Скачать fb2
Избранное

Избранное

Аннотация

    Факир Байкурт (род. в 1928 г.) — один из крупнейших современных турецких писателей. В сборник избранных произведений входит один из последних его романов, «Куропатка», сюжетная простота которого сочетается с панорамным показом современного общества снизу и до самых верхов. Такую же панораму разворачивают в своей совокупности и включенные в сборник рассказы, рисующие жизнь сельской и городской Турции, затрагивающие трудное положение турецких эмигрантов в странах Западной Европы.
    Писательской манере Байкурта свойственны живость и занимательность, лукавый юмор, почерпнутый в народной среде.
    Все произведения, включенные в сборник, публикуются впервые.


Ф. Байкурт. Избранное

Факир Байкурт: его роман «Куропатка» и рассказы

    Имя Факира Байкурта по праву стоит в одном ряду с именами таких мастеров турецкой литературы, как Назым Хикмет, Яшар Кемаль, Азиз Несин, Фазыл Хюсню Дагларджа, чья известность давно уже перешагнула пределы Турции. Творчество Факира Байкурта отличается особой демократичностью, глубоким сочувствием к простым труженикам и естественно вытекающей отсюда ненавистью ко всякого рода угнетателям, будь то местные богачи-мироеды или незваные иностранные «гости». Оно, его творчество, органически сочетает убежденно-правдивый, реалистический показ жизни с широкими обобщениями, даже символикой. При этом сатирический элемент вырастает нередко до самодовлеющей величины, позволяя говорить о Факире Байкурте как о сатирике.

    Факир Байкурт родился в 1929 году в деревне Акчакёй, ильче[1] Йешильова, в семье малоземельного крестьянина. Он был вторым из шестерых детей. Отец Факира Байкурта Вели во время первой мировой войны сражался в рядах турецких войск в Йемене, был ранен и попал в плен. По возвращении на родину, не в силах прокормить семью крестьянским трудом, он вынужден был заниматься бакалейной торговлей, работал на мельнице. В 1938 году он умер, и все тяготы ведения хозяйства легли на плечи его жены — матери Факира Байкурта — Элиф.
    «Крестьяне моих краев с незапамятных времен спускались на приработки в Айдын и Измир, — вспоминал впоследствии писатель. — Они мотыжили посевы хлопка, рыхлили землю в инжировых садах и на оливковых плантациях, рыли каналы. Кое-кто оставался в чужих краях. Отец мой насмерть разбился, упав с телеги. В то время я учился в начальной школе. Меня забрал к себе дядя, который жил в деревне Бурханийе, расположенной около города. „Я дам тебе образование“, — обещал он. Но тут началась вторая мировая война. Мы с дядей занялись незаконной рубкой леса в горах Булдан. Всего-то у нас был один ишак и один топор на двоих. Кроме того, мы носили воду из реки Баштатлы инженерам, которые руководили строительством канала. Потом дядю забрали в солдаты. Я один продолжал то дело, которое мы делали вместе. Долгое время я жил среди крестьян, что приехали из Эрзрума. В школу, разумеется, не ходил и с завистью поглядывал на книги и ранцы моих ровесников. В конце концов я решил оставить бидоны с водой и убежать к себе в деревню. Дядя в армии, тетя — одна. Трудно было решиться на бегство, но другого выхода не было… С тех пор миновало много лет. Но положение бедняков осталось прежним. Сироты не ходят в школу. А мои земляки ищут работу теперь уже не только в Айдыне и Измире, но и в Германии и Голландии…»
    До окончания начальной школы мальчику пришлось работать в родной деревне чобаном. Затем он поступил в «деревенский институт» — так назывались педагогические училища-интернаты, созданные по инициативе тогдашнего министра просвещения — Хасана Али Юджеля. Там он проучился пять лет. На занятия уходило лишь полдня, остальное время, по заведенному в деревенском институте порядку, учащиеся должны были работать. Уже тогда Факир Байкурт писал стихи. Первое его стихотворение было опубликовано в журнале «Слово к турку», издававшемся в Эскишехире. И уже в тот период он подвергался преследованиям со стороны властей. Постель и шкаф в его комнате обыскивали. Инспекторы из министерства просвещения допрашивали его.
    «Завершив учебу в „деревенском институте“, я учительствовал в деревнях Каваджык и Дере в Йешильова. Затем работал в Сивасе и Хафике, — продолжает свои воспоминания Факир Байкурт. — Во время военной службы преподавал в унтер-офицерском училище. Затем был переведен в ильче Шавшат».
    Проработав пять лет учителем в начальных школах, он поступил в Анкарский педагогический институт. В 1955 году окончил его и получил диплом преподавателя литературы.
    В шестидесятые годы Байкурт активно включился в общественно-политическую жизнь страны. Избранный председателем профсоюза (синдиката) учителей Турции, он в течение шести лет возглавлял борьбу прогрессивно настроенных учителей за социальную справедливость и свободу.
    Свою профессиональную и общественно-политическую деятельность Факир Байкурт успешно совмещал с творческой работой. Он издал десять романов, около двух десятков сборников рассказов, очерков и статей.
    Факир Байкурт — обладатель почти всех национальных литературных премий. Его роман «Месть змей» был удостоен премии имени Юнуса Нади (1958), роман «Коса» — премии Турецкого лингвистического общества (1971), сборник рассказов «Цена жизни»— премии имени Саида Фаика (1974), роман «Дестан[2] Кара Ахмеда» — премии имени Орхана Кемаля (1978).
    Имя Факир, которое переводится на русский язык как «бедный», в Турции почти не встречается. Какой же родитель, если даже он с трудом сводит концы с концами, назовет своего сына «бедным»? Настоящее имя Байкурта — Тахир — довольно широко распространено на Востоке. Однажды Байкурт получил бандероль, где вместо имени «Тахир» по ошибке было написано «Факир». Сначала он посмеялся, потом задумался. Ведь сам он из бедной семьи, вся его жизнь связана с такими, как он, бедными людьми, и пишет он о них и для них. Вот Байкурт и решил поменять имя. Этот факт из биографии писателя весьма примечателен. И в самом деле, все произведения Факира Байкурта тесно связаны с жизнью народа, их главными персонажами являются простые люди — скромные труженики, пытающиеся отстоять свое место в обществе, свое человеческое достоинство. В том, какие проблемы находятся в центре внимания турецкого писателя, в какие жизненные конфликты вступают его герои, о чем они мечтают, чего добиваются, проявляется вполне определенное отношение Байкурта к действительности.
    Широкая известность пришла к Факиру Байкурту с выходом в свет первого же крупного его произведения — романа «Месть змей», вскоре изданного во многих странах мира, в том числе и у нас в Советском Союзе. Произошло это вот так. Крупнейшая в Турции газета «Джумхурийет» организовала литературный конкурс, носящий имя основателя газеты Юнуса Нади. В жюри входили признанные мастера турецкой литературы — Якуб Кадри Караосманоглу, Халиде Эдип Адывар, Вала Нуреддин, Сабахаттин Эйюбоглу, Орхан Кемаль и другие. Молодой учитель Факир Байкурт послал на конкурс рукопись своего романа, и первая премия была присуждена ему. Роман печатался по частям в газете «Джумхурийет», а затем вышел отдельным изданием. Мнение турецкой критики было единодушным: в литературу пришел самобытный, талантливый писатель, со своей оригинальной темой, своеобразным видением мира, с сугубо индивидуальной манерой письма.
    В романе «Месть змей» тяжелая, безрадостная жизнь турецкого крестьянства впервые показана во всей ее неприкрытой наготе, — показана не через восприятие столичного интеллигента, «идущего в народ», а как бы изнутри, с впечатляющей убедительностью. Факиру Байкурту удалось создать типические и вместе с тем индивидуализированные образы жителей деревни. Размышления о судьбах турецкого крестьянства вели к выводу о настоятельной необходимости социальных перемен. Неудивительно, что роман был очень тепло принят прогрессивно и просто либерально настроенной общественностью — и в то же время навлек на себя яростный гнев правящих кругов. Молодой писатель познал сразу и признание, и жестокие гонения: долгие годы он оставался без работы, была запрещена демонстрация фильма, снятого по мотивам его романа. Даже в турецком парламенте — меджлисе — шли дебаты вокруг этого произведения: правые депутаты с пеной у рта упрекали Байку рта в искажении действительности, которую он якобы плохо знает, в попрании национального достоинства. Факир Байкурт так отвечал на подобные нападки: «Находятся такие умники, которые пытаются лишить наше искусство самого воздуха, которым оно дышит, пытаются заслонить солнце правды. Дабы подчинить художника своим интересам, они прибегают к всевозможным репрессиям. Но никакой честный художник не пойдет на прислужничество!»
    Вместе с романами «Житие Иразджи» (1961) и «Дестан Кара Ахмеда» (1977) «Месть змей» составляет своеобразную трилогию, объединенную образом Иразджи — крестьянки, сильной личности, восстающей против несправедливости, угнетения. В трилогии рассказана драматическая история одной крестьянской семьи: Ираздже и ее сыну Байраму с помощью либерально настроенного каймакама[3] удалось помешать местному богачу Хаджали, члену сельской управы, строить дом на их участке. После этого Хаджали и староста жестоко преследуют Байрама и его семью. Подручные старосты избивают Байрама и калечат его беременную жену. Байрам и Иразджа пытаются дать отпор издевательствам и беззаконию. Однако, не выдержав борьбы, измученный Байрам решает бежать с семьей в город. В отличие от сына, который готов идти на мировую с Хаджали, Иразджа отказывается покинуть родное село и клянется мстить своим врагам до конца жизни. Тем временем внук Иразджи — Ахмед — вырос и получил образование в городе. Он вступает в ряды борцов за справедливость и в иных условиях, иными средствами продолжает борьбу Иразджи.
    Всем ходом повествования Факир Байкурт убеждает читателя в том, что жизнь большинства крестьян аналогична печальной судьбе семьи Иразджи. И неудивительно, что первая часть трилогии начинается такой симптоматичной фразой: «Жизнь в доме Кара Байрама протекала так же, как и в других восьмидесяти дворах деревни Караташ».
    Факир Байкурт прекрасно понимает, что бедственное положение, в котором очутился его родной народ, усугубляется прямым иностранным вмешательством. С наибольшей отчетливостью свое мнение по этому поводу писатель выразил в романе «Американская повязка» (1967).
    Крупным достижением Факира Байкурта, несомненно, является его замечательный роман «Коса», написанный в 1970 году. Это — произведение необыкновенной силы и цельности. «Я работал тогда инспектором в начальных школах в ильче Чамлыдере, Каледжик, Сулакйурт, Наллыхан, Бала и Чубук, — рассказывает писатель. — Видел разные деревни, познакомился со множеством крестьян. Все это очень помогло мне в писательской работе. Некоторые из моих романов и рассказов созданы под впечатлением тамошней жизни. Среди этих произведений и „Коса“».
    Роман «Коса» начинается с повествования о том, как в тринадцатилетнюю бедную девочку Дюрю влюбляется деревенский богач Кабан Мусду — он решает взять ее второй женой. Сама мысль выйти замуж за старика глубоко ненавистна Дюрю. Но противиться его воле, а также решению своего отца, которого в конце концов и мать поддержала, девочка не в силах. Обстоятельства складываются так, что у нее не остается иного выхода, кроме как убить своего старого жениха.
    Этот роман примечателен тем, что в нем Факир Байкурт не только рисует удручающую картину жизни простого народа, но впервые открыто призывает к активной борьбе за переустройство общества или, как он сам говорит, «за изменение жизни».
    Факир Байкурт так раскрывает цель и смысл этого своего романа: «Цель истинно революционного искусства — изменить жизнь. Мы должны писать книги не для того, чтобы прославиться, обессмертить свое имя, а для того, чтобы направить общество на революционный путь развития. Искусство, задавшееся целью изменить жизнь, способствует пробуждению и объединению народа.
    Некоторые мои собратья по ремеслу описывают горькую участь девушек, доведенных до самоубийства. Девушку насильственно выдают замуж за человека, ей ненавистного. Не найдя никакого другого выхода, она вешается. Таков сюжет многих старых произведений. И сейчас мало что изменилось. Приемлемо ли это для истинного революционера? Каков был бы результат, если бы и народы пошли по пути всеобщего безропотного смирения? Тогда мы не смогли бы победить в национально-освободительной борьбе. Вьетнамский народ не смог бы устоять перед агрессией США…
    Собственная ли вина доводит девушек до самоубийства? Кто же виноват на самом деле? Неужели сами девушки? Неужели вьетнамский народ? Или народы угнетаемого „третьего мира“? Надо кончать не с собой, а с истинными виновниками, кто бы они ни были. С этой мыслью в уме я и написал „Косу“».
    По глубокому убеждению Факира Байкурта, каждый человек, равно как и каждый народ, должен уметь постоять за себя, за свое человеческое и национальное достоинство, бороться против всех тех, кто попирает его право, безжалостно его угнетает.
    Этот же призыв звучит и в романе «Куропатка» (1975), одном из наиболее ярких и впечатляющих турецких романов последних лет.
    Сюжет этого романа, в сущности, незамысловат. Отец мальчика Яшара Сейит, в надежде получить хоть какую-нибудь работу в городе и свести концы с концами, отдает прирученную сыном куропатку американскому военному авиаинженеру, который пользуется ею как приманкой на охоте. Мальчик в таком безутешном отчаянии, что родные опасаются за его рассудок. Дед мальчика Эльван-чавуш[4], ветеран национально-освободительной борьбы, отправляется с ним на поиски справедливости. У кого только не побывали просители — у каймакама, у вали[5], у жены премьер-министра и у сына президента. И никто не осмеливается им помочь, везде они слышат один и тот же ответ: дело с куропаткой может повести к осложнению отношений с Америкой. В конце концов куропатку у американца выкрадывают студенты, и только так она возвращается к законному владельцу.
    Несмотря на свою простоту, подобное сюжетное построение позволяет писателю изобразить как бы в разрезе всю современную Турцию — снизу доверху — от беднейшего крестьянства до правящих кругов, показать весь комплекс проблем, стоящих перед страной, — резкое классовое расслоение, разобщенность левых сил, безработицу, эмиграцию населения в европейские страны, продажность буржуазии, пробуждение рабочего класса, антиимпериалистическую и антибуржуазную борьбу студенческой молодежи и т. д.
    Читая роман, нельзя не обратить внимание на то, с каким мастерством Факир Байкурт переводит разрозненные факты, сугубо бытовые, казалось бы, истории в плоскость широких обобщений, укрупняющих масштаб произведения. Так, куропатка постепенно превращается в символ борьбы за справедливость, за независимость страны, против иностранного засилья. Байкурт убедительно показывает, какие горькие плоды принесло и продолжает приносить это засилье. Отсюда антиимпериалистическое звучание романа. Сосредоточив внимание на том, как крестьяне, студенты, представители других слоев населения объединились, чтобы освободить и вернуть куропатку законным ее хозяевам, Факир Байкурт как бы исподволь проводит одну из основных своих мыслей: в борьбе против иностранного империализма можно победить только путем соединения усилий патриотических и прогрессивных сил.
    В романе «Куропатка» Факир Байкурт создает целую галерею колоритных образов. Среди его персонажей — крестьяне, рабочие, студенты, помещики, бизнесмены, государственные чиновники, военные, политические деятели. Каждый из них несет в себе какие-то признаки существенных сторон социальной жизни, а все вместе они воспроизводят картину быта и нравов своего времени.
    На центральном месте, несомненно, Эльван-чавуш, дед мальчика. Жизнь ставит его в острые, конфликтные ситуации, но каждый раз благодаря силе своего характера он выходит победителем, его воля только закаляется. Вот что он говорит во время допроса:
    «— …полицейские взяли нас, привели в участок. Уж и били они нас, будто мы и не люди вовсе, а чурки железные, бесчувственные. Через нас даже ток пропускали. Покалечили, измордовали. Ничего, придет время — будет и на нашей улице праздник. Рано или поздно выйдем отсюда. Дождемся, когда и ваше солнышко на закат пойдет. Три долгих месяца кукует кукушка, но осенью и она умолкает. Аллахом клянусь, хоть я и стар, а все равно уйду…
    — Куда?
    — В горы. Бороться буду. Я и скрывать не собираюсь. Жуть берет, как по сторонам оглянешься! Куда наша страна катится? Стыдно мне, старому. Уйду в горы!»
    Доведенный до отчаяния, Эльван-чавуш грозится уйти в горы, то есть начать вооруженную борьбу. Разумеется, это путь неосознанной, стихийной борьбы. Однако слова старого крестьянина показывают, как постепенно меняются его взгляды на окружающую действительность, на мир. Писатель изображает переломные моменты в жизни человека, когда перед ним возникает необходимость вмешаться в ход событий, повлиять на их развитие.
    Эльван-чавуш в изображении Факира Байкурта — новый для турецкой литературы тип героя. На его примере убедительно показано превращение неграмотного крестьянина в несгибаемого борца за справедливость, отстаивающего национальную гордость.
    Старому Эльвану-чавушу противостоит его сын Сейит — воплощение косности, приниженности, социальной пассивности. Ради того, чтобы получить работу, он готов с рабской покорностью служить кому угодно. Однако в городе ему не удается устроиться даже на место привратника. Не может он добиться и разрешения на выезд в Западную Германию — для этого надо кое-кого умаслить крупной взяткой, а денег у него нет. Единственная надежда — наняться на работу к американцам, но и эта надежда рушится: расследование, проведенное тайной американской полицией, устанавливает, что Сейит голосовал за Рабочую партию — этого достаточно, чтобы доказать его «неблагонадежность». Подавленный тяготами жизни, Сейит постепенно теряет чувство собственного достоинства. «Тебе смелость в себе растить надо… Мы, деревенские, должны уметь за себя постоять», — говорит Эльван-чавуш сыну. Однако Сейит никак не может преодолеть в себе инерцию покорности, хотя подсознательно он понимает, что эти повседневные тяготы жизни обусловлены социально.
    Образ Сейита получает свое дальнейшее развитие в образе привратника Теджира Али. В судьбе Теджира Али, как в зеркале, отразились судьбы крестьян, доведенных до крайнего порога бедности и вынужденных в поисках куска хлеба уйти в город, где они готовы взяться за любую работу, лишь бы не умереть с голоду. Для таких, как Теджир Али, характерно полное отсутствие чувства собственного достоинства, элементарного самосознания. С фанатической преданностью служит он хозяевам, слепо подчиняется их воле, отрывается от своего класса и превращается в холуя имущих классов. Его мечта — завербоваться в тайную полицию.
    В романе Факир Байкурт сталкивает представителей трех поколений: Эльвана-чавуша, Сейита и Яшара. В поисках куропатки, но по мысли автора гораздо шире — в поисках справедливости, — Яшар вместе с дедушкой совершает поездку в столицу: это путешествие, пребывание в Анкаре сыграло решающую роль в возмужании характера юного героя, в его нравственном и духовном становлении. Старшее поколение через голову среднего объединяется с младшим. Таким образом Факир Байкурт выражает свою уверенность в том, что борьба не закончена — знамя ее подхвачено молодыми руками. В этом оптимистический пафос романа «Куропатка».
    Для того чтобы придать документальную достоверность своему произведению, Факир Байкурт вводит в него реальных лиц, которые играли немаловажную роль в недавней истории Турции. Следует иметь в виду, что это отнюдь не фотографически точные портреты, а обобщенно-художественные образы, наделенные по воле автора хорошо известными именами.
    В «Куропатке» использована оригинальная жанрово-композиционная структура, которая позволила Факиру Байкурту нарисовать широкую панораму турецкой действительности, глубже ощутить процессы духовного развития героев, проследить изменения в их психологии. В книге нет прямых авторских описаний — в каждой главе повествование ведется от лица какого-нибудь персонажа. Это дает возможность последовательное изображение событий сочетать с внутренними монологами героев. Подобная структура, которая характерна для произведений ряда европейских писателей, позволяет сделать духовный мир персонажей объектом художественного исследования, одни и те же явления оценить с различных точек зрения. Все это придает произведению динамичность, увлекательность и экспрессивность.
    В романе широко использованы разнообразные средства художественной выразительности, позволяющие Факиру Байкурту добиться убедительности созданных им образов. Автор мастерски характеризует героев через различия их речи. Все они — крестьяне, чиновники, полицейские, бизнесмены, профессиональные политики — говорят каждый по-своему. Речь главных героев изобилует диалектизмами, народной фразеологией, она, как правило, идиоматична, насыщена яркими выражениями, пословицами и поговорками. Широко применяется каламбур: так, например, на вопрос чиновника, как его фамилия, Сейит с горькой иронией отвечает: «Зовут меня Сейит Бюкюльмез, то бишь „несгибаемый“. Но это фамилия моего отца, а сам я давным-давно согнулся в три погибели».
    Вообще стилю Факира Байкурта свойствен тонкий юмор, изящная сатира. В «Куропатке» с большим мастерством, ненавязчиво, с тактом использованы различные формы юмора и сатиры — ирония, насмешка, шутка, забавные истории, которые призваны глубже раскрыть характер героев, сделать образы более впечатляющими, запоминающимися. В романе много острот, которые чаще всего афористичны и поражают неожиданными ассоциациями.
    Роман «Куропатка» свидетельствует о прочной связи творчества турецкого писателя с национальными традициями художественного мышления, с фольклором. В то же время в нем сказывается, как это было отмечено выше, постоянное взаимовлияние литератур Востока и Запада.
    Подытоживая разговор о романе «Куропатка», можно с полным основанием сказать, что он принадлежит к лучшим достижениям современной турецкой прозы. В этом произведении хорошо прослеживается весь ход художественных исканий Факира Байкурта, стремящегося выразить свое отношение к действительности, свою оптимистическую веру в человека.
    Многие актуальные социально-политические, морально-этические проблемы Турции находятся в поле зрения Факира Байкурта — новеллиста. Инфляция нравственных ценностей в буржуазном обществе, беспомощность людей труда перед лицом безжалостного капиталистического мира, борьба за социальные и политические права — все это нашло отражение в рассказах турецкого писателя.
    Во многих из них («Седельщик», «Комбайн», «Вот так все оно и вышло, из-за скотины…», «Анатолийский гараж», «Прошение на имя Аллаха») Факир Байкурт знакомит нас прежде всего с крестьянской жизнью, нравами, обычаями простых людей, живущих в «Аллахом забытых» деревнях Анатолии, пытающихся отстоять свое место в жизни, человеческое достоинство. В этих рассказах писатель раскрывает их духовную и нравственную силу.
    С какими жизненно важными социальными и морально-этическими проблемами сталкиваются крестьяне, когда судьба забрасывает их в город, блестяще показано в рассказе «Цена жизни», одном из самых значительных в нашем сборнике.
    Некоторые рассказы посвящены жизни крестьян, которые подались в город на заработки. Судьба героя новеллы «Мехмед из Гёмеза» во многом похожа на судьбы таких же, как он, горемык, ушедших в поисках куска хлеба в большие города. Те, кому удалось получить постоянную работу, перевозят в город семью и на окраине строят, подобно герою рассказа «Старый Шемистан», так называемые геджеконду — жилища, которые сооружаются за одну ночь. Дело в том, что по турецким законам нельзя разрушить дом, в котором уже поселились, если даже он построен без разрешения властей. Поэтому бедняки до сих пор строят геджеконду, и они как грибы растут вокруг крупных городов Турции.
    Расширяя тематику своих рассказов, связанных с жизнью народа, Факир Байкурт обращается и к судьбе турок, которые уехали на заработки в страны Западной Европы.
    В начале шестидесятых годов, во времена экономического бума, между странами Общего рынка, которые испытывали острую нехватку в рабочей силе, и Турцией было заключено соглашение, по которому турки могли работать в наиболее развитых западноевропейских странах — ФРГ, Голландии, Франции, Бельгии и др. В то время этим странам нужна была дешевая рабочая сила, а безработным Турции, как и безработным Италии, Испании, Португалии, Греции и других стран, — работа. Так началось, по выражению турецкого писателя Бекира Йылдыза, «горестное переселение» турок в европейские страны, и в первую очередь в ФРГ, где они трудятся в угольных шахтах, на заводах, выполняют самую грязную, низкооплачиваемую работу.
    Так продолжалось до тех пор, пока в Западной Германии и других западноевропейских странах не начались экономические трудности. Спад в экономике изменил и взаимоотношения между немцами и турками, которые из «митарбайтер» — «сорабочих», из «гастарбайтер» — «гостей-рабочих» — превратились в гостей нежеланных. В частности, в ФРГ неофашисты развернули кампанию травли иностранных рабочих, и прежде всего турок, которых там более полутора миллионов.
    Социальные, политические, нравственные, психологические проблемы, связанные с пребыванием турецких рабочих в Западной Европе, разумеется, не могли не найти своего художественного отражения в турецкой литературе. Начиная с 1965 года многие ведущие писатели Турции — Фазыл Хюсню Дагларджа, Бекир Йылдыз, Адалет Агаоглу, Невзат Устюн и другие — создают десятки произведений в самых различных жанрах, художественно осмысляя, исследуя многие аспекты сложной, своеобразной темы, сформулированной в турецкой критике как «Турки в Германии».
    Вполне естественно, эта тема привлекает внимание и Факира Байкурта, находящегося в первых рядах борьбы за социальную и политическую справедливость. С начала 1980 года он сам живет в ФРГ, где работает в школах для детей турок. За эти годы Факир Байкурт издал две книги рассказов — «Ночная смена» (1982), «Каравай мира» (1982) — и роман «Доменные печи» (1983). Писатель рассказывает о жизни турок, попавших из отсталых районов Турции в «общество потребления» и потому испытывающих отчужденность, чувство ущербности, терпящих бедственное положение в Западной Германии и других странах Европы, встречающих на каждом шагу пренебрежительное к себе отношение европейцев, — о жизни турок, мечтающих вернуться на родину. В «немецких» рассказах («Ноль-ноль», «Папина работа») Факир Байкурт показывает, как турки, столкнувшись с жестокой реальностью, законами Западной Европы, испытывают своеобразный шок, после которого они или замыкаются в себе, или с рабской покорностью терпят все унижения.
    Героями сборника «Каравай мира», откуда взят рассказ «Папина работа», являются дети. Впервые в турецкой литературе Факир Байкурт раскрывает тему «Турки в Германии» через восприятие детей, которые или родились в Европе, или в младенческом возрасте были вывезены туда, получают образование на европейских языках, воспитываются на чужих культурных ценностях. Лишившиеся национальных корней, эти молодые турки в то же время отвергнуты обществом, в котором они живут. Отсюда и драма людей, чужих везде — и у себя на родине, и в Европе!
    Факир Байкурт обращается и к трагической судьбе женщин-турчанок, мужья которых уехали на заработки в Европу («Натовская дорога», «Билет на самолет»).
    «О чем бы я ни писал, в любом своем произведении я выражаю мечту о лучшем мире», — говорит Факир Байкурт, для которого художественное творчество обретает смысл лишь в контексте человеческой борьбы за счастье, за свободу, за справедливость. В своих романах и рассказах писатель возвышает человека из народа, раскрывает его духовную и нравственную силу, вселяет уверенность в победный исход его борьбы и в конечном счете утверждает обнадеживающие исторические перспективы.
    На русский язык переведены два романа Факира Байкурта: «Месть змей» (М., «Прогресс», 1964) и «Десятая деревня» (М., «Прогресс», 1967), представляющие ранний этап его творчества.
    С тех пор Факир Байкурт создал много замечательных произведений. Предлагаемый сборник призван представить — насколько это позволяет объем — творчество Факира Байкурта во всей его глубине и значимости.
Тофик Меликов

Куропатка
(Роман)


KEKLIK, Istanbul. 1975.
Перевод М. Пастер и Т. Меликова.

1. Под ясным небом

    В этой главе повествование ведется от лица Яшара, внука Эльвана-чавуша. Яшару — тринадцать. Он только что окончил сельскую начальную школу, никуда не уехал, остался в деревне.
    Отца Яшара зовут Сейит, мать — Исмахан. Есть у него старший брат — Али и младший — Бургач и сестренка Дуду. И еще есть куропатка.
    Лето на исходе.
    Утро…

    Я встал из-за стола и пошел к выходу.
    — Дверь не забудь за собой прикрыть! Слышишь? — крикнула мне вслед мама.
    Что за человек! Не может без напоминаний. Закрою, закрою. Мама у нас такая мерзлячка! Вечно зябнет. Я плотно прикрыл за собой дверь.
    Над горизонтом, из-за тучек, пробивается солнце. Тепла от него — самая малость. Половина августа у нас лето, половина зима. Так говорят старшие. Солнышко-то светит, да не греет, холодина собачья, тем более в доме. Побуду во дворе, авось согреюсь. Вскоре мне и вправду стало теплее, и я пристроился на юваге. Юваг — это такой каменный жернов. Он у нас из белого мрамора. С одного боку юваг треснул; мудрено ли — он ведь старый-престарый, завел его не иначе, как дед моего деда. Отец недавно заказал новый юваг, его подняли на крышу, а этот, старый, выволокли во двор, под навес. От белого мрамора так и тянет стынью, бр-р.
    Я, видно, в маму пошел, не в отца: осень только-только начинается, а я уже зябну. Мама, когда сидит, все время норовит мешковиной прикрыться и вечно стонет: то одно болит, то другое. А ведь недавно этой двери вовсе не было. Дом наш построен наподобие хейбе[6]: две комнаты, а промеж них под навесом дворик. Этот навес не так давно смастерил дед, стало уютно, мы часто кушаем здесь. До чего ж у нас славно! Сижу, любуюсь. А там, внизу, широкой полосой убегают вдаль тугаи — густые приречные заросли. Дом стоит на открытом месте.

