от ткачих миссии, он изготовлен из обрывков пряжи пятидесяти разных цветов. Настоящий свитер отсевков, идеальная вещь для отсевка вроде меня.
    – Тебе здесь очень рады, Долория.
    Меня вновь пробирает холодом при звуках моего настоящего имени. Имени, которое знали только падре и Ро. А теперь еще и этот голос, идущий из стен Посольства. Мне бы нужно поговорить с кем-нибудь. Мне бы поговорить с Послом…
    Я вздыхаю и втискиваю ноги в свои военные ботинки.
    – Вы не ту захватили, Док. Меня зовут Долли.
    Мне невыносимо слышать собственное полное имя, произносимое в Посольстве. Пусть даже бестелесным голосом. Я беру свой лоскут и начинаю обматывать его вокруг запястья.
    – И ты до сих пор мне не сказал, что я тут делаю.
    – Дышишь. Рассыпаешь вокруг себя кожные чешуйки. Прогоняешь насыщенную кислородом кровь через желудочки сердца. Желаешь, чтобы я продолжил?
    – Нет. Я хотела спросить, почему я здесь?
    – На Земле? В Калифорнии? В…
    – Док! В Посольстве! В этой комнате! Зачем я здесь? Почему именно сейчас?
    – Судя по всему, я не слишком успешен в трактовке слова «почему». Поскольку я личность виртуальная, мое искусство интерпретации в какой-то мере ограничено. А поскольку я виртуальный философ, то не вижу отчетливой необходимости обеспечивать тебя окончательным ответом. Я был перезаписан как виртуальный доктор философии главным инженером ОТД – Особого технического отдела Посольства.
    – Особый технический отдел? ОТД…
    Похоже, здесь страдают глупой привязанностью к сокращениям.
    – ОТД. Так это называет мой друг. Инженер. Уверен, это какая-то шутка.
    – Наверное.
    – Ты находишь это забавным?
    Некоторое время я размышляю:
    – Нет.
    Я надеваю на себя свою сумку. Потом, немного поколебавшись, сую руку внутрь и достаю ожерелье, подаренное мне на день рождения, кожаный шнурок с одинокой голубой бусиной. Дар Ро.
    Я иду к окну. Док продолжает говорить:
    – Не желаешь ли услышать еще одну шутку?
    – Говори.
    Я просовываю руку между пластинками жалюзи. Снаружи такой же густой туман, какой был прошлой ночью. Я ничего не вижу за дальней стеной Посольства, над ней висит густой, тускло-серый воздух.
    – Мое имя – доктор Оруэлл Брэдбери Хаксли-Кларк, ОТД, виртуальный доктор философии. Мое имя – это шутка, разве не так?
    Док как будто гордится этим.
    Я морщусь, обнаружив, что окно не открывается.
    – Это имена писателей, живших до Того Дня. Джордж Оруэлл. Рэй Брэдбери. Олдос Хаксли. Артур С. Кларк. Я читала их рассказы.
    Антологию «Великие умы – о будущем» Ро стащил из личной библиотеки падре в тот самый год, когда нам обоим исполнилось по тринадцать лет.
    Я пытаюсь открыть второе окно, дергаю раму. Но оно тоже закрыто наглухо. Я перехожу к следующему, чтобы повторить попытку.
    – Да. Некоторые из них писали о машинах, умеющих говорить. Это моя семья или мои предки. Так любит говорить мой друг. Мой дедушка – это компьютер по имени Хэл.
    – Из книги.
    – Да. Мой дед – просто выдумка. Но твой, как я понимаю, биологическое существо?
    – Мой дед умер.
    – Ах да. Ладно. У моего друга странное чувство юмора. Было.
    Больше окон нет, проверять нечего. Остается только дверь, но я подозреваю, что и она заперта.
    Если Док и следит за мной, то он это не афиширует. Я пытаюсь вспомнить, о чем мы говорили.
    – Было? – Я продвигаюсь к двери.
    – Он покинул ОТД, поэтому я использую прошедшее время. Мой друг исчез. Как будто умер. Для меня.
    – Понимаю. И поэтому ты грустишь?
    – Но это же не какая-нибудь трагедия. Я знаком с литературными трагедиями. «Царь Эдип» – это трагедия. «Антигона» – это трагедия. «Илиада».
    – Я о них и не слыхала.
    Это чистая правда. Я прочла все те книги, которые падре позволил мне взять, и большинство тех, о которых он и не знал, что я их нашла. Но там не было ничего такого, о чем упомянул бестелесный голос.
    – Я перевожу оригинальные тексты, латинские и древнегреческие. Я использую классическую мифологию, чтобы укрепить мое понимание человеческой души. Это один из параметров моей программы.
    – И как, помогает? – спрашиваю я сквозь стиснутые зубы. Дверь явно закрыта слишком крепко. Или, скорее всего, заперта. – Старые книги, они помогают?
    Я дергаю ручку двери, но она даже не шевелится.
    Само собой.
    – Нет. Пока – нет.
    – Мне очень жаль.
    Я нажимаю сильнее.
    – Мне не жаль. Я машина. – Голос умолкает.
    Я ударяюсь о металл всем телом. Никакого результата.
    – Я просто машина, – повторяет Док.
    Я поднимаю голову и смотрю на круглую решетку в потолке.
    – Это еще одна шутка, Док?
    – Да. Тебе она кажется смешной?
    Я слышу какой-то шум и переключаю внимание на дверь. Ручка начинает поворачиваться сама собой, и я чувствую облегчение.
    – Да, конечно. Очень смешной.
    Я хватаюсь за ручку обеими руками и широко распахиваю дверь того, что Док назвал Исследовательским отделом Санта-Каталины № 9В.
    И тут же понимаю, что никуда мне не уйти, потому что прямо передо мной стоят Лукас Амаре и толпа солдат.
СУД ПОСОЛЬСКОГО ГОРОДА
ВИРТУАЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ:
УПОМИНАНИЕ ОБ УМЕРШЕЙ В СРЕДСТВАХ МАССОВОЙ ИНФОРМАЦИИ (УУСМИ)
    Гриф: совершенно секретно

    Проведено доктором О. Брэдом Хаксли-Кларком, виртуальным доктором философии
    Примечание: Изучение средств массовой информации проведено по личной просьбе Посла Амаре
    Исследовательский отдел Санта-Каталины № 9В
    «Эмбасси сити кроникл», отдел калифорнийской уголовной хроники

    ДЕВУШКА-ГРАСС НАЙДЕНА МЕРТВОЙ, ПОДОЗРЕВАЕТСЯ САМОУБИЙСТВО
    Санта-Каталина

    Местные власти были весьма озадачены, обнаружив плавающее в воде у острова Санта-Каталина тело молодой женщины-грасса. Канцелярия Посольства, вплоть до самых высокопоставленных чиновников, равно как и сама Посол, сообщили, что им ничего не известно об обстоятельствах гибели данной женщины.
    Погибшая, чье имя не было сообщено средствам массовой информации из соображений безопасности, жила на острове и занималась в Институте Санта-Каталины.
    – Мы точно так же пребываем в неведении, как и вы, – сказал доктор Брэд Хаксли-Кларк, наблюдавший за аутопсией. И отказался от дальнейших комментариев.
    – Она казалась вполне счастливой, – заявил полковник Каталлус, наставник погибшей. – По ее поведению вы никогда бы не могли предположить, что с ней что-то не так.
    Когда от него потребовали подробностей, он лишь заметил, что девушка «явно любила животных» и была «вполне хорошим человеком».

Глава 9
Посол

    – Куда направляешься? – спрашивает Лукас и качает головой, почти незаметно. Он не сводит с меня глаз, и я сразу все понимаю. Сейчас мы не друзья.
    – Кто – я? – Мой взгляд задерживается на оружии, висящем на поясах солдат. Я проклинаю себя за то, что не спрятала нагрудную сумку под свитер, как обычно. – Да мне просто показалось, что я услышала какой-то шум. Ну, ведь так оно и есть?
    Мое сердце отчаянно стучит. Я не могу бежать. Я не могу вырваться на свободу. Что касается Лукаса… Доверься мне, – так он сказал. Я снова смотрю на него. Кого он дурачит?
    Нос у Лукаса красно-синий, и поэтому незаметно, что он безупречной формы, под каждым зеленовато-серым глазом – полукружье синяка. Это Ро вчера приложил руку, насколько я помню.
    – Не дадите ли нам минутку? – говорит Лукас, обращаясь к солдатам. Те повинуются и отходят футов на десять в сторону. Когда они уже не могут нас слышать, Лукас понижает голос: – Неужели ты думала, что за твоей дверью нет охраны? Я тут болтаюсь все утро. Они просто прилипли к тебе с того момента, как притащили сюда.
    Конечно, они прилипли.
    – И что мне делать?
    – Делать?
    Лукас шепчет, но я все равно слышу разочарование в его голосе. Потом он оглядывается на солдат и улыбается, протягивая мне яблоко. Самое настоящее яблоко, красное, круглое и блестящее, как будто его только что сорвали с дерева.
    – Проголодалась? – громко произносит он, позволяя своему голосу долететь по коридору до солдат.
    У меня урчит в желудке.
    Лукас снова поворачивается ко мне, и его слова опять звучат тихо и быстро:
    – Делать тут нечего. Ты просто не понимаешь.
    – Ох, понимаю, – бормочу я себе под нос. – Прекрасно понимаю.
    Он просил довериться ему, и вот мы очутились в ловушке.
    – Послушай, даже если ты думаешь, что можешь сбежать, а я пожелаю тебе удачи, когда ты попытаешься миновать охрану, стены и ворота, а потом перебраться через залив Портхоул, их все равно не остановить. Они получают то, что хотят. Уж поверь мне.
    – Она, – произношу я. Просто не могу удержаться.
    – Что?
    – Она. Посол. Твоя мать получает то, чего хочет.
    Наши голоса становятся громче. Лукас напрягается, когда я произношу эти слова, а я делаю вид, что не замечаю, как дрожит яблоко. Парень испуган так же, как и я.
    Он сжимает мои пальцы вокруг яблока:
    – Возьми его.
    Волна тепла, исходящая от Лукаса, вливается в меня, и я чувствую, как расслабляюсь, несмотря ни на что. И сую яблоко в карман.
    Лукас вздыхает и предпринимает новую попытку:
    – Послушай, я знаю, каково приходится вам, грассам.
    – Знаешь? Что-то мне трудно такое представить.
    – Дай мне закончить. Я знаю, каково вам приходится, но не все, что делает Посольство, приносит зло. Мы стараемся обезопасить людей. Ты должна воспользоваться шансом, хочешь ты того или нет.
    – Нет. Не хочу. Не твоя вина в том, что ты не можешь понять, как все обстоит на самом деле. Твоя мать – Посол. Но у меня нет матери, а значит, нет и такой же проблемы.
    Лицо Лукаса искажается гневом.
    – Спасибо, что прощаешь меня. Ладно, сейчас тебе лучше съесть яблоко.
    Он машет рукой в сторону солдат, и у меня все сжимается в груди, когда они двигаются ко мне.
    – Почему? Что это значит?
    Я машинально сосредоточиваюсь и напрягаюсь, как привыкла это делать за многие годы. С того момента, когда я проснулась, я мысленно представляла, что нового и ужасного может еще произойти. Какое несчастье. Какая беда. И прежде чем я покрепче упираюсь ногой в пол, я ощущаю все это в сознании людей, окруживших меня.
    – Я пришел за тобой, Дол. Нас прислала Посол.
    Кровь приливает к моему лицу, мне хочется бежать. Мчаться. Плыть, если придется. Каждая клеточка моего тела требует движения, но я знаю, что это бессмысленно. У меня нет ни малейшего шанса.
    – Прямо сейчас?
    – Вообще-то, предполагалось отправить за тобой только охрану. Но я сказал ей, что тебе лучше увидеть меня. – Он запускает руку в мой карман, скользнув пальцами по моим пальцам. Потом сует яблоко мне в ладонь. – Надеюсь, я не ошибся.
    Я пихаю яблоко обратно ему, потому что он все же ошибся. Он ошибается.
    Он ошибается во всем.
* * *
    – Лукас Амаре.
    Этот шепот пробегает как рябь по воде, когда мы входим в большое служебное помещение Посольства. Я не могу определить, кто произнес его имя первым. Да это и неважно. Примерно двадцать голов склоняются за примерно двадцатью столами, как будто это единая голова.
    Я тихо спрашиваю Лукаса:
    – Они знают?
    Он чуть приподнимает брови:
    – Что я сын моей матери?
    – Нет. О другом.
    Лукас слегка хмурится и отрицательно качает головой.
    А как насчет меня? Что им известно?
    Но я не могу заставить себя спросить об этом и сосредоточиваюсь на том, чтобы подавить в себе желание коснуться руки Лукаса, вскрыть его чувства. Я не должна знать, что он ощущает в данный момент. Я не должна знать, что сейчас чувствует кто-либо другой. Я должна быть сильной, а вступать в подобный контакт с людьми, особенно здесь, слишком уж утомительно.
    Так что я держу руки при себе и только киваю.
    Мы идем сквозь шепот, мимо рядов всяких администраторов и чиновников, дальше, через большое помещение. Большинство этих людей не смотрят на Лукаса, хотя я знаю, что они замечают его; их выдает как раз старание не смотреть. Но я вижу, как они таращатся, когда я оглядываюсь через плечо.
    Их просто невозможно не ощущать.
    Я не могу избежать острых углов их тревоги и жадного любопытства. Не могу скрыться от их желания угодить Лукасу, понять его. Они запускают ему вслед огненные шары своих чувств. И именно это делает Лукаса таким опасным.
    Именно поэтому он такое Дитя Икон, которое имеет особое значение, думаю я, и думаю так, как мне не хотелось бы думать. Я ведь просто ощущаю разные вещи, чувствую, что́ в голове у людей, только и всего. Я знаю, что чувствую сама, что чувствуют другие вокруг меня, но ничего не могу изменить. А Лукас, похоже, даже и внимания не обращает на то, какую бурю он пробуждает одним своим присутствием. Я завидую ему.
    И не из-за его матери люди сжимаются от страха, когда Лукас проходит мимо. Я тоже его боюсь, как будто и я одна из них.
    Открывается внешняя дверь, потом внутренняя.
    Мы шагаем бесшумно по толстому, мягкому ковру, что покрывает пол холла перед кабинетом Посла. И дверь этого кабинета закрыта.
    Даже ее сын стучится.
    Сквозь стекло я вижу, как Посол, сидящая за письменным столом, поднимает голову. Волосы у нее серебристо-белые, как шкурка зверька какого-нибудь исчезнувшего вида. Может, как у норки, хотя я видела норку только в какой-то книге. Но не волосы, а глаза убеждают меня. Глаза посла мерцают, как глаза зверя, попавшего в капкан, в тот момент, когда он собирается отгрызть собственную лапу. Что угодно, лишь бы сбежать. Что угодно, лишь бы выжить. Некая разновидность безумия, которое вовсе не есть безумие. Это всего лишь логично, учитывая обстоятельства. Невозможно этого не ощутить. И, как все в большом офисе, я понимаю это. Как все, мимо кого мы проходили.
    Я гадаю, не действую ли и я на людей так же. Может, я просто ничего не замечаю?
    Лукас толкает дверь, и я следом за ним вхожу в кабинет.
    – Милый… Спасибо, что пришел. Спасибо вам обоим.
    Она кивает мне и улыбается Лукасу. Я чувствую в ней ту волну, которую, похоже, Лукас возбуждает во всех, кто его видит. Только в ней это немножко по-другому, потому что это ведь она породила его. Она обладает им. И когда Посол смотрит на Лукаса, она чувствует удовольствие. Это та же самая любовь, которую она ощущает, глядя на себя в зеркало.
    Если это можно назвать любовью.
    Я не помню свою мать, по-настоящему не помню. Но я не могу вообразить, чтобы она чувствовала то же самое ко мне. Я не могу представить, что я была для нее только зеркалом и ничем больше. Ну, наверное, мне никогда не узнать этого.
    – Ты знаешь, почему ты здесь? Почему я послала за тобой? – Посол смотрит на меня, заправляя за ухо выбившуюся прядь серебряных волос. Кожа у нее безупречная, ни морщинки. А глаза, звериные глаза, голубовато-серые и твердые как сталь. Как рельсы Трассы. – Почему мой собственный сын отправился за тобой, зачем он проделал такой путь, чтобы забрать тебя из миссии Ла Пурисима? Несмотря на то, что ему следовало бы лучше подумать, и вопреки моему желанию?
    Ее взгляд на мгновение обращается к Лукасу.
    – Нет, сэр… – Кровь отливает от моего лица при упоминании о моем доме и обо всем, что я потеряла. – Мэм… – Она смотрит на меня многозначительно. Я делаю новую попытку: – Я хотела сказать, мадам Посол…
    – Садись, пожалуйста.
    Я чувствую рывок вперед, как будто я собака на поводке.
    Лукасу явно не лучше. Он падает на стул еще до того, как сажусь я. Я стараюсь смотреть на Посла, но теперь это гораздо труднее. Утренний свет слишком ярок, он прорывается сквозь жалюзи, бросая размытые полосы на наши лица, на стены. Как будто мир снаружи состоит из одного лишь света. Даже лампы на потолке, горячие и белые, льют свой жар прямо на меня. Я чувствую, что мой стул не случайно поставлен именно на это место, я как будто нахожусь в какой-то камере для допросов…
    Я знаю, что так оно и есть.
    – Долория. Могу я называть тебя Долли?
    Я киваю. Только на это я и способна. Я стараюсь не думать о том, что сижу здесь, прямо напротив Посла, в армейских штанах и военных ботинках. Что она знает мое прозвище.
    Я стараюсь не думать о том, что эта женщина могла бы уничтожить меня одним движением руки.
    – Долли, ты когда-нибудь бывала за пределами поселения грассов?
    Я качаю головой и только потом вспоминаю, что умею говорить:
    – Нет. Мадам Посол.
    Она ерзает в кресле и переводит взгляд с меня на Лукаса, на этот раз медленно.
    – Полковник Каталлус? Будьте добры снять защиту с записи. – Посол смотрит на меня почти виновато. – Мой глава Службы безопасности. Чтобы вне плана провести загрузку материалов и использовать энергию, необходимо ввести два кода доступа.
    Из тени за письменным столом Посла выходит мужчина; он скрывался за пальмой в кадке. Я вижу, что это тот самый – Бронзовые Крылышки. Он в военной форме, которая странным образом похожа на одежду священнослужителя. Я снова думаю о падре, о моем падре.
    И отвожу взгляд.
    Посол наблюдает за тем, как экран за ее столом оживает.
    – Я не уверена, что ты понимаешь, Долория, каково это – служить двум господам. Но я именно это и делаю каждый день. – Она поворачивается ко мне спиной, глядя на картинки на экране. Мимо камеры проплывает серый городской пейзаж. – Дом Лордов полагается на меня в том, чтобы поддерживать полный порядок в Посольском городе, как они полагаются и на других послов. Хоул, так вы, грассы, называете этот город, а ведь он пятый из крупнейших Посольских городов на планете. И поддерживать в нем порядок – задача не из легких. Но еще важнее поддерживать работы на стройке, что весьма существенно для нашего выживания. – (Я лишь киваю в ответ.) – Наши Лорды вовсе не злые господа. Все то время, что они находятся здесь, они поступают весьма разумно. Они никогда не требуют того, чего мы не можем сделать. И на самом деле наша цивилизация во многих отношениях никогда не функционировала лучше. Именно поэтому ГПП Миядзава называет это нашим Вторым Возрождением… Ну, полагаю, тебе это известно.