    Ах, озяб я, ах, озяб, умираю!..
    А еще было так: отец раздобыл толстые балки. Мы наготовили кирпич-сырец. Стояли погожие весенние денечки. Стены оштукатурили, побелили. Теперь они белющие, как хлопок. Известку наши берут в Чайоба. Ею здорово белить стены домов и ограды. Но пока ее накопаешь, наглотаешься едкой пыли вдосталь, и всю одёжу ею пропитывает. Мама любит, когда белят стены, говорит: чистота — красота. А я не люблю. Дверь приладили под самый конец. Теперь из нашего дворика ничего не видать. Ух и сердился же дед на это! Если бы не мама, а кто другой вздумал навесить дверь, он бы ни в жисть не дозволил. А маму дед любит, все ей прощает.
    Но больше всех дед любит меня. У деда глаза круглые, как колечки. Он и брата Али любит, но меня больше. Он и Бургача с Дуду любит, но меня все-таки больше. Такая уж промеж меня и деда тайна. Хотя ни он, ни я виду не кажем.
    А знаете, кого дед ничуть не любит? Отца моего! Ей-богу. Считает, что он малость с придурью, говорит, у него ум как у близнеца. Это значит, один ум, напополам разделенный. Еще дед говорит, что отец чересчур собою дорожит, любит себя, во всем своей выгоды ищет. Вот за это он его и недолюбливает, хотя тоже виду не показывает, но меня-то не проведешь!
    Сижу себе на юваге, посиживаю, тут дед, и — прямиком ко мне. На ногах у него чувяки-месты. Дед оставил за собой дверь открытой, и следом за ним — шлеп-шлеп — явилась моя куропаточка. Перья у ней спутались вокруг лапок, вот и ковыляет потешно. Приблизилась ко мне, остановилась и давай перебирать клювом перышки, очищаться от пыли и грязи. Здорово у ней это получается! Ах ты моя куропаточка-рябочка!
    Дед остановился рядом со мной, но садиться не стал. Стоит себе, смотрит вдаль, на бугры да взгорки. Там за ними деревни Чанкары, Кашлы со своим минаретом. Дед недолюбливает Кашлы. И я тоже. Кашлынцы спокон веку не ладят с нашими. А все из-за выгона.
    До чего ж негодящий народец эти кашлынцы! Сколько крови нашим перепортили! Думают, раз их тринадцать на дюжину, то им все с рук сойдет. Наша деревушка, понятно, маленькая, куда нам тягаться с ними! Представьте себе здоровущую букву «зет». Верхняя черточка — наша деревня, нижняя — Кашлы, а между нами наискосок — речка. Вдоль речки тугайные заросли, там пасется скот. И вся луговина вместе с выгоном делятся той речкой пополам, она же и граница меж нами. И чего тут ссориться? Ясно как день божий, но кашлынцы — до того поганый народец, ой-ой! А там, вдали, если вглядеться, можно увидеть Чайырлы. Довелось мне там побывать. Тоже не ахти какая большая деревня, вроде нашей. Раньше речка текла по другому руслу, потом перекинулась в нынешние берега. Такое иногда случается. Вот и вышло, что не меньше тыщи дёнюмов[7] тугая перешло к кашлынцам. Если б река не переметнулась, не видать бы им этой земли, как своих ушей. Во-он там, видите, проходит старица. Так чья луговина? И они еще смеют утверждать, будто весь выгон — ихний. В общем-то, мне на них плевать, просто по всей Турции, сколько ни искать, не отыщется второй такой гнусной деревни. У них чуть не каждый второй хаджи или ходжа[8], а все равно так и норовят у ближнего кусок оттяпать. То один, то другой в Хиджаз[9] отправляются и жен с собой берут. А имена у них какие?! Хаджи Феден, Хаджи Султан, Хаджи Гюлизар, Хаджи Мюнире. Тьфу, противно! Дед сердится, говорит: «Глядят лисицей, а пахнут волком».
    — Деда!
    — Что, мой йигит[10]?
    — Холодно мне, деда.
    — Ничего, сейчас на солнышке пригреешься, потерпи.
    Одной рукой дед потрепал мои вихры, другой растер мне грудь. В животе у меня заурчало — это тархана[11] разговоры разговаривает. Раньше дед часто меня ласкал, теперь все реже и реже.
    — Ты уже кормил куропатку, мой йигит?
    — Сейчас покормлю, только согреюсь.
    Я смотрю на небо, в самую середку, где в чистой, прозрачной голубизне медленно проплывают взбитые пенки облаков. До чего ж оно высокое и ясное, наше небушко! Чистое, прозрачное, лучистое…
    — Деда, почему так рано холода наступают?
    — Не иначе как всевышний карает людей за грехи тяжкие!
    Куропатка наскребла кучку земли и пыли и устроилась в ней, как в гнезде. А в это время наш кот, по прозванию Черныш, через порог шасть и давай к куропатке красться.
    — Брысь, паршивец! — крикнул дед.
    А кот и ухом не ведет, крадется и крадется. Я кинулся, чтобы подхватить куропатку на руки, но она возьми да взлети. Уселась на перекладине лестницы, по которой мы на крышу взбираемся, потом повыше заскочила, но я не волновался: далеко не уйдет — она ведь у меня совсем ручная, хоть иной раз за ней и набегаешься, пока поймаешь.
    «Фьють-фьють», — свистом приманиваю к себе куропатку, но она не отзывается. Дед смотрит на меня, посмеивается. Я тоже улыбаюсь и карабкаюсь все выше за куропаткой.
    Стою на крыше. Солнышко и впрямь пригревает. Я вбираю в себя всей грудью теплый чистый воздух, развожу руки в стороны, наклоняюсь, выпрямляюсь. В школе я не любил уроки физкультуры, но это упражнение мне нравится. «Сделайте вдох поглубже, — говорил, бывало, учитель, мы дружно делали вдох. — Глубже, глубже, — командовал учитель. — Пусть легкие наполняются чистым воздухом. А теперь медленный выдох. Во-от так». Иногда я повторяю это упражнение.
    Вся наша деревня в пятьдесят дворов раскинулась у меня под ногами. Мне отсюда хорошо видать, как некоторые укладывают на крышах кукурузные початки и кабачки для просушки, а некоторые в отдаленье собирают лук-репку. Скоро виноград созреет, и тогда начнут из него жать вино. Частью вино разольют по глиняным кувшинам, а частью в стеклянные бутылки и спустят в подвалы. Когда вино созреет, то сами пьют из кувшинов; для, гостей же распечатывают бутылки. У нашей семьи тоже есть небольшой виноградник, и мы тоже делаем вино. Не настолько наши соседи благочестивы, чтобы от вина отказываться.
    Земли нашей деревни — плодородные поля и пустоши, тугаи, холмы и редколесье — тянутся аж до самой Чайырлы. Чего только не водится на нашей земле! Дикая маслина, тамариск, мята мелкоцветная, груша-дичок, боярышник с красно-желтыми плодами, ежевика, дикий инжир, куколь, ивовые заросли. На топких местах — камыш да тростник. Промеж деревьев и кустарников тут и там прячутся зеленые лужайки, чудесные зеленые лужайки.
    Скоро чобан Хасан погонит коров на пастбище. Жена его собирает каждый день с каждого двора по одной юфке[12]. И раз в году они получают по три мерки пшеницы за каждую голову скота. Кто норовит подсунуть неочищенную пшеницу, кто — с примесью земли, чаще всего дают залежалую, прошлогоднюю, из дальних углов амбара. Вот почему пастухи вечно недовольны крестьянами, а крестьяне — пастухами.
    Река, петляя и изгибаясь, несет свои воды куда-то вдаль. Река наша не малая, я сам на карте видел, где она зарождается — аж в горах Сиваса. Есть там такое местечко — Имранлы. Она обходит почти всю Центральную Анатолию, потом впадает в Черное море. Характер у реки — будь здоров, сумасбродный да спесивый. Я иной раз так размечтаюсь: найти бы верного дружка-товарища и на пару с ним отправиться вдоль по берегу. Месяца за два — два с половиной добрались бы до самых истоков, а оттуда — обратно к самому морю. Сколько сел и деревень повстречали бы мы на своем пути?! Несколько сот, наверно. А сколько ребят повстречали бы, таких же, как мы, — учеников деревенских школ?! И еще повстречали бы девочек, с глазами черными, карими или зелеными. А вдруг среди них отыщется такая красивая, что и глаз не отвести? Но это вряд ли. Может, и там растут гранатовые деревья? Может, из тысяч девочек одну тоже зовут Гюльнаре? Может, в верховьях реки, а может, в низовьях живет себе поживает девочка, как две капли воды похожая на мою Гюльнаре? Нет, не верится. Нигде в мире нет равной ей. Моя Гюльнаре особенная. Стоит мне ее увидеть, как в горле першить начинает, в голове кружится и сердце щемит. Меня так и подмывает поделиться своей мечтой с дедушкой. Я уже пару раз начинал, но он не стал меня слушать.
    Наш выпас на том берегу реки, в глубине ущелья, где печется на солнце серый камень, тот самый, что на постройку домов идет. Штука в том, что сам по себе серый камень податливый, мягкий, хоть топором его обтесывай. Вот и пилят его на бруски, вроде кирпичей, и оставляют на солнце. Камень пропекается и становится твердым, прочным. Из него и кладут стены. А так как моста на реке нет, то перевозят его на ишаках или телегах, обычно в июле, когда река мелеет. Работенка не из легких, и камень дорогой получается. Только богачам по карману ставить дом из серого камня. Кто победней, те по старинке месят глину, формуют из нее кирпичи и просушивают их на солнце; получается кирпич-сырец.
    Нашим, деревенским, из-за скота каждый день приходится на тот берег переправляться. Мужики — народ хитрый, самим неохота, вот на баб и взвалили это дело. А тем хоть и тяжко, но куда денешься, ходят через речку, вроде даже соревнуются друг с дружкой — у кого ловчей получится. Обычно женщины надевают вместо шаровар короткие штанишки. Перед тем как в воду ступить, они задирают платья повыше, чтобы не намокли, и затыкают край подола за пояс. На спине здоровенный куль с кормом для скотины, солью, харчем и табаком для чобанов. Так и переходят речку вброд. А уж на том берегу, схоронясь за кустами, стягивают с себя мокрые штанишки, надевают шаровары и топают себе дальше. А мокрое оставляют прямо на кустах для просушки. На обратном пути все повторяется. Чтоб не смущать понапрасну баб, мужики дают кругаля у этих мест, попусту здесь не шляются. Когда я был маленький, в школу еще не ходил, мама изредка брала меня с собой — меня ведь за мужчину всерьез не принимали. Вот я и узнал, до чего горячие среди баб попадаются. Никогда не снимают штанишки для просушки, натягивают сверху шаровары и — дальше. «Пока дойду, просохнут на заду, — хвастала жена Зульфукара. — Ох и жаркие у меня окорока, что твоя жаровня!» И Дильбер, жена Ашыка Мехмеда, хохотала: «Кому нужна жена, на которой штаны не просыхают?»
    У нас есть десять-двенадцать овец. Они пасутся вместе со стадом Пашаджика. А стадо у того немалое, в сто голов. Еду чобану носит обычно моя мама, и на дойку тоже она ходит. По совести, ей бы следовало ходить раз в десять дней, а получается — через два дня на третий.
    Осенью мама зябла. И жаловалась, что боли одолевают из-за реки проклятущей. У нее болезнь от холодной воды; не у нее одной, я точно знаю, что многие наши женщины болеют. А мужики в студеную воду не лезут, оттого здоровей. У мамы низ живота все время болит, даже в летний зной, но с середины августа ей и вовсе неможется. А все из-за этого Пашаджика. Потому-то она его не переваривает. Я тоже его терпеть не могу, особенно за то, что он обделывает всякие делишки вместе с Карами, заклятым врагом нашего семейства. Паразит Карами богатеет и богатеет и день ото дня все больше наглеет.
    Они два сапога пара, этот Пашаджик и Карами, оба жадины и живоглоты. И откуда такие берутся? Дочек Карами я тоже терпеть не могу. Правда, они меня тоже терпеть не могут, меня и таких же бедняков, как я. Воображалы чертовы! Только и думают, как бы еще разбогатеть да поехать на учебу в город и там замуж выскочить за горожанина. А я вот люблю свою деревню и никуда отсюда не рвусь. Конечно, что говорить, будь у меня возможность, я бы тоже в город поехал учиться. Но ни за что не остался бы там навсегда. Вернулся бы в деревню и помогал крестьянам. Разве я стал бы нос задирать перед своими, деревенскими? Я вообще этого терпеть не могу — нос задирать. Может, поэтому меня люди любят? «Яшар — хороший мальчик, — говорят обо мне. — Яшар приветливый, скромный, уважительный. Весь в деда». Вот так говорят обо мне.

2. Американский самолет

    Рассказ продолжает Яшар.

    Пока я любовался равниной, тугаями, рекой, что, извиваясь, убегает вдаль, ко мне тихонько подошла куропатка. Я взял ее на руки. Грудка у ней крапчатая, а глаза немного похожи на глаза Гюльнаре. И вообще они чем-то похожи. Я всегда дивился этому: разве могут человек и птица быть так похожи друг на друга? И телка, которую мама недавно вывела из хлева и погнала в стадо чобана Хасана, тоже чем-то напоминает мне Гюльнаре. Ей-богу! Обхватив пальцами шейку куропатки, я поцеловал ее в голову и глаза. Лицо моей Гюльнаре тоже усыпано конопушками, как перышки куропатки. Я зажмурился и стал мечтать о Гюльнаре.
    И тут вдруг донесся до меня какой-то гнусавый гуд. Глянул вдаль, а там самолет летит. Сначала тень от него скользнула по ущелью, потом по реке и тугаям. Я и глазом моргнуть не успел, как он уже оказался над Кашлы и Чайырлы. Я уж решил было, что он насовсем умчался. Так нет, дал кругаля и прямо на нас полетел. Самолет был кофейного цвета, а на крыльях виднелись звезды, как на американском флаге. У-у, чудище! Он летел прямо на нас, низко-пренизко. Сильное грохотанье прокатилось надо мной, и опять скользнула черная тень. На сей раз она помчала в сторону Чайоба, Коюнлу, Кавака, Акбелена.
    — Яшар! — кричит не своим голосом дед. — Яшар! Спустись немедленно! Как бы они бомбу не сбросили, эти мерзавцы!
    Вот те и на! Мой дед, который стал чавушем еще во время первой мировой войны, принимал участие в национально-освободительной войне[13], самый смелый на свете воин, вдруг испугался каких-то американцев! Чего ради станут они скидывать бомбу на нашу деревню? Разве они не друзья с нашим правительством? Пусть только попробуют бросить бомбу. Правительство в тот же миг шуганет их отсюда как миленьких. Мы, турки, все герои. В нашем учебнике по истории так прямо и написано. Просто дед чересчур подозрительный. Вот уж много лет как нудит: «Явились сюда незваные, вынюхивают наши секреты, американы проклятые». Пуще всего он сердится на Исмета-пашу[14]. А с Баяром[15] и Мендересом[16] он просто в принципе несогласный. «Будь у нашего стада справный пастух, я бы первый пошел за ним», — говорил дед. Сколько мне помнится, дед вообще на выборы не ходит. А если и ходит, то бюллетень в ящик не опускает. «Хватило б у нашего правительства пороху дать от ворот поворот американам, я отдал бы свой голос за него, — говорит он. — А так чего ради я должен голосовать „за“?» Пока бабушка была жива, он и ей не разрешал ходить на выборы. Но отец мой не очень-то его слушается, а мама делает так, как велит отец.
    «Ну и дурень же ты, Сейит, — говорит дед отцу. — Умный если и даст промашку, так только один раз. А ты промашку за промашкой даешь. Сам посуди: сколько раз уж ты голосовал „за“, а что имеешь? Ты вон даже за этого говоруна Бёлюкбаши[17] голосовал. По мне, правительство должно быть умное и решительное, и чтобы гявуры[18] дрожали перед ним. И перво-наперво надо уметь врага от друга отличать. Меня силком не заставишь уважать правительство, которое с американами водой не разольешь. Тоже мне, свояков сыскали!»
    В конце концов слова деда проняли отца. На последних выборах он отдал свой голос за Рабочую партию[19]. Дед ко многим иностранцам без большого доверия относится, но к американцам — в особенности. Такие у него принципы. Однажды учитель Халук в школе тоже высказался вроде дедушки, и его тут же, задолго до конца учебного года, выгнали с работы. Учитель так говорил: «При Ататюрке Турция обрела независимость; а сейчас независимость — только на словах. Америка нас по рукам и ногам связала. Мы даже не можем вести самостоятельную торговлю с другими странами. Не можем им продать ни медь, ни железо, и купить не можем ни боеприпасы, ни оборудование. Американцы нас дурачат и обжуливают, делают так, чтобы мы покупали товары только у них, и сами скупают у нас сырье по дешевке».
    Это Карами и Пашаджик подстроили так, чтобы учителя Халука уволили. Был он не нашенский, из Афьона. Потом занятия у нас стали вести временные учителя — офицеры запаса. Вот и получилось, что школу мы окончили с очень слабыми знаниями. Мудрено ли, что я провалился на экзаменах в Хасаногланскую фельдшерскую школу?! Дедушка меня утешает, говорит: «Вот в армию пойдешь, там и научишься какому-нибудь делу». Да моего старшего брата Али еще в армию не призывали. Когда ж мой-то черед придет! Очень хочется научиться делу какому-нибудь. Скорей бы, а то время идет…
    Американский самолет сделал круг и опять вернулся. И все повторяется сызнова — пролетает над нами, потом над Кашлы, опять разворот, и летит в сторону Кавака и Акбелена. Летит низко-пренизко. Кажется, вот-вот я разгляжу лица летчиков, с голубыми глазами и тяжелыми подбородками. Неужто опять вернутся? Что они тут высматривают? Я, задрав голову, следил за самолетом. Дедушка подбежал к лестнице и крикнул во все горло:
    — Яшар! Сколько раз повторять: слезай немедля! Что-то у меня веко дергается — не к добру это. От этих негодников только и жди какой-нибудь пакости.
    Тут я смотрю, сын Карами, Невзат, вскарабкался на крышу своего дома и давай размахивать флажком. Обрадовался, что прилетели американцы, приветствует их. Только припозднился больно — улетели американцы, тю-тю, больше не вернутся.
    — Смекнул, внучек, зачем они прилетали? — спрашивает дед.
    — Не, не смекнул.
    — Высматривают диких кабанов в тугаях. На охоту собрались.
    Я и сам так подумал, но уверенности не было. Здесь у нас какой только живности нет — лисы, зайцы, куропатки, фазаны, кабаны. Давно уже к нам охотники приезжают. Раньше на минибусах[20] из Кырыклы приезжали, но то наши, турки, а сейчас американцы повадились.
    — Всю нашу дичь изведут, с них станется, — ворчит дед. — Не оставят нам ни единой пичуги, ни зайца, ни кабана. Сейчас в доме у Карами начнут к встрече готовиться, муку просеют, свежего хлеба напекут. А у Пашаджика надраят хрустальные стаканы, вытащат из погреба старые вина. Что за продажный народ! Тьфу!
    Дед у меня — гордый. Я сильно уважаю его за это. И моя бабушка, мамина мама, такая же гордая, с таким же ясным умом и чистым сердцем. Я очень по ней скучаю, она живет в деревне Акбелен. А родом бабушка из Коюнлу. Давным-давно, после смерти первого мужа, она снова вышла замуж и перебралась в Акбелен. Мухаррем-чавуш, второй бабушкин муж и мой дед, тоже умер, но она так и не вернулась в родную деревню. Она присматривает за внуками Мухаррема-чавуша от первого брака — он ведь уже вдовым был, когда женился на бабушке. Однажды мы с мамой ездили к ней на праздник. Акбелен — деревня зеленая-презеленая, утопает в ореховых и тутовых рощах. А какие сыры там варят! Перед отъездом они нам столько всякой вкуснятины подарили — плетеную корзину доверху набили и еще кучу всяких кульков, пакетов, свертков всучили. Вот кто не жадный, так это они. И мы не с пустыми руками к ним заявились. Мама напекла гёзлеме[21], мы набрали боярышника, диких груш, и пшеницу везли с собой, и булгур[22].
    Там-то, в Акбелене, я и полюбил по-настоящему нашу реку. С тех самых пор и мечтаю добраться пешком до верховьев в Имранлы, а оттуда по течению спуститься вниз.
    Видя, что дед так тревожится за меня, я слез с крыши и вошел в дом. Отец сидел, привалясь к стене, тут же был и Али. Мама успела перемыть всю посуду, прибраться в комнате и сейчас укладывала во дворе дрова и лучины. Бургач погнал на реку гусей, а Дуду убежала на улицу.
    — Слушай, Сейдо, — обратился дед к отцу, — опять эти гады к нам настропалились. Опять начнут зверье гонять по лесу, вопить как очумелые и палить из ружей. До чего ж я их, окаянных, терпеть не могу! А наши опять небось соберутся глазеть на них.
    Нет такого случая, чтоб отец не ответил на дедушкины слова. Что бы дед ни сказал, завсегда перечит. Вот и сейчас за словом в карман не полез:
    — Кабаны — наипервейшие враги крестьян. Я сам слышал в кофейне, как по радио передавали. Кабаны наносят несчетный вред посевам. Во-первых, садам, во-вторых, хлебам, и в-третьих — кукурузе. Они подрывают виноградные лозы, топчут пшеницу, мнут кукурузу.
    Дед бросил косой взгляд на отца.
    — Ай да молодец Сейдо-эфенди! Здорово кумекаешь!
    Отец весь подобрался.
    — Я не сам по себе придумал! По радио передавали.
    — Всевышний всякую тварь создал с каким-то умыслом. И от всякой твари пользы больше, чем вреда. Если кабан и вредит посевам, то ущерба от него — три доли, положим, а пользы — тридцать три, а то и все триста три. Иначе зачем господь создал его?!
    — Какая же польза от дикой свиньи, отец? Ну-ка скажи.
    Дед обозлился:
    — Ты что, Сейдо-эфенди, экзамен вздумал мне устроить? Как-никак я постарше. Сам раскинь мозгами — догадаешься, какая польза. И нечего надо мной потешаться!
    Мама сурово взглянула на отца, и он мигом прикусил язык. Один я ничего не понял и потому был рад, когда отец перевел разговор на другое:
    — Лучше скажи, отец, чем сегодня будем заниматься? Не могу я без дела сидеть.
    — Думаю, пора удобрением заняться. Вон сколько навоза скопилось! Сначала надо поле вспахать, потом удобрение внести. Скоро начнется сбор винограда, некогда будет.
    — Вдвоем с Али нам не управиться. Арба одна, а навоза — целая гора. Может, Яшар с нами пойдет?
    — Нет, Яшару другое дело найдется. Ягнята подросли, надо отару проведать. Карами наверняка прирежет одного ягненка, чтоб угостить американов. Для иностранцев ему ничего не жалко. Как бы нашего не прирезал.
    Отец хмыкнул, но возражать на сей раз не стал.
    Прихватив с собой куропатку, я переправился на тот берег реки в самом мелком месте. Отары Карами и Мемишче еще не вернулись с пастбища. Мы поболтали о том о сем с чобаном Пашаджика Мюслимом-ага, который родом из деревни Эсетханлы. Он передал дедушке несколько трутов, а я ему от деда — пачку сигарет.
    Мюслим-ага рассказал: на отару недавно волк напал. Случилось это в низине Селманлы, за ущельями. Собаки отчего-то не учуяли волка, вот он и подобрался к самому стаду. Слава богу, никого насмерть не прирезал, одну только овцу здорово поранил — шею и бок. Теперь Мюслим-ага лечит эту овцу: приложил к ране табак, но этого мало, нужно еще подсоленное масло.
    На обратном пути я заскочил к Пашаджику.
    — Одну из ваших овец чуть волк не прирезал, поранил в бок и шею. Мюслим-ага просил передать, что ему нужно подсоленное масло.
    Мусине, жена Пашаджика, считает, что мы у них навроде прислуги.
    — Подожди, — говорит, — я тебе сейчас дам масла, отнеси его Мюслиму.
    — Я бы с удовольствием, тетушка Мусине, — сам не знаю, как нашелся я, — да вот только мама велела быстрей домой возвращаться. Отец с братом возят удобрение в поле, и я должен им обед отнести. Они, наверно, уже проголодались, ждут меня.
    Ничего, пошлет кого-нибудь из своих ненаглядных сыночков…
    Дома мама и впрямь с нетерпением поджидала меня. Она приготовила еду для отца и Али и сложила ее в торбу. Я подхватил торбу, клетку с куропаткой — и айда в поле.
    Иду мимо дома Гюльнаре и вдруг вижу: стоит она. Щеки у меня враз запылали. Нет у меня заветней желания, чем назвать Гюльнаре своей. Мы оба, и я, и она, дети бедных родителей. Разве ж отдадут ее за меня?
    — Как поживаешь, Гюльнаре? — спрашиваю.
    Она немного оправилась от смущения.
    — Спасибо, Яшар, хорошо.
    В школе мы сидели рядом и часто вместе делали уроки — то у нее дома, то у нас. У Гюльнаре почерк лучше моего. А как она рисует! Бывало, попрошу ее, она и мои рисунки раскрашивает. Случалось, мы с ней ложились рядышком, так что чувствовали дыхание друг друга. Но я ни единого разочка не поцеловал Гюльнаре, ни разу не держал ее за руку, не гладил ее волос. Если наши руки случайно встречались, я тут же отдергивал свою, огонь пробегал по моим жилам. Когда желание видеть Гюльнаре становилось особенно сильным, я шел к нашей телке и смотрел ей в глаза. По той же причине я никогда не расстаюсь со своей куропаткой.
    И я и Гюльнаре окончили нашу деревенскую школу. Я никуда не уехал, потому что она осталась. Сколько еще лет пройдет, пока я смогу посвататься к какой-нибудь девушке! А Гюльнаре года через два, самое большее, отдадут замуж. Разве ж я не понимаю, что моя мечта о ней — самая несбыточная на свете?! Нет и не может быть у моей любви продолжения. Я даже не знаю, любит ли меня Гюльнаре так же сильно, как я ее, — мы ведь ни слова об этом не говорили.
    Вот я смотрю на Гюльнаре и думаю, действительно ли она такая красивая, как мне кажется? Почему стоит увидеть ее, как все во мне гореть начинает? Может, она вовсе и не красавица? Но мне кажется, что во всем мире нет девочки красивей. Вы, конечно, скажете, что я слишком маленький, чтобы понимать, что такое любовь. У меня и вправду нет никакого опыта. Но отчего же, стоит увидеть Гюльнаре, так хочется взлететь под самые небеса? Жалко, нет у меня крыльев.
    Вот и сейчас, смотрю на нее, и кажется — так и полетел бы. Волосы у нее слегка выбиваются из-под платочка. Смуглые щеки пылают румянцем, глаза потуплены. Но стоило мне заговорить с ней, как она весело улыбнулась, блеснули ее белые зубы и взгляд потеплел.
    — Я иду в сторону Акчабюка, в Еникесик, — сказал я. — Отец с Али возят удобрение в поле, а я обед им несу.
    Вдруг Гюльнаре спросила:
    — Видел, как самолет летал?
    — Дедушка говорит, американцы затевают охоту.
    — На кабанов?
    — Ага. Они ведь едят их мясо.
    — Фу, какая гадость!
    — Вот именно, гадость.
    — А я кизяки сушу. Мы навоз собираем на заднем дворе, у мельницы. Мама говорит, зимой будет чем печку топить.
    — Ну ладно, я пошел…
    — Подожди! — запнувшись, попросила она.
    Я так и замер на месте. Гюльнаре молчала, словно не решаясь заговорить вновь. Она взглянула на безоблачное небо, потом перевела взгляд на мою клетку с куропаткой.
    — Она вроде совсем ручная стала?
    — Да. У меня была еще одна куропатка, та улетела, а эта осталась. Я как-то раз открыл клетку, вот та и улетела в сторону реки. И моя куропаточка полетела за ней. Слышу, громко поет, зовет ту обратно, но она и не отзывается. Так и пропала…
    — Та, вторая, была петушком?
    — Конечно, — со смехом ответил я. — Выходит, не ужились…
    Гюльнаре тоже улыбнулась.
    — Они что, дрались?
    — Нет, просто обижались.
    — Значит, не нравились друг дружке?
    — Или надоели.
    Мы оба молчали, будто говорить больше не о чем. А на самом деле столько хотелось сказать! Только где взять слова? Мне стало грустно-прегрустно, и Гюльнаре поскучнела.
    — Ну, иди с богом, — печально сказала она.
    И я пошел.
    Взяв у меня хлеб и еду, отец расположился в тени под арбой.
    — Ну что за жизнь в деревне?! — сказал он, обращаясь к нам с Али и запихивая в рот здоровенный кусок хлеба. — Не зря народ в город тянется. Кто только может. У тебя, Яшар, одна паршивая куропатка на уме. Какой прок от этой птицы? Поле у нас меньше малого, зато во всем нужда великая. Как быть, что делать — ума не приложу. Я вот взял да и записался в Германию. Кто побогаче, взятку дают, их и отправляют в первый черед. И я рад бы дать, да денег нет.
    Мы с братом сидим помалкиваем.
    — На бирже труда длинные очереди. Ждал я, ждал, а теперь сыт по горло. Хоть бы привратником устроиться, только в привратники меня не берут, мест нет.
    В первый раз отец говорил со мной как со взрослым. Мне стало больно за него.
    — Мать ваша совсем хворая. Насилу ноги таскает… А я даже доктору не могу ее показать. Другие вон лечатся всякими травами, в горячих источниках купаются — говорят, помогает. Жизнь у нас такая, что не приведи господь. Будто мы и не люди. Самое милое дело — работать на американцев. Они хорошие деньги платят. Кое-кто устраивается, а я вот не смог. У них в Анкаре полно всяких фирм и компаний. И турок они берут на работу. Но ваш дед так их ненавидит, что я при нем даже заикаться об этом не смею. Ну да ладно. Вот приедут они на охоту, я первый им поклонюсь. Здравствуйте, дорогие гости. Может, сведу с ними знакомство. А ваш дед не иначе как почуял что, велел навоз вносить. Подумаешь, какая срочность! Лежал бы он себе да лежал, этот навоз проклятущий! — Тут отец горько задумался, потом заговорил снова: — Эх, только бы устроиться в какую-нибудь американскую фирму. Получай зелененькие[23], обменивай их на турецкие деньги. Вот тогда-то мы зажили бы на славу, избавились бы от вечной нужды. Ешь и спи в свое удовольствие…
    — Отец… — робко вставил Али.
    — Что?
    — Говорят, американцы платят турецкими деньгами. Их и обменивать не придется.
    — Откуда ты знаешь?
    Али смешался, будто отец уличил его в чем-то дурном.
    — Валлахи[24], — промямлил он, — сам-то я, понятное дело, не видел, но тут из Кашлы приходили несколько парней, они работают у американцев. Я слышал, как они говорили меж собой, по дороге в Кырыклы.
    И он сглотнул неразжеванный кусок хлеба.
    Но отца не так-то просто переубедить.
    — Американцы — вот это люди! Других таких нет на свете. Хоть я и голосовал на выборах за Рабочую партию, но вся моя надежда на американцев. Не держись, говорят, за дерево — высохнет, не держись за забор — обвалится. А вот Америка — это гора. Ничего с ней не сделается, выстоит. На нее и надо опираться.
    До вечера мы успели обернуться шесть раз, удобрили наше поле возле Еникесика. И до самого вечера отец все говорил и говорил об американцах, как хорошо работать на них.
    Но дед ошибся-американцы в тот день не приехали. Я заметил, что у отца дрожит голос, так сильно он расстроился. Но только он и виду не подавал, что расстроен, — будто даже и обрадовался.
    Вот так дед с отцом и воюют между собой. Не хватало еще, чтоб и мы с братом начали цапаться.
    Оба они уехали на арбе, я остался один. И пошел домой по узкой тропке через тугаи. В небесах парили коршуны. По мелководью бродили множество журавлей, они клювами выдергивали из воды рыбу. В прошлом году на другом берегу тосйалынцы посеяли рис, и сейчас стебли его сделались желто-зеленые. На отмелях стояли красноклювые аисты. Из деревни Хаджилар ехал трактор. За рулем сидел сын Пашаджика — Джемаль, а сам Пашаджик пристроился рядом с ним на сиденье. Они давно уже осушают одно из здешних болот. И здесь тоже сеяли рис тосйалынцы. Вот уж неугомонные! Приезжают из-за семи гор, арендуют землю. Роют каналы, проводят воду. Им говорят: «Вспашите эту землю». Вспахивают. Говорят: «Размежуйте». Межуют. «Оросите». Орошают. «Взбороните». Боронят. «Внесите навоз. Впрягите быков в борону, снимите чарыки[25] и чулки, идите на рисовые поля». Повинуются. И жены и дочери вместе с ними. Я наблюдал, как они засевали поля близ Кашлы. Будь здоров вкалывали! Вода выше чем по колено, а они запрягли быков. «Н-но!» — кричат, прямо в мутную воду семена бросают и тут же бороной проходятся. Потом ждут, пока семена прорастут, ростки появятся. Мошкары тут разводится — тучи целые. Стоит подуть ветру, как они уже в нашей деревне. Урожай тосйалынцы делят пополам с хозяевами. Верно говорит мой дед: «Крестьянское дело немалой смекалки требует». Я тоже так считаю.

3. Кроты, кабаны, дикие твари

    Рассказывает Яшар.