    Второе Возрождение. Грассы вовсе так не думают, но я не говорю об этом Амаре.
    – Мадам Посол… – Полковник протягивает ей пульт.
    Она берет его и нажимает одну из кнопок. Картины на экране меняются.
    – Вот это и есть Дом Лордов. Серое здание на самом деле их базовый корабль. Ну, если использовать нашу культурную терминологию.
    Вот оно как. Дом Лордов – темный, громадный паразит. До сих пор я лишь слышала о нем, но никогда не видела ничего подобного. Этот корабль размером с гигантскую дождевую тучу, опустившуюся на нечто вроде заброшенного правительственного здания рядом со старым зданием конгресса.
    – Видишь под ним белые стены? Там располагался Пентагон. Ты помнишь Пентагон?
    Я в страхе качаю головой, глядя на Лукаса, чье лицо совершенно ничего не выражает. Наверное, он видел это уже тысячу раз. Для него все это уже ничего не значит. Или, может быть, значит слишком много, и он не вправе позволить себе выразить хоть какое-то чувство… Иначе может потерять контроль над собой, как Ро.
    Мне хочется это понять.
    Голос Посла звучит зловеще.
    – Явившись на Землю, Дом Лордов накрыл Пентагон снаружи, как будто включился в электрическую розетку. Вон там. – Она проводит пальцем по экрану, скользя вдоль стен здания под кораблем.
    И я вижу.
    Инопланетное нечто выглядит точь-в-точь как гигантский черный паук, усевшийся на здание и опутавший все его углы черными веревками. Пять сторон. Пять паучьих лап. Черное брюхо паука отражает очертания здания под ним. Как будто пришельцы одержимы симметрией или чем-то типа того.
    Я запечатлеваю в памяти изображение корабля. Что-то во всем этом притягивает внимание, пугающе привлекает. Я хочу запомнить увиденное. Я осознаю, что дело не только в Пентагоне, но и в эмблеме Дома Лордов и Посольских городов. Пятиугольник вокруг Земли, золото на кровавом поле. Мир, заключенный в птичью клетку.
    Тот же самый символ, что красуется на латунных пуговицах Лукаса.
    Посол внимательно смотрит на меня, и я пытаюсь найти слова, чтобы выразить то, что чувствую. И снова смотрю на экран.
    – Это Икона? Дом Лордов.
    Глядя на него, я едва дышу.
    – Строго говоря, нет. Как я уже сказала, это их база, корабль-носитель. Но ты, конечно, хотела спросить, испускает ли он импульсную волну? Думаю, да. ГПП Миядзава уверен, что это так, а он ведь лично отважился подобраться ближе всех к кораблю. Но никто никогда не пытался проникнуть в него и все выяснить.
    Я вздрагиваю, подумав о том, что Главного Посла окружала какая-то совершенно другая форма жизни, которая, похоже, ответственна за наши смерти. В моем воображении эти существа выглядят как безликие серые тени. Пустые. Бездушные. Бесчувственные.
    У них нет лица.
    Я гадаю, могу ли я ощутить их. Надеюсь, что нет. Мне это не нужно. Я этого не желаю.
    Посол пожимает плечами:
    – Ну, во всяком случае, вокруг Пентагона нет ничего живого. Ничего такого, что мы могли бы заметить.
    Она там бывала… Я бросаю взгляд на Лукаса. Его лицо все так же ничего не выражает. Мне хочется знать, был ли и он там.
    Посол снова нажимает одну из кнопок пульта, и экран чернеет.
    Не говоря ни слова, Амара жмет на другую кнопку. На экране появляются картины Безмолвных Городов. Темные кварталы. Пожары на улицах. Лица мертвых, лежащих рядами. Дети, упавшие на парты. Автобус, полный безжизненных тел, застывший на углу. Трупы на стадионе, согнувшиеся на пластиковых сиденьях во время бейсбольного матча. Навсегда замершие на месте, словно в некоем особом сне… насильственном сне, павшем на Землю вместе с Оккупацией.
    Как падре, вспоминаю я, вдруг ослабевший на скамье рядом со мной.
    Меня передергивает.
    Мы молча следим за сменой картин. Первым заговаривает Лукас. Он смотрит на меня, и его глаза темны, как шторм над водами.
    – Их сердца перестали биться. И они умерли там, где были. Тихо. Мгновенно. Каждый человек, любого возраста. Все, кто оказался достаточно близко к Иконам.
    – Зачем? – выдыхаю я вопрос, хотя и знаю ответ. Просто не могу поверить, что есть какой-то смысл, какое-то особое значение в подобных разрушениях.
    – Чтобы показать, на что они способны, – говорит Посол. – Что они могут.
    Они и теперь могут. Мы все это знаем. Даже теперь, после всех этих городов, после всех этих лет. Надежды нет, остается лишь повиноваться.
    – Именно это я имела в виду, когда говорила тебе, что служу двум господам. Я служу ГПП Миядзаве и Лордам, чтобы они были спокойны и счастливы. Но, служа Лордам, я служу и людям. Я позволяю себе некоторую роскошь, правда. Но куда более важно то, что вы позволяете себе просто жить. А я всего лишь пытаюсь сохранить вам жизнь.
    Она улыбается мне, но ее улыбка ужасно холодная.
    Лукас снова смотрит на меня, усмехаясь:
    – Чтобы ничего подобного не случилось снова.
    – А как насчет стройки? – спрашиваю я, думая о вагонах, набитых отсевками, теми, что везли вместе со мной по Трассе.
    – Не поняла? – Посол хмурится.
    – Отсевки в рабстве. Им кто служит?
    – Но это не слишком большая цена за спокойствие Лордов. Тебе так не кажется? – Амаре наклоняется вперед. – Мы все в рабстве, Долория. Ты. Я. Мой сын. Даже ГПП Миядзава. Мы не можем ничего изменить.
    От ее слов по всему моему телу ползут мурашки.
    Я считаю Лукаса и его мать принадлежащими к Дому Лордов. Я думаю о них как о людях, заключивших соглашение с самим дьяволом. Но подсознательно я понимаю, что все куда более сложно, чем кажется.
    Может быть, у нее точно так же не было выбора, как у меня.
    Полковник, стоящий в тени, откашливается:
    – Мадам Посол…
    Посол нажимает кнопку, и картины на экране гаснут.
    – Этого достаточно. – Ее тон меняется, как будто она уже все сказала. Мне велят уйти.
    Как ни странно, я чувствую себя разочарованной, а затем мне становится стыдно за это.
    – Зачем я здесь? – спрашиваю я так тихо, что и сама с трудом слышу собственные слова. – Что вам от меня нужно?
    – Совершенно ясно, что тому есть какая-то причина. Я не делаю ничего такого, что не служило бы делу защиты Посольского города. Пока ты моя гостья. Но если окажется, что ты не желаешь сотрудничать, все изменится.
    Вот в этом я уж точно не сомневаюсь; следы наручников на моих запястьях только еще начали бледнеть.
    Посол обходит письменный стол и хватает мою тощую руку своей костлявой рукой. Я шарахаюсь от ее прикосновения, но все равно на меня накатывают образы. Амаре вся как будто состоит из стали и грубых заклепок. И все равно я ощущаю, как ее глаза оглядывают меня. Она говорит тихо, почти шепотом:
    – Есть такие, кто не способен понять тонкую грань равновесия. И что такое компромисс. Некоторые не понимают, почему мы жертвуем тем, чем жертвуем, или что может случиться с нами в руках недовольных Лордов.
    Некоторые. Группа грассов. Сопротивление. Ей незачем говорить это вслух.
    – Ты должна нам помочь. Ты и мой сын. И даже, возможно, Бунтарь.
    Ро. Где Ро?!
    – Но почему?
    – Потому что ты из тех, кому повезло. Не твоим братьям. Не твоим родителям. Только тебе.
    Она знает моих родных. Тут я спохватываюсь. Конечно знает. Она же Посол. Она знает все.
    Амаре поднимает другую руку. Ту, которая не прикасается к моей. В пальцах она сжимает какое-то ожерелье. Крест. Он золотой, очень маленький. Я мгновенно узнаю его. Моя мать никогда его не снимала, как с гордостью говорил мне падре.
    Крестик присутствует всегда, когда я в своем воображении вижу маму.
    Меня пронзает острая боль. Кажется, что по лицу потоком льются слезы, но их нет. Они текут лишь внутри меня. Они мчатся по моим венам, где прежде была кровь, они солонее океанской воды.
    – Ты выжила, чтобы суметь заплатить долг.
    Я?
    Она повторяет это снова. Мне все труднее и труднее дышать.
    Какой долг?
    – Тебе необходимо сотрудничать. Ты понимаешь? Чтобы не случилось еще более ужасных вещей с другими людьми, которых ты любишь.
    Это как будто угроза, и Посол, произнося эти слова, смотрит мне прямо в глаза.
    – Мадам Посол… – начинает было Лукас.
    – Не сейчас, – резко бросает она, заставляя его умолкнуть.
    Я кидаю быстрый взгляд на Лукаса. Он глядит в сторону, изучая рисунок на ковре.
    Посол улыбается мне:
    – Это просто стыд, знаешь ли. То, что случилось с падре. После стольких лет служения людям.
    Она наклоняется ближе. Я ощущаю запах духов, и пота, и застоявшегося воздуха…
    Рефлекторно отстраняюсь.
    – Он никогда не делал ничего плохого.
    – У него было кое-что, принадлежащее мне, нечто очень важное. Ему следовало бы лучше соображать.
    Меня тошнит. Но я выплевываю в Посла слова:
    – Я вам не принадлежу. Я никому не принадлежу.
    – Не ты, дитя, – смеется Посол. – Хотя и тебя прятать было весьма, весьма неблагоразумно. – (Я краснею от гнева.) – Нет, я говорю кое о чем другом. Мои солдаты перевернули всю вашу маленькую миссию, камень за камнем, пытаясь найти это для меня.
    – Что?
    Я стараюсь не смотреть на нее. Таращусь на какое-то пятнышко на стене над ее головой. Мое сердце отчаянно бьется.
    – Это некая книга, – резко и отчетливо произносит Посол.
    Нет…
    – Книга о таких людях, как ты и мой сын.
    Нет, нет, нет…
    – Другой такой нет. Нет вообще в мире. Ее стащили у меня давным-давно, и мне бы очень хотелось ее вернуть.
    Та глупая, проклятая книга.
    О чем в ней говорится? Падре хотел, чтобы я что-то узнала, но что?
    И зачем книга Послу? И где она теперь?
    Я позволяю себе посмотреть на Амаре. Только разок.
    – Не знаю, о чем вы говорите. Никогда не видела такой книги.
    Она снова наклоняется ко мне:
    – Подумай об этом, Долория. Не жалей на это времени. Уверена, ты можешь вспомнить.
    Она резко сует крестик мне в руку и отпускает меня. Мои пальцы сжимают крестик, и мне хочется бежать, рыдая, из этого кабинета. Мне хочется кричать и плакать, сбросить все с ее полированного письменного стола, расшвырять обеими руками.
    Но я не делаю этого.
    Я беру крестик моей матери и ухожу. Оставляю позади Лукаса, оставляю Посла, оставляю Бронзовые Крылышки и Безмолвные Города. Мне кажется, что я задыхаюсь, но это не так.
    Я понимаю.
    – Стой, погоди! – кричит мне вслед Лукас.
    Но я не собираюсь останавливаться. Он лгал. Я не должна была верить ему. Он не может меня защитить.
    Я не Лукас Амаре.
    Я не золотое дитя Посла.
    Я просто осиротевшая девушка из народа грассов, которая здесь для того, чтобы ее использовали и выбросили, как ее падре, как ее родителей, как всех остальных на этой планете.
ОТЧЕТ ПО ИССЛЕДОВАНИЮ:
Проект «Человечество»
    Гриф: Совершенно секретно / Для Посла лично

    Кому: Послу Амаре
    От: доктора Хаксли-Кларка
    Тема: Мифы о Детях Икон
    Подтема: Плакальщик
    Список приложений: Свидетельства, обнаруженные во время рейда в убежище бунтовщиков
    На этой странице – копия одного из найденных листов толстой бумаги ручной выделки; видимо, это часть пропагандистского антипосольского текста «Дети Икон существуют!». Скорее всего, размножено от руки приверженцами культа Детей Икон или какой-то группой бунтующих грассов.
    К копии приложен перевод.

    Плакальщик (Икона Печали)
    Плакальщик представляет собой человеческое воплощение печали. По своей природе он обладает могучим сопереживанием, почти телепатическим. Плакальщик может ощущать мысли любого, почти читать их. Зачастую этот дар является и чем-то вроде проклятия, ведь Плакальщик чувствует чужую боль, а в этом мире боли слишком много. Никому не известны пределы того, на что в точности способен Плакальщик.

    ПЛАКАЛЬЩИК, ПОКАЖИСЬ,
    ПОМОГИ НАМ БОРОТЬСЯ С ОККУПАНТАМИ!
    ВОССТАНЬ И СРАЖАЙСЯ!
    ДАЙ НАМ НАДЕЖДУ!

Глава 10
Спусковой механизм

    В тот самый момент, когда я выхожу из кабинета Посла, четыре солдата окружают меня.
    Они передо мной, позади меня, с обеих сторон. Они придвигаются, толкаясь, они все ближе и ближе, и вот наконец я ощущаю тепло их пота и дыхания, их адреналин и страх – и уже не могу дышать.
    Симпы увлекают меня в коридор с жужжащими голыми лампами и рядами запертых серых дверей из оргстекла. Здесь всё заперто. Здесь всё предназначено для того, чтобы запугать.
    Меня впихивают в маленькое, почти пустое помещение с небольшим простым столом и двумя серыми стульями. Стены отражают – меня, пустоту, небытие комнаты.
    Я одна.
    Меня вдруг поражает мысль, что я не могу сделать или сказать что-то такое, что вытащит меня из этой неприятности, в то время как в Посольстве могут говорить и делать все, что им вздумается, пока держат меня здесь. Не понимаю, почему это меня удивляет.
    Почему меня удивляет то, что я бессильна, как всегда.
    Я разжимаю пальцы, чтобы посмотреть на крошечный золотой крестик и тонкую цепочку.
    Моя мать.
    Сначала родные, потом падре. Я гадаю, в самом ли деле выжила лишь я одна, как говорила Посол, выжила для того, чтобы рассчитаться за их смерть.
    Я кладу цепочку с крестом на металлический стол перед собой.
    Здесь, сейчас, когда рядом никого нет, меня переполняет тоска по родителям… по маме.
    Сотни и тысячи утраченных моментов, того, что никогда не произойдет между нами, мучительно корчатся вокруг маленького креста, вокруг меня, пока комната не наполняется ими до отказа.
    Я вижу младенца, хнычущего в колыбели. Вижу маму, смотрящую на умолкнувшее радио. Отца, падающего с лестницы.
    Я закрываю глаза, но все равно вижу их. Я не могу избавиться от этой картины. Воспоминания завладевают мной, и я не в силах отогнать их, как ни стараюсь. Не сейчас. Они возвращают меня в прошлое, и я чувствую, как что-то ломается у меня внутри.
    Я подхожу к двери и колочу в нее. Я не могу остановиться, пока не начинают болеть покрасневшие, распухшие руки, пока не хрипну от крика.
    Вы не можете так со мной поступать вы не можете вот так обращаться со мной я ничего вам не сделала я человек…
    Поток слов сам собой изливается из меня. Я не осознаю, что именно говорю, я лишь знаю, что чувствую.
    Дверь вдруг плавно уходит в сторону, и я обнаруживаю, что луплю кулаками полковника. Его лысая голова блестит в резком свете ламп, и на мгновение неровный шрам, окольцевавший ее, становится похожим на черный нимб.
    – Кричать совершенно не нужно. Все эти комнаты снабжены связью. Мы отлично тебя услышим, если ты будешь говорить нормальным голосом.
    Я тупо таращусь на него. Комнаты снабжены связью…
    – Мне хотелось кричать.
    Это все, что я в состоянии произнести. Это непохоже на меня, но я и не чувствую себя самой собой.
    Я слишком обозлена.
    – Ну, значит, все в порядке. Полезные сведения. Я надеюсь, ты будешь с нами сотрудничать, мы ведь здесь именно для этого. – Он бросает на меня многозначительный взгляд.
    – Полезные сведения? О чем вы говорите? – Я смотрю на него весьма недоброжелательно.
    – Пожалуйста, сядь. Совершенно незачем утомляться. Мы получили вполне достаточно сведений о тебе, вот что я имею в виду. Спасибо за это маленькое представление.
    Мне хочется швырнуть в него стул, но вместо этого я сажусь.
    – Меня зовут полковник Каталлус. Я глава Службы безопасности и советник Посла.
    Глава симпов-убийц.
    – Я расспрошу тебя… – Мужчина поднимает немного вверх нечто вроде тонкой дощечки и помахивает ею передо мной. – Это просто цифровое устройство. Не приспособление для пыток. – Он улыбается, и зубы у него неестественно белые, белые, как кости. – Итак. Расскажи мне о твоей матери. То, что ты знаешь, пусть это совсем немного. Потому что она, похоже, и есть спусковой механизм.
    – Спусковой механизм? – хмурюсь я.
    Мне не нравится, как он это говорит. И его лицо мне не нравится. Я смотрю на его мундир, украшенный военными эмблемами. И медалями. Звездами. И снова – парой маленьких бронзовых крылышек.
    – Все эмоциональные состояния имеют нечто вроде спускового крючка. Мы нажимаем на триггер – и ты загораешься. Именно так это работает.
    Он улыбается, но не ради того, чтобы я почувствовала себя лучше. Ему что-то нужно. Вот только я не понимаю, что именно.
    Пока не понимаю.
    Я всматриваюсь в крылышки, наверное, целую вечность и лишь потом отвечаю:
    – Я не ружье.
    – Я этого и не говорил. – Он снова улыбается.
    – У меня нет курка.
    – Отлично. Ты не веришь в то, что он есть. Это тоже полезное знание. – Он опять улыбается, постукивая пальцами по цифровой дощечке, и мне хочется ткнуть ею ему в лицо. – Давай поговорим о твоем ожерелье.
    Ожерелье. Я засовываю крестик в карман:
    – Нет.
    – Со стороны Посла было весьма добрым поступком устроить так, чтобы ты его получила. Как думаешь? – (Я не произношу ни слова.) – В Тот День ты потеряла обоих родителей. Я видел это в твоем файле. И еще вот это.
    Он чем-то щелкает на своей дощечке и поворачивает ее ко мне. Там, на экране размером десять дюймов я вижу фотографию своего дома.
    Того, что когда-то было моим домом.
    И того, что когда-то меня окружало.
    Когда-то я видела фотографии этой комнаты. Снимки больших рук, держащих в воде маленькую меня, темноволосого розовокожего младенца, больше похожего на лягушку. Но на этом кадре младенца нет. Нет резиновой уточки. Здесь вообще нет людей, по крайней мере, их невозможно увидеть.
    Я вижу лишь край брезента, прикрывающего тела, и то мне приходится очень пристально всмотреться в черное пятно в нижней части снимка. Пятно почти сливается с темным рисунком порванных синих обоев.
    Я отвожу взгляд.
    Мои глаза наполняются слезами, и я ненавижу себя за то, что позволяю им течь. Слезы обжигают, сползая по моему лицу.
    – Это ведь твой дом, так? Там ты жила со своими матерью и отцом?
    – И с моими братьями, – машинально уточняю я, прежде чем успеваю себя остановить.
    Полковник Каталлус широко улыбается, и я понимаю, что сказала что-то не то.
    – Ну разумеется. У тебя ведь было два брата, верно? Пепи и…
    – Энджел, – говорю я, закрывая глаза.
    Я вижу их перед собой, их грязные коленки и нестриженые волосы, как на фотографии, но не могу рассмотреть их лиц. Уже не могу. Там, где следует быть лицам, видны лишь пустые черные пятна. И такие же черные тени – над их головами, над нашим домом, над нашим городом. И точно такая же тень – над всем миром, тень, что упала на нас однажды и так и не растаяла.
    Эти тени подавляют меня. Я не желаю больше их видеть. Я не желаю говорить о них. Я хочу, чтобы Бронзовые Крылышки замолчал.
    Я должна его остановить.
    Я должна это сделать, и я могу это сделать.
    Я снова внимательно всматриваюсь в сидящего передо мной мужчину. Мысленно изучаю его, проталкиваясь мимо холода, который возникает там, где я его касаюсь. Это некая стена из чистого льда, но должно же быть внутри нечто живое, и я ищу трещинку, что-нибудь такое, что позволит мне пробраться внутрь.
    Как я и подозревала, лед этот ненастоящий, это просто фасад, и он отступает, как только я сосредоточиваюсь. Один толчок – и бумажная кукла, которая скрывает его сознание, падает, словно осенний листок, словно снежинка.
    Она улетает прочь, и я остаюсь наедине с уродливой истиной уродливого ума. С уродливой жизнью.
    Я ощущаю, как проникаю вверх и вниз, мимо него, сквозь него… Он мал и испуган, он сжался в комочек. Он скользкий и закомплексованный. Внутри, когда я добираюсь до самой глубины, нет ничего. Пустое пространство с маленьким камушком, что катается туда-сюда, издавая дребезжащий звук, – и это там, где бы следовало быть чему-то другому.
    Сердцу. Душе. Но там ничего нет.
    Кроме меня самой в настоящий момент.
    – Что ты делаешь? – В голосе полковника звучит удивление.
    Я не отвечаю.
    – Долория!
    Теперь он предостерегает, но я не останавливаюсь. Я делаю то, чего никогда не делала прежде. Я нашла новое оружие и хочу его использовать. Я хочу поразить им полковника.
    Я вижу лица его мертвых матери и отца. Его кошек. Он тайком покупает для них еду на рынке Блэкхоул.
    Бутылка крепкого алкоголя. Пустое кресло.
    Но есть и что-то еще… Ну же, давай! Покажи мне! Я хочу увидеть все до конца.
    И я вижу.
    – Довольно!
    Я открываю глаза:
    – Какая-то девушка. Вы дали ей умереть. Почему?
    Мысленным взором я вижу лицо мертвой девушки, ее язык вывалился изо рта, и я уже ни о чем другом не могу думать. Она умерла не так, как умер падре, – тихо, в церкви. Нет, ее сердце остановилось не потому, что кто-то его остановил. Кто-то причинил ей боль, намеренно. Чтобы заставить ее кричать. Страдать. Просто из жестокости.
    Это сделал он. Вот этот человек. Ему нравится причинять людям боль, такую, что я и вообразить не могу. Теперь я увидела достаточно.
    – Не понимаю, о чем ты говоришь.
    Он протягивает руку и нажимает какую-то кнопку на панели, отключая механизмы комнаты и, как я догадываюсь, отрезая нас от всего Посольства.
    Теперь может произойти что угодно. Мы наедине в этой комнате. Он может меня убить, если захочет. Но я все равно не останавливаюсь. Я не могу.
    – Кто она? Случайная знакомая?
    – Никто, – отвечает он. – Ничто.
    – Вроде меня?
    Бронзовые крылышки вспыхивают, когда полковник Каталлус встает. Он побледнел от ярости, он так дрожит, что почти не в состоянии говорить.
    – Прекрати, Долория! Я не Дитя Икон. Я здесь не для того, чтобы ты меня изучала. – Он глубоко вздыхает и скалит зубы, изображая улыбку. Так вот что он делает в гневе, этот полковник Каталлус. Он улыбается. – Если ты встанешь у меня на пути, я тебя убью. Мне это не составит труда.
    Я внутренне содрогаюсь, потому что знаю: он говорит правду. Но я не желаю, чтобы он увидел это и порадовался.
    – Так же, как вы убили падре.
    – У тебя много спусковых механизмов, Долория Мария де ла Круз. Но ты не беспокойся. Я уверен, мы их все выявим. Так или иначе. – Его губы кривятся.
    Пожалуйста, не улыбайся.
    – Это будет веселая игра, разве не так?
    Я таращусь на него.
    Он наклоняется вперед, повышая голос:
    – А теперь убирайся из моей головы!
    – Заставьте меня.
    – Убирайся! Ты меня этим не запугаешь! Я человеческое существо.
    На мгновение он застает меня врасплох. Потом я осознаю, что он просто насмехается. Он повторяет мои слова, ну, как бы повторяет.
    – Хватит. – Полковник пожимает плечами. – Я не знаю, что тебе там кажется, будто ты увидела, Долория, но ты никогда больше не будешь говорить об этом.
    – Или что? – ровным тоном произношу я.
    Полковник Каталлус опять улыбается, и мне хочется закричать. Он нажимает на кнопку сбоку от стеклянной двери. Стена прямо передо мной скользит вверх, и я вижу, что это вовсе не стена, а окно.
    А по другую сторону окна – Ро.
    – Или вот это.
    Он нажимает на другую кнопку, и я вижу, как на длинном окне в комнате Ро проецируется мое собственное лицо. Я вижу, как бьюсь в дверь, изрыгая поток почти неразборчивых слов.
    – У всех нас есть свои спусковые крючки, – выдыхает полковник Каталлус, явно снова чувствуя себя в своей тарелке.
    Лицо Ро краснеет и покрывается потом.
    – Ну, Долория? Я почти уверен, что он некое оружие.
    Руки Ро сжимаются в кулаки.
    По лицу стоящего у двери симпы видно, что ему отчаянно хочется очутиться вне этой комнаты. У него такая экипировка и вооружение, каких я прежде не видела. Но я знаю, почему он там, почему должен находиться внутри.
    В пределах досягаемости Ро.
    Нет!
    Полковник Каталлус улыбается, сильнее нажимая на кнопку. Он наслаждается всем этим, я чувствую.
    Долория в комнате Ро кричит все громче и громче. Ро зажимает уши, раскачиваясь взад-вперед на стуле.
    Ро, не надо! Со мной все в порядке! Я здесь, рядом!
    Стул летит через комнату, потом и стол тоже. Руки Ро уже сжимают горло симпы. Теперь и солдат взлетает в воздух. Он так надежно защищен, что его будет трудно убить. Думаю, это лишь сильнее бесит Ро.
    Окно моей комнаты дрожит, когда симпа ударяется об него. Я морщусь, но окно выдерживает. Полковник Каталлус лишь еще шире улыбается.
    – Прекратите это! Ро убьет его!
    – Это наука, Долория. Ты знаешь, как много времени нам понадобилось, чтобы найти тебя?
    – Нет.
    Я не могу отвести глаз от Ро. Все остальное кажется незначительным, по крайней мере в этот момент.
    – Ты просто не представляешь, какие ценные научные сведения даете нам ты и твой друг.
    Объектив камеры, расположенной в углу потолка, следит за Ро, пока полковник Каталлус говорит. То есть я думаю, что он говорит, но я не слушаю его. Я наблюдаю за тем, как умирает симпа. Ро не понимает, что он делает, и остановиться не может.
    Может быть, он и в самом деле – какое-то оружие.
    Может быть, я действительно спусковой крючок.
    Симпа снова ударяется о стену. Она вздрагивает так сильно, что мне кажется – стена вот-вот рухнет. Кровь брызгает на стекло между нами.
    Даже полковник Каталлус выглядит слегка удивленным.
    – Как я и говорю. Весьма ценно. Определенно того стоит.
    Ро. Ради Пресвятой Девы, возьми себя в руки…
    – Пожалуйста, – смотрю я на полковника Каталлуса, – остановите его. Я что угодно сделаю.
    – Что угодно? – переспрашивает он с мрачным видом.
    Я киваю. Конечно. Его ведь заботит только собственная шкура. Он хочет быть уверенным, что ему не нужно меня бояться.
    – Я никогда больше не заговорю о вашей личной жизни. Клянусь, полковник!
    Он открывает дверь, и я выбегаю наружу.
    – Ро! – кричу я.
    Солдат застыл в углу комнаты, давясь собственной слюной, хотя Ро к нему не прикасается. Да ему и не нужно это делать. Я вижу алые волны, исходящие от него, энергию, которая заполняет помещение.
    – Ро!
    Симпа переводит выпученные глаза на меня. Он издает булькающий звук. Полный отчаяния.
    Я резко разворачиваю Ро лицом к себе. Из глаз симпы сочится кровь.
    – Фьюро Костас!
    – Долория… – выдыхает Ро.
    Он повторяет мое имя как заклинание, снова и снова, концентрируя алые волны на мне.
    Но я даже не вздрагиваю. Я никогда этого не делала.
    Я обнимаю Ро, прижимаюсь к его рассвирепевшему сердцу, хотя оно обжигает нас обоих.
ОТЧЕТ ОБ ИССЛЕДОВАНИИ:
Проект «Человечество»
    Гриф: Совершенно секретно / Для Посла лично