    Красивы наши места — равнина, поля, тугаи. Глаз не отведешь.
    Кроты перекопали все лужайки среди тугаев, усеяли их земляными горками. Почва стала вроде как прыщеватая. Прошлый год мы сажали картошку в Еникесике. Так она пришлась по вкусу кротам-рытикам — чуть не всю пожрали. Дедушка говорил моему отцу: «Придумай что-нибудь, не то вовсе без картошки останемся». Но отец сидит себе, в ус не дует. Совсем потерял интерес к земле. Об одном только и помышляет — как бы в город податься, пристроиться на службу к американцам. Он был бы рад даже в ихней школе одаджи[26] или привратником заделаться. Я бы, к примеру, ни в жисть не пошел в одаджи. По мне, такая работа унижает человека. Но отец по-другому думает. В общем, ничего он не захотел делать, чтоб от рытиков избавиться. Тогда дед сказал:
    — Мы с тобой, Яшар, и без него управимся. Пошли.
    Взял дед два деревянных колышка, тесак, пять или шесть головок лука, и пошли мы с ним в поле. Пришли — я аж ахнул: все поле обсыпано свежими земляными кучками, картошки почти не осталось.
    Дед сел на корточки перед одной из кучек, посидел, подумал, потом отгреб ладонью землю, так что стал виден вход в кротовью нору. Один из кольев он обтесал и заострил. Воткнул его в землю примерно в двух пядях от выхода из норы, а на самую дырку положил размятую луковицу.
    — Теперь пошли отсюда, внучек, да побыстрее.
    Далеко уходить мы не стали, а притаились рядышком. Сидим, ждем, а дед вроде как сам с собой разговаривает:
    — Человек должен жить по-человечески. Сколь я ему (это он об отце) ни талдычу, как об стену горох. Ишь о чем жалеет — что канцелярской крысой не заделался! Жалеет, что крестьянствовать приходится! А рытики тем временем всю картошку сожрали. Этим тварям под землей любо — свежего воздуха боятся, ветра. Зато страсть как до лука охочи. Ну-ка, подумай, внучек, что бы ты сделал, будь кротом и учуй луковый дух. Побежал бы как миленький лучком лакомиться. Не так ли? Но и нас на козе не объедешь. Только он сунется к луку поближе — мы тут как тут. Вот погоди, сам увидишь, как с ним ловко справимся. Ежли клин начнет покачиваться, значит, рытик прямо под ним пробирается в своем лазе. Мы хлоп тесачком по колышку — ему в тот же миг конец придет. Бросим проклятущего подальше в кусты — лисицам на пропитание. И со вторым, и с третьим тем же манером разделаемся. Пока всех не изведем — не успокоюсь. Как на иной лад картошку сберечь? Из любого положения можно выход найти, главное — сметку иметь. А отцу твоему все побоку, о деле не радеет он.
    Я глаз не спускал с торчащего кола, все ждал, когда начнется. Вдруг смотрю — земля начала вроде как пучиться, и какой-то звук глухой донесся до меня. А дед сам на себя не похож стал — подобрался в комок, напружился. Проворно метнулся он к колышку и тесак занес, но не бьет отчего-то.
    — Ну же, дед, бей! Уйдет ведь, уйдет!
    А дед словно замер, выжидает чего-то. Знает, верно, старый, когда в самый раз удар нанести. Глаза у него загорелись, так и впились в кротовий лаз. И вдруг — р-раз! — как шарахнет тесаком. Из-под земли только слабый писк раздался и тотчас утих.
    — А теперь рой землю, — улыбаясь говорит дед.
    Стою я в нерешительности, а дед поторапливает:
    — Рой, рой, не бойся!
    Двух вещей во мне дед не любит: моего простодушия и моей робости. «Тебе смелость в себе растить надо, — учит меня дед. — Ни перед кем и ни перед чем не робей: ни перед зверем, будь то хоть волк, хоть пес, хоть шакал, хоть змеюка, ни перед самим шайтаном. Ничего не бойся. Бей сразу наповал!»
    Дед всегда говорил, что мы, деревенские, должны уметь за себя постоять.
    Я начал копать землю, пока не появилась кротовая тушка и отдельно — отсеченная голова.
    — Прямо как у французов гильотина, — сказал я и растолковал деду, что это за штуковина такая — гильотина. Но он плохо слушал меня, только приговаривал:
    — Ты копай лучше, да поменьше пустословь. Расчисть землю поровней. Дались тебе эти хранцузы!
    Дед заново приладил колышек и луковицу.
    — Сейчас еще один припожалует. Думаешь, оставят это место? Как бы не так!
    Рытик, которого мы только что прикончили, был здоровенный, с пол моей руки, пожалуй. Чем-то он на маленького ослика смахивал. Я его разглядываю, а дед в мою сторону даже не смотрит.
    — Деда, а почему ты к другой куче не переходишь?
    — Куда нам спешить? В каждом лазу по кротовой семье проживает, по трое-четверо. Мы их всех по очередке сничтожим.
    Пробыли мы с дедом в поле аж до вечера. Восемь рытиков укокошили и бросили в кусты подальше, чтоб лисы да шакалы сожрали. Три дня возились, пока не очистили весь участок.
    Теперь, когда я знал, как с кротами управиться, я решил сделать одно доброе дело. Взял клин, топор, несколько головок лука и пошел на картофельную делянку Гюльнаре. Мне хотелось, чтобы никто не узнал об этом, но жена чобана, тетушка Феден, увидела меня на поле Гюльнаре и разболтала ее матери. Как же благословляла меня мать Гюльнаре, как нахваливала!
    — Пусть вся жизнь твоя будет светлой, сынок! Да исполнит Аллах все твои желания!
    Ах, если б Аллах и впрямь исполнил все мои желания! Даже не все, а одно-единственное, самое заветное! И больше мне ничего в жизни не надо.
* * *
    Не так давно был со мной один случай. Гулял я по лесу. На лужайке, смотрю, прямо у меня из-под ног так и брызжут в разные стороны зеленые кузнечики. Сначала я хотел открыть клетку: пусть моя куропаточка поохотится на кузнецов. Сама поймает — слаще будут казаться. Но, подумав, не стал ее выпускать. Еще чего доброго запутается в поросли диких маслин, занозится колючками. Я сам наловил кузнечиков, оборвал им крылья, пускай лакомится.
    Иду я себе дальше и вдруг слышу: какие-то чудные звуки доносятся. Глянул и даже обомлел. На другом краю полянки в густых зарослях тамариска и диких маслин примостилась веселая семейка: дикая свинья с поросятами. Мамаша лежит на боку, вся ощетинилась, а детки прилипли к ее брюху, молоко сосут. Не знаю, сколько сосцов бывает у дикой свиньи, и поросят на таком расстоянии я не мог пересчитать. Видел только, что местечка свободного не оставалось. И такая у них там радость, такое довольство.
    Честно говоря, я немного струхнул. Если свинья учует меня, мне несдобровать. Дед говорил, что они страсть какие злющие. Мамаша приподняла голову и обвела все вокруг своими маленькими глазками. Хорошо, я успел пригнуться за кустом. Не заметила она меня. Сижу, смотрю сквозь зеленые листочки тамариска. Свинья успокоилась, а поросятки знай себе дудонят.
    Если б я был настоящим охотником, пусть даже американцем, я бы ни за что не стал по ним стрелять. А если б и дикая свинья доверилась мне, я бы дождался, пока поросята насосутся молока вдоволь, и поиграл бы с ними. Гладил бы их, ласкал, но обижать не стал. Потом я бы рассказал обо всем деду. Уверен, он остался бы мною доволен. Мне очень хочется, чтоб дед всегда был доволен мною. А вот матери рассказывать не стал бы. Она непременно раскудахталась бы: «Да как ты посмел, да как себя не поберег!» Может, она была бы и права. Стоит этой хрюшке учуять меня, как набросится, я и опомниться не успею — выпотрошит меня своими клычищами. В лучшем случае сама перепугается до одури и целый час бежать будет со своими поросятками. Ох и дуреха она! Небось долго выискивала местечко поспокойней, чтоб накормить своих деток, и вот не нашла ничего лучше, как расположиться вблизи от тропинки. Скоро зима, ей придется искать себе другое, более теплое и безопасное место. А тут слишком часто устраиваются охотничьи облавы. То наши деревенские мужики нагрянут со своими собаками, то из Чайоба, Кашлы или Чайырлы. Собаки куда проворнее поросят. Разве одной, свинье справиться с целой сворой? А поросята, те и вовсе беззащитны. И откуда такая вражда между людьми и зверьми?

    Я вернулся в деревню. У дома Карами стоял наготове его джип. Карами купил эту машину в Анкаре, оттуда сюда пригнал своим ходом. Долго потом похвалялся перед всеми, что, мол, повезло ему на редкость, всего за тыщу лир купил джип у американской фирмы, за две тыщи отремонтировал, выходит, он обошелся ему всего в три тыщи. А джип — машина серьезная, по какому хочешь бездорожью пройдет. Теперь для него пара пустяков добраться в Кырыклы или Сулакчу. Пожалуй, золото в горах начнет искать.
    У Карами три дочери. Старшая — Невин, средняя — Несрин и малышка Нильгюн. К тому ж три сына: Нуреттин, Невзат и Намык. Горожанам не по вкусу наши деревенские имена, им бы чего помудренее. Вот и Карами туда же — назвал всех своих детей так, чтобы имена на одну букву начинались. Ну и прохвост! Не зря мы с дедом его не любим.
    «Любой, у кого есть дело в ильче, может рассчитывать на мой джип, — любит повторять Карами. — Всего за пять-шесть лир мигом домчу в Кырыклы. Деревня у нас дальняя, все, у кого есть хворые, будут теперь у меня в ногах валяться!»
    Говорит и важно эдак ладонью себя по груди похлопывает.

4. Охота на кабанов

    Рассказывает Яшар.

    И опять наступило утро. Опять дед спозаранку вышел из дому, прошелся обычным путем — берег реки Ассар-Бойалыташ, тугаи — и вернулся домой. Мама возилась в хлеву. Али погнал скотину в стадо.
    Чем бы заняться? А что отец будет делать? У брата Али какие планы? Чем ближе к осени, тем больше бездельных дней. Тоска!..
    Вдруг слышу: с улицы доносятся какие-то вопли, крики, топанье множества бегущих ног. Дети, девки и бабы несутся как оглашенные, кричат, руками размахивают. Мужчины, напротив, стараются сохранить степенность, застегнуты на все пуговицы. Карами выгнал свой джип, Пашаджик напялил новый пиджак, а Мемишче ради такого случая нацепил часы с блестящей цепкой. Староста Бага Хамза впереди вышагивает, и все спешат мимо кладбища, к тугаям.
    Дед сидит, бровью не ведет. Отец посидел-посидел и все-таки не утерпел, ушел следом за всеми. Я пытаюсь по глазам деда угадать, не рассердится ли он на меня, если я тоже пойду. Но глаза его ничего не выражают. Тогда я потихоньку, бочком начал вылезать из-за стола.
    — Иди-иди, — буркнул дед, — разведай, не пригнали ль эти паршивцы сюда цельную армию.
    Я вышел на улицу — и прямиком туда. Да, приехали американские охотники, некоторые даже с женами прикатили. На их женщинах — тонкие короткие платья. Мужчины все как на подбор рослые, здоровые, с голубыми глазами и тяжелыми подбородками. Все обуты в сапоги, в чистой, новой одежде, без дыр и заплат, у каждого складное ружье с оптическим прицелом. Кой у кого на шее болтаются бинокли. Были у них с собой и карты, и фотоаппараты. Прикатили они на шести машинах, а вещи привезли в здоровенном армейском грузовике. Были с ними и турки: секретарь каймакама из нашего ильче и еще один — переводчиком при них состоял.
    Первым делом американцы выгрузили из кузова этакие пузатые резиновые штуки, я даже не сразу смекнул, что это надувные лодки. Прежде мне никогда не приходилось их видеть. Надувные лодки имеются и при Стрелковом училище в Чанкары; те, кто их видели, рассказывали. В такой лодке по воде можно куда хочешь добраться.
    Карами поручкался с каждым приезжим поочередно. И Мемишче тоже, и Пашаджик, и староста Бага Хамза, и член сельской управы Камбер. Мой отец тоже — хоть он и не из числа наших деревенских шишек, однако же осмелился… Ну а за ним следом все мужчины нашей деревни. Женщины держались поодаль, ребятишки выглядывали из-за их спин.
    — Нынче мы славно поохотимся, не так ли, почтенный Хамза? — говорит секретарь каймакама, и по тону сразу видно, что они друг дружке — свои люди.
    Хотел было Хамза ответить что-то, как встрял Карами:
    — За честь посчитаем, господа хорошие. Мы тоже со своими собаками, с ружьями пойдем с вами. Загоним для вас любого кабанчика — на выбор. Но поначалу — милости просим в наш дом заглянуть. Отведайте свежего чайку, айрана. — Карами так и сыпал словами, так и мельтешил. То одного, то другого под руку берет, тянет в сторону своего дома. — Без угощенья не отпустим. Вы для нас самые дорогие гости, самые желанные. А как иначе? Раз вы друзья нашего правительства, значит, и наши наипервейшие друзья. Не так ли? Уж мы вас ждали-ждали, насилу дождались. То к одним нашим соседям заедете, то к другим, а к нам вот — впервой. Знать бы заранее, каких дорогих гостей пошлет нам судьба, прирезали б пару баранов, чтоб парным мясцом вас попотчевать. Милости просим, милости просим, милости просим…
    И староста ему подпевает:
    — Милости просим, гости дорогие.
    Переводчик из Анкары потолковал о чем-то с американцами, пересказал, видно, слова Карами, а те в ответ головами закивали, заулыбались:
    — Файн, файн! Гуд, вери гуд!
    Потом о чем-то промеж себя стали переговариваться. Видать, заминка какая-то вышла. Переводчик объяснил:
    — Они спрашивают, можно ли машины оставить здесь или лучше к деревне подогнать?
    — Конечно, тут оставить. Ничего с вашим добром не, сделается, никто пальцем не тронет. Народ у нас надежный, воров отродясь не бывало. Мы не чета кашлынцам-паршивцам: вот те охочи до чужого добра. Но лучше кого-нибудь здесь оставить, чтоб присмотрел за вещами. Неровен час кашлынцы пронюхают. Вот от них беречься надо.
    Староста и Карами подозвали к себе Бюньямина, брата нашего чобана, и говорят ему:
    — Доверяем тебе присматривать за вещами наших гостей. Сам ничего не трожь и другим не давай. Понял? Уж ты постарайся, Бюньямин-эфенди, чтоб все путем было.
    Надувные лодки и весла подхватили наши парни, американцы — свои сумки и термосы, заперли машины и всем скопом — а было их всех вместе с женами и дочерьми человек тридцать, не меньше, — потопали в деревню. И как только старосте удастся разместить столько гостей у себя в доме?
    — Мы на берегу реки устроимся, — говорит староста. — Расстелим под ивами килимы…
    Но Карами перебил его:
    — Нет, гости дорогие, пойдем ко мне. Расстелим войлочные ковры, паласы, а чтоб сидеть было удобней — положим доски. Просим прощенья, что стульев-кресел нет у нас пока. Деревня, она и есть деревня. Хоть мы люди небедные, но мебелью удобной пока не обзавелись. Ничего, иншаллах[28], будут и у нас кресла. — И, уже к нам обращаясь, добавил: — Вы только поглядите, какие эти американцы молодцы! Ай да молодцы! Вот с кого пример надо брать. Сразу видать культуру. Чистые, опрятные. А у женщин лица какие, руки! Платья чистые, свежие. Ни тебе грязи, ни дыр, ни заплат. Культура!..
    — Файн, файн!..
    — Гуд, вери гуд!
    Веселой толпой, с шутками, смехом прошествовали они деревенской улицей. Наших деревенских шавок вмиг приструнили, чтоб тявкнуть не посмели. Староста специально для этого дела послал вперед члена сельской управы Камбера и сторожа Омера. И Карами послал вперед какого-то человека, чтоб успел предупредить домашних о приходе гостей, чтоб расстелили войлочный ковер и паласы. Когда мы пришли, подготовка уже шла полным ходом: дочери и сыновья Карами носились как угорелые, тащили все, что только могло пригодиться. Многие из наших ребят подключились им в помощь. Один из американцев фотоаппарат из рук не выпускал, все щелкал да щелкал. Другой через большой полевой бинокль изучал окрестности — ущелья, деревню Кашлы с ее минаретом. А третий с двумя женщинами из своих забрался на крышу дома и начал высматривать что-то в тугаях, все приставал с вопросами: много ль у нас кабанов? Они кабанов как-то по-чудному называют, по-своему: хог. Я даже не сразу разобрал, что они имеют в виду, пока Пашаджик не растолковал, он, оказывается, спросил переводчика.
    Дочери Карами — Невин и Несрин — принарядились в новые платья, на головы набросили яркие шарфы. Не успели гости еще расположиться, как принесли кувшины с айраном. Невин и Несрин, нарядные, как на школьных торжествах, разлили айран в стаканы и стали обносить гостей. И опять американцы на разные лады повторяли:
    — Файн! Вери файн!
    Напившись айрану, гости стали угощать наших своими напитками. Оказывается, они запаслись апельсиновым соком и пивом в банках. Карами отнекивался:
    — Потом, потом. Сначала наше угощенье отведайте. Ракы[29] у нас не покупное, собственного изготовленья. И вино есть. После охоты мы вам все подадим. А сейчас не угодно ли чайку? Свежий, духовитый. А кто хочет, может прогуляться по берегу. У нас тут кабанов пропасть, не то что вокруг других деревень.
    Переводчик передал американцам слова Карами насчет прогулки.
    — Ноу ти, ноу ти, — замотали они головами.
    — Чая не надо, — перевел переводчик.
    — Может, кофе желаете?
    — Ноу, ноу.
    — Еще айрана?
    — Ноу.
    Гостям не терпелось приступить к охоте. Двое из них, засучив рукава и приладив насосы, начали надувать лодки. Они все время переговаривались друг с дружкой, да так громко, так крикливо, словно ругались из-за чего-то. Тут выступил вперед Пашаджик:
    — Файн, файн! Мы тоже по-вашему немного умеем говорить. Но вы сначала послушайте, что я скажу. Не знаю, как у вас, но у нас охотятся на кабанов так: облаву устраивают. И вовсе не обязательно по тугаям шастать. Кабаны звери хитрые, учуют издали. Попадетесь им на клыки — живого места не оставят, будь у вас хоть по десятку ружей на брата. Кабану нужно промеж глаз жахнуть. А так хоть десять пуль в него всади — проку не будет. Пули у него в толстом сале застревают и вреда не причиняют. Плыть по реке в надувных лодках тоже занятие пустое — застрянете в плавнях. Лучше всего перебраться на тот берег. Наши люди криками и пальбой поднимут кабанье стадо и погонят к ущелью, а вы там будете поджидать. Вот и настреляете, сколько душе угодно. Что, я дело говорю?
    — Зачем же было тащить сюда лодки? — вскинулся секретарь каймакама.
    — На лодках на тот берег переправитесь, джаным[30]. Из наших людей тоже кое-кто пойдет с вами. Вот такое наше мнение. Ихняя воля — послушаться наших советов или нет.
    Староста робко попросил:
    — Только пусть не стреляют в сторону деревни. Не ровен час, попадут в кого-нибудь, покалечат. Как бы чего не вышло…
    Американцы слушали внимательно. Многие из них были в очках. Один снял очки, ткнул ими в сторону Пашаджика, сказал что-то. Переводчик объяснил:
    — Он просит повторить, как надо охотиться.
    У Пашаджика душа взыграла: удостоился чести быть выслушанным. Но Карами опять встрял:
    — Чего зря разговоры городить! Давайте лучше собираться, а как до дела дойдет, тут мы все и объясним, прямо на месте.
    Но Пашаджик не торопился.
    — Давайте лучше поднимемся на крышу, оттуда виднее.
    Они забрались на крышу дома Карами, и, стоя там, наверху, Пашаджик объяснил все по новой. Он тыкал пальцем то в одну сторону, то в другую. Наконец они спустились, и американцы, довольные, повторяли:
    — Йес. Йес.
    Лодки спустили на воду и в два приема переправились на тот берег. Пашаджик со своим сыном Джемалем, еще человек восемь-десять, и среди них мой отец, вооружившись дубинами, ружьями, топорами, направились в тугаи. У сторожа Омера своего ружья нет, так он взял общественное.
    — Хо-о-о-о! Хо-о-о! Хо-о-о-о! — началась травля.
    Мы с ребятами остались на своем берегу. Стоим, не знаем, чем бы заняться. Тут смотрим, одна из лодок в третий раз возвращается.
    — Эй! — кричат нам. — Хотите на тот берег?
    Делать нам там было вроде бы нечего, но очень уж хотелось покататься на диковинной лодке. Я — раз! — и вскочил прямо в лодку, другие ребята за мной. На том берегу оглянулся. Вижу, дед стоит под плакучей ивой и смотрит на нас. Я помахал ему рукой, он — мне в ответ. Значит, не возражает против того, что я переправился. В руке он держал клетку с моей куропаткой, поднял ее повыше, показывает: все, мол, в порядке. Я обрадовался. В отдалении мелькнули фигуры охотников, но тут же исчезли. В тугаях перекатывалось эхо:
    — Хо-о-о-о! Хо-о-о-о! Хо-о-о-о!
    Я пристроился на желтой скале — оттуда лучше видно, к тому же безопасней: если кабаны вдруг побегут прямо на нас, они все равно меня не достанут. Сверху мне хорошо видно, как, вспугнутые криками, кабаны рванули какие в сторону деревень Кашлы и Чайырлы, какие к речке. Иные бросились в воду и поплыли вниз по теченью, туда, где густеют заросли тамариска. Удастся зверям добраться до этих зарослей и притаиться там — охотникам будет до них не добраться. Сторож Омер и еще двое побежали кабанам наперерез, кто-то выстрелил, запахло порохом. Вижу, одна здоровущая свинья со своим выводком кинулась в воду, и они поплыли к тамарисковым зарослям. Четыре других кабана сначала поплыли вверх, к ущелью, но, верно, смекнули, что там-то их и поджидает опасность, развернулись и давай вниз, к зарослям. На берегу раздавалось:
    — Хо-о-о-о! Хо-о-о-о!
    Чобаны насилу удерживали собак, те, высунув языки и виляя от нетерпенья хвостами, рвались с поводков.
    Едва кабаны оказались на открытом месте, как американцы прицелились, но стрелять не стали — больно далеко. Подойти ближе побоялись. Расчеты Пашаджика не оправдались — ни один из кабанов не побежал в сторону ущелья.
    — М-да, — сокрушался Карами, — дали мы маху! Надо было на одной лодке спуститься ниже по течению. Сейчас там никого из наших нет, вот и улизнут проклятые твари.
    Опять где-то бабахнуло. Кабаны прибавили ходу. Мне стало весело. Вот было бы здорово, если б американцам так и не удалось поживиться у нас! Как приехали ни с чем, так пусть ни с чем и уезжают. Мне хотелось этого, потому что так хотел дедушка. Если б ему было все равно, он бы заодно с Пашаджиком и прочими нашими задолизами помогал американцам. Но мой дед не такой!
    — Хо-о-о-о! Хо-о-о-о!
    Крики раздаются со стороны нашей деревни, но кабаны уже вне опасности. Мне сверху еще видно, как последние звери выбираются на берег и спокойно скрываются в густом кустарнике, но тем, кто стоит внизу, уже ничего не видно. Эх, волнуюсь я, только б ни один из зверей не выскочил на тот, открытый, берег, там они окажутся беззащитны, тем более что у американцев ружья с оптическим прицелом, а псы чобанов только и ждут, чтоб их спустили с поводков. И еще я ужасно боюсь, как бы охотники не вспомнили о своих лодках и не поплыли на них вниз по течению. А вдруг сядут в джип Карами? Аллах милостивый, затемни их рассудки! Пусть такая мысль даже не придет им в голову. Слышу голос Карами:
    — От кабанов мы терпим большие убытки, — говорит он секретарю каймакама. — Топчут посевы пшеницы, кукурузы. А про сады и виноградники и говорить нечего. Ума не приложим, как от них избавиться. Валлахи, приходится по ночам сторожить поля, иначе пропал урожай. Наше правительство должно бы всех американских охотников направить в наши места — пусть помогут избавиться от этакой напасти.
    — Канцелярия министерства сельского хозяйства издала приказ, — важно говорит секретарь, — о том, чтоб отстрел кабанов в сельской местности стал обязательным для всех. Увидите, какая борьба против них начнется!
    Ну и ну! Представляю, как дед рассердился б, узнай он о таком приказе. А Карами продолжает льстивым голосом:
    — Раз американские охотники едут к нам из самой Анкары, значит, кабанье мясо вкусное. Так ли это?
    — Не знаю, не пробовал, — сухо отзывается секретарь.
    — Я вас лично обидеть не хотел. Просто так спросил, вкусное ли у кабанов мясо?
    — Не пробовал и пробовать не собираюсь.
    — Ну, может, слышали от кого-нибудь?
    — Если и слышал, то не знаю, насколько верно слышанное.
    — Говорят, будто сейдимцы едят кабанятину.
    — Не слышал.
    — Курд Осман из Похренка рассказывал, будто очень даже вкусно.
    — Курд Осман — известный враль.
    Наши сельчане начали потихоньку возвращаться — кабаны ушли, делать больше было нечего. Все реже и реже звучали крики «хо-о-о!». И тут чобан Пашаджика Мюслим-ага спустил своего кобеля. Я побаиваюсь этой зверюги — он злющий, сильный, настоящий волкодав. Он запросто управится и с матерым кабаном. Кобель увертливый, хваткий, а у кабана шея короткая, загривок толстый. Слабо ему отбиться!.. К тому ж Мюслим-ага постоянно держит пса в строгом ошейнике с железными шипами, чтоб ему и волчьи клыки не страшны были.
    — Вперед, Акыш! — крикнул чобан и указал псу на заросли.
    Тот рванулся изо всех сил.
    Сердце у меня так и захолонуло. А вдруг пес учует свинью с выводком?! Тогда уж наверняка американцы пристрелят ее.
    Неподалеку от Карами стоял Мемишче, в руках у него был острый топорик с коротким топорищем. Он махал рукой. Говорил с переводчиком. Глазенки у Мемишче шустрые, лисьи. Ишь, углядел что-то. Там же стоял и Рыза из Козака, чобан Карами, он все время гладил свою собаку, успокаивал ее, а сам глаз не сводил с зарослей. Только шелохнутся кусты — в тот же миг спустит псину. Однако кабаны никаких признаков жизни не подавали, затаились, видать. И на реке не было видно, чтоб вниз по течению плыли. Тишина.
    Я на вершине скалы стою, мне все видать, и если б кабаны в воду кинулись, я бы первый углядел. Разве что они тишком-тишком подкрались к берегу и без единого всплеска, тихо-тихо поплыли в сторону Кашлы. Интересно, догадались бы они так сделать?
    Кобель Мюслима-ага, слава богу, никого не учуял, так ни с чем и вернулся к хозяину. Теперь об одном мечтаю — чтоб кашлынцы-паршивцы не ринулись туда со своими топориками. Ох, несдобровать тогда кабаньему племени. Из-за нашей с ними вражды они и к американцам не льнут. Вот оно и хорошо.
    Вдруг Рыза из Козака как завопит:
    — Ату, Чопар, ату!
    Собака рванулась с места и понеслась — не понеслась, а полетела — стрела, укутанная белым хлопком. И в тот же миг между кустами мелькнул секач. Он был у меня как на ладони — все видать, от крутого загривка до последней шерстинки. По виду это был четырехлеток. Секач пустился наутек, собака — за ним, Рыза следом. Все смешалось — улюлюканье, крики. Громче всех вопил Рыза:
    — Ату, Чопар! Держи его, родненький! Хватай!
    Расстояние между кабаном и собакой прямо на глазах уменьшается. Мне не нравится, как бежит кабан. Лучше б он остановился и принял бой. Так оно и вышло, по-моему. На лужайке секач резко развернулся и выставил клыки навстречу псу. Теперь уже и американцы всполошились, кой-кто вскинул ружья, прицелился, но стрелять почему-то медлят. Американские женщины верещали пронзительными голосами. Одна из них, одетая в брюки, заправленные в сапожки, сделала пять-шесть шагов вперед, присела на корточки и вскинула ружье. Как раз в эту минуту Чопар, изловчась, вцепился в кабаний загривок. Мы закричали женщине, чтоб не стреляла, а то вместо кабана угодит в собаку. Секач вдруг рванулся и пустился наутек, а собака кубарем полетела в сторону. Но тут же вскочила, отряхнулась и опять кинулась за диким зверем. И через несколько метров нагнала, мертвой хваткой вцепилась в заднюю ногу кабану. Тот хоть скорость и сбавил, но все равно продолжал бежать, волоча собаку за собой.
    Знаете, что меня больше всего удивило? Что кобель Мюслима-ага, хоть и находился поблизости, не вмешивался в эту схватку. А женщина по-прежнему не стреляла, выжидала удобного момента. Двое американцев со всех сил припустились в сторону лужайки, а Карами срывающимся голосом кричал переводчику:
    — Скажи им, скажи, чтоб в лоб метили! Только в лоб, чтоб наверняка! Зверь сейчас точно бешеный сделался. Если его не уложить на месте, он и на людей броситься может. Пусть в лоб бьют. Скажи им!
    Казалось, чего проще — подстрелить кабана, ан нет! Американцы, что выбежали на лужайку, тоже присели на корточки, прицелились. И женщина с ружьем не спускала секача с прицела. Но стрелять не могли — собака мешала. Как вцепилась в заднюю ногу, так и не отпускает. Напрасно зверь пытался скинуть ее и удрать в сторону ущелья.
    Бах-бабах! — грохнул выстрел. Чопар вьюном взвился, пуля, видать, угодила в него.
    — Стой! Сто-о-о-ой! — как ненормальный завопил Рыза из Козака. Он сам на себя не похож стал. — Что ж это делается, люди добрые?! Собаку-то за что? — Рыза кинулся к старосте, Карами и переводчику — Что они натворили?! Такую собаку сгубили! За что?!
    Чопар, тонко визжа, вращался волчком на одном месте. Смотреть на него и то больно. А секач замедлил бег, остановился. Он пристально глянул на раненого пса, словно прикидывал в уме, не разделаться ли со своим врагом. Затем посмотрел вниз, точно выбирал, куда бежать. Пес подобрался весь, напружился, даже скулить перестал. А когда между ними было уже не больше полушага, вдруг метнулся и рванул клыками по кабаньему боку. И вновь все смешалось в один клубок. Женщина, что целилась из ружья, отбежала от охотников шагов на пятьдесят. Минуты две-три продолжался бой между секачом и собакой, которая из последних сил норовила вцепиться врагу в горло, но ей это никак не удавалось. И тут кабан изловчился, поддел пса клыками под брюхо. Застонав, покалеченный пес отполз метра на три и прижался боком к скале. Секач его больше не трогал.
    Рыза бежал к месту схватки с топориком наперевес.
    — Ах, негодяи! Сгубили кобеля! — орал он. — Сгубили Чопара!
    Рыза и секач очутились друг против друга.
    — Стой, Рыза! — не своим голосом завопил Карами. — Отойди от кабана! Тогда они его укокошат!
    Рыза отступил.
    — Чопар, ко мне! — окликнул он раненого пса.
    Тот с трудом приковылял к хозяину, и Рыза отвел ею в сторонку. Все это время кабан словно выжидал чего-то. И дождался. Бабах! — грянул выстрел. Охотница нажала наконец на спусковой крючок. И еще раз — бабах! Обе пули угодили прямо в лоб кабану. Он рухнул как подкошенный. Американцы всей оравой окружили уже мертвого зверя и стали в упор разряжать в него ружья. Потом схватили за ноги и поволокли к речке, где и бросили на песок.
    Рыза тоже, волоча за ошейник свою собаку, потащил ее к реке. Войдя по колено в воду, он стал промывать собаке рану. Видно было, как розовеет вода под ее брюхом.
    — Намык, сукин ты сын! Тащи подсоленное масло! — сердито закричал Карами и, обращаясь к обступившим его людям, пояснил — Когда у собаки рана, не бывает лучшего средства, чем подсоленное масло. Обмажешь рану — и, глядишь, через день-другой заживать начинает. Подумаешь, делов — кобеля подстрелили! Не стану ж я обижаться на гостей из-за такого пустяка. Чего шум подняли? По мне, и сотни псов не жалко ради дорогих гостей. Что, я не прав разве? — Карами так и сыпал словами, а сам при том искательно поглядывал на сельчан: давайте, мол, спустим дело на тормозах, и весь сказ. — Да и кобелишко-то никудышный. Было б из-за чего обижаться.
    Мертвый секач недвижно лежал на песке у самой воды. Кровь все еще сочилась из пробитой головы, а там, где пули попали в живот, ни единой капельки крови не выступило — наверно, в сале застряли.
    — Нескладно вышло, — повторяли присутствующие.
    Переводчик, видно, перевел американцам, что люди недовольство высказывают, и они, эти американцы, вдруг сникли, сокрушенно закивали головами:
    — Йес, йес, ронг, ронг, ронг…
    На том берегу остались женщины, девушки, голопузая ребятня. Они держались плотной кучкой, и по их лицам тоже видно было, как они расстроились из-за собаки Рызы. Сплоховали наши мужики, видать, раз такое могло случиться. И зачем это надо было — натравливать собаку на одуревшего от злобы зверя? А ведь какой был кобель! Сущий тигр! Сгубили этакого красавца. Какая ж это охота — стрелять не по кабану, а по собаке. Тоже мне горе-охотнички.
    Зашуршала высокая трава. И тут же вымахнул кабан, за ним гнался пес Мюслима-ага. Откуда ни возьмись появился Пашаджик.
    — Это собака моего чобана, — громко предупредил он, — смотрите не пристрелите ее по ошибке… Ко мне, Акыш! Ко мне!
    Сам Мюслим-ага стоял молча, не шевелясь.
    Пашаджик выхватил топорик из рук Рызы и протянул его чобану.
    — Бей его прямо по загривку!
    Но Мюслим-ага не взял топора.
    — Будь я таким храбрецом, — ответил он, — давно ушел бы в горы, разбойником заделался. Ограбил бы все пять деревень около Чанкыры — и за Илгазские горы: ищи ветра в поле!
    Кабан пробегал совсем рядом, и Пашаджик сам кинулся вперед. Он изо всех сил рубанул топором. Удар пришелся посредине спины. Кабан повернулся, грозно выставил клыки. Пашаджик отскочил назад. Еще парнем он, говорят, отличался в метании копья, был проворен и ловок. К тому же вырос в богатом доме, ел досыта и мясо, и сыр, и молоко, и сахар — сил у него хватало.
    Кабан — с топором, застрявшим в хребтине, — помчался дальше, собака за ним следом. У самого входа в ущелье она догнала его, вцепилась и повалила. Кабан несколько раз перевернулся, встал и кинулся бежать. Собака снова нагнала его, опрокинула и прижала лапами к земле. Кабан наконец-то стал удобной мишенью для охотников с правой стороны. Они хорошенько прицелились, нажали на спусковые крючки. Кабан вытянулся, дернулся несколько раз и затих.
    Пашаджик подбежал к нему, вытянул топорик и еще раз рубанул по голове. В этом не было никакой надобности, но уж больно ему хотелось показать себя.
    Староста Хамза схватил Карами за руку.
    — Думаю, на сегодня хватит. Не хотят же они извести всех кабанов за один день. Скажи переводчику-бею.
    — Валлахи, верно ты говоришь. Сядем под ивами, отдохнем. Двух кабанов хватит.
    Мюслим-ага увел своего пса. Собаку Рызы из Козака положили в лодку, отвезли на другой берег. Потом переправились сами охотники и наши деревенские. Кабаньи туши американцы повесили на суку ивы, сперва одну, потом другую. Сфотографировали, каждую по отдельности.
    — Переводчик-бей! Они, верно, захотят их изжарить. Прямо сейчас, на угольях. — Член управы Камбер был человек образованный, знал арабский язык. — Жареный барашек хорош на столе, смелый йигит хорош в седле, — вспомнил он старую поговорку. — Надо развести костер, пусть жарят свою кабанятину.
    Американцы собрались около родника, умылись.
    — Гуд, гуд, гуд, — только и повторяли они все, мужчины и женщины, — и тут же начинали сокрушаться: — Ронг, ронг, ронг.
    — Они очень огорчены, что поранили вашу собаку, — объяснил переводчик-бей. — И готовы заплатить за все любую сумму, какую вы назовете.
    Карами замахал руками:
    — Ничего не надо. Соленое масло уже принесли. Сейчас обмажу им рану. Если пуля застряла внутри, она выйдет. И за три дня рана затянется. Передай им: пусть не беспокоятся. Чобан мой, значит, и собака моя. Околеет — невелика потеря.
    Я тоже переехал на одной из лодок. Подошел к деду и взял у него свою куропаточку. Чобаны перевязали рану Чопару. Из дома Карами принесли круглые столики, охапки дров и большие ножи.
    — Пусть дорогие гости знают, что мы их уважаем и любим, — сказал Камбер. — Но религия запрещает нам прикасаться к свинине. Пусть на нас не обижаются. Вот ножи, вот точила — придется им самим разделывать туши.
    Сторож притащил большой камень для разделки. Все наши отошли в сторонку и стали глядеть на американцев.
    Американские охотники, мужчины и женщины, засучили рукава, освежевали кабанов и стали их разделывать. Работа кипела.