    Кому: Послу Амаре
    Тема: Дети Икон
    Подтема: Генетика
    Список приложений: Свидетельства, обнаруженные во время рейда в убежище бунтовщиков
    Записки, сделанные от руки. Перевод прилагается:

    ГЕНЕТИКА ЭМОЦИЙ:
    Все эмоции контролируются и сдерживаются лимбической системой.
    Но наш мозг в процессе эволюции создал некий защитный механизм.
    Поэтому наша способность ощущать сдержана, подавлена по причинам, которые ныне устарели.
    Лимбическая система определяется нашей ДНК.
    Это некая заданная схема.
    Если я могу подправить ДНК, заставить ее слегка изменить лимбическую систему, я могу отключить тот механизм, что сдерживает нас.
    Сломай тормоза. Открой шлюзы.
    Выпусти на свободу истинный потенциал.
    Нам он может понадобиться.

Глава 11
Снова вместе

    В полной темноте я слышу какой-то звук, что-то постукивает в дверь. Я пытаюсь ответить, пытаюсь просто открыть глаза, но не могу.
    Это падре. Я проспала. Свиньи, должно быть, проголодались. Потом я снова погружаюсь в темноту, зная, что иногда даже свиньям следует подождать.
    Ро их накормит.
    Я могу положиться на Ро.
    Тьма густа, и мягка, и тепла. Она твердит мне, что я права, и я засыпаю.

    Немного позже я чувствую, как кто-то трясет меня. Должно быть, это Биггер. Я уже должна быть возле плиты.
    Я открываю глаза. Я вовсе не в миссии. Я таращусь на дверь Исследовательского отдела № 9В. Я на полу, одной рукой вцепилась в решетку вентиляции. Ро стоит на коленях, глядя на меня сверху вниз, держа меня обеими руками.
    – Дол, проснись! С тобой все в порядке?
    Он одет, по крайней мере на нем штаны. Волосы стоят торчком. Под глазами у него синяки, а руки перевязаны.
    – Должно быть, они тебе что-то подсунули. Я уж думал, ты никогда не очнешься.
    Он выглядит больным. Я всматриваюсь в его глаза, пока он ждет, чтобы я все вспомнила. Того охранника, и ту комнату, и чудовищного полковника Каталлуса. Но я все помню.
    Мне даже известно кое-что такое, чего не знает Ро. Они меня не одурманивали. Им это было ни к чему. То, как я сейчас себя чувствую – сломленной, опустошенной и истощенной, – пришло из-за того, что я допустила к себе чувства. Мои руки, и рот, и желудок, и глаза – все пересохло и горит. Я пытаюсь заставить взгляд сфокусироваться, но вижу только провода, снова соединяющие меня со стенами палаты.
    Я медленно поворачиваю голову.
    Поднос с едой стоит на столике рядом с кроватью.
    Я поднимаю руку. И вижу повисшую между пальцами тонкую золотую цепочку моей матери.
    Но это не имеет значения.
    Я не чья-то дочь. Больше – нет, и только не в Посольстве. Я некое оружие, точно так же, как и Ро.
    Одна-единственная слезинка выкатывается из уголка моего глаза. Я закрываю глаза, мне незачем видеть, как она упадет.
    Потом я чувствую Ро, теплого, как утраченная печь в моей утраченной кухне, он опускается на пол рядом со мной, прижимается головой к моей спине.
    – Тсс… Я здесь, Дол. Все в порядке. Мы с этим справимся. Я найду способ, мы вернемся домой.
    Его большая ладонь сжимает мою, его крепкая рука прикасается к моей. Сегодня на его лице нет грязи, в волосах нет сора.
    И снова я позволяю себе раствориться в далеком мире, где дети не плачут в колыбелях, где нет умолкнувшего радио, нет отцов, превратившихся в тряпичных кукол, нет лишенных крестов матерей.
    И где все сердца бьются. Все до единого.

    Я слышу, как щелкает дверной замок, и резко выпрямляюсь.
    У меня есть всего одно мгновение на то, чтобы осознать: Ро спит, уронив руку на мой живот, придавив меня половиной своего тела.
    Потом дверь отворяется и над нами встает Лукас:
    – Ох… Виноват. Не думал, что помешаю.
    Я вижу, как он беспомощно взмахивает рукой.
    Тру глаза.
    – Лукас? Что ты здесь делаешь?
    Я растерянно смотрю на него, потом перевожу взгляд на Ро.
    Ро похрапывает, одна его нога слегка дергается. Наверное, он во сне гоняется за кроликами или симпами. Я ощущаю запах Ро, запах пота, и грязных волос, и коричневой загорелой кожи. Неважно, каким чистым теперь стал Ро, он все равно пахнет как земля, как трава и как океан.
    Я снова медленно поворачиваюсь к Лукасу, который отчаянно покраснел. Мне не хочется смотреть ему в глаза.
    – Ты ничему не помешал. Мы просто крепко заснули. После… всего. – Я не могу заставить себя упомянуть о разговоре с полковником Каталлусом и обо всем прочем. Я лишь чувствую, как прищуриваюсь. – Но полагаю, ты и сам это знаешь.
    Мне незачем объяснять свои слова. Я напоминаю себе, что у Лукаса нет никаких причин заботиться обо мне, точно так же, как у меня нет причин заботиться о нем.
    Ро поворачивается, всхрапывая, и это совсем не помогает делу.
    – Верно. Все очевидно. Он ведь не мог спать. – Лукас смеется, но не улыбается.
    Я понижаю голос. Никому не пойдет на пользу, если Ро проснется прямо сейчас.
    – Лукас, я могу тебе чем-нибудь помочь? Ты сюда пришел по какому-то делу?
    – Я хочу сказать, что очень сожалею. О том, что было. – В голосе Лукаса звучит настоящая боль. – Просто я знал, что остановить ее невозможно.
    – Не надо! – Я вскидываю руку – не могу допустить, чтобы он договорил до конца.
    – Они мне обещали, что с вами все будет хорошо.
    Он не в силах сказать что-либо еще. Не может сказать, что я оказалась загнанной в ловушку, в угол, что меня изучали и что меня во всем постигла неудача. Что я не сумела ничего сделать для себя и Ро.
    Потому что не сумела скрыть от них то, что мы делаем. Точно так же, как Лукас не смог бы остановить их, помешать им заставлять нас делать это.
    Поэтому я просто пожимаю плечами:
    – Наверное, они боялись, что это заразно.
    – Заразно быть Детьми Икон?
    – Быть грассом.
    – А что, если это и вправду так?
    Он долго, пристально смотрит на меня. Как будто на его вопрос есть какой-то особый ответ. Как будто его мать не Посол. Как будто он не знает, к чему приведет вся его жизнь.
    Только не к грассам.
    Я встаю, ловко выскользнув из-под тяжелой руки Ро.
    – Это не так. Можешь сказать им, чтобы на этот счет не беспокоились. Скажи ей. Вы нам не нужны.
    Я выталкиваю его за дверь и захлопываю ее до того, как заливаюсь слезами.
* * *
    Прошло два дня после нашей, если так можно выразиться, беседы с полковником Каталлусом.
    Они больше не присылали за нами. Ни полковник Каталлус, ни Посол.
    Ни единого симпы.
    Ро остается со мной, в моей комнате. Они должны знать, что он здесь, но если и знают, никто нам и слова не сказал.
    В первый день мы были слишком измучены и могли только спать. Но к утру второго дня мы уже умирали от голода, однако никто не приносил нам еды.
    Именно тогда мы с Ро решили, что пора обдумать стратегию. Нам необходим план, а не только гнев. Нам нужно найти способ выбраться отсюда.
    Пора отважиться и выйти за пределы Исследовательского отдела Санта-Каталины № 9В.

    Мы идем по длинным коридорам Медицинского крыла, глядя прямо перед собой, держась одной стороны коридора.
    – Ни с кем не разговаривай, – предостерегает Ро. – Нам просто нужно найти какую-нибудь еду.
    – Нам нужно гораздо больше, – возражаю я.
    – Но сначала еда, – кивает он. – Нам, пожалуй, следует сделать запас. Мы ведь не можем просто выйти отсюда и не знаем, сколько времени уйдет на то, чтобы отыскать путь к бегству.
    – Не надо об этом, – говорю я, понижая голос. – Не здесь. – Я показываю на круглые решетки в потолке.
    – Понял.
    В помещении, на дверях которого написано «Кафетерий», полно народу. Доктора, офицеры, охранники-симпы. Комната огромная, потолки в ней из органического стекла, укрепленного металлическими ребрами, – это напоминает мне скелет какого-нибудь животного, издохшего на нашем поле, чья плоть уже сгнила.
    Окна пропускают внутрь свет, если это вообще свет. Снаружи видны только тучи. Так что стекла пропускают внутрь серость.
    За столом почти в центре я вижу Лукаса. Один лишь его вид заставляет меня налететь на стул, мимо которого я как раз прохожу, но я беру себя в руки.
    Ро позволяет себе коснуться моей ладони, давая мне ощутить его присутствие.
    – Спокойнее, Додо. Мы только прихватим пару подносов с едой и исчезнем.
    Я стараюсь скрыть улыбку. Ро ничего не спрашивал меня о Лукасе, не спрашивал напрямую, но ему и незачем было. Если честно, это очень не похоже на Ро, и все последние дни мне хотелось самой с ним заговорить. Но, видимо, его «беседа» с симпами была куда труднее, чем моя – с полковником Каталлусом.
    В любом случае им больше не придется «говорить» с нами именно так. Не придется, если мы сумеем с этим справиться.
    Лукас ловит мой взгляд. Он сидит, выпрямившись, рядом с девушкой с серебристыми волосами, той самой, из вертолета. Там она выглядела почти как привидение, да и здесь кажется не слишком реальной. Теперь, когда я могу рассмотреть ее получше, я вижу, что она тощая, как ствол дикого бамбука. Ее пальцы двигаются, когда она говорит, так и эдак подчеркивая жестами каждое слово. Они сами по себе говорят, ее пальцы, как говорит танец. Это завораживает.
    Мое сознание тянется к ней, и я улавливаю ужасные вещи. Катастрофы и какие-то твари. Бури, и лавины, и пожары. Я отшатываюсь, а она поворачивается ко мне.
    Странно.
    Она не должна была ничего почувствовать, не должна была ничего уловить. Большинство людей этого не могут. Но тем не менее кажется, что она это заметила, точно так же, как заметил полковник Каталлус во время своего дурацкого испытания. Я знаю, что Ро может меня почувствовать, когда я связываюсь с ним. И Лукас, похоже, тоже может.
    Но почему эта девушка?
    Она болезненно красива, и только тогда, когда ее взгляд решительно устремляется ко мне, я осознаю, что пялюсь на нее.
    Ро мягко тянет меня к прилавку с едой. Это напоминание. Он здесь, рядом. Я расслабляюсь, позволяя своему внутреннему теплу распространиться по всему телу.
    Мгновение спустя, когда мой поднос нагружен едой, я уже иду следом за Ро к двери.
    – Когда выйдем, бросай поднос, просто возьми столько, сколько удержишь. – Ро говорит тихо, слышу его только я.
    – Быстрее, – отвечаю я.
    Мне не по себе оттого, что мы говорим о нашем плане побега, но поскольку в комнате стоит обеденный шум, я не уверена, что Док может нас слышать.
    – Куда это вы направляетесь?
    Лукас стоит между нами и дверью. Вид у него самодовольный, как будто он застукал нас за каким-то антипосольским преступлением, что, в общем-то, так и есть.
    – Никуда. Обратно в наши комнаты. – Я не улыбаюсь.
    Ро придвигается поближе ко мне:
    – Здесь слишком много холуев, Пуговица. Так и аппетит потерять недолго.
    Лукас хмурится:
    – Вы не можете выносить подносы из кафетерия. Это правило Посольства.
    Он вызывает страх. И сам это знает.
    Я вытолкала его за дверь. Он задет. Вот в чем дело.
    Я мысленно тянусь к нему, но все, что ощущаю, – это холодная полоса черного тумана.
    – Ну и что, ты собираешься пожаловаться на нас своей мамочке? – Ро почти рычит.
    – Нет. Не ей. – Лукас улыбается. – Док? Можешь запереть дверь кафетерия? Здесь, похоже, собираются нарушить протокол.
    Я слышу голос Дока до того, как успеваю что-либо произнести.
    – Немедленно начинаю процедуру запирания. Двери заперты, Лукас. Персонал Посольства извещен о нарушении протокола. Офицеры вскоре прибудут на место.
    Ро напрягается. Я вижу, что происходит в его мыслях. Он почти готов…
    Я едва заметно качаю головой.
    Нет. Не сейчас.
    Мы должны выяснить, что здесь вообще происходит.
    Мы должны понять, к чему все идет.
    Лукас указывает на стол позади себя. Единственные свободные места в кафетерии за его столом. Ну конечно. Он наверняка сам это устроил.
    Или, может быть, никто просто не осмеливается сесть рядом с ним.
    Кроме девушки с серебристыми волосами.
    – Ладно, поедим побыстрее, – вздыхает Ро.
    Я не хочу есть.
    Я знаю, что, если подойду туда, мне придется оказаться рядом с девушкой, в сознании которой содержатся ужасные вещи, и говорить с Лукасом, который притащил меня сюда, к своей матери.
    И еще здесь много новых людей с запутанными жизнями и перемешанными эмоциями, людей, которых мне поневоле придется ощутить или предпринять изнуряющие усилия для того, чтобы их не ощущать.
    Мне хочется бежать.
    Но я иду за Лукасом к его столу.