5. Гулянье на берегу реки

    Глава, в которой повествование ведется от лица Эльвана-чавуша, дедушки Яшара. Немало лишений выпало на долю этого человека, он участвовал в войнах, бывал бит в полицейских участках. Живым вернулся с войны, о побоях успел позабыть Эльван-чавуш, круглоглазый дед Яшара…

    Яшар окликнул меня:
    — Дедушка!
    Подошел и взял меня за руку. Я отдал ему клетку.
    Охотники-американы разделали кабаньи туши. Мясо было темно-розовым, с алыми прожилками. Наша вера не позволяет нам есть это мясо, но с виду оно — хоть куда! Развели огонь. Притащили от источника несколько бидонов воды, поставили рядышком с огнем, чтобы согреть. Вытащили куски духовитого мыла. Ишь, черти хитрые. Загодя припасли все что надо. В машинах у них и бутылки есть — вон горлышки виднеются.
    Мясо они отбивают железными колотушками с деревянными рукоятками, навроде больших пестов. Ничего не скажешь, с умом снарядились, джаным. Положат кусок мяса на деревянную доску и лупят железными кулаками. Посыпают мясо тимьяном, натирают мятой, солят и кладут на огонь. Да, наша вера запрещает нам есть это мясо, но, прости господи, вокруг разливается такой аппетитный дух, что сил нет терпеть. Мы, взрослые, ладно, для нас дело привычное перемогать себя, но ведь здесь дети тоже стоят, глазеют. Вон как жадно слюнки сглатывают, небось потянуло отведать запретного мясца. Плохо это. И у девок с бабами в глазах голодный огонек. От мяса на огне исходит нестерпимый дух. Как тут сдержаться? Ни одна еда не вызывает такого аппетита, как мясо, жаренное на тлеющих угольях. Есть ведь среди баб и брюхатые. Что, если им невтерпеж станет, захочется отведать?
    В голове тесно стало от всяких таких думок. Парное розовое мясо скворчит и румянится на огне. У кого ж сил достанет стерпеть? Эх, не даст мне бог соврать, я и сам не прочь отведать такого мясца.
    Карами своей угодливой повадкой смахивает на ручного медведя, разве что колокольцев на шее не хватает. Еще чуть-чуть — и в пляс, пожалуй, пустится. Врать не буду, не он один так держится — полдеревни не знает, как бы угодить американам. А я с внуком, да еще пара наших деревенских стариков стоим чуть поодаль и смотрим. Будто чужаки какие, будто промеж нас с американами кровавая речка разлилась. Мой сын Сейдо-эфенди как стрекоза какая носится взад-вперед, мельтешит, чтоб потрафить американам. Знаю, знаю, зачем он это делает. Надеется подмазаться к ним, сойтись поближе, авось работенку какую предложат в своей конторе. Но не видать ему этой работы как своих ушей. Уж коли американы кого и пригласят, так только такого, за кого Карами или Пашаджик словечко замолвят.
    Вон Карами что-то нашептывает на ушко Юкселю Вонючке, и тот распоряжается, чтоб угощенье принесли. Кто-то подтащил здоровенный поднос со снедью — юфки, йогурт, сыры, крутые яйца, ломти дынь разных сортов, а следом бутылки с самодельной ракы. Карами через толмача объясняет, что это такое. А толмач американам втолковывает:
    — Тёркиш[32] ракы! Тёркиш ракы!
    У них, само собою, есть привезенное виски да пиво. И тарелки есть бумажные, и стаканы бумажные, сыр в банках, а главное — мясо, страсть сколько мяса, и все жарится, проклятущее, никак не изжарится.
    Наши деревенские накрыли для американов столики, а сами отошли подале.
    — Сэнкю, сэнкю, большой сэнкю. — Спасибо вам, большое спасибо!
    Американам речка наша пришлась по вкусу, расположились с удобством. Притащили из машин все, что с собой взяли, — ящики, пакеты, коробки. Стаканчики у них — загляденье. Они наполняли их апельсиновым соком и лимонадом — предлагали нашим угощаться, а ребятне — конфеты. Наших собралось десятков пять, вот американы и усердствуют. Глядите, мол, какие мы добренькие.
    Кое-кто принял угощенье, только не я — не из таковских. Внучек мой Яшар слюну сглатывает, смотрит на них во все глаза. Что возьмешь с ребенка! Пришлось попросить этого прохвоста Бюньямина, чтоб принес мальчику стакан апельсинового сока.
    — Хоть десять стаканов, дядюшка Эльван, — говорит, — только прикажи.
    — Десять ни к чему, а один для ребенка принеси.
    И внуку говорю, чтоб подбодрить его:
    — Ничего, внучек, пей, я разрешаю. Раз все пьют, почему бы и тебе не отведать.
    Ну что за малыш! Ласковый, послушный. Все бы ему отдал! Хоть бы половиной достоинств этого малыша обладал его папаша. Ох, ноет у меня душа!..
    Американы тем временем уселись в просторный круг, все вперемешку — мужчины, женщины, девушки, и начали есть мясо, еще не вполне прожаренное, пить крепкое вино. Подливали им Бюньямин, брат чобана Хасана, и сторож Омер. Американы — мастаки пить, пиво что воду хлещут. Один из них, пучеглазый как жаба, заворачивает мясо с кровью в юфку и заглатывает, почти не жуя.
    Не заметили, как полдень наступил. Солнце почти по-летнему припекает. Мы все наконец согрелись. Карами приволок патефон, и его дочки — Невин и Несрин — стали заводить пластинки.
    Время идет, а американы все жуют и жуют. Наконец отвалились от еды, танцевать начали. Тут уж и наш молодняк не утерпел, в пляс кинулся. Весело танцуют американы. Дочери Карами не отстают от них, тут и он сам вышел в круг. Посмотришь со стороны — лучших друзей-приятелей не сыскать. Что правительство посеяло, то мы здесь пожинаем. Да убережет Аллах от дурного глаза. Выхватил я взглядом из толпы сына своего Сейита, кивнул ему: давай, мол, сюда. Послушался.
    — Ну-ка, делом займись! Нечего тебе там торчать!
    — Хорошо, отец, сейчас поплыву на тот берег.
    Смотри-ка, и ерепениться не стал! Молодец! Как-никак отец моему внуку, моя кровь, не совсем, видать, пропащий.
    — Лучше бы ягнят проведал.
    — Проведаю.
    — Возвращаться будешь, прихвати с собой одного ягненка.
    Глаза Сейита так и полыхнули пламенем. Решил, поди, что я американам поднесенье сделать решил. Пусть его думает, быстрей воротится. Он думает так, а мы — этак. Словом, окинул он быстрым взглядом реку, лодки американов у берега.
    — Я мигом, отец. Глазом моргнуть не успеешь, как ворочусь.
    Побежал к переводчику-бею, стал ему что-то говорить. Мне отсюда было не разобрать. Переводчик-бей в свой черед к американу пошел, тому самому, пучеглазому, и стал о чем-то просить. Пучеглазый закивал:
    — Окей-мокей! — Это по-ихнему «ладно».
    И вот мой сын-дурила вскочил в одну из лодок и оттолкнулся от берега. Мне аж не по себе сделалось: он ведь грести не умеет, перевернется вверх тормашками чего доброго. Но я мигом взял себя в руки. Ну и что, ежели перевернется? Авось его глиняный черепок вдребезги не разлетится. Ох, дети, дети… Вечно за них душа болит. Ничего, управился. Выскочил на том берегу и помчался — пятки сверкают.
    Американам плясать, видно, прискучило, опять за еду-выпивку принялись. А после развалились на траве, задремали. Мы же стоим себе, помалкиваем. Тут как раз подоспел мой Сейит с барашком на плечах. Выбрал черноухого, из последнего окота. Вот и славно.
    — Лучшего выбрал, отец. — И ухмыляется, довольный.
    — Молодец, сынок! Неси его домой, приколи. А я позже приду.
    Уставился сын на меня, будто человеческой речи не понимает.
    — Делай, как я велю. И не вздумай перечить, люди смотрят, — тихонько говорю.
    Однако он не спешит, хочет допытаться, что у меня на уме. Я насилу удержался от смеха. Не стал он больше допытываться, ушел. Чуть поодаль от нас стояла сноха моя Исмахан, я для начала к ней направился. А все вокруг напиталось таким нестерпимым мясным духом, что кого хочешь с ума сведет — хоть гявура, хоть правоверного.
    — Видела, дорогая, Сейдо барашка принес? Поди за ним, помоги мясо разделать. Огонь запали, уголек как следует выдержи. Сейдо решил, будто я угощать американов намерился. Как бы не так! Только смотри не проговорись ему.
    Сноха от радости чуть мне на шею не кинулась, да только я не позволил. Отыскал среди молодняка старшего своего внука Али и приказал:
    — Через час чтоб домой воротился, слышишь? У нас мясо готовится.
    А сам, взяв за руку Яшара, затопал к дому. Нечего нам здесь больше делать. Когда я вернулся, Сейит уже освежевал барашка и начал потрошить. А Исмахан приготовила воду в медном тазике, чтобы вымыть мясо. Огонь в очаге уже пылал вовсю.
    Гляжу, Сейит собирается с разговором ко мне приступить. Пришлось напустить на себя побольше суровости. Подействовало. Насупился он, набычился, но с вопросами не лезет. Если б мой сын хоть словечко промолвил, клянусь Аллахом, я не удержался бы и высказал ему все, что думаю, об этих пучеглазых прохвостах и о наших деревенских задолизах. Уж пусть лучше тишком своим делом занимается. Ничего, смекнул…
    Что ни говорите, но и мы не из последних. Есть у нас и своя доска для отбиванья мяса, и колотушка. Я самолично отбил мясо вместе с каменной солью.
    — Неси, Исмахан, тимьян да мяту. Лучше мяту мелкоцветную.
    А тут и Али, внук, подоспел кстати, следом — Бургач и Дуду.
    Сноха начала стол накрывать посреди двора, а я мясо на угольях пристроил. И вот уже поднялся духовитый дымок. Жизнь у нас, конечно, не так чтоб очень легкая была, но как не радоваться, что и у нас пять-шесть баранов имеется и при случае мясцо на столе водится. Даже Сейит, как ни был расстроен, но и он, смотрю, повеселел малость, стоит облизывается.
    — Иди вымой руки с мылом, — говорю сыну, — а вы, малышня, марш за стол! Налетай на мясо, пока с пылу с жару!
    Я наготовил и кебаб, и кушбаши[33], и кюльбасты[34].
    — Ешьте, сколько влезет!
    Я и сам с удовольствием приналег на жареное мясо — давненько им не баловался.
    — Вот так-то, Сейдо-эфенди, — говорю. — Не одни американы, но и мы знаем толк в хорошей еде. Эх, будь у меня возможность, каждый божий день кормил бы вас мясом…
    Наелись мы от пуза — половину большого барашка умяли.
    — Из остатков мяса, дочка, приготовь кавурму[35], — сказал я матери Яшара, — сгодится к завтрашнему обеду. А ты, сын, молодец! Лев, настоящий лев. Хоть малость куцехвостый.
    Сейдо, когда насытился, прочитал благодарственную молитву. Откинулся к стене, отдохнул, потом, смотрю, встал.
    — Пойду я, отец. Может, им чем подсобить надо. Я тебе вот что сказать хочу: очень уж мне охота получить у них карточку. Авось работенку какую предложат. Жизнь у нас тут хуже некуда. Как ни вертись, не вывернешься. Всего одна корова. Как тут свести концы с концами? Ты меня понимаешь, отец?
    — Иди, — кивнул я. — Иди. Скоро и я приду.
    Время перевалило за полдень. Американы, что спали вповалку на лужайке, по одному просыпались и шли в кусты. И по новой принимались за жратву. Сызнова начали мясо на угольях поджаривать. И вдругорядь нашенские слюной исходить начали. Если б не стеснялись друг дружки, наверняка кой-кто подошел бы к американам и напросился б на угощенье. Я даже угадываю, кто именно, — мне ль не знать своих соседей, всю их подноготную?
    Сейит тем временем прилип к переводчику-бею, так и наседает на него: поди, мол, к американам, попроси у них для меня карточку. Это насчет работы. А переводчик, знай себе, отговаривается:
    — Неудобно как-то. Они к вам в гости приехали, отдохнуть, развлечься. Не могу я их беспокоить по такому делу. Вот погоди, через неделю снова приедут, тогда и потолкуем. Непременно приедут. У вас тут насчет дичи прямо рай. Да и места приличные.
    Гляжу, сын мой окончательно сник, приуныл.
    Американы засобирались домой, сложили вещички в машины и только солнце на закат пошло — укатили.
    Едва они скрылись из виду, как Карами велел сгрести в кучу все тарелки, подносы, кувшины, отнести их к источнику и сполоснуть. Ах ты, притвора! Одному богу молится, другому кланяется. Опоганили, вишь ты, свиным мясом чистую его посуду.
    И не поймешь, кому этот прохвост больше предан: американам ли, Аллаху ли нашему.
    — Хоть бы какой святой человек очистил теперь наш источник! — вздохнул я.
    Разошлись-разбрелись соседи по домам, а через часок-другой, чую носом, над некоторыми дворами поднялся дымок жареного мяса. Не дураки нашенские! Да ведь только барашков в тот вечер кто прирезал? Думаете, богатеи наши? Как бы не так! Бедняки вроде нас. Так-то!

6. Куропатка брата

    Рассказывает Али, старший брат Яшара. Ему семнадцать лет. Он нигде не учится, у него нет ни постоянной работы, ни специальности, нет ни скота, ни денег. Какое будущее ожидает его? Нет девушки, которая полюбила б его или пожелала б выйти за него замуж. Он ждет не дождется, когда его заберут в армию, мечтает исполнить свой долг перед родиной…

    Гак-губуррак, гак-гак…
    Гак-губуррак, гак-губуррак… гак…
    Так поет куропатка моего братишки Яшара. Ранним утром и вечером заводит она свою славную песенку. Шейка у нее короткая, грудка пятнистая. Поверьте мне на слово, второй такой куропатки во всей деревне не сыщется. Брат ее поймал птенчиком, когда пас скотину в Текинбюке, к востоку от деревни. Принес в дом крохотную, не больше воробушка, пичугу. Дед ему говорил: «Брось, не выживет она у тебя!» Но Яшар не послушался, раздобыл клетку, посадил туда куропатку и стал выкармливать кузнечиками, конопляным семенем, булгуром. Вон какая красавица выросла! Хоть куда!
    В ту пору отец нанялся по ночам сторожить мельницу. Случалось, дед подменял его, чтоб отец мог хоть изредка дома переночевать. Как сейчас помню, в тот год двадцать мальчишек завели себе птенцов куропаток, каждому хотелось вырастить птицу. Ни у кого из них ничего не вышло, передохли птенцы. Только Яшаров вырос, выправился. Тетушка Шефика, бывало, приставать начнет:
    — Ай да молодец, Яшарчик! И как тебе только удалось вырастить куропатку? У всех птенцы передохли, а у тебя живет! Ну-ка, признавайся, какой такой секрет знаешь?
    Братишка у меня — сама простота. Ему что ни скажешь — все на веру принимает. Вот и слова тетушки Шефики всерьез принял.
    — Валлахи, тетя, нет у меня никакого секрета. Просто ухаживал за ней, кормил-поил. Вот и все.
    А тетя трясется от смеха:
    — Ах ты врунишка! Не может такого быть, чтоб секрета не было. Просто говорить не хочешь, а?
    Яшар в грудь себя стучит, божится: нет у него никакого секрета. Смех, да и только.
    Стала Яшарова куропатка совсем ручная. Скачет по дому, по двору и улетать не думает. Не было еще такого, чтоб она надолго из виду пропала. Люди диву даются: «До чего чудная куропатка! Второй такой не сыскать».
    Помню, был такой случай. Послала мать братишку в лавку купить стекло для керосиновой лампы. Он, как всегда, прихватил с собой клетку с куропаткой. Но то ли дверцу забыл закрыть, то ли она сама собою открылась — выпорхнула куропатка из клетки и улетела. Я в тот раз чистил кормушки в хлеву. Слышу, мать меня кличет. Вышел я во двор и собственным глазам не верю: разгуливает Яшарова куропатка среди наших кур, будто так и полагается. Мы с матерью забеспокоились, не запропастилась бы она — без клетки как-никак. Будь Яшар дома, он бы мигом поймал ее, а нам она не очень-то в руки давалась.
    Я скинул обувь и на цыпочках тихо-тихо стал подкрадываться к ней, чтоб схватить. Не тут-то было! Прямо из рук выскальзывает. Тогда я начал кур загонять в курятник, думал, она вместе с ними пойдет. Так нет же, порх крылышками — и вылетела на улицу.
    — Беги, сынок, за ней. Ты тишком, тишком, сзади подбирайся, чтоб не заметила. Непременно поймать надо, — говорит мама.
    Куда там! Только руки протяну, она — от меня. Я и заметить не успел, как она очутилась во дворе нашей тетки Шефики.
    Все, решил я, больше не воротится, а мать никак успокоиться не может:
    — Ты уж постарайся, сынок. Непростое дело — птицу поймать, но ты все-таки постарайся.
    Уж я и так и эдак изловчался, а толку никакого. С теткиного двора она перелетела к роднику, оттуда — на тутовое дерево. Тут и мама сдалась.
    — Бог с ней. Возвращайся, сынок. Ничего у нас не выйдет.
    Но я не из таковских, что на половине дело бросают. Я — к тутовому дереву, а она возьми да и взлети прямо у меня из-под руки. Так я и остался с открытым ртом, только издали вижу — села куропатка возле самой бакалейной лавки, где Яшар среди других покупателей в очереди стоял, ждал, пока ему хозяин стекло для лампы продаст. Увидел брат свою птичку, преспокойно взял ее в руки, погладил, приласкал. Вернулся я к матери, рассказал, она только головой покачала:
    — Ну и дела, сынок. Отродясь не встречала такой чудной птицы и такого чудного мальчишки. Не иначе как промеж них тайный сговор.
    Вскоре брат вернулся с покупкой. Мама ему ни слова не сказала, взяла стекло и стала протирать его, а я подозвал брата к себе:
    — Вот что я тебе скажу, Яшар. Ты больше клетку не оставляй открытой, а то мама сердится.
    — Я нарочно не запер клетку, — смеется брат.
    — Смотри, улетит — не воротится.
    — От меня не улетит. Она ко мне привыкла. Где бы я ни был — всюду меня отыщет, прилетит.
    — Ну ладно, — говорю.
    У мужа нашей тетки Шефики, Кадира, тоже живет куропатка, правда, старая уже совсем. Кадир возьмет, бывало, ее с собой на охоту, а она уже и петь не может, вот и возвращается он с пустыми руками. Отец частенько дразнил его:
    — Не куропатка стара стала, ты сам уж немолод.
    Кадир на такие слова сердится, досадует.
    Как-то раз, когда отец был в отлучке, пришел к нам Кадир, подозвал к себе братишку и давай его обхаживать:
    — Ты, Яшарчик, умный, славный мальчик. Гляжу на тебя — не налюбуюсь, разумник ты наш. Сам диву даюсь, до чего ж ты мне люб. Послушай, Яшар, уступи мне свою куропатку. Я тебе за нее что хочешь отдам.
    Брат, ни слова не говоря, отошел от Кадира, сел ко мне поближе.
    — Ну продай, — не отстает тот. — Я тебе за нее целых десять лир отвалю.
    — Нет, — говорит Яшар, — и за сотню не отдам.
    — Ну зачем она тебе? Скоро лето, ты другую поймаешь, вырастишь. Я тебе двадцать лир дам.
    — Вот ты сам летом и поймай себе куропатку, а моя не продается.
    — Состарилась моя. Не поет совсем. Хочешь меняться? Я тебе барашка дам.
    — У меня свой есть, не продам куропатку.
    — Я тебе за нее ослика дам.
    — У нас свой ослик есть. Говорю ж: не продается и не меняется.
    — Щенка дам. Породистого…
    — Не надо. Не люблю я собак.
    — Тогда жеребчика. Уступи, Яшар.
    — Сколько раз повторять: не отдам.
    Пришлось Кадиру ни с чем уйти. А мать удивляется:
    — Ты ведь, Яшар, сынок, уступчивый. Чего у тебя ни попросишь — все отдашь. Почему ж на сей раз не уступил?
    — Моя куропатка. Она ко мне привыкла. Ни за что не продам.
    На другой день Кадир опять заявился. Как ни улещал брата, как ни умасливал — попусту время терял.
    — Мне моя куропатка самому нужна, — отвечал брат. — Я и сам с ней охотиться буду.
    — Давай тогда вместе на охоту пойдем, — предложил Кадир. — Согласен?
    Долго думал Яшар, прежде чем ответить.
    — Ладно, — наконец сказал, — согласен.
    — А не передумаешь?
    — Не передумаю.
    — Вот молодец! Давай прямо завтра и пойдем. В Айватлы, хорошо? Мы твою куропатку спрячем на дубу, она петь начнет — все куропатки с округи слетятся. Добычу пополам разделим.
    — Пополам так пополам, — кивнул брат.
    На том и порешили. А мама возмутилась:
    — Кто тебя за язык тянул соглашаться? Уйдете с ним далеко от дома, он у тебя хитростью заберет куропатку.
    — Не заберет. Я не дамся.
    — Ах ты простота, простота, и не заметишь, как он тебя вкруг пальца обведет.
    — Да как же он у меня заберет куропатку, если я по своей воле ни в жисть ее не отдам, — возразил братишка. — И потом, не забывай, мама, моя куропатка ни одному человеку, кроме меня, в руки не дастся.
    Мать меня к себе подзывает:
    — Поди, сынок Али, с ними завтра в горы. Последи за Яшаром, ты ведь старший. Он у нас простой чересчур. Даже Бургач прытче его. А Кадир хитер и плутоват. Уж если он позарился на чужое добро, хоть бы и на куропатку, не успокоится, пока не отымет. Помнишь, сынок Али, как восемь лет тому отец купил нашему Яшару новую шапку, красивую, нарядную. Не дождался Яшарчик праздника, надел ту шапку да пошел скотину пасти в Чюрюкташ. Этот самый бестия Кадир увидел на нем новую шапку и с расспросами приставать начал: «Где ты нашел эту шапку, Яшарчик?» А тот, в простоте душевной, и говорит: «Отец купил». Кадир не отстает: «Что ж ты, так прямо новую и надел? И постирать не успел?» «Не успел», — отвечает мой сын. «Никуда это не годится. Новую шапку нельзя нестираной надевать. Вот потому она тебе и не личит». Побежал мой мальчик к воде, сунул туда свою новокупочку, отжал-выкрутил. Вернулся домой, я смотрю, а от шапки одно названье осталось. Весь в отца пошел, такой же простодушный. Боюсь, опять на Кадирову приманку попадется…
    Больше мать ни слова не сказала. Молчит и молчит, пока спать не легли. Только перед самым сном шепнула мне на ухо:
    — Непременно завтра пойди на охоту вместе с ними. Не оставляй младшего брата одного.
    На другой день мы спозаранок встали, мать накормила нас на дорогу супом, чтоб сытнее было. Яшар корм в клетку насыпал. Стали мы поджидать Кадира. Вскоре и он явился. В руках ружье и платок. Набросил он платок на клетку и потянул за ручку — сам нести хочет.
    — Ты чего это? — вскинулся брат. — Ну-ка пусти. Я сам понесу.
    — Дай понести куропатку, — просит Кадир.
    — Не дам. Сам управлюсь. Ты лучше свое ружье неси.
    Поведение брата пришлось по душе нашей матери.
    — Ай да молодец сынок! Зря, видно, я его дурачком считаю.
    Мы уже вышли из ворот, когда Кадир, увидев меня, всполошился:
    — Зачем Али с нами идет? Мешать только будет.
    — Нет, я тоже хочу с вами.
    — И что ж ты собираешься делать в горах?
    — Как и вы, охотиться буду.
    — У тебя ж ружья нет.
    — Зато у тебя есть. А у нас с Яшаром — куропатка.
    Тут мама вмешалась в наш спор:
    — Кадир, не мешай мальчикам. Они вместе хотят быть. Али поможет брату клетку нести.
    Огорчился Кадир, но виду не показывает:
    — Ладно, пускай идет. Разве я против?
    Когда мы вышли за деревню, Кадир язвительно так говорит:
    — Не доверяет мне ваша мамаша.
    — Разве есть у нее основания не доверять тебе, дядюшка Кадир? — прикидываюсь я этаким простачком.
    — Зачем же она тебя послала вместе с нами? Ох, не доверяет…
    — Я сам захотел идти. Скучно дома одному.
    Крепится Кадир из последних силенок, виду не подает, как расстроился.
    — Ладно, пошли.
    Утро выдалось отменное. Мы перешли вброд речку Хеледже. Наконец-то наши поля дождались вешних денечков. Миндальные деревья на склонах холмов оделись листвой. В дубняке распустились лесные фиалки. На дальних горных вершинах укоротились снеговые шубы. Чистое, ясное небо раскинулось над головой. Лишь кое-где у горизонта вскипали белой пеной облака. Я всякий раз, как забредаю в эти места, радуюсь без меры, а чему — сам не знаю. Яшар тоже веселый стал, даже Кадир и тот беспричинно развеселился, песню завел:
Нету крыльев у меня, чтоб высоко взлететь.
Нет любимой у меня, чтоб ей песенку спеть.
Меня злая судьба заперла в черну клеть.
Ах ты, злая судьба, ты на лбу что клеймо,
Слезы льются из глаз, а на сердце темно.

    Жалостная песня у дяди Кадира. Слушаю я его, а сердце так и щемит.
    — Дядя, — спрашивает братишка, — у тебя же на лбу вроде нет клейма.
    — Тебе этого не понять, малыш.
    — И ты часто плачешь?
    — Мал ты еще, Яшар, чтоб понять.
    Повернулся ко мне Яшар, а у самого глазища круглые, изумленные.
    Кадир опять запел:
Ах ты, злая судьба, ты на лбу что клеймо,
Слезы льются из глаз, а на сердце темно.