    Ро пинком отодвигает стул и садится за стол, почти роняя свои подносы, нагруженные хрустящими ломтями хлеба, кусками мягкого сыра, цельными фруктами и горстью орехов.
    Лукас окидывает взглядом два подноса Ро, поставленные один на другой; на каждом из них горы еды.
    – Не смущайся. Тебе действительно следует постараться что-нибудь съесть.
    – А тебя, Пуговица, ждет блестящее будущее в качестве комедианта.
    Ро откусывает основательный кусок хлеба.
    Никто больше не говорит ни слова. Девушка выглядит так, словно ей хочется ткнуть вилкой в лицо Ро.
    Я сажусь между Ро и Лукасом, напротив девушки с серебристыми волосами. Я гадаю, смогу ли съесть хоть что-нибудь, сидя так близко к настолько тревожащей персоне. Даже одежда у нее серая и серебристая, таких цветов, которые подчеркивают стальную холодность помещения вокруг нас. Как будто девушка надела нечто вроде установленного по форме камуфляжа.
    Лукас игнорирует Ро и обращается только ко мне:
    – Я рад, что ты чувствуешь себя лучше. Ешь. Мы тебя подождем, если хочешь. А потом можем показать вам тут все. Ну, я хочу сказать, если тебе захочется.
    Он отпивает немного воды, делая вид, что все в порядке. Как будто не он запер нас в этом помещении или не он сдал нас Послу. Но я хочу напомнить ему об истинном положении дел.
    Море бушует…
    – Я не голодна.
    Я умираю от голода, но знаю, что права; я точно так же не смогу ничего съесть в этой комнате, рядом с этими людьми, как не могу и сбежать.
    Девушка с серебристыми волосами наблюдает за нами, но не перестает шевелиться, как будто она вся – сплошная совокупность движений, а не просто какой-то человек. Я отвожу взгляд, но все равно ощущаю ее. Внутри она вовсе не тихая и не счастливая. Я стараюсь держать глаза широко открытыми, не позволяя себе моргнуть. Я боюсь, что если моргну, то снова увижу за ее глазами все те несчастья. Она не желает, чтобы я их видела, это я отлично знаю. И гадаю, что именно она скрывает и почему.
    – Ты та самая девушка, которую нашел Лукас. Я тебя видела – в тот день, на берегу. Рядом с Трассой.
    Это звучит как обвинение в чем-то, почти в преступлении. Она произносит имя Лукаса так, будто это название какого-то посольского праздника, оно буквально звенит в огромном пустом пространстве.
    Счастливого Рождества. С Новым годом. Лукас Амаре.
    Насколько я знаю, его день рождения здесь и в самом деле праздник.
    – Дол, – говорит Лукас. – Ее зовут Дол.
    – В самом деле? Какое странное имя. – Девушка не улыбается, и я осознаю, что она не шутит.
    – Вот как? – Я тоже не улыбаюсь. Впрочем, ей, похоже, все равно.
    – Оруэлл? Расскажи нам об этой особе, Дол, пожалуйста. – Девушка поднимает голову, говоря это, и чуть повышает голос, глядя в центр стола.
    Еще до того, как слышу ответ Дока, я замечаю круглую решетку в центре столешницы. Девушка обращается прямо к Доку и чувствует себя спокойно. Он не может причинить ей вреда, этот Док-без-тела. Так что вполне объяснимо то, что она предпочла бы его всем остальным.
    – Конечно, Тимора. Что бы ты хотела узнать?
    Док произносит ее имя с предельной четкостью, делая одинаковые ударения на каждом из слогов. Ти-мо-ра. Ро чуть не падает со стула. Он здесь уже три дня, но еще не привык к бестелесному присутствию Дока. Что ж, жизнь в землях грассов не приучает к такому.
    Девушка окидывает меня изучающим взглядом, сверху донизу.
    – Начни со списка ее преступлений, Оруэлл. Полагаю, он длинный.
    – Начну прямо сейчас.
    – Ти-мо-ра? Понимаю теперь, почему ты так чувствительна к именам. – Я пожимаю плечами. Просто не могу удержаться.
    – Она просто Тима, – говорит Лукас, делая глоток из своей чашки. И бросает на Тиму многозначительный взгляд. – А она, как я уже сказал, Дол.
    – Как угодно.
    Мы с Тимой произносим это одновременно – и тут же изумленно таращимся друг на друга.
    Ро поднимает взгляд от яичницы и картошки, которыми набивает рот, и замирает, чтобы посмотреть мне в глаза.
    Тима берет серебряную чашку, и я впервые вижу ее руку. Она покрыта разноцветной вышивкой сложного рисунка. Рубцы от вышивки – куда более устойчивые, чем наколки хной или чернилами, – приподнимают каждую нить, выстраиваясь в тонкие линии, которые вскоре поглотят сами стежки.
    Это кровавая татуировка. Я впервые вижу ее собственными глазами. Я не могу понять, что именно изображено на руке, но три цвета нитей закручиваются в три раздельные спирали. Нечто вроде инь и ян, только из трех частей.
    Я поневоле представляю, как игла протягивается сквозь кожу, таща за собой нить. Боль просто чудовищная.
    Мой пульс ускоряется. Тима видит, что я смотрю на ее татуировку.
    – Кто это с тобой сделал? – От рисунка у меня болят глаза.
    Тима проводит пальцем по нитям:
    – Я сделала это сама.
    Ро присвистывает:
    – Да ты просто чокнутая! Мне даже есть расхотелось.
    Тима не обращает на него внимания:
    – Это триада, гностический символ. Три уровня бытия. Ты слыхала о мировой душе?
    – Мир обладает душой?
    Я ничего не знаю о мировой душе, но мне нравится, как это звучит. Тот мир, что знаком мне, выглядит как место довольно-таки бездушное.
    – Некоторые люди уверены в этом. Привыкли так думать. – Девушка обжигает меня взглядом и снова постукивает пальцами по столу. Потом поворачивается к решетке. – Ну что, отыскал, Оруэлл?
    – Де ла Круз, Долория Мария. Дата рождения – две тысячи семидесятый. Прошу прощения, Тима. Все остальные данные засекречены.
    – Это интересно. Но ведь должно быть что-то еще. – Тима хмурится.
    – Еще раз прошу прощения, Тима. Твой запрос отменен приоритетным сообщением для вас четверых. Инструктор просит явиться в классную комнату. Лукас, я отменяю твою команду и отпираю двери.
    – Отлично, – говорит Лукас и раздраженно смотрит на Тиму.
    – Понимаю, – вздыхает она. – Нам предложено не совать нос куда не следует. Но он мог бы и прямо мне об этом сказать.
    – Кто? – спрашиваю я, и мое сердце тут же начинает биться быстрее.
    Ро смотрит на меня так, словно может ощутить, как я приближаюсь к грани. Впрочем, подозреваю, он действительно может.
    Лукас не отвечает. Он просто отодвигает свою тарелку.
    – Кто? – повторяю я, хотя уже и сама все поняла.
    Мне отвечает Тима:
    – Ты с ним встречалась. Полковник Каталлус. Он называет себя нашим учителем, инструктором, но на самом деле он скорее тюремный надзиратель с садистскими наклонностями.
    Мне хочется вырваться из этой комнаты, но я заставляю себя сидеть тихо. Я стараюсь успокоиться.
    Я смотрю в тарелку Тимы. Тарелка почти пуста, на ней только одно вареное яйцо с одним аккуратным надрезом на верхушке. Вся остальная скорлупа абсолютно цела и совершенно пуста. Кто же это ест яйца вот так? Кого так сильно заботит правильный процесс поедания какого-то яйца? Ну а кто вышивает по собственной коже?
    Я ловлю себя на том, что пытаюсь представить, что еще может сделать Тима.
    – Нет, – безмятежно произносит Ро. Он даже вилку не опустил. – Мы не собираемся встречаться с тем психопатом.
    – Это верно, – тихо говорю я.
    Если бы мы даже не собирались уходить, все равно нам пришлось бы уйти сейчас. Разговор с полковником Каталлусом – не то, что мы могли бы рискнуть выдержать дважды.
    – Что он с тобой сделал? – спрашивает Тима, отводя в сторону взгляд. Ее лицо кривится.
    Серебристые волосы Тимы поблескивают, свет отражается от совершающих тысячи крошечных жестов пальцев, хотя Тима, похоже, не замечает, что делает. Она как птица. Как нервная, переменчивая птица.
    Я не могу ей ничего рассказать.
    – Ну, полагаю, мы с ним поговорили.
    – Ты лжешь. Он не владеет собой, особенно теперь, с этой работой.
    – Что?
    – Вы ведь оба именно поэтому здесь, ты же знаешь. Для испытаний.
    Тима смотрит на Лукаса, а тот, явно пристыженный, уставился в тарелку. Похоже, они оба точно представляют себе, что именно произошло между Ро, полковником Каталлусом и мной.
    – Это правда, Пуговица? – Ро поднимает голову, продолжая улыбаться. Он старается не дать Тиме задеть себя.
    Я сосредоточиваюсь сильнее – и вижу внутри Тимы вспышку ярких образов, они стремительно меняют друг друга. Тима, корчащаяся от боли, бессильно наблюдающая сквозь стекло за тем, как страдает в соседней комнате от собственных испытаний Лукас.
    – Это правда, – говорю я, не глядя ни на кого из них.
    Ро таращится на Тиму, и я чувствую в нем раздражение. И то, как нарастает гнев.
    – Даже если он постарался и нам досадить, это не ваше дело, так что отстаньте.
    Тима отвечает ему таким же взглядом. Она, которая боится столь многого, заполняющего ее сознание, совсем не боится Ро. И как мне ни противно сознаваться, на меня это производит впечатление.
    Потом она наклоняется вперед, достает из кармана авторучку и на тыльной стороне собственных ладоней пишет два слова.
    Она берет в одну руку свою тарелку, в другую – чашку и протягивает их мне:
    – Грасс, ты не могла бы отнести это туда, в кухню?
    Мне хочется швырнуть посуду в Тиму, но тут я вижу, что на одной ее руке написано «КУХНЯ», на другой – «ОТБРОСЫ».
    Да, в кухне должна быть дверь. Куда-то же они выносят отходы. Это нечто вроде пути наружу.
    Она пытается помочь нам бежать.
    Я удивлена, но вижу в ее глазах вспышку ненависти и все понимаю.
    Она испытывает к Лукасу такие же чувства, какие я испытываю к Ро.
    Родство, которое не есть родство.
    Любовь настолько сильная, что вы не можете сказать, где кончаетесь вы сами, а где начинается другой человек.
    Я это понимаю.
    Тима хочет помочь, но не потому, что испытывает к нам жалость, сочувствие, а просто потому, что хочет, чтобы мы исчезли.
    Ро, тоже увидевший слова на ее ладони, вопросительно смотрит на меня. Лукас отодвигает назад свой стул, качая головой:
    – В чем дело, Тима? Это же бесполезно.
    Тима делает жест в сторону ближайшей решетки и повышает голос для удобства Дока:
    – Дело в том, что она ничтожная грасс. И этот парень тоже. Им следует знать свое место. И пока они здесь, им следует вести себя как отбросам, поскольку таковыми они и являются. Пока кто-нибудь не выбросит их в контейнер вместе с прочими отбросами.
    Контейнер для отбросов. Вот что я услышала. Есть способ выбраться с этого острова. Тима все это как следует продумала, пока мы сидели здесь. Они вывозят отбросы. Бегите, пока можете.
    Тима повышает голос:
    – Я сказала, возьми посуду! Сейчас же!
    Я поднимаюсь из-за стола. Ро хватает тарелку и чашку Тимы и идет за мной.
    Но прежде чем я успеваю уйти, Тима удерживает меня за руку.
    Я не уверена в том, что промелькнуло между нами, то ли это был миг доверия, то ли гнева, то ли нечто совершенно другое. Но Тима позволила мне увидеть еще кое-что.
    Она медленно повернула свою руку, и кровавая татуировка исчезла. Я ожидала увидеть другую такую же. Но никак не ожидала этого.
    Три серебристые точки на внутренней стороне запястья.
    Она одна из нас, но в то же время и не одна из нас. Как Лукас.
    Она третье Дитя Икон.
    Страх.
    И тогда я начинаю понимать. Тима вполне могла и не бояться Ро, однако я была вправе бояться ее саму.
    И даже если она выглядит испуганной, она смертельно опасна. Может быть, даже более опасна, чем Ро. Если я встану на ее пути, она нападет на меня. Расчетливо. Точно. По одному аккуратному стежку за раз.
    Тима закрывает глаза, и я вижу правду.
    Я вижу кровь, и смерть, и хаос. Я вижу то, что она способна сделать ради тех, кого любит.
    Страх – очень опасная вещь.
    Я хватаю Ро за руку и мчусь к кухне, пока Тима не передумала. Ро несется с такой же скоростью, как и я, а может, и быстрее.
    Он тоже видел ее метку.
ОТЧЕТ ОБ ИССЛЕДОВАНИИ:
Проект «Человечество»
    Гриф: совершенно секретно / Для Посла лично

    Кому: Послу Амаре
    От: доктора Хаксли-Кларка
    Тема: Мифы о Детях Икон
    Подтема: Трус
    Список приложений: Свидетельства, обнаруженные во время рейда в убежище бунтовщиков
    На этой странице – копия одного из найденных листов толстой бумаги ручной выделки; видимо, это часть пропагандистского антипосольского текста «Дети Икон существуют!». Скорее всего, размножено от руки приверженцами культа Детей Икон или какой-то группой бунтующих грассов.
    К копии приложен перевод.

    ТРУС (Икона Страха)
    Трус полагается на страх и тревогу, чтобы мотивировать веру в тактическое совершенство в сражении, хотя редко сам участвует в битве. Некоторые верят, что энергия и адреналин, производимые чрезвычайным страхом Труса, могут реально уничтожить окружающую атмосферу, создавая тем самым некую буферную зону.

    ТРУС, ВЫЙДИ НА СВЕТ
    И ПОМОГИ В НАШЕЙ БОРЬБЕ!
    ТВОЙ УМ МОЖЕТ ОСВОБОДИТЬ НАС!
    ТЫ НУЖЕН НАМ В НАШИХ РЯДАХ!

Глава 12
Долгий путь домой

    С нашей весьма выгодной позиции, из-за открытых дверей, мне было видно кухню – в десять раз больше нашей, в миссии, с плитами огромными, как самые большие печи, сооруженными из металла вместо кирпича и камня. Дым уходил в гигантские вытяжные трубы, похожие на серебряные пасти, здесь не было каменных дымоходов.
    И не было Биггера, стоящего у котла.
    Во мне начала нарастать печаль, но я отогнала ее.
    Не сейчас.
    Я присмотрелась к решетке в стене, рядом с вытяжкой. Док. Я огляделась по сторонам в поисках других признаков наблюдения, но в гигантском помещении слишком много всего происходило, чтобы можно было сказать наверняка.
    Ро начал пробираться к задней части кухни. Я пригнула голову и последовала за ним, скользя под длинными металлическими столами-стойками туда, где находилось нечто похожее на оборудование для стерилизации.
    Пока что нас никто не замечает.
    – А теперь что? – прошипела я.
    – Ты же видела ее руки. – Ро выглядывает из-за угла стойки, скрывающей нас. – Она очень странная.
    – И?..
    – Нам нужно найти место, где они складируют объедки.
    Я пожимаю плечами:
    – Ну, значит, нам нужно туда, откуда хуже всего пахнет.
    Мимо нас проходит кухонный рабочий, волоча здоровенный черный мешок, от которого гадостно воняет. Ро морщит нос:
    – Точно.
    Смрад моментально приводит нас к площадке, заваленной мешками с отбросами. Я вижу ее сквозь вращающуюся дверь кухонного склада. Я вижу также и симпу, охраняющего выход.
    – Как только дверь откроется снова, выскочим.
    Ро выглядит куда более счастливым, чем за все последние месяцы.
    Я киваю, потом касаюсь его руки:
    – Ро…
    – Что?
    – Можно ли ей доверять?
    – Кому, серебряной девчонке?
    Я снова киваю:
    – Слишком уж это просто выглядит. Вот это. – Я взглядом показываю на площадку. – Что, если это какой-то замысел?
    – Но ведь это ты с ней соприкасалась, – вздыхает Ро. – Вот ты и скажи. Ты вроде должна была разобраться.
    – Но я ведь и Лукасу поверила, и куда мы угодили?
    Это с моей стороны просьба меня извинить, пусть и непрямая. Но это необходимо было сказать, в особенности перед тем, как мы ринемся на площадку, набитую отбросами и охраняемую по меньшей мере одним солдатом. За площадкой виден причал, у которого стоит баржа.
    Ро подмигивает:
    – Я тебя прощаю, красотка Дол.
    И тут же, не добавив ни слова, он бросается вперед, и мне ничего не остается, кроме как последовать за ним.
    Я бегу за Ро, низко пригнувшись. Мы стремимся к площадке и наконец проскальзываем между горами черных мешков, над которыми тучами кружат мухи и которые буквально выбрасывают из себя невообразимую гнилостную вонь.
    Я закрываю глаза и замираю, ожидая, что симпа начнет стрелять.
    Но ничего не слышу.
    Ро высовывается из-за какого-то лопнувшего мешка. К его лицу прилипло нечто похожее на тухлую картошку.
    Я сдерживаю дыхание. Мы не должны издавать ни звука.
    Смрад ошеломляет, сидеть здесь куда хуже, чем ночевать в конюшне, и я занята только тем, чтобы удержать внутри себя то немногое, что сумела сегодня съесть.
    Площадка под нами начинает вибрировать, гора мешков пошатывается. Где-то начинает реветь мотор, он постанывает и рычит, оживая, и площадка куда-то двигается.
    – Она едет, – шепчет Ро.
    Он улыбается, несмотря на вонь.
    Я качаю головой и скрещиваю пальцы под кучей вялого подгнившего салата и заплесневевших хлебных корок.
    А потом мотор умолкает.
    И тут же мы слышим громкие голоса и топот ног в армейских ботинках.
    Я разжимаю пальцы, когда мы с Ро глубже зарываемся в кучу черных мешков. Но почти сразу до нас доносится знакомый голос, слегка приглушенный слоями отбросов.
    Каталлус.
    – Долория! Фьюро! Боюсь, вы избрали неверное направление. Это вполне понятно, вы ведь здесь новички. Кто угодно может заблудиться по дороге к моей классной комнате.
    Я выталкиваю себя на поверхность мусорной горы.
    – Мы никуда с тобой не пойдем! – кричит Ро, поднимая голову над мешками и пытаясь выглядеть достойно, хотя весь измазан сгнившей едой.
    Я вижу, что он оглядывается, ища что-нибудь такое, что можно использовать как оружие, но все, что находится в пределах нашей досягаемости, – это недоеденный завтрак посольских служащих.
    Полковник Каталлус улыбается:
    – Конечно… Вы вполне можете остаться там и предпринять небольшое путешествие, но я не уверен, что это лучше наших занятий. Куда, вы полагаете, отправляется вся эта дрянь?
    – Погоди, дай подумать! В твой дом? – Ро скалится. – Нет… В дом твоей матушки?
    Он не оставляет попыток. Он давно наплевал на то, что могут сделать с ним люди.
    Я храню молчание.
    – Видишь вон те столбы дыма по ту сторону залива, в холмах? Вот куда мы перевозим отбросы. Прямо в мусоросжигательные печи. Они питают энергией стройки. Наверное, было бы весьма любезно с вашей стороны сделать свой вклад в эти печи, но что-то мне кажется, мы могли бы найти и лучшее применение вашим талантам.
    Полковник Каталлус взмахивает рукой, и площадка начинает двигаться назад, возвращаясь на прежнее место. От внезапного толчка полковник на мгновение утрачивает равновесие и подходит ближе к краю.
    – Я удивлен тем, что Тима ничего вам об этом не сказала, в особенности с учетом того, что и сама совершила ту же самую ошибку, когда в первый раз пыталась сбежать отсюда.
    Мы с Ро переглядываемся.
    Подозрения подтвердились.
    – Идем, Ро, – говорю я, пытаясь выбраться из мусора. – Нас обыграли.
    И хуже того, мы оказались спасенными неким демоном.
    Полковник Каталлус выдергивает из кармана белый носовой платок и прижимает его к лицу. Потом машет платком в сторону Посольства:
    – Остальные вас ждут. Пришла пора поговорить. Прямо сейчас.
СУД ПОСОЛЬСКОГО ГОРОДА
ВИРТУАЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ:
    Изучение средств массовой информации (ИСМИ)