    — Скажи, дядя Кадир, — не унимается братишка, — когда ты по ночам не спишь и плачешь, тетушка видит это?
    — Глупый ты, Яшар! При чем тут моя жена?
    — Ты что, совсем не хочешь со мной разговаривать?
    — Хочу, но сейчас не мешай, я ведь песню пою.
    Кадир новую песню завел, за ней другую. Так мы и шли — он поет, а мы с братишкой слушаем, иногда потихоньку меж собой переговариваемся, но ему не мешаем. И не заметили, как миновали водомоины и пришли наконец в Яныкчам — Погорелую Сосну, лучшее место для охоты на куропаток. А называлось это место так, потому что там среди дубов и можжевеловых кустов стояла одна-единственная сосна, да и ту подпалило в грозу. Куропаток там не счесть. Охотники со всей округи именно сюда стекаются. То и дело слышны ружейные залпы.
    Мы стояли посреди широкой лужайки. Дядя указал на крепкий дубок чуть поодаль:
    — Вот там и укроем куропатку.
    — Зачем? — удивился Яшар.
    — Как же иначе охотиться?
    — Может, без моей куропатки обойдемся?
    — Не-ет, так ничего у нас не выйдет, — засмеялся дядя.
    Он снял с клетки платок и пристроил клетку меж ветвей дерева, да так искусно, что в двух шагах уже было не видать, есть там что или нет.
    Он отвел нас шагов на десять-двенадцать, велел лечь на землю, притаиться, а сам взвел курок и замер в ожиданье.
    — Тихо, вы! — шепотом скомандовал дядя. — Нишкни! Будете болтать — не видать нам куропаток как своих ушей.
    Мы в ответ только головами замотали: понятно, мол, молчок — зубы на крючок. И тут Яшарова куропатка голос подала. Сначала потихоньку, потом все громче, уверенней. Голос у нее звонкий, сладкозвучный. Дядя аж обомлел.
    — Ай да певунья! Только лучшие из лучших куропаток умеют так петь.
    — Ти-ш-ш-ше, дядя! Сам же велел помалкивать.
    — Молчу, молчу, джаным.
    Не успели мы притихнуть, как издалека донеслась ответная песня:
    «Губуррак, гак-гак! Губуррак, гак-гак…»
    Все больше и больше голосов включалось в хор. Все ближе и ближе звучали они.
    — Теперь-то я покажу вашему папаше, как надо охотиться, — буркнул дядя. — Куропаток здесь — завались. Увидите, сколько настреляю.
    — Добычу пополам! — напомнил я.
    — Само собой, пополам, — согласился дядя.
    — И мне дашь ружье, хоть разок пальнуть, — сказал брат.
    Вместо ответа дядя пихнул братишку локтем в бок:
    — Глянь, глянь, сколько их!
    — Тихо! Сам не велел разговаривать.
    Наша куропатка не умолкала ни на миг. Что она говорила другим куропаткам на своем птичьем языке? Как знать. Но, видно, что-то очень интересное, раз они летели и летели на ее голос. Их там десятка два собралось. Кружили каруселью, гомонили, пытались сквозь листву добраться до нашей. Дядя Кадир прицелился.
    — Ну! — скомандовал он себе и, раскрыв рот, нажал на спусковой крючок.
    Бабах! Нас аж подкинуло. Сразу резко запахло порохом. Братишка зажал уши руками. А у дубка взлетели и стали, медленно кружась в воздухе, оседать куропаточьи перья. Дядя тотчас вскочил на ноги и побежал туда.
    — Пошли, пошли! — кричал он на бегу. — Собирать надо!
    Две куропатки, отчаянно трепыхаясь, пытались взлететь, но переломанные крылья не слушались их. Еще пара обреченно билась на земле — миг-другой, и они навсегда затихнут. Дядя вытащил свой охотницкий ножик.
    — Хватайте подранков, не то улизнут в кусты!
    Я кинулся за одной, поймал, отдал дяде. Он тут же одним махом отсек ей голову. Брат как был, так и замер на месте.
    — Что, не нравится? — усмехнулся дядя. — Это охота, любезный Яшар-эфенди, о-хо-та! Бац, нажал на курок — и иди собирай урожай. Не для неженок дело. Ну-ка, сколько подбили?
    — Раз, два, три, четыре, — сосчитал я. — Ого! Одним выстрелом четыре штуки! Вот это да!
    — То-то, — ликует Кадир. — Посмотрим, что теперь скажет ваш папаша. Удавалось ли ему когда-нибудь вот этак — одним выстрелом — четверых уложить? Берите! Все четыре ваши. Дарю. Остальные, что подстрелим, — мои будут.
    Кадир полез на дерево за клеткой.
    — Пошли в другое место. Они сюда больше не прилетят.
    Мы сложили куропаточьи тушки в сумку и потопали к речке Чигдемли. Откуда-то издалека доносились ружейные залпы. Не нам одним, видать, захотелось охотницкую удачу испытать. Горные склоны то и дело вздрагивали от раскатистых выстрелов. Настроение у дядюшки стало хоть куда. Всю дорогу он приставал к Яшару:
    — Уступи куропатку. Я тебе за нее что хочешь отдам. Ружье хочешь? Бери, пожалуйста. Хоть это, хоть новое куплю. Ну что за упрямый мальчишка! Уступи, добром прошу.
    — Нет, дядя Кадир, брат не отдаст куропатку, — вмешался я. — Вот он немного подрастет, мы сами ему ружье купим. Отец обещал купить, и дед тоже.
    — У меня ружье пристрелянное, верное, — не отступается дядя. — Где вам такое взять? Сами видели — с одного выстрела четыре птицы уложил.
    — Ну и пусть! — хмурится Яшар. — Все равно такая охота не по мне. Не прячь больше мою куропатку на дереве.
    — Ах ты дурашка, — трясется от смеха дядя. — На куропаток только так и можно охотиться. Они лишь на приманку и идут.
    — Пусть другие так охотятся, а я не хочу, — упрямится брат. — Давай выпустим ее из клетки.
    — Если выпустишь, можешь навек распрощаться со своей пичугой. Ни в жисть не вернется.
    — Другая не вернулась бы, а моя прирученная, никуда не улетит.
    — Мы только разок спрячем клетку, а потом, если хочешь, отпускай свою куропатку на волю. Хорошо?
    И все повторилось сначала: Кадир отыскал удобное место, спрятал клетку в ветвях дерева, а мы легли чуть поодаль. Вскоре братнина куропатка подала голос, и вот уже разносится по лесу ее грустная песенка. Сначала издалека, потом все ближе и ближе стали откликаться ее лесные сородичи. Через некоторое время к дереву слетелась стайка куропаток, опять их было десятка два, не меньше. И опять Кадир прицелился и выстрелил. На этот раз замертво свалились три птицы. Радости Кадира не было предела.
    — Если б ты, племянничек, не фордыбачился, до чего ж славно было бы. Сам видишь, ни одного пустого выстрела. С первого раза четырех уложил, со второго — трех.
    — Не приставай! Говорю ж — ни за что не отдам.
    — Ну что сам изводишься и нам покою не даешь? — вступился я. — Не уступит брат куропатку, вот и весь сказ.
    — Эх! — махнул рукой дядя. — Заладил: ручная да ручная. Ежели она у тебя такая прирученная, то давай отпусти ее. Посмотрим, вернется ли. Отпускай!
    — Вот и отпущу! — вскинулся братишка.
    — Только, чур, меня потом не вини.
    — И не подумаю. Она все равно вернется.
    — За чем же дело стало? Отпускай.
    Мы дошли по берегу Чигдемли до Топал-Турна-Юрду. Брат поставил клетку меж двух сучьев старого дуба и распахнул дверцу. Отошли мы немного, улеглись на землю. Кадир отдал ружье брату.
    — Целься точнее, — говорит Кадир, — в свою собственную куропаточку не угоди.
    Братишка прижмурил один глаз, прицелился.
    — За кого ты меня принимаешь? Не слепой.
    — Знаю, что не слепой, а все-таки предупреждаю: целься точней.
    — Постараюсь.
    Долго мы лежали в тишине. Наконец Яшарова куропатка запела:
    «Гак-губуррак, гак-гак!»
    И тотчас раздалось ответное:
    «Гак-гак, губуррак! Губуррак, гак-гак!»
    Из-под ближнего куста выпорхнула куропатка и прямиком к тубу. А наша метнулась ей навстречу. Казалось, встретились старые друзья, вот-вот обнимутся. Сели они на ветку рядышком друг с другом, крыльями бьют, головками друг к другу привалились, словно целуются.
    — Наверное, братья, — шепнул я.
    — Какое братья! — усмехнулся Кадир. — Жених с невестой, разве не видите?
    — У птиц не бывает женихов с невестами, — говорит брат.
    — Еще как бывает! И свадьбы бывают.
    — Да ну? — удивился Яшар. — Как у людей?
    — Если б они не женились, откуда б у них птенчики брались? — хихикает дядя.
    — Из яиц вылупляются, сами собой, — отвечает Яшар. — Разве птицы свадьбы справляют? Для свадьбы барабаны и зурны нужны…
    За этим разговором мы и не заметили, как улетела наша пара в лес. Смотрим на дерево, а их там и в помине нет.
    — Ничего, — говорит брат, — сейчас моя куропаточка вернется, и не одна, а с целой стаей.
    — Ну чего ты расселся! — кричу я. — Пошли искать твою куропатку.
    — Никуда я не пойду, — твердит брат. — Сама вернется.
    Не хочет идти, и не надо, я один побежал в лес. Все деревья осмотрел, за все камни заглянул — нет куропатки, и все тут. Стал я ее подманивать. Тишина. Дальше пошел, зову, кличу. Никто не отзывается. Делать нечего, вернулся к своим, говорю:
    — Все, дорогие охотнички, ищи ветра в поле. Пропала куропатка.
    — Может, они не в лес, а в сторону поля полетели, — говорил дядя, а братец мой развалился на траве, ему хоть бы хны.
    — Вернется, никуда не денется.
    Я опять побежал, на сей раз в сторону поля.
    — Гак-гак, губуррак! — кричу я на разные лады. Все до единого кусты осмотрел. Нет ее и в помине. Вернулся, а брат как ни в чем не бывало полеживает на спине.
    — И чего тебе неймется, джаным? — ворчит дядя. — Было ж тебе сказано: ручная она, далеко не улетит.
    — Вот именно, — говорит Яшар, — скоро вернется.
    — И не одна, а с целой сотней куропаток.
    — И я так говорю.
    — Можешь изгаляться сколько угодно, — рассердился я на Кадира. — Но только из-за тебя брат упустил куропатку. Ты подговорил его открыть клетку.
    — Ничего я не подговаривал. Он сам захотел.
    — Да, Али, я сам отпустил. Ты не волнуйся, она скоро вернется.
    — Что ж, подождем — увидим, — говорю я и тоже уселся рядом с ними. Они сидят, травинки жуют, и я сижу. Долго мы ждали. Я уж и времени счет потерял. Не прилетела наша куропатка. Солнце за полдень перевалило. Дураку ясно: улетела она насовсем. Дядя поднялся.
    — Проголодался я. Давайте-ка закусим, ребятки.
    Достали мы еду из мешка — лук, яйца, вареную картошку, оладьи. Подкрепились, напились воды из речки. А куропатки все нет и нет.
    — Что теперь делать будем?
    — Давайте снова осмотрим все вокруг, — предложил дядя.
    Брат нехотя поднялся. Втроем осмотрели мы все деревья, кусты, булыги. Попробовали приманить куропатку. Пару раз прямо из-под носу у нас вылетали куропатки. Но поди тут разбери, наша ли, лесная ли.
    — Да, не видать вашу птичку. Тю-тю…
    — Что ж теперь делать?
    — Что-то снова пить охота…
    — Это ты все подстроил, ты обманул брата!
    — А зачем он отпустил? Это ему урюк будет. Пусть думает, прежде чем что-нибудь делать.
    — Она, наверное, сама в клетку вернулась, — предположил брат. — Мы тут ходим, ищем, а она сидит и нас ждет.
    — Ну-ну, кусай теперь локти, — ворчит Кадир.
    Я не на шутку начал сердиться на брата — каков простофиля! Не спеша вернулись мы к тому месту, где оставалась клетка. Увидел Яшар, что она по-прежнему пуста, и только тут до него дошло, что дело нешуточное. Побледнел, в лице переменился. Кинулся туда-сюда, будто куропатка вернулась и затеяла с ним игру в прятки. Смотрю, у него уже и слезы на глазах.
    — Не может быть, чтоб она не вернулась.
    И в этот миг откуда-то издалека донесся ружейный выстрел. Братишка аж вскинулся:
    — Убили! Другие охотники убили ее! Она б давно прилетела, если б жива была.
    И опять эхом прокатился дальний выстрел.
    — Не плачь, Яшар, — попытался я утешить брата. — Возьми-ка себя в руки. Видишь, что значит слушаться дурных советов. Давай лучше домой вернемся.
    — Никуда я отсюда не пойду! Пока не дождусь своей куропатки, с места не двинусь.
    — А вдруг ее и впрямь пристрелили другие охотники? Откуда им знать, что она ручная?
    Я сунул брату пустую клетку и потащил его за собой по направлению к дому. Он шаг сделает — останавливается. Еще шаг — оглядывается, вслушивается в тишину.
    — Убили мою куропаточку, — причитает. — Ох, убили…
    Дядя шел молча впереди нас. За спиной у него болтался мешок с куропаточьими тушками, ружье на плече. Вот так мы и вернулись в деревню. Мама сначала ничего не поняла, думала — куропатка, как всегда, в клетке под платком. Отец был на мельнице. Увидела она, что у Яшара глаза на мокром месте, и спрашивает:
    — Чего хнычешь? Не понравились горные куропатки?
    Рассказал я о случившемся, мама только руками всплеснула:
    — Так я и знала! Обжулил его Кадир. А ты где был? Почему не удержал брата? Почему не сказал: «Не отпускай птицу, Яшар»?
    — Я говорил, но он не послушался.
    — Пусть теперь слезы льет! Поделом ему!
    Молча ощипала мать две куропатки, осмолила на огне. Две другие отправила дяде Джеври. В тот год он служил у старосты Бага Хамзы. Дядя Джеври был беднее нас, и мама при случае всегда помогала их семейству. Думаю, будь у них хоть какая-то возможность, они бы и нам не отказали в помощи. Из куропаток мама сварила бульон, сделала плов с булгуром. До чего ж вкусно получилось! Но у меня кусок в горло не лез, до того я был расстроен. А Яшар и вовсе не прикоснулся к мясу. Сидел и плакал.
    — Нечего хныкать! — сердилась мама. — До чего ж ты бестолковый! Весь в отца. Такой же простофиля. Век не забуду, как он затеял торговать вразнос с лотка, по деревням ходил. И что вы думаете — кому ни попадя в долг товар раздавал. Потом ходил, по пять курушей с каждого собирал.
    Не было случая, чтоб мама упустила возможность пройтись насчет отца, особенно когда ни его, ни деда поблизости не было. Тогда она прямо удержу не знала. Вот и сейчас убирает со стола, а сама ни на миг не умолкает:
    — Помню, сравнялось Яшару четыре года, и решили мы разумника нашего в цирюльню сводить. Снял ему цирюльник волосенки, пришел он домой, глянул на себя в зеркало и в рев пустился: «Где мои волосы? Не хочу лысый ходить!» И что б вы думали, он сделал? Обратно в цирюльню подул. «Отдай мои волосы, — кричит. — Приладь их обратно». Цирюльник зубы скалит: «Через пару месяцев верну, потерпи пока». Каждый день бегал туда, волосы клянчил. А через два месяца отросли лохмы-то, он и отстал.
    Брат, забившись в уголок, горько плакал.
    — А вот еще какой случай был, — продолжала мать. — Отдали мы его как-то на месяц бахчу сторожить. Идет раз мимо чобан Токур, стадо гонит. «Дай, — говорит, — мне одну дыню, я тебе взамен барана дам. А за арбуз — ягненка». Наш дуралей губы раскатал. Притащил чобану арбуз и дыню. А тот наелся, да и зашагал своим путем. «Эй, — кричит ему Яшар, — а где баран с ягненком?» Чобан знай себе посмеивается: «Осенью, — говорит, — пригоню. А ты жди!» Ну, видали вы такого простофилю?
    Яшар все всхлипывал. Мать постелила нам.
    — Иди спать, хватит слезы лить! — прикрикнула она и силком уложила брата в постель, а пустую клетку отнесла в чулан.
    — Простачок он у нас. Помню, было ему пять лет, пора уже обрезание делать. Отец тогда тоже нанялся мельницу сторожить. Пришел в деревню сюннетчи[36]. Я позвала дядюшку Джеври. «Отведи Яшара, пусть и ему сделают». «Яшар, — говорит ему дядюшка Джеври, — там пришел какой-то „человек, раздает ребятам перламутровые ножички. Сходи и ты к нему“. Яшар — бегом туда. „Дай и мне ножичек“, — просит. Сюннетчи ему и говорит: „Приспусти штаны“. Хвать — и сделал ему обрезание. Наш прибежал весь в слезах. И, конечно, без ножичка. Отец ему потом подарил, но только Яшару он не понравился — с костяной рукояткой. А он хотел с перламутровой».
    Пока мать рассказывала, брат уже задремал.
    Мне было грустно-грустно.
    — Эх, будь наша куропаточка на месте, пела б она сейчас свою вечернюю песенку…
    По утрам обычно мама раньше всех встает — так у нас заведено. Спозаранок задает корм скотине, выпускает кур из курятника, разводит огонь в очаге и принимается варить суп. Только потом мы встаем. Завтрак уже готов к этому времени. В тот день мать, как обычно, поднялась ни свет ни заря. Глянула, а Яшарова постель пустая. Она кинулась меня будить:
    — Али, вставай! Яшар куда-то подевался.
    Я насилу глаза продрал. И впрямь, постель брата была пуста.
    — Пошел, наверно, свою куропатку искать, — догадался я.
    — Ну-ка, беги быстрей за ним. Разве можно ребенка одного в горы пускать?
    — Не волнуйся, мать, не пропадет. Я вот только свожу скотину на водопой, потом отцу еду отнесу — и за Яшаром следом побегу. Ты, главное, не волнуйся.
    — Быстрей, быстрей поворачивайся. Пока напоишь скотину, я приготовлю еду для отца. Ты только не мешкай. Бегом к отцу на мельницу, а оттуда — прямиком за Яшаром.
    Это только говорится легко: сначала на мельницу, потом за Яшаром. Мельница — по одну сторону деревни, а место, где мы вчера охотились, — совсем по другую. Но, чтоб не огорчать мать, я, конечно, согласился. Погнал я скот на водопой, оттуда бегом обратно. Мама уже приготовила для отца торбу с едой. Я на ходу запихал в рот блинчик и понесся что было духу.
    Отец с дедом в ту ночь вместе оставались на мельнице. Хоть было совсем еще рано, двое крестьян уже приехали с зерном на помол: один из нашей деревни, другой из Кавака. Дед стоял, говорил о чем-то с ними. Увидел меня еще издали, обрадовался:
    — Эй, Али, внучек мой! Ранехонько нынче. Как там дома? Все в порядке?
    Рассказал я отцу с дедом о том, что случилось, огорчились они оба, а отец разбуянился:
    — Что за обманщик свояк мой! Ума у него меньше, чем у ребенка малого! Ай да Кадир! Облапошил нашего мальчика! Ты, Али, не мешкай, беги за Яшаром, отыщи его.
    Дедушка до того пригорюнился, что и слова сказать не мог.
    Я долго искал Яшара — на берегу Чигдемли, в Яныкчаме, в Топал-Турна-Юрду, кричал, по имени выкликал, по-куропаточьи гугукал, но все впустую. Так и не найдя ни брата, ни куропатки, вернулся к полудню домой. Часа через два приплелся Яшар. Глаза у него зареванные, опухшие, ресницы еще мокрые от слез.
    — Не плачь, сынок, — говорит мама. — Я все понимаю: горько тебе, больно. Но ты не плачь больше. Сейчас в поле много выводков, отыщешь другого птенчика, откормишь, приручишь. Знаю, что трудно, но ведь поделать уже ничего нельзя. Птицы — они лучше нашего знают цену воле. Хочешь, завтра вместе с Али пойдете опять на реку, опять поищете. А сейчас уйми слезы, сынок.
    Вечером к нам пришел дядя Джеври со своим семейством. А Кадир носу не казал. Допоздна пытались мы с дядей Джеври успокоить Яшара.
    — С утра спозаранок пойдите, опять поищите куропатку, — говорил дядя Джеври. — Авось отыщется.
    Кое-как уговорили Яшара лечь в постель. До утра он ворочался с боку на бок, глаз не сомкнул. Насилу мы дождались рассвета. И только небо побелело, отправились в путь. Хорошо еще, еды успели прихватить с собой. Миновали речку Хеледже. В который уж раз осмотрели каждый камушек, каждый кустик в Яныкчаме. Пели, приманивали. Нет куропатки, словно ее вовсе не было. Обыскали берега Чигдемли, Топал-Турна-Юрду. Будто в небо улетела или сквозь землю провалилась. Уже в сумерках вернулись домой, усталые, голодные.
    Мама больше не укоряла Яшара в простодушии, обращалась с ним ласково, словно с хворым.
    — Ежли кто поймал птицу, а затем отпустил ее на волюшку, значит, сотворил дело, богу угодное, и ему воздастся. Ежли это сделал ребенок, то ему воздастся вчетверо, — говорила она.
    Яшар плохо слушал маму, по всему видать было, что мысли о куропатке не идут у него из головы. Расскажи мне кто-нибудь, что можно так убиваться по обыкновенной птице, я бы ни в жисть не поверил. Правда, наша куропатка не совсем обычная птица, но тем досадней. Коль промеж них с Яшаром такая любовь, то зачем улетела? Выходит, предала его.
    На третий день опять ни свет ни заря ускользнул Яшар из дому, никого не предупредил, только ломоть хлеба прихватил с собой.
    — И как я не углядела за ним? — сокрушалась мама. — Не слыхала, не ведала, сердцем не чуяла…
    — Пускай лучше ищет, иначе совсем паренек занедужит.
    — Ох, боюсь, как бы дикое зверье на него не напало. Там кабанов много. Кто поможет, кто выручит, случись какая беда? Иди-ка, Али, за ним следом.
    — Не пойду, — говорю я. — Надоело. Ничего ему не сделается. Места знакомые, кабанов он не боится.
    — Скорей бы уж вечер, скорей бы возвернулся…
    К ужину объявился Яшар. Смотреть на него жалко: еле ноги волочит, руки плетьми висят, глаза опухшие.
    — Завтра опять пойду, — говорит.
    — Ах ты мой горемыка горемычный! — чуть не плачет мать. — Улетела твоя птичка, не вернется больше. Все равно что померла. А с кладбища еще никто не возвращался. Возьми ты это в толк, наконец, сынок, успокойся. Скоро хлеба жать начнут, полно будет в полях птенцов. Подберешь, какой приглянется. Он тоже привыкнет к тебе, станет ручным. Теперь ты ученый, больше не станешь по злому совету отпускать птицу.
    Вскоре отец вернулся с мельницы, оставив там деда. Он поцеловал братишку, погладил по голове:
    — Чего ты убиваешься, сынок. Гляжу я на тебя, и сердце кровью обливается. Мал ты еще. Это был тебе хороший урок. Вот подрастешь, я куплю тебе ружье, сам пойдешь в горы на охоту, и будет у тебя с собой новая куропатка. Теперь, если тебе скажут: выпусти, Яшар, куропатку из клетки, ты этого делать не станешь. Ведь правда?
    Мы поужинали, поговорили о том о сем и легли спать. В эту ночь братишка впервые спал крепким сном — уж очень он устал, бедный. Иногда вскрикивал, бормотал что-то, стонал, но не просыпался.
    — Забудет свое горе, — говорил отец. — Забудет. Маленький он еще, а у детей память короткая.
    И я тоже так думал.
    Наутро мать, как всегда, проснулась раньше всех, проверила, здесь ли Яшар, и, убедясь, что он еще крепко спит, успокоилась. Хотела еще поспать, но тут вдруг слышит: кто-то тихонько стучится.
    — Кто в этакую рань заявился? — удивилась она и пошла открывать дверь. Глянула, а это Яшарова куропатка на пороге стоит и клювиком в дверной косяк постукивает. Мать разбудила нас громким криком: — Вставайте, вставайте! Вернулась куропатка, вернулась!
    Мы вскочили как ошпаренные, глядь, а это и взаправду куропатка! Яшар вырвался вперед, подхватил свою птичку на руки, чуть не задушил ее от радости. Уж он ее и тискал, и прижимал к себе, и целовал. Прямо как безумный сделался. Отец удивленно посмеивался. Но самое удивительное было вот что — Яшарова куропатка вернулась не одна. Чуть поодаль стояла другая, петушок. Уж не тот ли самый, с которым они познакомились в Топал-Турна-Юрду? Мы даже не сразу заметили его, а Яшар тот и вовсе никого и ничего вокруг себя не замечал. Уткнулся носом в перышки своей куропаточки, целует ее, расспрашивает:
    — Где ж ты, миленькая, пропадала? Почему не отзывалась, когда я звал тебя?
    — Эй, — кричу я ему, — погляди! У твоей куропатки дружок появился.
    — Вот это да! — хлопает глазами Яшар. — Вот это да!
    В то утро мы наконец-то завтракали с удовольствием. И куропаток накормили зерном, напоили ключевой водой.
    — Что нам делать с петушком? — спросил Яшар маму. — У нас ведь всего одна клетка.
    — Посади их вместе, их теперь разлучать нельзя.
    Вечером дед открыл пчелиную колоду, одну из тех, что мы держали у мельницы, откачал кувшин свежего меду.
    — После всего, что мы пережили, не грех и полакомиться, — сказал он.

7. Анкара, о Анкара, велика ты, право,
Ты для сердца моего горькая отрава

    В этой главе повествование ведется от лица Сейита — отца Яшара.
    Кто он — земледелец, мелкий торговец, мельник? Он говорит, в деревне нет ему житья. Ищет новую работу, в городе. Эх, найти б ему такую работу! Будь у него влиятельный покровитель или, на худой конец, хотя бы рекомендательное письмо, устроиться на работу было бы пустячным делом. В городе, говорит он, не то что в деревне — какое-никакое дело отыщется.

    Наконец-то и наша богом забытая деревня прославилась на всю округу. А все благодаря чему? Кабанам да куропатке моего отпрыска. Только встретишь кого-нибудь из соседней деревни, как начинаются тары-бары: не собираются ли к вам опять на охоту американцы-холостяки? Может, приглянутся ваши девки. До чего ж они у вас все как на подбор, аппетитные, особливо после бани…
    Ох, пустобрехи! Только и знают, что языки чесать про нашу деревню. А что проку от этих разговоров? Тоже мне слава! Настоящая слава — это такая, от которой жизнь лучше становится… Глазом моргнуть не успели, как лето опять пролетело. А в амбаре по-прежнему хоть шаром покати. Хочу в Анкару поехать. Но откуда деньгам взяться? Послушать отца, так денег у нас нет, потому что я непутевый, трутень я. Его послушать, я навроде того казенного бычка, только и знаю, что дрыхнуть под солнышком у стенки. По его словам выходит, что любой, кому работа люба, может ее в любой миг отыскать. Папаша, папаша, где ее, эту работу, сыскать? Или то, что мы здесь делаем, и есть настоящая работа? Мельницу по ночам сторожи, товарами вразнос торгуй, удобрение в поле вывози, мясо жарь, вместе с женой и детьми кизяк собирай, осенью паши, зимой сей, весной поливай, летом зерно собери, смели на мельне, муку домой привези… Ну ладно, сделаю все это, а проку-то? Насилу семью прокормишь. А задницу прикрыть нечем, ни себе, ни другим. Лишнего четвертака на чай не имеем. Завернут к тебе двое приятелей, а ты их и угостить не можешь. Срам один!
    Я тут записался на работу в Германию или Голландию. Но ведь рак на горе свистнет, пока моя очередь подойдет. Я бы в долгу не остался, отплатил бы сторицей, пусть только пошлют на работу в Германию. Я бы как вол вкалывал. Если стану сачковать, от работы отлынивать, считайте меня последним человеком. Мне бы выложить пачку денег перед папашей — больше ничего не надо. Чтоб мне сдохнуть, если хотя бы одну монету потрачу — на немецких баб или на наших красоток, которые тоже туда на заработки подаются. Все, до последнего куруша, домой привезу. Знаете, каким я там буду? Покладистым, как пес, сильным, как конь, выносливым, как ишак. Для меня честь семьи, честь родины — превыше всего. Пусть кровь в моих жилах застынет, если их опозорю. Я не завидую тем, кто уехал, просто хочу того же, что и они. Вот, к примеру, Кривой Салих. Молодчага мужик! Уехал за границу, вкалывает там будь здоров, деньгу зашибает. И не он один такой. Многие из тех, с кем я в армии служил, с кем в полиции сидел и палкой бит бывал, купили теперь машины. Чего греха таить, иные и выпивать стали, и на дурную дорожку ступили. Но ведь не все ж такие. В семье не без урода. Я сам слышал, по радио говорили, что благодаря нашим заработкам в Германии покрываются расходы господ из Анкары. На эти деньги развивается и внутренняя торговля, и внешняя. Не такой я тупоголовый, кое-что смекаю. Уж если я туда попаду, ни от кого не отстану, работать буду как проклятый. Но не подходит моя очередь. Найти бы человека, который помог бы мне! Нет у меня денег, чтоб подмазать кого следует. Насилу двадцать лир наскреб, у жены моей Исмахан было в заначке шесть лир, так я пять себе взял. Пошел к Карами узнать, не собирается ли он свой джип в Кырыклы гнать. А он мне говорит:
    — Наберется восемь человек, по пять лир с носу, чтоб вышло не меньше сорока лир, может, и поеду. По моей прикидке, дорога в Кырыклы встает в пятьдесят лир, не меньше. Хорошо бы еще парочку человек по дороге прихватить. Тогда овчинка выделки стоит. Дашь пять лир — садись, пожалуйста. Не дашь — и не проси. Тысяча американской фирме, две тысячи — за ремонт. Ведь это ма-ши-на, не ишак, ей не речная вода, а бензин нужен. К тому ж масло, шины, штрафы… Короче, есть у тебя пять лир — милости просим, а нету — так и наше вам с кисточкой, братец Сей-до.
    Ха-а-ай, будь она неладна, эта жизнь распроклятая!
    Короче, набилось в машину Карами десять человек — у каждого дело неотложное в городе. Были среди нас две женщины. И смех и грех с этими бабами. Али Деликурт везет свою Гюссюн к доктору, чтоб ей укол от бесплодия сделали, а Ашык Мехмед, напротив, тащит в город свою Дильбер, чтобы аборт сделать. Первый оставит у доктора сто лир, но будет ли прок от укола — как знать. Второй выложит три с половиной, а то и все четыре сотни, но после аборта все равно кровотечение может начаться.
    А какой была Дильбер в юности! Как я любил ее! Но отец рассудил по-своему, женил меня на Исмахан. Ну, что было, то быльем поросло. Одного не пойму — это бог все на свете перепутал или люди сами перемешали? Один вот хочет, чтоб жена родила, другой хочет, чтоб жена не рожала. Одному ребенка вынь да положь, другому — и даром не нужен. Каким словом назвать все это — религия, политика, судьба? Поди разберись…
    В тесной, как коробка, кабине джипа не продохнуть, а Юксель Вонючка одну за другой цигарки курит. Наконец Ашык Мехмед не вытерпел, взорвался:
    — Да перестанешь ты всех окуривать этой отравой?! И так дышать нечем.
    Юксель возражать не стал, загасил свою цигарку. Карами поддержал Ашыка Мехмеда:
    — В Анкаре городские власти не разрешают курить в общественном транспорте. Сами увидите: никто в автобусах не курит. Разве что в маршрутных такси какой-нибудь невежда закурит, да и то не часто. Наши кырыклынские власти не торопятся пока с запретом. Но мы сами о себе должны позаботиться. Сейчас каждый знает, как опасно для здоровья курение. И рак может развиться, и туберкулез. А к кому привяжется какая-нибудь из этих хвороб, тот, по-моему, и не жилец на этом свете. Крышка тому, братец. Жена схоронит бедолагу, а сама по рукам пойдет. Черт-те что получается. Я как-то фильм один видел. Про такого вот курильщика. Была у него жена, молодая, красивая. А он все курил и курил, кашлял жутко. Оказывается, у него в табак наркотик был подмешан. Ложится он с женой в постель, свет выключают. Бедная женщина и так и этак старается его расшевелить. Даже жаль бедняжку. Не помню точно, кто играет жену — не то Фери Джансель, не то Фатма Шорай[37]. Так вот, по соседству с той супружеской парочкой жил один футболист, красавчик, он еще и в кино снимался. Проходит день, другой, муж по-прежнему кашляет — кхе-кхе, а жена тем временем шашни завела с футболистом. Он, прямо скажем, парень не промах, дело свое знает. По два-три раза на дню встречается с дамочкой. И в результате проигрывает в матче. Его исключают из клуба. Но ему на это плевать. Забыл, как фильм кончается, длинный такой…
    Когда мы проезжали Айыдерси, спустила шина. Два часа чинили ее. А когда проезжали Ташан, нас остановили двое, попросили подвезти.
    — Завтра, завтра подвезу, — отмахнулся от них Карами. — Нет у меня в машине ни одного свободного места.
    Миновали еще несколько деревень. Уже перед самым въездом в Кырыклы Карами собрал с нас плату за проезд. Я торопился на минибус до Анкары, но Али Деликурт задержал меня:
    — Не знаешь ли, где тут доктор принимает?
    И Ашык Мехмед хоть и не лезет с вопросами, но тоже уши навострил, смотрит на меня. Тут я не выдержал:
    — Слушайте, вы, олухи царя небесного, поменялись бы вы лучше женами, деньги целее будут. Пораскиньте-ка мозгами! Нет на бас дубины! — и зашагал прочь.
    Они аж взвились, слышу, мне вслед понеслись проклятья. Уж как они крыли меня! Не с руки мне в чужих краях драку затевать с односельчанами, вот и предпочел отмолчаться.
    Сел я в минибус, выложил восемь лир, и мы поехали. Одна за другой проносились мимо деревушки и городки — Кёпрюбаши, станция Ирмак, Эльмадаг, Кызылджакёй. А когда остановились у бензозаправки, я сходил в туалет и заглянул в местную мечеть, где совершали намаз те, кто ехали из Йозгата в Самсун.
    А дальше опять понеслись деревни, деревушки, поселки — Гюндегмез, Карабайыр, Юрегиль, Дутлук, Мамак, пока не вкатили в Анкару. Не знаю, кто как, а я люблю запоминать названия новых мест, мимо которых проезжаю. Когда-то, когда еще в армии служил, нас везли поездом в Курталан, так я названия всех станций и переездов запомнил. Потом, правда, забыл.
    В Анкаре первым делом я решил направиться в контору по трудоустройству. Номер своей очереди — судьбы своей — я хранил в шапке. Я уже наперед знал, как будет. Поднимусь на второй этаж, там сидит одна женщина, служащая, поклонюсь ей, поприветствую по всем правилам, спрошу, не подошла ли моя очередь ехать в Германию. Если ее не окажется на месте, подойду к парню с наголо остриженной головой. А если и его не окажется, пойду к кривому Ирфану-бею.
    На деле все оказалось совсем не так просто. Еще на подходе к конторе я увидел большую очередь на вход. Собрались тут такие же бедолаги, как я, — всем в Германию надо. Ничего не поделаешь, встал я в самый хвост. Все мы равны перед Аллахом.
    Впереди меня стоял Ясин Кёроглу из деревни Табаклы близ Хаймана. Этот уже седьмой год обивает пороги конторы по трудоустройству.
    — Если мне суждено вторично в этот мир вернуться, — говорит он, — то я еще младенцем запишусь в очередь, чтоб к тридцати пяти годам подошла.
    Не успели мы с Ясином обменяться и парой фраз, как за мной пристроился Махмуд Кырлангыч из деревни Башёрен близ Бейпазары.
    — Эх, не знал я, что жену надо было сперва записать, — начал он разговор. — Оказывается, у женщин очередь быстрей идет. А как только жена устраивается на новом месте, присылает мужу вызов. Тогда уж никаких проволочек — сразу посылают. Жаль, поздно узнал. Больше шести лет околачиваюсь я тут. Сколько времени потратил впустую!
    За полчаса до закрытия подошла моя очередь. Там, за окошком, сидел новый, совсем не знакомый мне служащий. Старых, оказывается, уволили за взяточничество. Как будто что-нибудь изменится от этого! Не те, так другие будут взятки брать. Разве наши могут без взяток обойтись? Если б у нас в стране перестали взятки брать, я бы первый стал гордиться своим народом.
    — Чего ждешь? — накинулся на меня служащий. — Быстрей номер подавай. Как имя?
    Я протянул бумажку с номером.
    — Зовут меня Сейит Бюкюльмез, то бишь «несгибаемый». Но это фамилия моего отца, а сам я давным-давно согнулся в три погибели.
    Новый служащий недоверчиво взглянул на меня:
    — Это твой номер? А где удостоверение личности?
    — Нет его у меня с собой, господин.
    — Откуда мне знать, твой ли это номер? Может, врешь. Многие приходят, получают заграничные паспорта по чужому номеру, а мы потом расхлебывай. Принеси удостоверение, тогда и говорить будем.
    — Послушайте, почтенный бей… Господин…
    Он перегнем постучал по стеклу и пригласил следующего — Махмуда Кырлангыча, но и у того не оказалось при себе удостоверения. Кто ж мог знать наперед, что они тут новые порядки заведут? Неужели опять тащиться в деревню, опять деньги на дорогу наскребать, опять врать отцу, что на рынок еду, опять как-то добираться до Анкары и, отстоявши несколько часов, услышать, что на этот раз нужно не удостоверение, а какая-то другая бумажка?! Время идет… Будь переводчик порядочным человеком, попросил бы для меня карточку у американцев. Я б и сам попросил, умей говорить по-ихнему, по-американски.
    Вышли мы с Махмудом из конторы несолоно хлебавши. Обидно — слов нет. Хоть в голос вой, наподобие той псины, в которую по ошибке угодила пуля, предназначенная для кабана. Шли мы, шли, пока не пришли к Дому Армии. Большой дом с садом, под навесом, в тени, сидят офицеры с женами. На женах платья в цветочек, прически мудреные. У офицеров форма изменилась. Когда я служил, она была совсем другая. Вон сколько перемен в жизни! Выходит, старею я, если за всем уследить не успеваю, старею. Вот так и дряхлым стариком стану, а очередь не подойдет. Помнится, когда я службу проходил, мне майоры казались до того внушительными, представительными, а сейчас гляжу — совсем молодые они. Выходит, старею. Все мы стареем — я, лучи света, птицы, весь мир…
    Мы с Махмудом зашагали в сторону Кызылая[38]. И здесь все изменилось — не узнать. Появились новые магазины, новые витрины, а в них новые товары. Если продать всю нашу деревню, вырученных денег едва ли хватит, чтобы купить хотя бы часть этих товаров. Мы все шли и шли сквозь густую толпу. На женщинах прозрачные блузки, у мужчин новомодные прически — волосы гораздо длинней, чем раньше носили.
    У Махмуда, как и у меня, нет никого, кто бы мог помочь.
    — Мой земляк Теджир Али работает привратником в Каваклы, — говорю я. — Это рядом с американским посольством, возле водохранилища. Я в родстве с его женой Гюльджан. Не знаю, смогут ли они пустить меня на ночлег. Ты уж прости меня, приятель, но являться к ним вместе с тобой совсем неудобно.
    Махмуд из Башёрена взглянул на меня:
    — Что делать… Пойду в Хергеле, там и заночую на постоялом дворе. Пять лир отдам. Наверно, я больше не приеду сюда. Ума не приложу, как быть. А может, продам землю и запишу жену в очередь. Нет у меня другого выхода. Ну ладно, идешь к своему земляку Теджиру Али — иди себе, а я подумаю, как мне быть. Прощай.
    Мы пожали друг другу руки и потопали в разные стороны.
    И в прежние мои наезды в Анкару я раза два-три наведывался к Теджиру Али, еще в ту пору, когда он служил привратником в Бахчели, на Шестнадцатой улице. После он перебрался в район Эсат, а нынче, два года спустя, обосновался в Каваклы. Посмотрим, приветит ли он меня, не взглянет ли косо? Рада ли будет Гюльджан-ханым? Город, говорят, портит людей.
    Одет я не ахти как — на голове драная шапка, брюки латаные-перелатаные, пиджак на локтях протерся до дыр, лацканы засаленные. Хорошо хоть, догадался постричься перед поездкой. И хорошо, что нужду справил, теперь нескоро понадобится.
    На перекрестке у Кызылая, опасаясь машин, перешел я на другую сторону и побрел вдоль парковой ограды. Одну за другой проходил автобусные остановки, но сесть не решался — еще завезет куда-нибудь в другую сторону. Потом, в автобусах тесно, боюсь наступить кому-нибудь на ногу — стыда не оберешься. Лучше уж на своих двоих. На детских площадках полно малышни — качаются на качелях, играют в игрушки. До захода солнца еще много времени, но всякие конторы, учреждения, министерства уже закрылись. На улице стало многолюдно. Я шел осторожненько, обочь тротуара, чтоб никому не мешать, ни на кого не натыкаться. Шел и дивился, какой город отгрохали. Со всех концов страны, из Карса, Сиваса, из нашей деревни, из деревни Махмуда привезли сюда все самое лучшее, построили высокие дома, улицы асфальтом залили, поставили красивый памятник покойному Гази-паше[39]. Что ни здание, то глаз не оторвать — красота такая! Вот Главное управление безопасности, вот жандармерия, меджлис. Красивые здания, ничего не скажешь. Правда, мне лично от этих учреждений проку никакого, ну да ладно, пускай себе стоят, улицы украшают. Были времена, когда господам из всех этих учреждений нужен был только наш хлеб, а сейчас подавай им наши голоса на выборах. Вечно они друг с другом не ладят, цапаются. А на тех депутатов, которые мне по нраву, всем скопом набрасываются — коммунистами называют. Пока что все блага на свете — им, а я, к примеру, дрожу над каждой хлебной коркой, из лохмотьев никак не выберусь.
    А вот и русское посольство. Нет-нет, прошу прощения, не русское, а советское. Уберусь-ка от греха подальше на ту сторону улицы, не то сфотографируют, в бумаги занесут — проходил, мол, такой-разэтакий, совсем рядом от советского посольства.
    — Что это за район, любезный? — спросил я прохожего.
    — Район водохранилища. А тебе куда надо?
    — Сам толком не знаю. Где-то в Каваклы работает привратником мой земляк Теджир Али. Точного адреса не знаю, но мне бы только до Каваклы добраться, уж там я его отыщу, один за другим все дома обойду.
    — Если тебе в Каваклы, то иди вон в ту сторону.
    Я повернул налево. На одной стороне углового дома написано: «Проспект Кеннеди», на другой — «Улица Бюклюм». Я пошел по проспекту Кеннеди.
    — Селям алейкюм, любезный.
    — Алейкюм селям.
    — Скажи-ка, откуда родом будешь?
    — Из Акдагмадени-Йозгат.
    — А я ищу Теджира Али из-под Сулакчи. Два года тому назад он работал в Эсате, но вот уж около года служит в Каваклы. Не знаешь, случаем, такого?
    — Каваклы — большой район. Ты уверен, что он работает на проспекте Кеннеди?
    — Совсем даже не уверен. Знаю только, что где-то в Каваклы.
    — Ты вот что, иди по правой стороне, пятый дом отсюда называется «Йонджа»[40], его привратник родом из Кырыклы. Может, он знает Теджира Али из Сулакчи.
    Спасибо на добром слове. Пошел я по указанному адресу и нашел там Мумина из деревни Кавлак, того же Кырыклынского района, что и наша. Он тоже не знал Теджира Али, но послал меня к Исхану из деревни Кулаксыз, что на полпути к нашей.
    Нашел я дом под названием «Айзыт», где тот самый Исхан служил привратником, он выслушал меня и говорит:
    — В начале улицы Бюклюм работает некий Али, но Теджир ли его фамилия, не знаю. Он тоже родом из Сулакчи, но мы с ним почти не видимся — дел слишком много, чтоб в гости ходить.
    — Как мне дорогу найти?
    Он растолковал мне, я легко нашел нужный дом, но Али оказался не тот, кого я искал. И то слава богу, что этот Али знал моего Али.
    — Теджир давно здесь не работает. Сейчас он на улице Йешильсеки в районе Чанкая. Ты иди, иди по этой улице, пока не увидишь кафе-кондитерскую, а дальше — колбасную лавку. Следующий дом и есть тот самый, где работает твой земляк. Раньше я сам работал в тех местах, а Теджир здесь. Теперь мы поменялись: я здесь, он там.
    Мостовая была забита маршрутными такси, троллейбусами, автобусами, легковыми машинами. Я брел по длинным улицам, из одного конца в другой, поднимался, опускался, ноги уже гудели. Стало темно. До чего ж это тяжко — быть бедняком. До чего тошно чувствовать себя чужим, ненужным. Всякие нехорошие мысли лезли в голову, живот подводило от голода. Примут ли меня по-родственному Али с женой? Если они уже поужинали, то предложат ли мне закусить? Может, купить себе немного хлеба и заправиться? Денег жалко. Их у меня и так не густо. А вдруг я здесь останусь. На что жить буду? Крепись, друг мой Сейдо. Бог поможет. А вот и дом, который я ищу. Мраморные ступеньки ведут к парадному входу. Я нажал кнопку звонка.
    Семейство Али было все в сборе, они ели макароны. Али радостно встретил меня, мы обнялись, поцеловались. Гюльджан почтительно поцеловала мне руку. Трое детишек тоже поднялись мне навстречу, поцеловали руку.
    — Добро пожаловать, Сейдо-ага, — сказала Гюльджан. — Как поживаешь?
    А Али сразу же пригласил к столу.
    — Милости просим!
    Я внимательно присматривался к ним, особенно к Гюльджан — женщины особенно меняются в городе. Похоже, она осталась такой же скромницей, как была.
    — Не обессудь, Сейдо-ага, еда у нас простая, не ждали мы такого дорогого гостя.
    — Да преумножит Аллах ваши блага, — сказал я.
    Все они смотрели на меня с радостным видом: садись, мол, а то обидимся. Я и сел.
    Гюльджан придвинула ко мне поближе наломанный кусками хлеб, а ее муж вытащил из кармана деньги и велел старшему сынишке:
    — Ну-ка, Гюрсель, сбегай за хлебом.
    Короче, накормили они меня от души, и только после этого Али, отведя меня в уголок и закурив, приступил с расспросами:
    — Как там дела в деревне, Сейдо?
    — Все хорошо, слава богу.
    — Как здоровье отца?
    — Хорошо. Привет вам передавал.
    — За привет спасибо. А как поживает сестра наша Исмахан?
    — С ней все в порядке, тоже вам привет передавала.
    — И дети живы-здоровы?
    — Слава богу.
    — Что новенького в деревне?
    — Все идет своим чередом, плохих новостей нет.
    — Жива ли куропатка Яшара?
    — Живехонька, что ей сделается? — засмеялся я. — Да, тут пару дней тому назад приехали в деревню американцы, охотились. Двух кабанов пристрелили. И еще одна новость: Карами джип купил, теперь он возит односельчан в Кырыклы, по пять лир с человека берет. Я тоже на его машине доехал. Ну что еще? Во время охоты американцы промахнулись по кабану и угодили в собаку чобана Рызы. Пришлось накладывать ей на рану подсоленное масло.
    — Того самого Рызы, что из Козака?
    — Ты его еще не забыл? Больше никаких новостей, почитай, нет.
    — Ну а ты-то сам как поживаешь? Что в город привело?
    Хорошо, он первый завел этот разговор. Я выложил ему все начистоту: нет мне больше житья в деревне, тошно. Хочу найти работу в городе.
    — Скажи, брат Али, разве в моем желании есть что-то зазорное? — под конец спросил я.
    — Тебе хотелось бы устроиться привратником?
    — Почему бы и нет? Вообще я на любую работу согласный. Повезло бы только…
    — Послушай, что я тебе скажу: ищи любую другую работу, только не привратника, — вмешалась в наш разговор Гюльджан. — Врагу не пожелаю такой работы.
    Али сердито взглянул на нее:
    — Молчи, жена! Не встревай, когда мужчины разговаривают.
    Гюльджан вспыхнула от смущения.
    — Я потому говорю, — промолвила она, — что брат Сейдо не чужой нам человек. И Исмахан мне не чужая. Не выдержит она городскую жизнь, с ее-то здоровьем.
    — А что, жена по-прежнему жалуется на боли?
    — По-прежнему…
    Опустив голову, Али надолго задумался, наконец сказал:
    — Да, наша работа не сахар, но ведь и привратником не так-то просто устроиться. В Анкаре найти место трудней трудного, брат Сейдо. Сюда со всех концов страны народ тянется, навроде того, как реки — к морю. Люди, как мы, здесь похожи на маленькие аэродромы, а работа — на реактивный лайнер, который на малый аэродром не садится. Или можно еще так сказать: люди — маленькие полустанки, а работа — скоростной экспресс. Ума не приложу, как тебе помочь. Ты пока и сам не понимаешь, до чего трудное дело затеял. Одна надежда на Аллаха. — Али в задумчивости уставился в потолок. — Ты на нас не равняйся, мы уже здесь пообвыкли, смирились, да и выхода у нас нет другого. Верно говорит Гюльджан: врагу не пожелаешь такой участи. — Он опять помолчал и наконец в задумчивости произнес: — Есть тут у меня один знакомец, земляк бывший, шофером работает, водит городской автобус. Как-то он мне предлагал зайти к нему в гараж, авось, говорил, удастся и меня к ним устроить. Вопрос только, кем? Я ведь не шофер. В лучшем случае наймут сторожем. Это, пожалуй, выход из положения. Сторожу при гараже легче живется, чем привратнику. Завтра же, как выдастся свободный часок, поедем к нему. Повезет — так я перейду в сторожа, а ты — на мое место.
    Гюльджан криво усмехнулась:
    — Еще вопрос, захотят ли наши «благодетели» принять его на твое место.
    — Легко ничего не дается. На первых порах они, конечно, ерепениться будут, но мы хорошенько попросим Хасана-бея — он тут за старшего, — авось снизойдут. Мы ему скажем: «Он человек надежный, порядочный, чужих в дом не пустит». А о том, что жена больная, говорить не стоит. И вот еще что: если спросят, сколько у тебя детей, отвечай, двое. Вот и получится у тебя преимущество перед нами — у нас-то их трое. Здесь за воду и электричество приходится платить по количеству членов семьи. Будем надеяться, что выгорит наше дело. — Теджир Али снова уставился в потолок. — Ладно, с этим вопросом пока все ясно. Приступим к другому: где заночевать собираешься, брат Сейдо? Я тебе откровенно скажу: тесно у нас тут. Сам видишь, какая комната маленькая. Когда приходят знакомые, друзья, то не знаем, где и уложить. А случается, двое нагрянут в гости, так приходится поступать, как горожане поступают, говорим: простите, любезные, но вам лучше переночевать в гостинице. Однако нам ли не знать, что у деревенских неоткуда деньгам взяться на гостиницу. Ох, сложно все это, Сейдо, сложно… В нашей комнате нет окон, воздух спертый, солнечного света не видим. У нас с женой уже всякое терпение лопается, у детишек ревматизм. Не рвись ты в привратники, но, коли другой работы не подыщешь, придется за эту взяться. Через некоторое время, бог даст, подберешь себе другое занятие, а это место уступишь кому-нибудь другому.
    — Ты прав, брат Али, — сказал я.
    — А насчет ночевки не беспокойся, — вмешалась Гюльджан. — Найдется у нас для тебя матрас и одеяло. Ничего, что постелим на полу у входа, все лучше, чем под открытым небом.
    — Сколько квартир в вашем доме? — полюбопытствовал я.
    Али тяжело вздохнул:
    — Дом шестиэтажный, на каждом этаже по четыре квартиры, только на последнем — две. Выходит, всего двадцать две. Тяжело на верхние этажи подниматься.
    — А сколько вам платят?
    — Вроде бы и немало, но деньги здесь прямо в руках тают.
    — Так сколько все-таки?
    — Чистыми я получаю шестьсот лир, и Гюльджан — триста. Выходит, на двоих девятьсот лир в месяц. Но, как я уже говорил, мы этих денег почти что и не видим, жизнь дорогая.
    От этакой суммы у меня аж дух захватило — слыханное ли дело, этакие деньжищи зашибать. У нас в деревне хорошо, если в год заработаешь тысчонку. Чобаны получают полторы тысячи в год. А Теджир с женой имеют без малого десять тысяч в год! Что бы он там ни говорил, как бы ни жаловался, а деньги это немалые. Но я ни слова не сказал ему об этом.
    — По скольку ж тогда зарабатывают ваши жильцы? — спросил я.
    — Кто как. Народ тут всякий проживает. Я бы так сказал: есть тут люди, и есть людишки. Но самый незначащий и тот три-четыре тысячи получает, есть и такие, что десять тысяч получают, а кой-кто и восемнадцать. Однако ты наших жильцов за пример не бери, тут народ, в общем-то, особенный. Слышал такое слово: «компрадоры»? Это они и есть. Большие люди. Наши жильцы — майор, полковник, генеральный директор, советник, сенатор, депутат, крупный торговец, дипломат и даже американец. В двадцатой квартире, к примеру, живет Сема-ханым, ей в наследство от отца и мужа досталось большое богатство. А по соседству с ней — пятеро студентов в складчину снимают квартиру. Одну квартиру занимает хирург, другую — банкир, третью — ростовщик. Квартиры здесь очень дорогие, по полторы тысячи лир в месяц, но скоро плата повысится до двух тысяч.
    — Кому ж принадлежит весь этот дом?
    — Сейчас у дома несколько совладельцев. Построил его Мехмед-бей, родом из касаба[41] Пазар в вилайете Ризе. Три квартиры он отдал хозяину земельного участка, а остальные продал. В квартирах живут либо сами владельцы, либо съемщики. Вот так-то…
    — И до каких же пор все это будет продолжаться, а?..
    Теджир Али усмехнулся:
    — Послушать студентов, так вот-вот конец наступит. Но разве дело дойдет до этого?
    — Вот именно, вот именно…
    — Не студенты заправляют в стране.
    — И то правда…
    — И слава богу, что не студенты.
    — Разве они не правы, по-твоему?
    — Какое это имеет значение — правы они или не правы? Правота в таких делах ни при чем. — И опять Теджир Али задумчиво уставился в потолок. — На втором этаже живет полковник из Главного управления безопасности. Послушал бы ты его! Это очень опасно — поддерживать студентов. Если у тебя завелись всякие такие мысли, выбрось из головы, пока не поздно.
    — Как же я могу поддерживать студентов? Они городские, а я в деревне живу.
    — Когда в город переберешься, сам увидишь, они захотят тебя подцепить на свой крючок. Не поддавайся, брат! Они и ко мне подкатываются со своими разговорчиками, но я не из податливых. С утра до вечера об одном и том же талдычат: буржуа, бюрократы такие-разэтакие… почему дом принадлежит им, а не нам?.. Почему один в привратницкой сидит, с трудом концы с концами сводит, а другой по восемнадцать тысяч в месяц получает?.. Житья нет от их пропаганды. Я и сам по тыще раз на дню повторяю эти «почему». Мы что, не такие же люди? Дайте нам хорошую работу — увидите, как мы можем работать. Плевать я хотел на такую справедливость! Разве студенты не правы? Однако не могу я такие вещи вслух говорить. Духу не хватает.
    Прав Теджир. Вот я, к примеру, рвусь в город, чтоб как-то наладить свою жизнь. Не до мировых перемен мне. Свою бы шкуру спасти… Потому я и согласился с Теджиром:
    — Твоя правда, земляк. Даже если это и несправедливо, все равно твоя правда.
    За такими разговорами просидели мы до полуночи, но так ни до чего не договорились.
    — Давай-ка лучше спать, — сказал наконец Теджир. — Не друг друга, а подушку послушаем.
    — Давай, Али-эфенди, — согласился я.
* * *
    На другой день спозаранку, еще до света, поднялся Теджир Али, выбросил мусор, до блеска надраил ступени из дымчатого мрамора. В половине седьмого включил насос для подачи горячей воды — здесь в каждой квартире течет из кранов горячая вода, и каждый прямо из постели лезет под горячий душ. Потом Теджир с женой стали разносить жильцам свежий хлеб и газеты. То из одной квартиры звонят, то из другой, одним одно подай, другим — другое. Примерно в девять хозяйки стали всякие поручения давать. Только успевай поворачиваться. До одиннадцати часов никакого продыху, а после одиннадцати начинается обеденное время.
    — Придется нам с тобой после обеда поехать, — сказал Теджир.
    От нечего делать я решил прогуляться по городу. Пошел вверх по улице и вскоре оказался в квартале, где всякая пишущая братия проживает — газетчики-журналисты. И банки там стоят, двери железные, ступени мраморные. Был там один замечательный дом, точь-в-точь корабль. Дети привратников играются возле подъездов, жены сидят на лавочках у входа, сторожат дома. Мне показалось, что Анкару строили как бог на душу положит. На вершине одного холма расположился полк охраны, на вершине другого — дворец президента. Новенькие генеральские особняки выделяются из прочих. И дома полицейских и офицеров не похожи на другие. Вокруг них полно цветов, зелени. Долго-долго смотрел я на город — одна часть чуть не в самое небо упирается, другая вдаль убегает, насилу строения разглядеть можно. На Кызылае, в Улусе, Дышкапы, Бахчели в основном высотки стоят, а в Кале, Топраклыке, Чынчыне вдоль каменистых русл рек теснятся геджеконду. А там, за ними, поля и холмы, а еще дальше — наши деревни: Дёкюльджек, Чюрюкташ, Чайоба, Коюнлу, Кавак, Акбелен и еще Башёрен близ Бейпазары. А еще дальше деревни Агджин, Факылы вилайета Йозгат — там я проходил военную службу.
    Интересно, кого опасается наш президент, что поставил вокруг своего дома такую сильную охрану? Ведь его народ выбрал, потому что любит. Может, боится какого-нибудь злоумышленника, покусителя на его жизнь? Честно говоря, мне стало обидно, что наш президент — глава всего народа — боится кого-то. Интересно было б взглянуть, как он живет, что ест, что пьет? Сколько получает? Любит ли созывать к себе в дом молодых певцов и музыкантов? Может, он, как и покойный Ататюрк, винцо любит? И нашим, деревенским, не брезгует? Известно ли ему доподлинно положение в стране? Не мучит ли его иногда совесть?
    Вдруг я испугался, найду ли дорогу обратно. Пора возвращаться. Опять миновал квартал журналистов, спустился по людной улице. В городе богачам привольно, вроде как жукам в навозе. Да пойдет им на благо такое житье…
    Я вот еще что приметил: в такси разъезжают господа-горожане, а водители — наши, деревенские. Только взглянешь на такого, сразу видать: наш брат, от сохи, прямо на лбу написано. Обгоняют друг дружку, жмут на педаль газа, сигналят: берегись, мол, везу дорогой товар — анкарцев. Зато дороги здесь и впрямь отменные!
    Хоть и неловко мне было, но пришлось опять сесть за обеденный стол с семейством Али. Слава богу, они и виду не показали, что им лишний рот в тягость. Хорошие люди. После обеда мы вместе с Али вышли из дому. Теджир Али доложился жене управляющего Хасана-бея, что к нему приехал в гости земляк и он хочет повести его в Улус. А жене своей Гюльджан строго-настрого наказал никаких проходимцев, попрошаек или торговцев за порог не пускать.
    Мы спустились немного вниз к автобусной остановке у здания турецко-американского общества.
    — Как я заметил, Теджир-ага, здесь много всего американского, — сказал я, — разные общества, фирмы, машины, оружие. Никак в толк не возьму, они что, оккупировали нашу страну? Самих американцев хоть пруд пруди, даже в твоем доме проживают.
    — Да, этого добра хватает, — усмехнулся Теджир. — Живет у нас один американец, инженер по самолетам, чудной какой-то с виду. Так вот, пристрастился он тут у нас к охоте, причем только на куропаток. Каждую субботу отправляется на охоту куда-нибудь, то в Коджасар, то в Карагедик, то в Карали, но чаще всего ездит в Полатлы и наши с тобой края. Почти все американцы увлекаются охотой. А в городе играют в теннис, купаются в бассейне, ездят на водохранилище. У них тут свои клубы, кино, есть даже свои церкви. Выпить они не дураки, ящиками покупают пиво, виски, джин, шампанское. И соки тоже любят: орандж джус, пайнэпл джус, априкат джус[42].
    — Говорят, будто их жены тоже работают.
    — Они ж свинину едят, любезный Сейдо! Значит, жен своих не ревнуют. И по вере их выходит: не обращай внимания, если твоя жена или дочь с другими мужчинами…
    — Знал бы ты, Теджир-ага, какую возможность я упустил на днях, когда американцы к нам на охоту приезжали! Я мог у кого-нибудь из них получить карточку с адресом, но этот гад-переводчик не захотел передать мою просьбу. Поговаривают, будто американцы платят неплохие деньги тем, кто на них работает. Так ли это?
    — Платить-то платят, да не всякому. Не такие они дураки, чтоб кому ни попадя большие деньги отваливать. Нашим следовало б у них поучиться расчету. У наших служащих ведь как? Время от времени им устраивают экзамен; успешно сдал — вот тебе прибавка к жалованью в пять тысяч лир, сдал похуже — три тысячи. И год от года сумма растет. Сначала депутатам, сенаторам, потом остальным… Дерьмовое дело — политика. Хоть и по душе мне то, что говорят студенты, однако…
    В автобусе я еле уговорил Теджира Али разрешить мне оплатить проезд. От остановки в Улусе до гаража шли пешком. Нам предстояло найти Идриса-чавуша из деревни Гермедже вилайета Чанкыры. Гермедже недалеко от нашей деревни, за Кашлы и Карадайы, но промеж наших деревень — большая речка, поэтому мы с ихними не часто встречаемся. И где только судьба свела Теджира с Идрисом-чавушем? Я спросил его об этом.
    — Так мы же с ним на пару в армии служили, — ответил Али, — в Хадымкёе под Стамбулом. Он был шофером, а я немного слесарничал. Жаль, все, чему научился в солдатах, забыл.
    — А сейчас он что делает?
    — Работает в моечном и смазочном цехе. Точней в проходной узнаем.
    У мастерских стояла целая колонна неисправных автобусов, их потихоньку, по два-три за раз, пропускали в ворота. Автобусы все были похожи друг на друга как две капли воды, и как две капли воды похожи были друг на друга те, кто управляли ими, ремонтировали их, мыли и смазывали. Как и таксисты, эти люди были тоже наши, деревенские парни. Нам повезло — мы быстро отыскали Идриса. Вытирая на ходу руки ветошью, он вышел к нам, поздоровался, угостил хорошими сигаретами, дал прикурить от своей зажигалки.
    Теджир не мог надолго оставить дом без присмотра. Вдруг он кому-то понадобится, вдруг Гюльджан одна не управится с делами? Да и Идрис-чавуш на работе, так что времени на долгие растабары у нас не было.
    — Давно собирался тебя навестить, да все дела мешали, — начал Али. — А тут приехал мой земляк, и я больше не стал откладывать. Нам помощь твоя нужна, Идрис. Нельзя ли у вас здесь устроиться на работу? Если нет, то, может, знаешь какого-нибудь влиятельного человека, лучше всего депутата, чтоб он смог подтолкнуть?
    Идрис-чавуш был смуглым до черноты. Он избегал смотреть нам в глаза. По всему видно было, что ему неловко перед нами. Эх, не следовало сюда приходить!.. Зря только конфузим человека. Но разве есть у нас другой выход?
    — В кои-то веки обращается ко мне друг за помощью, а я ничего не могу поделать, — наконец с трудом проговорил Идрис. — Нет у нас работы, брат. Здесь и так лишние люди есть. Некоторые виды работ вполне мог бы делать один человек, а держат по три-четыре работника. А за воротами — сотни желающих попасть на это место, и каждый просит: «Меня примите, меня!» Поверь мне на слово, при таком положении дел и депутат бессилен помочь, и управляющий банком, и генерал. Разве что рекомендация самого премьер-министра помогла бы. За одним ломтем хлеба тянется пять пар рук. Наша страна если не на грани катастрофы, то близка к этому. Казалось бы, власть в Турции принадлежит государственным органам — муниципалитету, государственному банку, управлению железных дорог. Чего проще — открыли б пяток-другой новых фабрик, шахт, металлургических заводов, наладили б выпуск станков, машин, моторов. Всем бы хватило работы. Так нет! Наши заправилы только тем и заняты, что устраивают вместо выборов показуху, депутаты чуть не с кулаками друг на друга набрасываются, образование в загоне, с неугодными учителями расправляются, неугодных чиновников ссылают, студентов расстреливают. А кто виноват? Да мы же сами и виноваты! Попустительство это называется — вот что! Нет чтобы активно заявить свой протест. Как наступают выборы, так мы же сами и голосуем за одни и те же ничтожества. Разве есть в парламенте люди, которые представляли бы наши интересы? Нам прежде всего нужна своя партия и свои депутаты. А мы боимся преследований и запретов. Естественно, что правительство не позволяет нам создать свою партию. На его месте мы тоже не позволили бы. Если мы будем безропотно ждать позволения, то никогда его не дождемся. Все в наших руках, мы сами должны создать свою партию… Вы, друзья, рассчитывали на мою помощь, а я вместо того читаю вам лекцию. Не обижайтесь. Нет у меня никаких прав, никаких возможностей помочь. Вот и завел речь о лечении общего недуга.
    — Лечение общего недуга? — переспросил я. — Но я не понял, каким образом можно его вылечить.
    — Нам следует организоваться.
    — Как?! Да ведь власть имущие нас, словно котят, утопят в луже. Они и так под любым предлогом разгоняют все наши организации. И партию, если мы ее создадим, разгонят.
    — А мы не позволим!
    — Это только на словах легко говорится — «не позволим». А как до дела доходит, так нам сразу дают понять, на чьей стороне и сила, и закон, и суд. Большинство депутатов меджлиса заодно с ними, более того, они с потрохами купили независимых депутатов. Армия в их руках! Мы — народ, нас — большинство, а обходятся с нами так, будто мы в меньшинстве. Нас миллионы, но головы у нас задурманены побасенками, навроде такой: «Совсем не обязательно, чтобы все радости мира достались тебе еще на этом свете. Безропотно терпи бедность, и вкусишь плоды райской жизни. Справедливость Аллаха превыше земного суда». А мы уши развесили, трепещем перед страхом наказания. Стоит двум жандармам с ружьями крикнуть: «Стой!», как мы хвосты поджимаем…
    До чего ж я все хорошо понимаю! Я и сам не знал, что во всем так здорово разбираюсь. И тем не менее будущее мое тонет во мраке. И не только мое, а еще миллионов моих братьев, что живут в десяти тысячах деревень. О чем толковать? Что попусту тратить время и силы на спор с Идрисом-чавушем? Нет у него работы для меня — вот и весь сказ…
    — Ты-то сам, чавуш, участвуешь во всех этих делах? Может, придет время, когда мы захотим объединить свои силы, мы к тебе тогда придем.
    — Что значит — «в этих делах»?
    — Ну, в тех, о которых ты нам толковал.
    — Между моими «делами» и вашими нет разницы. У нас у всех общее дело, Сейдо-эфенди. Все мы сидим в одной куче дерьма, все мы жертвы общего порядка вещей. Главное — понять это и сплотиться. Мы сами должны решить, кто с нами, а кто против нас. И нечего бездумно тащиться в хвосте у буржуазии. Вообще-то я не люблю такие слова, вроде «буржуазия», «компрадоры». Случайно с языка сорвалось. Есть богачи, и есть мы, народ. Ну-ка скажи, часто ли встречались тебе среди богачей такие, что готовы подхватить нашу песню? Мало того, что они друг за дружку горой стоят, так еще среди бедняков немало таких, что под их сурдинку пляшут. Вот в чем наша главная ошибка. Мы не должны идти у них на поводу, становиться их прислужниками. Одни попадают в зависимость от богачей из-за бедности, другие по темноте, третьи — из-за доверчивости, страха, но в основном — из желания подработать пару курушей. Думаете, я другой? Такой же! Стоит представить себе, что я могу потерять эту работу, так чуть с ума не схожу. Я и впрямь погибну, если останусь без работы. А вот если б мы объединились, собрали свои силы воедино, они вынуждены были б считаться с нами, прислушиваться к нашим требованиям. Открыли б новые рабочие места, справедливо б распределяли прибыль… Чувствую, моя лекция чересчур затянулась, а помощи по существу я не оказал. Ни другу, с которым вместе служил в армии, ни его товарищу, который ищет работу шофера.
    Мы с Теджиром Али переглянулись. Чавуш решил, будто я шофер. Разубеждать его не имело смысла. Мы напоследок выкурили еще по сигарете и распрощались. Мне показалось, что и Теджир немного смущается передо мной. Они оба выглядели как люди, которые отказали голодающему в краюшке хлеба. А отказать голодающему, право, не легче, чем самому просить…
    Лучше б мне сквозь землю провалиться. Лучше б очутиться в том самолете, что недавно грохнулся об землю в Чайоба. Как я теперь домой вернусь? Как пройду по деревенским улицам? С каким лицом перешагну порог собственного дома? Всюду я лишний — и в городе, и в деревне. Лучше уж мне бродить по тугаям, среди зарослей тамариска, дикой малины, спать с кабанами и лисицами!
    — Мне пора домой возвращаться, — сказал я Теджиру на улице, но он ни за что не хотел меня отпускать.
    На сей раз Али сам расплатился за проезд в автобусе. Мы быстро доехали до Кызылая и сошли. К этому времени все конторы, учреждения, министерства опять закрылись. В кафе на бульваре сидело много народу, кто пил чай, кто кофе, кто просто лениво разглядывал прохожих, кто пялился на девушек, женщин. Уже у самого входа в дом кто-то окликнул Теджира:
    — Эали! Эй, Эали!
    Мы оглянулись, я не сразу заметил окликавшего, однако Теджир здорово навострился угадывать, кто именно и откуда зовет его. Он безошибочно подошел к одной из стоявших на обочине машин и заглянул внутрь.
    — Слушаю вас, мистер Харпыр-бей. Что угодно?
    — Возьми эта пакет и отдай мне в дом. А-а, ноу, полоджи у порог.
    — Слушаюсь, мистер Харпыр-бей, йес.
    Я сразу признал в Харпыре-бее американца — был он тонкий, как тростинка, подуй — согнется пополам. Волосы у него белесые, глаза голубые. Видимо, он был здорово под градусом, даже ко мне, за несколько шагов, доносился спиртной дух. Он неловко протянул Теджиру несколько пакетов. Они чуть не свалились на тротуар. Я кинулся, чтобы помочь, но американец замотал головой:
    — Ноу, ноу! Эали есть наш привратник, а ты есть визитор, то есть гость.
    — Мы с ним земляки, — ответил я. — Какая разница — он или я отнесет эти пакеты наверх?
    Удалось мне его уговорить — бормоча «сэнкю, сэнкю, спасибо», он сунул пару пакетов мне в руки, остальное отдал Али.
    — Разве ж мне трудно, господин? — проговорил я. — Какой это труд? Может, вам еще в чем помочь надо, так я завсегда готовый. Хотите, дрова наколю и подниму наверх?
    Сказал и тут же понял, какую глупость сморозил — в доме-то котельня есть, и ее топят мазутом, а еду они готовят на электрических плитах. О каких дровах может идти речь?! Ну и ляпнул!
* * *
    Мы с Теджиром поднялись наверх, и он позвонил в дверь. Мешая турецкие слова с английскими, объяснил женщине, открывшей дверь:
    — Бетти-ханым-абла[43], примите это. И вот это тоже. Сейчас и Харпыр-бей поднимется, он тоже несет пакеты. Пусть дом ваш будет полной чашей. Ешьте на здоровье, пейте на здоровье. Тут всего вдосталь — и пива, и джина, и виски, и шампанского.
    А Бетти слушает нашего Али и заливается смехом, а из-за ее спины выглядывают двое малышей — мальчуган и девчонка. Сама Бетти — кровь с молоком, вся из себя круглая, да белая, да румяная. Видать, свиное мясо идет впрок женщинам. А тут и Харпыр-бей поднялся, нагруженный свертками. Теджир подскочил к нему, взял у него из рук пакеты. Я тоже хотел помочь, но Харпыр-бей отказался. И я не стал настаивать — едва ли ему придется по вкусу навязчивость.
    — Спасибо тебе, Эали. У тебя имеется гость. У меня имеется бутилка. Хочу тебе делать гифт[44]. Понимай?
    — Понимаю, господин, — осклабился Али. — Вы хотите мне и мой гость подарить бутылка вина. Что ж тут непонятного? Спрашиваете, чего мне хочется — джина, виски или шампанского? Ничего мне не нужно, Харпыр-бей. Мой друг вино не потребляй. Я тоже не любитель вино. Так что ничего не надо.
    Чтобы Харпыр-бей лучше понял, Али и сам коверкал свой родной язык. И мотал головой: мол, ничего нам не надо.
    — Твой друг… это есть твоя деревня? Так, Эали?
    — Йес, господин, мы с ним одна деревня. Мой друг хороший охотник. Пиф-паф, понимаете?
    — Охотник?! О, я понимай. Он имеет руджио?
    — Нет, ружья у него нету, но он очень любит охоту и охотников любит. Было у него ружье, но продать пришлось. Нужда заставила. Денег не было, вот и продал. Не было у него денег… Ноу мани, мани[45]
    Поди угадай, понял ли американец моего друга Теджира, но лицо у него сделалось грустное, понимающее. А я в душе возликовал, сразу смекнул, что Теджир ради меня старается, авось мне счастье улыбнется. Наш Теджир не чета всяким этаким прохвостам, что как только в город переберутся, так с деревенскими и знаться не хотят. Не таковский наш Теджир.
    — Очень хороший охотник, вери гуд. Первый сорт.
    — Я рад, очен рад, — бормотал Харпыр-бей и стал жать мне руку.
    — Только вот бедный он. Хотите, он возьмет вас с собой в деревню? Вот где настоящая охота! Куропаток там — не счесть. Много там куропаток, понимаете? Эх, кабы не нужда!..
    — Слушай, Эали, твой друг иметь имя? Как его имя?
    — Конечно, имеет. Сейит его имя, Сей-йит.
    — Я есть доволен. Хочу давать вам подарок шампанское. Вы вместе пить…
    Мне показалось, что нельзя обижать его отказом, еще оскорбится, чего доброго. И потому я сказал:
    — Возьмем, спасибо. Приезжайте к нам в деревню, завсегда рады будем.
    — Спасибо, сэнкю. Этот уик-энд могу ехать.
    — Вот и сговорились! — обрадовался Али. — Нынче четверг, выходит, через два денечка можно ехать. Сейит подождет вас, господин. А в субботу утречком сядете в такси, за разговором и не заметите, как приедете.
    — Твой друг будет ждать два день? — удивился Харпыр-бей.
    — А что такого? Может и подождать.
    — Нет, мне лучше вернуться домой пораньше и приготовиться к охоте, — возразил я. — Али объяснит вам, господин, как добраться в нашу деревню. А куропаток у нас и впрямь много. Поохотимся вместе. Много, много у нас куропаток, сами убедитесь. Раньше еще больше было, но последнее время зачастили к нам охотники из касаба, и опять же ваши, американцы, приезжают. А раньше столько было куропаток, что они стаями вились над посевами, спасу от них никакого не было. Сейчас в горах попрятались.
    — Я машина имею, суббота приеду. Вдвоем будем хороший охота иметь.
    — Конечно, конечно! Я у кого-нибудь ружье одолжу, у вас свое ружье есть, вот вместе и поохотимся. А куропатка есть у вас?
    — Ноу, куропатка не имей. Раньше был один, но она не делал гуд охота. Я отпустить ее.
    — Зато у меня есть! — сказал я. — У моего второго сына Яшара есть куропатка, увидите — ахнете. Во всем мире не сыщется такой куропатки.
    — Слышишь, Эали, у него в деревне вери гуд куропатка есть! Суббота приеду, жди. Ты тоже ехать со мной, Эали?
    — Нет, господин, я не могу. Вдвоем будете охотиться.
    Вот и сладилось дельце! Нет, я пока о работе ни гу-гу. На охоте и потолкуем. Не хочу я сейчас этаким попрошайкой выглядеть. Всему свой срок.
    Прихватив с собой бутылку шампанского и распрощавшись с мистером Харпыром и Бетти-ханым, мы спустились в каморку Теджира, где Гюльджан уже поджидала нас с ужином-макароны и жареная картошка. Я от радости ног под собой не чуял, и у Али улыбка не сходила с лица. Надо ж, какая удача нам выпала!
    — Может, и повезет благодаря этой охоте, — размечтался Теджир. — Харпыр-бей — важный человек среди американцев. Он многое может. Авось и для меня подберет местечко получше этого. Он в Туслоге работает, продает самолеты нашему правительству. Он все равно что посол, если не больше. Ты ему растолкуй как следует, какую работу нам хотелось бы получить. Хорошо, что он поедет к нам в деревню. Вместе там будете. Ну да ладно… Смотри угости его как следует, ягненка прирежь. Не зря говорится, на сытый желудок дело спорится.
    Али принял у меня из рук бутылку шампанского и стал возиться с пробкой. Долго у него не ладилось. Гюльджан уж и стаканы поставила, и дети пристально смотрели на отца.
    — Ай да повезло! — приговаривал Теджир. — Повезло так повезло! До нынешнего дня Харпыр не то что шампанское, даже бутылку пива не подносил мне. А теперь ишь как расщедрился. Чудеса, да и только…
    В этот миг пробка с оглушительным треском вылетела из бутылки, и белая пена полилась через край. Али облизал бутылку и разлил вино в три стакана.
    Мы уселись за стол.
    — А это тебе, жена, — сказал Али, подвигая один из стаканов Гюльджан. — Шампанское! Ты ведь у нас из шиитов[46], значит, вином не брезгуешь. Я помню, как ты в деревне иногда пила, вот и сейчас можешь испить малость. Эх, наступит ли день, когда и мы заживем по-людски, когда и в нашем доме будет чем дорогих гостей попотчевать? Давай, Сейдо-эфенди, за — твое здоровье! Пусть наш самый горький день будет не горше нынешнего. Выпьем за это.
    Пришлось мне еще одну ночь провести в доме Теджира. Наутро, как ни уговаривал я хозяев разрешить мне помочь им, они и слышать не хотели. Даже мусор не позволили выбросить — гость как-никак.
    Гюльджан первым делом пошла к жене хирурга Фуада-бея на стирку, потом вымыла всю лестницу, протерла окна и двери, а я пошел вместе с Али к бакалейщику, колбаснику и мяснику за покупками для жильцов. Ну что ж, не удастся устроиться на другую работу, стану, вроде Теджира, привратником. За то время, что я провел у них, я присмотрелся к этому делу, многое усвоил. Не все, конечно, но хоть половину хитрых его обязанностей усвоил.
    После обеда я решил немного погулять по городу. Дошел пешком до министерства сельского хозяйства. Осмотрел особняк покойного Мендереса. Выкрашен дом в розовый цвет. Кто знает, сколько лир это стоило. А прожил Мендерес там недолго.
    Я все время шел пешком, в маршрутное такси не садился. Не хватало еще на чужбине остаться без куруша в кармане. Да мне легче было б сквозь землю провалиться, чем попросить взаймы у Теджира, после всего, что они с женой для меня сделали. А с другой стороны, все мы в этом мире чьи-нибудь должники. Все в долг живем. Но положение у Теджира и впрямь незавидное. Здесь, куда ни сунься, всюду надо денежку выкладывать, задарма и прикурить не дадут.
    Путь мой вновь лежал мимо Главного управления безопасности, жандармерии, генерального штаба сухопутных войск, воздушных и военно-морских сил. У каждого, кто здесь работает, есть собственный автомобиль. Я миновал управление шоссейных дорог, управление мелиорации, множество еще каких-то важных учреждений, больницу Гюльхане, ряд новых жилых домов на проспекте Генчлик, и у входа в каждый из этих домов видел то жен привратников, то детишек, то их самих — все наш брат, деревенские. Мимо так и шастают автобусы, маршрутки, такси — гляди в оба, чтоб под колеса не угодить. Я и сам не заметил, как добрался до мавзолея Ататюрка. У входа стоит молоденький солдат. Я поймал на себе его насмешливый взгляд: деревенщина, мол, а туда же… Дурашка ты вислоухий, чем же ты будешь от меня отличаться, если снять с тебя казенный мундир-то?
    Давно уж я мечтал посетить мавзолей, прочесть молитву, но дела мешали, да и деревня наша слишком далеко от города — в кои-то веки наберешь денег, чтобы сюда приехать. Отец мой очень любил Гази-пашу и очень надеялся на него. До последнего отец верил и надеялся, что он принесет счастье простому народу. Но Гази-паша ушел в лучший мир, а вместо него стал править в стране Исмет-паша. А отец мой все ждал и ждал. Казалось, конца-краю нет его вере. Не в этом, так в следующем году обретем мы счастье, думал он. А время шло, а годы текли, но ничегошеньки в нашей жизни не менялось, разве что ашар — десятину — отменили. Сколько нового в мире появилось! Как жизнь вперед шагнула во всем мире! Только мы, турки, какими были, такими и остались. Нет у нас никакого прогресса. В стране появились новые партии. Их сторонники в деревнях начали вести свою пропаганду. Они поговаривают, что Исмет-паша перевел свои деньги в швейцарские банки, что он обогатил всех своих сродников — братьев, сыновей и особенно зятя. И еще они поговаривают, будто Ататюрк ничем другим не занимался, кроме как вино пил.
    Что до моего отца, так он разуверился в обоих. А вот я, в отличие от него, отношусь к ним неплохо, особенно мне жаль Ататюрка. Не повезло ему в женитьбе — детей у него так и не было. Еще при жизни на него поклепы возводили. Ни я, ни дети мои, конечно, ничего хорошего в жизни не видели, одно знаю: чтобы спасти родину, надо объединить весь народ. Может, и умереть за нее придется. Правда, война — она статья особая. Там попробуй не выполни приказ, вмиг пулю схлопочешь. Солдат должен приказы выполнять, а офицер — приказы отдавать, иначе — под трибунал, и весь сказ… Нельзя предавать родину.
    Великий Ататюрк, в общем-то для меня как был, так и остался неразгаданной загадкой. Иной раз я думаю, уж не за богатеев ли он стоял? Они связали его по рукам и ногам, не допустили, чтоб он помог нам, бедноте. Я ни на йоту не доверяю богачам. Порой даже думаю, что это отцы наши во всем повинны. Четырнадцать лет бились, освобождали родину от врагов, потом собственными руками отдали ее во власть богачам — пусть те обманывают народ, — а сами разъехались по деревням.
    Ну что поделаешь, былого не воротишь. И чтоб во второй раз не получилось точно так же, я хочу во всем разобраться, до всего дойти своим умом. Останусь ли я в деревне, переберусь ли в город — один черт, не выбиться мне из нищеты. И в городе буду жить в подвале, не подняться мне на верхние этажи. Жизнь наша коптит вроде керосиновой лампы. Покоптит-покоптит да и погаснет. Вот если б все крестьяне раскумекали это да повели б себя по-другому. Нашелся бы среди нас такой, чтоб его можно было поставить у руля государства, вот тогда другой разговор. Но увы…
    У мавзолея посажены всякие-разные деревья и кусты — тут тебе и боярышник, и куколь, и кизил, и ежевика, и пихта, и бук, и сосна. Зелени, цветов — море. Земля щедро полита. Всюду множество цветов. Одному садовнику такое не под силу, не иначе как их тут целый отряд. Сколько ж деньжищ ухлопывается на такую красоту! Сказали б нам — в один день пропололи бы сорняки, полили бы газоны и клумбы. За так сделали бы, и не пришлось бы тратить столько денег.
    Громко клацают солдатские ботинки при смене караула, то и дело подкатывают такси, автобусы. Бродят нищие детишки. Вот из автобуса вываливается группа туристов, у многих на груди болтаются фотоаппараты. Я следом за ними поднялся по мраморным ступеням. Ей-богу, не вру, мавзолей больше, чем здание меджлиса. А колонн-то сколько! Стены аккуратно покрашены. Я стянул с головы кепку и потопал вместе со всеми. Куда ни взглянешь, всюду солдатские караулы стоят, а потолок такой высокий, что шею вывернешь, на него глядя.
    У надгробия из черного мрамора кой-кто задерживается и подолгу молча стоит, кой-кто медленно проходит мимо. Я тоже постоял немного, прочитал молитву за упокой души усопшего. Может, и моя молитва будет услышана на небесах!
    Я, признаюсь, все время чувствовал себя не в своей тарелке. Бедней меня никто не был одет. Встречались, правда, и бедные горожане, и крестьяне вроде меня, из глубинки, но столько заплат, сколько на мне, я ни у кого не видел. Хорошо еще, что меня не задержали на входе и не шуганули отсюда. Больше всего я этого боялся.
    Тут мое внимание привлек небольшой отряд солдат, которые во главе с офицерами несли огромный венок. Они медленно, торжественно опустили венок перед надгробием. Следом за солдатами на некотором расстоянии шла группа человек в десять, все в гражданской одежде. Приблизясь к надгробию, они некоторое время постояли навытяжку, склонив головы. Зазвучала грустная музыка. Потом эти посетители отошли в сторонку, где на особом месте лежала какая-то большущая книга, и один из них стал что-то писать в этой книге. Мне показалось занятным, что этот человек, прежде чем начать писать, снял очки и надел другие. Я наблюдал за ними из-за узорчатой колонны. Но вот они удалились, и я вышел из-за колонны. Сначала я прогулялся по просторной площадке, где обычно проводят разные церемонии. Потом опять смешался с толпой, которая, оказывается, направлялась к музею покойного президента. Мне тоже захотелось туда попасть, но за вход брали плату — две с половиной лиры. За эти деньги можно почти досыта поесть. Интересно, на какие нужды расходуется столько денег? Долго я думал — входить или не входить. Знать бы наверняка, что деньги за вход в музей идут на какое-то доброе дело, к примеру на оплату садовников… Тут подошла группа туристов, и господин, который провожал эту группу, стал громко объяснять: внизу, под зданием, располагается множество разных помещений и комнат, есть там и залы, и спальни. Входные деньги идут на то, чтобы оплачивать воду и электричество. Что ж, вполне разумно. На такое дело и мне не жалко потратиться. Я достал из кармана пятерку, получил билет и сдачу.
    Немало интересных вещей увидал я внутри. Были там под стеклом выставлены часы, ордена и медали Ататюрка, были и его сабли — штук сорок, не меньше. И курительные принадлежности были, и прибор для бритья, даже ножницы. Но вот ни одной бутылки не было. А фотографий в золотых и серебряных рамках просто не счесть. Посмотрел я и на его обувь, носки, шляпы, галстуки. Вот оно, оказывается, что такое музей. Мне самому и в голову подобное прийти не могло. Многого я не понимал — что это за вещи такие и для чего они, а потому пристроился к небольшой компании — два парня и несколько девушек, которые во всем тут разбирались.
    Музей Ататюрка — отца нашего — изнутри не меньше, чем казарма Селимийе, а может, и поболе. Чего там только нет! Наконец я сподобился чести поглядеть, какую одежду носил покойный президент, в каких костюмах ходил в меджлис, в каких гулял по своему дворцовому саду, в чем загорал на песчаных пляжах Флории, в чем катался верхом, осматривая свои поместья. Любил покойник красиво одеться — одних пиджаков и порток на сотню мужиков хватило б. Да будь у меня возможность, разве б я отказался от красивой одежи? Разве б стал в своих обносках шляться? На особой витрине под стеклом выставлен пиджак песочного цвета. Его шил парижский портной по имени Тэйлор. Неужели Ататюрк специально ездил в Париж, чтоб заказать этот пиджак? А может, сам Тэйлор приезжал в Анкару на примерку? Наверно, понравился ему отрез, и он сказал: «Ладно, сошью пиджак…» Не покупать же президенту шитую одежу на Бит Пазары[47].
    Короче, странное осталось у меня впечатление от всего увиденного. А почему — сам не пойму. Давно, когда я еще сопляком был, довелось мне побивать на празднике в Сулакче. Ребята тогда читали стихи:
Мы, турки, покупать должны
Изделия родной страны.