    Выполнено О. Брэдом Хаксли-Кларком, виртуальным доктором философии
    Примечание: исследование проведено по личной просьбе Посла Амаре
    Исследовательский отдел Санта-Каталины № 9В
    Копия текста из «Нью-Йорк дейли»

    МЫ ИЗБЕЖАЛИ УНИЧТОЖЕНИЯ?
    10 апреля 2068 года
    Нью-Йорк, штат Нью-Йорк
    Представители Организации Объединенных Наций утверждают, что достигли успеха в разработке проекта по предотвращению столкновения астероида Персей с Землей.
    Совместный совет главных экономических сил планеты заявил сегодня, что проект «Кратос», суть которого была в том, чтобы в 2067 году нанести по астероиду серию точечных ударов, имел успех.
    Руководитель проекта «Кратос» Алексис Азимов сказал: «Нашей целью было разбить Персей на мелкие части, которые могли бы без какого-либо вреда для нашей планеты вращаться вокруг нее, и все наши вычисления показывают, что цель достигнута. Мы будем продолжать наблюдение за фрагментами астероида, чтобы убедиться, что не ошиблись в расчетах».
    Однако его слова убедили не всех. Многие горожане вообще сочли историю с астероидом мистификацией.
    Другие же уверены, что астероид продолжает приближаться к Земле, а некоторые даже утверждают, что Персей – это послание самого Господа и летит к Земле для того, чтобы очистить ее от алчности и несправедливости.

Глава 13
Полковник Каталлус

    Конечно же, нам не позволяют помыться после мусорной неудачи. Полковник Каталлус преподает нам урок. По крайней мере, мне кажется, что он именно так думает.
    Однако от этого ему же самому хуже. Мы-то привыкли к вони, Ро и я. Но не Каталлус. Вид у него такой, будто он готов потерять сознание просто оттого, что находится в одном помещении с нами.
    И еще теперь все выглядит так, словно в Посольстве решили больше не дать нам ни единого шанса, потому что полковнику Каталлусу понадобились целых четыре охранника, чтобы сопроводить нас обратно. Или же он просто пытается нас запугать.
    Это срабатывает.
    Мне приходит в голову, что я могла бы заглянуть в их сознание, поискать другой путь к свободе, и я даже потратила несколько минут на то, что прикидывала, как именно могла бы «случайно» налететь на того, который шел впереди меня, чтобы усилить связь. Но вскоре я сдаюсь. Я очень устала, а это потребует много сил. И к тому же я слишком жутко воняю.
    Но Ро как будто и не утомился. Он выпрямляется во весь рост рядом с симпой. Думаю, ему нравится выглядеть опасным.
    Мы приходим в классную комнату полковника Каталлуса. Во всяком случае, он сам именно так называет свой вариант пыточной палаты. Это комната-выгородка со стеклянными стенами и круглым столом в самом центре посольской библиотеки.
    По сути, просто тюремная камера.
    Сквозь стекло я вижу Тиму и Лукаса, ожидающих нас внутри. Лукас уткнулся в какой-то маленький плоский экран. Тима рядом с ним, она читает что-то через его плечо, при этом дергая себя за концы серебристых волос. Здесь, рядом с Лукасом, она выглядит куда более спокойной, чем когда мы видели ее в последний раз, за завтраком.
    Даже почти счастливой.
    Я с трудом отвожу от нее взгляд и осматриваю комнату. Это скорее аквариум, чем класс, и мы пятеро едва в нем помещаемся. За стеклянными стенами, насколько хватает взгляда, я вижу книги и книги, их здесь больше, чем на всем черном рынке Хоула. Настоящие книги, бумажные книги. И еще на рядах экранов – цифровые тексты. Все вместе они заполняют огромное помещение, больше, чем кафетерий.
    Я вижу наших охранников, напряженно застывших у входа в библиотеку.
    Они выжидают.
    Лукас не поднимает головы. На его лице играют отблески света с экрана. Потом мы подходим ближе, и Лукас с Тимой реагируют на нас так, словно им обоим внезапно врезали по физиономии.
    – Что… Чем это… пахнет?! – почти кричит Лукас. Он зажимает нос и резко отодвигает свой стул.
    – Отбросами, – с улыбкой произносит Тима. – А может быть, грассы сами по себе так пахнут.
    Она отступает назад, нависая над сидящим Лукасом.
    Я делаю шаг к ней и очень надеюсь, что вид у меня угрожающий, потому что чувствую я себя именно так.
    – Значит, баржа с отбросами? Которая отправляется к мусоросжигательным печам? В самом деле? Это что, лучшее, что ты могла для нас придумать?
    Ро хватает меня за руку. Лукас вскакивает, загораживая Тиму. Мы, все четверо, оказываемся как бы в тупике.
    Противостояние нарушает полковник Каталлус:
    – Эй, довольно! Садитесь. Адреналин – это очень мило, но утомляет. А мне сегодня не нужны новые данные о ком-либо из вас. – Ни один из нас не трогается с места. Полковник улыбается. – Или нам нужно позвать охранников прямо сюда?
    Ро и Лукас таращатся друг на друга. Тима обжигает меня бешеным взглядом. Полковник Каталлус покачивает головой:
    – Отлично. Не спешите. Я просто рад вас тут запереть, пока вы развлекаетесь. Мне-то все равно. У меня полно работы. – И он закрывает за собой стеклянную дверь.
    Лукас и Ро уже в нескольких дюймах друг от друга.
    – Ты ведь на самом деле не хочешь этого делать, так?
    Лукас толкает Ро ладонью в грудь. Большая ошибка.
    – Почему же, очень даже хочу. – Ро усмехается и сжимает в кулаке рубашку Лукаса.
    Я через плечо Ро обращаюсь к Тиме:
    – Тебе не следовало посылать нас прямиком к Каталлусу.
    – Не понимаю, о чем ты говоришь, – фыркает Тима. – Я думала, вы ищете способ выбраться отсюда. Не моя вина в том, что вас поймали.
    Ро рычит. Тима доводит его до бешенства почти так же, как Лукас.
    Я смотрю на нее во все глаза:
    – За что ты нас так ненавидишь?
    Тима буквально выплевывает в меня слова:
    – А с какой стати вы здесь? С чего это они начали испытывать каких-то грассов вроде вас?
    – А почему бы тебе не спросить об этом свою мамочку? – Ро придвигается ближе к Лукасу.
    Тима закатывает глаза, а я, чтобы не вцепиться в нее, кричу:
    – Ты что, думаешь, мы хотели сюда попасть? Думаешь, у нас был какой-то выбор? В ту самую минуту, как у нас появится такая возможность, мы отсюда сбежим! Это я обещаю!
    Глаза Лукаса прищуриваются, когда я это произношу. Ро остается рядом с ним, и я буквально ощущаю каждый дюйм расстояния между ними. Ро отчасти наслаждается. Какая-то часть его «я» по-настоящему упивается всем этим днем, даже купанием в объедках.
    Но о Лукасе этого не скажешь. Я чувствую, как он отступает, когда Ро наваливается на него всей своей энергией. Битва – естественное для Ро состояние. Ему нравится бешеный ток адреналина, мгновения неуверенности, риск гибели. То есть если это не моя гибель. Угроза мне – единственное, что заставляет его нервничать, даже сейчас.
    Ро подтягивает к себе Лукаса, поднимая кулак.
    – Прекрати! – невнятно бормочет Тима, втискиваясь между ними.
    И тут я замечаю, как на какую-то долю мгновения рука Тимы касается Ро, и он тут же с криком отпрыгивает назад.
    – Ой! Это что такое? Ты меня током ударила!
    – Я не ударяла тебя током. – Тима выглядит растерянной.
    – Ударила! Вот, смотри…
    Вокруг запястья Ро как будто след горящей веревки – красная обожженная полоса, охватившая его руку точно в том месте, где к ней прикоснулась рука Тимы.
    Тима таращится на след.
    Лукас пятится от них обоих, ото всех нас.
    Тима бросает на него яростный взгляд:
    – Я лишь хотела сказать, что вы просто дураки, если не понимаете, что он делает прямо сейчас. – Она поднимает взгляд к потолку и обращается к решетке на нем: – Оруэлл?
    – Да, Тима?
    – Ты можешь дать визуальную связь с полковником Каталлусом? Мне нужно кое о