    Было тогда такое поветрие — товары покупать только отечественного производства, чтоб наши денежки не уплывали за границу. Сам Ататюрк говорил, что мы ничего не должны покупать за границей, в том числе и одежу. Как же понимать прикажете французский пиджак? Думал я, думал, да и решил, что французский портной из уважения к нашему президенту пошил ему пиджак бесплатно и прислал в подарок. Поди нынче узнай доподлинно, так ли оно было. А сейчас — я ведь не слепой — на всех, кто побогаче, на докторах, к примеру, на инженерах, костюмы из английской шерсти. На отечественные товары никто, кроме бедняков, да и то если есть деньги, и смотреть не хочет.
    Вот с такими мыслями вышел я из музея, а там, на площади, полным-полно машин разных. Ну, посмотрел я на те машины, благо за погляд денег не берут. А потом пошел по аллее, где цветы всякие посажены и каменные львы стоят. Хорошо хоть ума хватило каменных кабанов не поставить. Ничего не скажешь, красивый парк при мавзолее. Брожу я, брожу, но чувствую, сильно проголодался.
    Теперь у меня одна забота — как бы, не заплутавшись, попасть к дому Теджира Али. Наконец оказался я в Кызылае. Отсюда я уж хорошо помнил, как идти.
    Слава богу, дороги здесь хорошие, гладкие, не как у нас в деревне, туфли с ног не соскакивают. Снова у советского посольства я перешел на другую сторону. От ходьбы у меня аж пальцы на ногах распухли. К дому Теджира я добрался уже затемно. Оказывается, пока меня не было, Харпыр-бей интересовался мною, хотел спросить, сколько километров от города до моей деревни, хорошая ли туда дорога, найдется ли у нас, где ему переночевать. Опять он уговаривал Теджира поехать с нами. Какая жалость, что меня не было дома.
    — Не переживай, Сейдо-эфенди, я с толком ответил на все его вопросы, — сказал Теджир. — Завтра с утречка выедете. Если хочешь, после ужина мы к нему еще раз поднимемся, чтоб окончательно договориться.
    — Не стоит, — махнул я рукой. — Устал я очень. Давай лучше подготовимся к завтрашней поездке.
    — Воля твоя.
* * *
    В машине еле умещались сумки, коробки, запасы консервов, два ружья, бинокли. Итак, мы уже в пути. И зачем ему два ружья? Одет он тоже был чудно — в особый охотницкий костюм вроде того, что был на нашем генерале Салихе Омуртаке во время маневров. И так же, как генерал, он не расставался с картой. Раньше ему доводилось со своими приятелями ездить на охоту в Кескин, поэтому дорогу он знает. Машину он гоняет как бешеный.
    В Кырыклы мы даже не задержались, после Балышиха свернули налево, птицей пронеслись мимо Кулаксыза, Батталоба, Кёседурака, Сулакчи. Хорошо, что вчера по пути из музея я купил пачку сигарет с фильтром. И сейчас, в дороге, то он меня угощал сигаретами, то я его. Но почему-то наши «Чамлыджа» не пришлись ему по вкусу. Честно говоря, и мне они не особо нравятся. Вот и Сулакча осталась далеко позади. Пора, сказал я себе.
    — Послушай, Харпыр-бей, если б ты помог мне устроиться на работу к вам, я бы стал возить тебя на охоту каждую неделю. Честное слово.
    — Работ! Какой работ? Не понимай.
    — Я на любую работу согласный. Могу быть сторожем, привратником, вахтером. У вас ведь много разных фирм, а меня любая работа устроит.
    — Пожалуйста! У нас много работ. Много денег платить будем. Тебе надо инглиш понимай. Почему не понимай?
    — Чего не знаю, того не знаю. Но я могу быстро выучиться. Если ты мне напишешь свои двадцать девять букв против наших двадцати девяти, я через пару месяцев все что хочешь переведу. Я ведь не дурак! А как только подработаю достаточно денег, перевезу семейство в Анкару. Мне для начала хватит и тысячи лир в месяц. Теджир Али — мой земляк, он поможет снять комнату в геджеконду. Эх, умел бы я водить машину! По правде говоря, устроиться на работу в турецкое учреждение — дело немыслимое. А вот в американских фирмах, говорят, это попроще будет. Все, кто работают в ваших конторах или прислуживают в домах, все до единого довольны.
    Поди угадай, понимает ли он, об чем я ему тут толкую? Я старался говорить медленно, отчетливо, а он, ни слова больше не говоря мне, время от времени поправляя то очки, то шляпу, гнал машину в сторону Шами. А машина у него — зверь. Джип Карами в сравнении с ней просто дерьмо. Шины у нее зубчатые, по какому хочешь бездорожью проскочит, на какой угодно склон вползет. После деревни Сейдим дорога хуже некуда. Трудно поверить, но и эту дорогу мы одолели играючи.
    — Ты говорить, Сейдо, у тебя куропатка имеется. Руджио не имеется. А я имею два руджио. Один ты будешь охотиться, другой — я. Сначала мы поедем брать твой куропатка, потом охота.
    — Ты имеешь в виду куропатку моего сына Яшара. Да-да, сначала поедем к нам домой, возьмем клетку с птицей, а потом — в Чайырлы. А не понравится там, в другое место махнем. Всю округу обшарим, обещаю, никак не меньше десяти куропаток подстрелим, а может, поболе.
    — Гуд, вери гуд!
    — Угощайся сигаретой, Харпыр-бей. — И я протянул ему пачку.
    — Я не любить «Чамлыджа».
    — Верно, Харпыр-бей, неважнецкие сигареты.
    Чобан Хасан гнал стадо коров в сторону холма Бедиль. Он издали смотрел на нашу машину. Знал бы он, с кем я там сижу, кого везу в гости! Но разве углядит он издалека?! Может быть, скоро приедут и те американцы, что охотились на кабанов. Они ведь обещались быть здесь опять в эту субботу. Приедут или нет, мне как-то это стало теперь безразлично. Бог с ними и с их визитными карточками. У меня теперь собственный американец имеется, уж этот-то, иншаллах, меня не подведет…
    Курята и гуси разлетаются из-под колес нашего автомобиля. Собаки насторожили уши и подняли морды. Я важно сижу рядом с водителем и указываю на дорогу прямо к моему дому. Так мы и подкатили к нашим воротам. Я выскочил из машины, и тотчас знакомые и порядком опротивевшие мне запахи обступили меня. Обогнув машину, я почтительно взял гостя под локоть:
    — Милости прошу. Харпыр-бей, выходи.
    — Ноу, Сейит, спасибо. Я буду здесь ждать. Ты взять свой куропатка. Сегодня очень хороший охота будем иметь. Нельзя время теряй.
    — Не хочешь войти в дом? Почему?
    — Я хочу ждать.
    — Ну хотя бы стаканчик айрана отведай.
    — Ноу, Сейит. Иди взять куропатка.
    Я вошел во двор, поднялся по лесенке. Дома все шло своим чередом. Отец, как обычно, сидел на юваге, Исмахан мыла посуду, Бургач и Дуду только что покончили с супом, Али куда-то запропастился, а Яшар, как всегда, примостился рядом с дедом. И куропатка на своем обычном месте.
    — Селям алейкюм, отец, — приветствовал меня сын. — С приездом!
    Исмахан с трудом разогнула поясницу.
    — Ох, Сейдо, доконала меня болесть. Спасу нет от болей. Али Деликурт отвез свою жену в город на лечение, Ашык Мехмед тоже. Один ты не печешься о здоровье своей жены, Сейдо.
    — Не болтай чего не знаешь! Их женам совсем по другому поводу уколы делали. Потерпи, и я тобою займусь.
    — А как ты съездил, Сейдо? Набегался вдосталь?
    Я не удостоил домашних ответом, а сразу приступил к делу:
    — Ну-ка, Яшар, тащи сюда свою куропатку. Я не один приехал, а с американцем Харпыром-беем. Он ждет меня в машине, будем вместе охотиться.
    Знал я наперед, что отец серчать будет. Но что мне оставалось делать? Вот и решил сразу брать быка за рога. Пусть хоть сердится, хоть не сердится — мне сейчас не до того.
    — Ты, жена, приготовь обед получше, к полудню вернемся. Неплохо бы и с собой еду прихватить. Как думаешь, отец, мы сможем их найти в Хелледже?
    — Кого?
    — Да куропаток же!
    — Пока что они там попадаются. Не ручаюсь, что они там всегда будут.
    — Давай, Яшар, пошевеливайся! Чего расселся! В кои-то веки нам удача улыбнулась, а ты сидишь истуканом! Я там битых два дня околачивался, ждал, когда у этого типа выходной будет. По дороге все уши ему прожужжал. Вроде бы обещал. Те американцы, что на кабанов охотились, не дали мне свои визитные карточки. Зря я им задницу лизал. Зато этого я обработал как следует. Теперь для меня важней важного организовать ему хорошую охоту, тогда уж наверняка устроит меня на работу. А не для меня, так для Али постарается. Как только я начну получать тысячу или две тысячи лир в месяц, всех вас перевезу в Анкару.
    — Сейдо!
    — Что, отец?
    — Охотники на кабанов с вами приехали?
    — Нет, мы сами по себе, выехали очень рано.
    Яшар нехотя поднялся, приблизился к клетке с куропаткой. Сразу было видно, как ему не хочется отдавать в мои руки свое сокровище, и потому он в нерешительности переводил глаза с деда на меня и опять на деда. И чего он кочевряжится?
    — Это единственная прирученная куропатка. Если понадобится, мы ее выпустим ненадолго из клетки, и она приведет к нам других, лесных куропаток, а затем…
    — Смотри, Сейдо, упустишь куропатку нашего сына, лучше домой не возвращайся! — вмешалась в разговор Исмахан. — Накройте клетку чем-нибудь, пристройте между ветвями дерева, но только выпускать не вздумайте! Она и без того приманит вам сколько угодно лесных куропаток. Понял?
    Отец едва заметно улыбнулся Яшару. Видимо, они о чем-то сговорились взглядами.
    — И я с вами пойду! — выпалил мой сын.
    Каков негодник, отцу не доверяет! Сейчас мне недосуг, а то всыпал бы ему пару горяченьких! — рассердился я, но, чтоб не затевать скандала, примирительно сказал:
    — С нами, сын, нельзя. Мы на машине едем.
    — И я сяду с вами в машину.
    — Еще вопрос, согласится ли Харпыр-бей.
    — А ты попроси хорошенько, он и согласится.
    — Тебе все равно там делать нечего. Не бойся, никуда я твою куропатку не отпущу.
    — Почему бы и не поехать мальчику с вами? — заступился за внука отец. — Он вам не помешает.
    — Не о том речь! Как вы не понимаете — автомобиль не мой. Некрасиво получается. И самое главное — у него всего два ружья. Яшар будет только под ногами путаться, без ружья-то.
    — Подумаешь, ружье! — опять вмешалась моя жена. — Глазом моргнуть не успеете, как он сбегает к Кадиру и попросит у него ружье.
    — Нет! — отрезал я. — И чтобы больше разговоров не было! Кадиру только знать дай, так он сам примчится сюда и станет навязываться со своими услугами. Забыли разве, каков он, наш Кадир, охотник этот?
    Харпыр-бей ждет в машине, а мы тут никак сговориться не можем. Я пошел и взял клетку — пора закрывать говорильню.
    — Яшар останется дома, — железным тоном приказал я. — Мы с этим типом и вдвоем управимся. Третий лишний. За куропатку не волнуйтесь, я ее из клетки не выпущу и ему не позволю. Все!
    Уже снизу я крикнул:
    — К обеду вернемся, не беспокойтесь.
    Пускай себе Яшар дуется, у меня другого выхода нет.
    — Этот куропаточка вери гуд, — сказал я Харпыру-бею, показывая ему клетку.
    — А нельзя ли слушать, как она поет? — спросил он.
    — Придет время — услышишь, Харпыр-бей. Замечательно она поет. Тебе понравится. Полюбишь эту куропатку. Но только мой сын любит ее пуще всех на свете. Ну, поехали, что ли…
    Яшар с крыши наблюдал за нами. И еще я заметил, как Карами заметался у себя по двору. Его, видно, распирало любопытство, что ж это такое делается без его ведома? Откуда взялась американская машина? Зачем Сейдо потащил клетку с куропаткой? Не знаю, смекнул ли он, что к чему. Догадался ли, что это я везу Харпыра-бея на охоту, чтобы заручиться его расположением к себе.

8. Дом Карами с видом на реку

    Рассказывает Яшар.

    Дед осерчал на отца — больно тот самовольничает. Помешать ему дед не может, да и вряд ли отец станет слушать. У нас спокон веков ведется, что младшие делают все, как им скажут старшие, а мой отец в последнее время все чаще против него идет. Дедушка отмалчивается, не хочет, видимо, доводить дело до открытой ссоры и от этого еще пуще серчает. Я деда как себя самого понимаю.
    Итак, сел отец в машину к американцу и уехал. Уж дед ни за что на свете не сел бы в такую машину. А оттого, что отец забрал с собой мою куропатку, я просто места себе не находил. До чего у меня погано на душе сделалось! Что ж это получается — отец может отнять у меня самое дорогое?! Само собою, у меня нет ничего такого, что не принадлежало бы отцу. Ничего, кроме куропатки. Она моя, только моя. Однако он и ее забрал… Не зная, чем занять себя, я бесцельно шатался из угла в угол. Дедушка велел отыскать моего старшего брата Али и сказал:
    — Ну-ка собирайся, пойдем на наше поле в Еникесик, пора к пахоте приступать. Весной что-нибудь там посеем. Пусть поле будет готово.
    Лицо у Али недовольно вытянулось:
    — Куда спешить, дедушка? Никто еще в деревне за пахоту не брался.
    Тут мы услышали голос Карами:
    — Эльван-чавуш! Эй, Эльван-чавуш!
    — Поди открой ему, — сказал мне дед.
    У Карами в зубах зажат мундштук, куда вставлена сигарета с фильтром. Он приветствовал нас:
    — Как поживаешь, Эльван-чавуш? Как твое здоровье, Исмахан? Боли поутихли? — Он и нас с братом не обошел вниманием: — А как твои делишки, Яшар-эфе? Что поделываешь, Али, тезка прославленного имама?
    Мы поблагодарили его, а мама пожаловалась, что боли нисколько не утихли, наоборот, хуже стали.
    — Что за машина приезжала к вам? — не утерпел Карами. — Разве Сейдо на золото напал? Неужели американец приезжал к вам?
    — Да, американ, — неохотно ответил дед. — А ты как прознал об этом?
    Дед с трудом удерживался, чтоб не брякнуть Карами напрямик: «Не вмешивайся-ка ты, брат, не в свои дела».
    — Сейдо ведь только что вернулся из Анкары, не так ли? — продолжал Карами. — И чего он там делал?
    — Откуда мне знать, что делал, — буркнул дед. — Знакомство свел там с этим американом, привез сюда на охоту. Взял куропатку, и они укатили.
    — Хо-хо-хо!.. — затрясся в смехе Карами. — Знакомство, говоришь, свел с американцем? Еще, может, скажешь, в друзья к нему записался?
    — Не веришь — не надо. Можешь считать нас за врунов. Сейдо нанялся к американу слугой.
    — Вот это другой разговор! Слуга — это больше на правду похоже. Ваш Сейдо только в прислужники годится. Дорогу может указать, на охоте подсобить. Но чтоб дружбу водить — этому никогда не поверю. Не бывать такому, чтобы американец выбрал себе в друзья вашего Сейдо. Ладно, это я так, к слову… А когда они вернутся?
    — Спроси чего полегче. Может, к вечеру вернутся, может, вместе в Анкару укатят. — Деду все трудней было сдерживать раздражение, но Карами будто и не замечал этого.
    — Я тоже гостей поджидаю. Американцы обещались опять приехать, не сегодня, так завтра. Понравилась им охота на кабанов. Как только Сейдо вернется, дайте мне знать. У меня дело есть к его американцу.
    — Какое еще дело? На что он тебе сдался?
    — Как на что? Надо ж его на ночевку определить.
    — Ишь ты! А мы, по-твоему, не найдем, где гостя уложить?
    — Конечно, не найдете. Куда вам! У вас, поди, и чая не найдется, чтоб гостя напоить.
    — Не волнуйся, найдется.
    — Может, и кофе у вас есть?
    — Может, и кофе… Не твоя забота.
    — Американцы привычные перед сном молоко пить.
    — Раздобудем для него и молоко.
    — Ему мягкая постель нужна, кровать с пружинами, чистая простыня.
    — Чем богаты, тем и рады. А не понравится — пускай в машине ночует.
    — А по утрам им нужен сытный завтрак. Мед-то у вас имеется?
    — Без меда обойдется…
    — Ну хотя бы варенье?..
    — Не водится.
    — Вот видишь! Вы и гостя-то принять не можете по-людски. А у меня варенье из розовых лепестков.
    Терпению деда подошел конец. Еще немного, и он вытолкает Карами взашей. Дед так раскипятился, что, пожалуй, назло Карами предложит американцу погостить у нас.
    — Не упрямься, Эльван-чавуш. Я не корю тебя бедностью и не похваляюсь богатством. Речь о другом — нельзя нам перед иностранцем лицом в грязь ударить. Он должен увидеть нашу жизнь в наилучшем свете. Ему на любой вопрос надо дать правильный ответ. Вы же ни бельмеса по-американски не знаете. Как же беседовать будете? Я тоже, положим, не знаю. Но мои дочки в городе учатся. Они по-английски понимают, а английский и американский — похожие языки. Уж они-то с ним объяснятся. Вот почему я говорю: как только вернутся с охоты, дайте мне знать.
    Дед промолчал. Все равно бесполезное дело — спорить с Карами, он отродясь никого не слушал.
    Только Карами удалился восвояси, мама съязвила:
    — Даром что этого пройдоху зовут Карами. Ему больше подошло бы зваться Харами — грабитель. И куда мир катится? В прежние времена разве кто осмелился б с такими разговорами к людям лезть? Зазорным считалось. А от этого прощелыги только и слышишь: «Я, мне, мое». Аж звон в ушах стоит. Хоть бы покраснел разок! Совесть всяческую потерял. Где это видано — людям в глаза говорить, что у них в доме чистой простыни не найдется! Подумаешь, пружинной кровати нет! У него зато и кровати есть, и куча чистых простыней. Вот пускай и стелет своим ненаглядным американцам и пускай дочерей своих укладывает с ними спать. Сводник проклятый! Прости меня, господи…
    — Молчи, сноха! — прикрикнул дед на маму. — Карами не виноват. А виноваты те, с кого он пример берет. Те, кто превозносит американов до небес. Те, кто зазывает их в нашу страну, кто нас им на посмешище выставляет. Виноват мой глупый сын, что сути их не видит. Он считает их добренькими, щедросердыми, заискивает перед ними. Да и не он один. Полдеревни таких глупцов. Тот от природы дурак, кто на их помощь рассчитывает. Сейит тоже надеется на помощь этого американа. Это и слепому видно.
    Наступил полдень. Я по-прежнему места себе не находил. Знать бы наверняка, впрямь ли они поехали в Хелледже, я бы туда побежал. Но они могут быть совсем в другом месте. Сам не заметил, как очутился за деревней. Вдруг откуда-то издалека, со стороны деревни Кашлы, донеслись до меня крики: «К вам бегут!..», «Стойте!..», «Бегите!..»
    Что бы это могло значить? Отсюда, из низинки, ничего не было видно, и потому я кинулся обратно к дому и пулей взлетел на крышу. Теперь я мог разглядеть в Чайырлы множество черных точек, а от Кашлы бежала группа людей. Ага, значит, началась облава на кабанов. Черные точки — это и есть кабанье стадо, и оно несется прямиком на нашу деревню. Я кубарем скатился вниз.
    — Деда, деда! Кабанов гонят в нашу сторону!
    — Приехали, значит… И не к нам, а в Чайырлы.
    — Деда, а могут кабаны ворваться в деревню?
    — Могут. Надо бы предупредить народ, чтоб спрятали детей и чтоб никто на улицу не выходил. Хотя, конечно, кабаны могут повернуть и в Чюрюкташ.
    Я снова забрался на крышу и закричал что есть мочи:
    — Эй, люди! Американцы гонят кабанов прямо на нас! Спасайтесь!
    Ашык Мехмед тоже оказался на крыше своего дома и тоже во все горло кричал:
    — Спасайтесь! Спасайтесь! Кабаны бегут!
    Заскрипели створки ворот, захлопали двери, собак загнали с улиц во дворы. Женщины, дети поднялись на крыши своих домов. Я издали заметил Гюльнаре и помахал ей рукой, она улыбнулась в ответ.
    Два зеленых автомобиля понеслись прямо к Еникесику и остановились. Из них вышли несколько человек, понеслись к тугаям и там залегли на полянке за большим валуном. Кабаны бежали на них. Хорошо, что дед не видит, наверняка бедные животные попадут под пули. Еще подкатили две машины, из них вывалились человек восемь-десять, в том числе две женщины. Они все тоже залегли неподалеку от первой группы.
    Еще чуть-чуть — и начнется пальба. До чего ж мне этого не хотелось! Я мысленно заклинал кабанов развернуться назад, но ведь и там их поджидала опасность — со всех сторон обложили их охотники. На прошлой неделе убили двух кабанов, а нынче, видать, много больше поляжет. Эх!.. Черный день наступил для кабаньего рода…
    Я и не заметил, как дедушка оказался рядом со мной. Он вздохнул и вслух повторил мою мысль:
    — Черный день для кабанов наступил, внучек.
    Тут-то и началась пальба. Те из кабанов, что успели выскочить на полянку, так и не развернувшись, резко взяли налево. Ружейные залпы пришлись им по правому боку. Клубы дыма взвились над поляной. Раз, другой, третий… Американцы стреляли без передышки. Пуль у них много, вот и не жалеют их. Один за другим повалились на землю четыре зверя, потом еще три. А когда появились детеныши, то пальба не только не ослабела, а, наоборот, усилилась. И с детенышами расправились. Я глаз не сводил с кабанов, которые изо всех своих сил неслись к тугаям. Кажется, им удалось спастись. Вот некоторые бросились в воду и быстро поплыли вниз по течению. Дым от ружейных выстрелов медленно рассеивался. Американцы больше не стреляли, они вышли из своей засады и не спеша приблизились к распростертым на земле кабанам. Не доходя до них нескольких шагов, они опять начали стрелять по уже недвижным животным. Потом, схватившись за кабаньи ноги, оттащили их в сторонку.
    Я слез с крыши и побежал к охотникам. Многие из наших тоже спешили туда, но я оказался в числе первых.
    Американцы смеялись и все время повторяли друг дружке: «Порк, порк, порк», «Порк пирзола, порк пирзола»[48]. Смотрю, бегут Пашаджик и Мемишче. Около американцев стоял и староста Бага Хамза. Подкатил Карами на своем джипе.
    Богатая добыча у американцев — четыре взрослых кабана и две самки с поросятами. Они не переставали смеяться и пожимать друг другу руки. Женщины обнимали и целовали мужчин, мужчины обнимали и целовали женщин.
    Подкатил ихний грузовик, крытый брезентом, и они все вместе побросали кабаньи туши в кузов. Я приметил среди толпы Баки Ходжу и Пузатого Бехчета из Чайырлы. Они тоже помогали укладывать кабанов в машину.
    Карами выскочил из своего джипа и, стягивая на ходу шапку, побежал к американцам.
    — Добро пожаловать! — приветствовал он их. — Добро пожаловать, господа хорошие!
    Он с каждым по отдельности поручкался. Некоторые из американцев узнали Карами и обрадовались ему как старому знакомому. Они вытащили из карманов сигареты и подарили ему. Несколько пачек, а кто знает, сколько штук в каждой пачке.
    — Милости просим в нашу деревню. Мой дом всегда открыт для вас, — так и сыпал словами Карами. — Разведем огонь, как и в прошлый раз, сможете пожарить мясо. Уж мы вас ждали, ждали…
    На сей раз с американцами был другой переводчик.
    — Нет-нет, — ответил за американцев переводчик. — И не настаивайте на приглашении. Нынче они решили остановиться в Чайырлы. Там уж готовят застолье. А на следующей неделе будут гостить в Кашлы. Мы уже приглашены туда. Если хотите, можете присоединиться к нам. Пожалуйста, мы не против. Каймакам-бей уже поджидает нас там. Удачная сегодня получилась охота. Американцы не хотят здесь задерживаться, сегодня же уедут обратно в Анкару. Может, одного или двух кабанов поджарят здесь и съедят на обед, а остальных заберут с собой в город. Они говорили, что собираются одного поросенка поднести в подарок своему послу, чтобы показать, как удачно поохотились.
    Пашаджик не прочь был присоединиться к гостям, но ему не хотелось идти одному, и потому он вопросительно взглянул на Карами, а тот замотал в ответ головой:
    — Нет, к сожалению, не могу. У меня нынче вечером гости. Вот если б американцы приехали прямо к нам, тогда другой разговор. А так неудобно получается. Послушайте, приезжайте к нам на следующий выходной. Рады будем оказать гостеприимство. Приезжайте! Пора уже разделаться с этими погаными тварями, кабанами. Благодаря вам мы наконец избавимся от этой напасти.
    Переводчик перевел американцам слова Карами, и они в ответ закивали головами:
    — Спасибо, непременно приедем.
    И сели в свои машины. Карами тоже завел свой джип, к нему подсели несколько наших, и они укатили обратно в деревню, остальные ушли пешком. А я с ребятами остался на полянке. Там до сих пор сильно пахло порохом и дымом, на земле кой-где виднелись лужицы крови. Интересно, где притаились те кабаны, которым все-таки удалось уцелеть?
    В деревню я возвращался уже под вечер. Я нарочно пошел по той дороге, которая ведет к нам из Чюрюкташа — отец со своим американцем, по моим расчетам, могли вернуться только этой дорогой. На душе у меня по-прежнему кошки скребли. О чем только я не передумал, пока брел по пустынной дороге! А вдруг отец, чтоб похвастать перед американцем, выпустил все-таки куропатку? Если он так и сделал, то она без меня ни за что не захочет вернуться в клетку. Ну почему он не взял меня с собой? Почему? После того случая с Кадиром я никогда не открывал клетку вдали от дома.
    У меня за спиной заурчал мотор автомобиля, я повернулся и со всех ног кинулся ему навстречу. Но они промчались мимо меня, насилу успел отскочить в сторонку. Однако почти на въезде в самую деревню машина все-таки затормозила, отец, наверно, попросил об этом американца. Дверца распахнулась, и отец поманил меня рукой, а когда я подбежал, сказал:
    — Вот, Харпыр-бей, это и есть мой сын Яшар, тот самый, что приручил куропатку.
    Американец пожал мне руку. Пальцы у него холодные и мягкие, зато очень длинные.
    — Хорош твой куропатка, мальчик. Очен хорош. Вери гуд.
    Он потянул меня за руку и усадил рядом с собой. Машина тронулась. Я первый раз в жизни ехал в машине. Ужасно интересно, как она, слегка покачиваясь, несется вперед все быстрей и быстрей. На повороте к нашему дому вдруг выскочил Карами и замахал руками.
    — Стой! — кричал он. — Остановитесь!
    Харпыр-бей нажал на тормоз. Карами подбежал к водительскому окну, сунул руку, поздоровался с американцем. Потом, обращаясь к отцу, затараторил:
    — Давай, Сейдо-эфенди, выходи из машины! Наш уважаемый гость собирается, видно, заночевать в деревне. Не так ли?
    — Да, — растерявшись, ответил отец, но тут же взял себя в руки. — Да, собирается. А что? Мы отлично поохотились, завтра продолжим. Он подстрелил десять куропаток, и я пять. Он хочет завтра опять поехать на охоту и потому заночует у нас.
    — Не у вас, а у меня! — ответил Карами. — Я уже говорил об этом с твоим отцом Эльваном-чавушем. Упрямый старик никак в толк не возьмет, что американцу в моем доме лучше будет. Но ты, надеюсь, понимаешь, что вам его и уложить негде будет. Они, эти американцы, привычные к хорошей постели, ему кровать нужна. Есть у тебя кровать с пружинами? То-то же, нету! Ему и еда особая нужна. И чистоту они любят. Что ты можешь ему предложить? Есть у тебя молоко, айран, чай, кофе, мед, варенье, сыр? Нету. А у меня — в избытке. Ты вот что, не обижайся на мои слова. Я говорю не для того, чтоб уколоть или попрекнуть. Боже упаси! Мы с тобой добрые соседи, односельчане. Вот я и хочу выручить тебя в трудный час. Помогу принять гостя как следует. Скажи, пусть заворачивает машину ко мне.
    — Нет, Карами-ага, — замотал головой отец. — Неудобно мне. Мы с ним с раннего утра не разлучаемся. В Айватлы побывали, там он повстречал своих друзей, они уговаривали его остаться с ними, но он не согласился, потому как обещался у меня побывать. Как же мне сейчас сказать: не ко мне иди, а вот к этому, другому, человеку?.. Стыдно.
    — Ничего не стыдно! Ведь и ты будешь с нами.
    На этом отцовское сопротивление было сломлено. Он молча повесил голову: мол, делай как хочешь. Карами склонился над водительским окошком:
    — Заворачивайте, почтенный, к моему дому, гостем будете.
    Харпыр-бей вопросительно глянул на отца и, убедясь, что тот не имеет ничего против, кивнул головой. А Карами, как всегда, суетился, сыпал словами:
    — Сегодня вы будете моим гостем у меня дома.
    Отец сидел в машине мрачный и унылый.
    А Карами показывал пальцем:
    — Вот мой дом, разворачивайте машину. Туда, туда!
    Харпыр-бей развернул автомобиль, и мы сквозь распахнутые широкие ворота вкатили на просторный двор Карами. Американец поставил свою машину рядом с джипом. Он первый вышел из машины, мы с отцом — следом. Клетка с куропаткой все еще стояла на заднем сиденье, рядом с ружьями. Я тихонечко потянулся и вытащил клетку из машины. Вот она, моя родненькая, опять со мной! Я прижал клетку к себе так, словно она была частью моего тела, которую оторвали, и я хотел, чтобы она опять прижилась. Харпыр-бей подошел ко мне и погладил по голове:
    — Ты иметь очен хороший куропатка. Она есть очен хороший. — И опять провел рукой по моим волосам: — Гуд куропатка, очен гуд.
    А Карами тем временем улещивал отца:
    — Знаешь, Сейдо-эфенди, мою веранду, ту самую, что выходит на реку? Красота! Мы там постелим толстую кошму, сверху ковры, мягкие ковровые подушки. А то можно, как у них принято, поставить посередке стол со стульями. Как лучше будет, Сейдо-эфенди? Давай поднимемся, ты мне посоветуешь. — Он и Харпыра-бея взял под локоток: — Милости просим наверх.
    Пока они втроем поднимались по лестнице на веранду, я, не чуя под собой ног, понесся с клеткой домой.
    — Дедушка, дедушка, смотри, я куропатку принес! — закричал я.
    — Ай да молодец! — обрадовался дед. — Ну, ставь ее на место. Значит, уберег он твою куропаточку. И то слава богу. Беги, пусть мама даст тебе для нее пшеницы и конопляного семени. И воды налей ей. Они ведь небось не догадались за цельный день напоить-накормить птаху. Эх-хе-хе, народ!
    Я подсыпал куропатке зерна, поставил плошку с чистой водой. Потом мы вместе с дедом долго любовались, как сумерки наступают на наши горы. Чобаны гнали скот к жилью. Издалека доносился звон колокольцев. А вот Хасан появился из-за холма Бедиль, погоняя коров. Становилось все темней. Над дворами завились дымки очагов — женщины готовили ужин. Я увидел Гюльнаре, она шла по воду. Над Шами поднялась в небо красная луна. Ночь будет ясная…
    — А что, сынок, отец остался у Карами? — спросила снизу мама.
    — Да. Карами уговорил его. Американец останется там ночевать.
    — Не иначе как до утра пропьянствуют, — с досадой обронила мама.
    — Наверно, — согласился я.
    — Отец говорил, что будет пить?
    — Нет, Карами говорил, что угощать будет. Значит, вино подаст.
    Как раз в этот момент появился отец с тремя тушками куропаток.
    — Я убил пять штук, — похвастался он. — Две оставил у Карами. А Харпыр-бей подстрелил десять. Ну и стрелок он, доложу я вам! Хоть бы разок промахнулся! У них в Балгате, оказывается, есть такое место, где они тренируются в стрельбе из ружей. Он мне рассказывал, как там все устроено. Летят гипсовые утки и куропатки, и они пуляют по ним. Чтоб глаз верней стал. Бери, жена, птицу, приготовь на ужин. А я ухожу обратно. Славно поохотились нынче. Да, американец почти наверняка пообещал мне работу. Я хотел привести его сюда, но Карами, проныра, к себе переманил. Уж чего только не сулил, как только не уламывал! Уговорил все-таки. Может, оно и к лучшему? Ладно, пойду я, вы меня не ждите. Ах, да! Хотите, по-американски говорить стану? Я уж по-ихнему выучился немного. Ви есть кушать, я есть уходить. Гуд, очен гуд. Ви есть не ждать меня, понимай? Не ждать.
    Мы и не собирались ждать его. Мы вообще его не ждали и на его охотничью добычу не рассчитывали.
    — Иди, Сейдо-эфенди, иди, — махнул рукой дед.
    — Только не пей много! — крикнула вслед мама. — Еще чего доброго упьешься и блевать станешь в чужом-то дому. Сраму не оберешься. Слышишь, что тебе говорят? Не пропей остатки разума!
    После ухода отца мать взялась за приготовление куропаток. Сначала ошпарила их кипятком, чтобы перо легче сходило, потом ощипала, осмолила на огне, выпотрошила. Через час она уже подавала на стол отваренных куропаток с булгуром. Вкусный получился ужин.
    От еды я разомлел, и меня стало клонить ко сну. Но внезапно одна мысль пронзила меня, и сна как не бывало. Они ведь завтра опять пойдут на охоту и опять захотят взять мою куропатку! Нет, ни за что не отпущу ее. Чего бы ни стоило, уговорю отца взять меня с собой. С отца станется, захочет выхвалиться перед американцем и откроет клетку — никуда, мол, не улетит. А она как раз улетит. Ищи тогда ветра в поле. Может, спрятать клетку у тетушки Шефики и дяди Кадира? Однако нет у меня доверия к дяде. К тому ж отец без труда догадается, куда я спрятал куропатку.
    Что же делать? Как быть?

9. Американский доллар

    В этой главе рассказ ведется от лица Эльвана-чавуша.

    «Отчего бы мне не сходить в дом к этому мерзавцу Карами?» — сказал я себе после ужина. Сказал — и пошел. Любопытно мне было послушать своего сына-пустомелю, этого бахвала Карами, заезжего американа тоже занятно послушать. Об чем они там речи ведут?
    Любопытство, может, и не одолело б меня, если б из нашего двора не была видна та самая веранда Карами, что выходит на речку. Хозяева зажгли большую керосиновую лампу и повесили ее под потолком, так что яркий свет заливал все вокруг — и накрытый стол, и танцующих дочерей Карами, и радиолу, на которой крутилась пластинка:
По дороге в Полатлы
Шли молодки, веселы…

    Карами не взял на цепь своего дворового пса, и тот со злобой кинулся на меня, аж захлебнулся лаем.
    — Цыц, проклятущий! — прикрикнул я на него. — Чего на своих лаешь? — И шепотом добавил: — Ишь, весь в хозяина.
    На шум выглянул сын Карами Невзат.
    — Дедушка Эльван пожаловал, — сообщил он старшим.
    Карами в молодые годы довелось отсидеть срок в тюрьме, оттуда он вернулся ласковым да обходительным в речах. Вот и меня встретил по всем правилам:
    — Кого мы видим! Радость какая! Проходи, Эльван-чавуш, гостем будешь. — Он поднял рюмку с вином и громко произнес: — Вот человек, которого я больше всех в деревне люблю. Позволь поцеловать твою руку, дорогой Эльван-чавуш.
    Мой сын-дурень тоже поднялся со стаканом в руках, голова низко опущена. Староста Бага Хамза и Пашаджик подошли ко мне и с притворным почтением поцеловали мне руку. Как-никак я им в отцы гожусь.
    Американ поначалу и не думал вставать, но, увидев, как все приветствуют меня, тоже приподнялся — решил, видно, что важный гость пожаловал. Он уже порядком набрался, его качало из стороны в сторону. Телом он был сухой — палка палкой, а глазища круглые да выпуклые, ни дать ни взять пучеглазая жаба в очках.
    — Присаживайся к нам, Эльван-чавуш, — предложил хозяин.
    Виданное ли дело, чтоб отец с сыном вместе пьянствовал?
    — Не беспокойтесь. Я тут, в сторонке, посижу. Я не ради выпивки пришел, просто хотел послушать ваши разговоры. Не обращайте на меня внимания.
    Куда там! Разве их переспоришь?! Сейдо выбрался из-за стола и уступил мне свое место. Карами и Пашаджик меня силком усадили, а Сейдо, сказали они, пойдет в другую комнату, он уже свое выпил. Под конец все потеснились, и Сейдо тоже место отыскалось.
    — Харпыр-бей подстрелил сегодня десять куропаток, — заливался Карами. — Пять отдал нам. Широкой души человек. А знаешь почему? Потому что он, можно сказать, из нашенских, из крестьян. Его отец у них там в Америке свиней выращивал. Но сам Харпыр-бей свинину не любит, никогда не ест. Ему куропатки больше по вкусу. Совсем как нам. Он долго учился и стал инженером по самолетам. Америка дает нашей армии самолеты. А он предлагает, чтобы Турция построила себе авиационный завод, но другие американцы с этим не согласны. И наши умники-разумники в правительстве тоже не согласны. «На что нам авиационный завод, — говорят они. — Построить его — дело трудное. Пускай лучше Америка снабжает нашу армию своими самолетами». Он все это рассказал моим дочерям, они с ним по-английски и по-американски говорили. Я все понял из их разговора. Короче говоря, мы пожарили пять его куропаток и остальных, что остались у него в машине, выпотрошили, чтоб не протухли. Правда, ничего бы с ними не сделалось всего за один день, но пускай он видит, что и мы не лыком шиты, понимаем, что к чему. Ну, за твое здоровье, самый старый аксакал нашей деревни! Выпьем!
    Я подумал, что не будет большой беды от двух-трех глотков. Давненько я не пил. У нас в доме припрятано несколько бутылок, я их берегу для дорогих гостей. У богатых, ясное дело, вино да ракы рекой льются, и мяса у них горы. А нам, беднякам, хорошо, если раз в году доводится отведать. Карами и раньше в бедняках не числился, а в последние годы и вовсе в силу вошел. Удача так и валит к нему. Сын у него, пока в армии служил, научился машину водить, сам Карами тоже обучился этому делу. Вот и купил джип, трактор купил. Дочек старших послал учиться в городскую школу. Одну зовут Невин, другую — Несрин. Они тоже поцеловали мне руку. А потом сменили пластинку на радиоле. Оказывается, решили для гостя сюрприз устроить. Это была американская пластинка.
Мы на солнышке сидели,
Веселились, песни пели…

    Мы в деревне уже знаем эти слова наизусть. С утра до вечера крутят дочери Карами эту пластинку, с души уже воротит. Но Харпыр-бей по-настоящему обрадовался:
    — Сэнкю, большой сэнкю. Спасибо… Я имею жена Бетти, она очен любить эта песня.
    Жена Карами принесла еще одно блюдо с куропатками. Мне положили на тарелку самые лучшие куски — ножку, грудку, но я отказался:
    — Спасибо, сыт. Мы уже ели сегодня куропаток.
    Однако слушать меня не стали, подвинули мясо в мою сторону. Я же в свой черед передвинул тарелку Харпыру-бею. Он уже расправился с двумя куропатками, но ломаться не стал, приступил к третьей порции. Пашаджик налил ему ракы, он единым духом опорожнил бокал.
    — Гуд, вери гуд, — сказал он, облизывая губы.
    И я хотел не хотел, а поддался общему настрою и сделал несколько глотков. Отлегло у меня малость от сердца, захотелось поболтать с диковинным гостем.
    — Послушай, дорогой Харпыр-бей, растолкуй мне одну вещь. Никак я, старый, в толк не возьму, зачем вы, американы, к нам приезжаете? Ну, приезжали бы поодиночке — еще туда-сюда. Так нет же, целыми полчищами прибываете. Вам что, дела нет у себя в стране? Пока вы здесь, у нас, живете, кто же у вас землю пашет, зерно сеет?
    — О, йес, в Америке много разных дел есть. Но мы имеем много, очен много машины. Земля пахать — машины, зерно сеять — машины, урожай собирать — машины. В Америке все работы делать машины. Человек работать мало, машины работать много.
    — Здесь тоже вашу работу делают машины?
    — Так, так, здесь мы тоже иметь много машин. Наша страна дает много разные машина для Турция. Турки — наши друзья. Мы делать прогресс для Турция, большой прогресс.
    — А я гляжу, вы всё больше об охоте помышляете, не о прогрессе.
    — О, йес, охота — вери гуд. Здесь есть много куропатка. Красивый, гуд страна!
    — Мы за-ради тебя готовы всех наших куропаток перестрелять! — встрял в нашу беседу Пашаджик. — Раньше, бывало, мы из мяса куропаток готовили кавурму, теперь просто жарим. Хочешь, и для тебя кавурму приготовим? Возьмешь с собой в Анкару, всю зиму кушать будешь.
    — Гуд! Вери гуд!
    И Карами не утерпел, влез в разговор. Разве он даст себе труд удержать язык за зубами?
    — Мы ради друзей жизнь отдать готовы! Ты, Харпыр-бей, — наипервейший наш друг, к тому же проживаешь в доме Теджира Али. Это ж надо — такая удача!
    — Я очень полюбить куропатка Сейита. Красиво поет. Я влюбился…
    — Да, славная птичка. Яшар, сынок Сейита, приучил ее к рукам. Второй такой не сыщете во всем нашем крае. Если отпустить ее в лесу, она на другой день сама возвращается домой и других куропаток с собой приводит. Вот такая удивительная птица!
    При этих словах сердце мое екнуло. Таилось какое-то зло в таких разговорах. А какое — я пока и сам не знал.
    — Я иметь желание покупать куропатка Сейита. Я иметь много денег. Хочу давать за куропатка много денег, много патроны, руджио. Вы будете продавать мне своя куропатка.
    — Неправильно вопрос ставишь, Харпыр-бей. Разве Сейит не понимает, что у друзей денег не берут? Он тебе подарит куропатку — и весь сказ. При чем тут деньги? За так отдаст. Правда?
    И Карами, и Пашаджик, и староста в один голос заладили: подарит Сейит куропатку, и все тут. А Харпыр-бей тем временем завел разговор с дочерьми Карами, стал им по-американски расписывать, что за прелесть наша куропатка. У меня от этих разговоров сердце в комок сжалось.
    — Нет, Харпыр-бей, — решился я наконец заговорить, — ты эти мысли из головы выкинь. Знаем мы цену настоящей дружбе и для друга впрямь ничего не пожалеем, но куропатка — статья особая. Не можем мы ее подарить тебе. Мой внук Яшар вырастил ее, приручил, он любит ее все равно как родную. Если отнять ее у него, он рассудок с горя потеряет. Проси любую другую вещь — ничего не пожалеем. Хоть глаза мои попроси, с радостью отдам. Но только не куропатку.
    — Я буду давать много деньги.
    — Не об деньгах речь, — вмешался мой сын Сейит. — Не об деньгах…
    — И впрямь, при чем тут деньги?! — затараторил Карами. — Без денег отдаст, просто так…
    И Пашаджик туда же:
    — Деньги, они такие — то есть, то нету. Деньги — пустое! То ли дело настоящая дружба.
    — Был человек — нет человека, были деньги — нет денег. Не в деньгах счастье, а в друзьях. — Это староста Хамза голос подал.
    — Ради друга мы жизни не пощадим!
    — Есть ли что в этом мире дороже дружбы?
    — Я имею желание давать пятьдесят доллар за куропатка.
    — Что-о? — опешил Карами. — Это ж на наши деньги будет семьсот лир! Сумасшедшие деньги! За семьсот лир можно, пожалуй, молочного бычка купить. Валлахи-биллахи!
    — Хватит! — крикнул я. — Пустой это разговор. С чего вы решили, будто продается наша куропатка? Мы здесь разве для торгов собрались? Не продается куропатка, и хватит языки чесать!
    — Я давать сто доллар!
    У Карами аж зубы щелкнули.
    — Ну и ну! Полторы тыщи лир! Столько взрослый буйвол стоит. Я свой джип за тыщу купил, за две тыщи отремонтировал. Он мне всего в три тыщи обошелся. А тут какая-то куропатка пол-автомобиля стоит. Слыханное ли дело? В голове не укладывается. Ну, выпьем, друзья, еще по одной ради такого случая. Ваше здоровье! Живи сотню лет без горя, почтенный Харпыр-бей.
    — Да, да, будем пить за дружба! — поднял свой бокал Харпыр-бей.
    Дочки Карами по новой завели американскую пластинку.
    — Сделай потише, доченька, — сказал Карами, — а то за музыкой слов не слыхать. Где Сейит? Куда подевался? Сейит, иди сюда! Слышал, наш гость согласен сотню долларов отвалить за твою куропатку? Что ты на это скажешь? Это по-нашему будет полторы тыщи лир. Жизнью клянусь, предложи мне кто пять долларов за моего охотничьего пса, не задумываясь отдал бы. Я бы его и даром отдал. А тут сто долларов!
    — Не в деньгах дело, — промямлил мой сын Сейит. И вдруг окрепшим голосом докончил: — Мой Яшар души не чает в этой птице, а потому речи не может быть о продаже. Если Харпыру-бею понадобится моя душа — отдам, но куропатка не моя, а Яшарова.
    — Болван! — вскрикнул Карами. — Зачем ему твоя паршивая душонка? Ему куропатка нужна, а не ты сам вместе со своей душой. Пойми наконец, об чем тебе толкуют, дурачина! Ку-ро-пат-ка! Долго будем мы тебя уламывать?
    — А вы меня не уговаривайте! Я и без вас понимаю, что к чему. Мой сын любит эту куропатку как родную.
    — Поймает мальчишка другую, приручит ее. Не сошелся же свет клином на одной этой пичуге.
    — М-да, богаты наши края куропатками.
    — Еще какими! На килограмм потянет каждая. И все крапчатые, голосистые. — И Карами тихонько завел песенку:
Отпустил я куропатку
На часок из тесной клетки.
Пусть приманит песней сладкой
Друга, что сидит на ветке.

    Люблю, грешный, куропаток! Ох как люблю! Вот и Харпыру-бею пришлись они по душе. Тыщу пятьсот лир готов отвалить. Шутка ли! Нынче за две тыщи жену можно взять. Честно ли брать с него такие деньги? Попроси он мою куропатку, я бы ему просто подарил ее. Пускай завтра берет ее с собой на охоту и, если не передумает, пожалуйста, пускай в Анкару увозит. Быть мне презренным ослом, если возьму с него хотя бы один куруш! Пусть падет проклятие на весь мой род, если я возьму хотя бы один куруш.
    Карами в такой раж вошел, что вытащил пистолет и давай палить в воздух. Одна гильза упала рядом со мной, я взял ее в руки. Теплая!
    — Послушай меня, мистер Харпыр! Послушай, друг. У тебя есть автомобиль, у меня — джип. Оставим завтра твой автомобиль здесь, а сами на моем джипе махнем в горы. Возьмем с собой мою куропатку. Ей-богу, она не хуже Сейитовой. Там, около Айватлы и Хелледже, такие куропатки водятся — просто чудо! А пожелаешь, еще выше в горы поднимемся, где дубняк начинается. Приглянется тебе моя куропатка — отдам и глазом не моргну. Ты этим голодранцам сто долларов готов отдать, а они еще нос воротят. А видали они когда-нибудь такие деньги? В глаза не видывали, нюхом не нюхивали!
    Тут уж я не стерпел:
    — Ну и что с того, что нам не довелось за американский доллар подержаться? Иншаллах, и не доведется. Не о деньгах речь. У куропатки хозяин есть — мой внук Яшар. Он без этой куропатки жить не может. Вот о чем речь.
    — И я о том же толкую, — вмешался в разговор Сейит. — Деньги в этом деле ни при чем.
    — А раз ни при чем, так чего вы фордыбачитесь? Чего, спрашиваю?
    Ох и зло меня взяло! Совсем озверел, гад, — готов моему Сейиту в глотку вцепиться, ни слушать нас, ни понимать не хочет.
    — Если не понимаешь, Карами-эфенди-ага, повторю, — повысил голос Сейит. — Мой сын души не чает в этой куропатке. В другом случае я бы и думать не стал, подарил бы Харпыру-бею и о деньгах не заикнулся. Не из таковских мы, чтоб жмотиться для друзей. Да пусть он попросит у меня что угодно, не пожалею. Но куропатка не моя. Тут уж я ничего поделать не могу. Ребенка я ни в жисть не обижу.
    — Ребенок — святое. Ради дитяти и гордый йигит спешивается, Харпыр-бей.
    — Перед младенцем и падишах на колени опустится…
    — Послушайте, Эльван-чавуш и Сейит, мы вас обидеть не хотим. Просто беседуем. Послушайтесь доброго совета: не упускайте из рук такие деньги. Ведь задарма, можно сказать, идут к вам.
    Ну что за бестолочи! Мы им про одно, они — про другое.
    — Сколько раз повторять: не о деньгах речь! — перешел на крик Сейит. — И чего ты, Карами, заладил: деньги, деньги, деньги?.. Будто в них все счастье. И вообще, с чего ты взял, что мы собираемся продавать куропатку?
    Молодчина мой сын! Ишь как отбрил! Что ни говори, а моя кровь! Но Карами так просто не прошибешь.
    — Ладно, не хочешь брать деньги, так возьми хотя бы ружье и патроны. Он же предлагает…
    — Ничего нам от него не нужно! Ни куплей-продажей, ни обменом не занимаемся. А если так уж вас приперло, спросите ребенка, хочет ли он отдать свою куропатку. Согласится — мы с легким сердцем подарим нашему гостю куропатку. Будь Яшар взрослый, мы бы приказали ему. Но ведь ребенок же, ребенок! Мы с отцом так полагаем.
    — Выходит, ни денег, ни ружья взять не хотите?
    — Богом клянусь, не хотим.
    — Тогда попросите что-нибудь другое.
    — Ничего просить не будем. Да предложи он нам хоть новехонький самолет, и то не взяли бы. Мы не корысти ищем. Для настоящего друга последней рубашки не пожалеем.
    — А чем он тебе не друг?! Устроит на работу у своих же, американцев, тебя устроит, жену твою устроит, Али устроит, может быть, и для Яшара дело подыщет. Чем не друг? Он ведь большой человек, инженер по самолетам. Он все может.
    — Погоди, Карами, — вмешался я. — Ты так говоришь, будто вопрос уже решенный. Зачем попусту языком молоть? Давайте лучше к закускам вернемся. Еда остыла, ракы согрелась. Выпьем-ка по маленькой. Гость устал, мы устали. Постели ему постель, да и нам на боковую пора.
    — Постель для него уже готовая. Я ему кровать с пружинами уступаю, что стоит в моей комнате. Я купил эту кровать в Анкаре, оттуда аж пер, и ничуть не жалею. Знаете, как эта кровать называется? «Райское ложе», вот как! Пускай спит на этой кровати, а укрывается одеялом, купленным у кочевников. Дочери обрызгают одеяло розовой водой, чтоб пахло приятно. В изголовье поставим хрустальный графин с водой — пускай пьет, если захочет. Ему приглянулся мой войлочный ковер, так я ему с утречка этот ковер в автомобиль суну. Это будет мой подарок ему. Не зря говорится: человек человеку цену знает, а меняла — только деньгам.
    И Карами по-свойски хлопнул американа по колену.
    — Скажи-ка, Харпыр-бей, этот войлочный ковер гуд?
    — Гуд, очен гуд!
    — Раз гуд, бери себе! Дарю! Деньги — ноу, ноу мани. Понимай?
    Такой поступок Карами ошарашил моего сына (я видел это), больше того — задел за живое. Вот, мол, думает он, Карами американу ковер дарит, а я в такой малости, как куропатка, отказываю… Ох, чует мое старое сердце, добром все это не кончится. И ничего я поделать не могу. Сейит цельных два дня ждал этого прохвоста в Анкаре, притащил к нам в деревню, в горы возил, обихаживал. А сейчас Карами ему поперек пути становится, отбивает у него американа.
    А ведь это еще с какой стороны посмотреть, который из подарков ценнее — ковер или Яшарова куропатка. Я своего сына насквозь вижу. Мне ли не понимать, как он сейчас крутит в голове и так и этак, чтоб дело уладить. Не будь меня здесь, он наверняка не устоял бы. Но и я не собираюсь пускать все на самотек. Уж мы с моим Яшарчиком придумаем что-нибудь, чтоб уберечь куропатку.
    Американ чего-то там болтал без умолку, дочери Карами одну за другой накручивали пластинки, хозяйка подала нам кофе, Пашаджик затянул песню, а я все думал и думал, до сих пор думаю. Уйти бы из этого поганого дома, но как оставить Сейита наедине со всей этой сворой? Они его вмиг облапошат. «Терпи, Эльван-чавуш, терпи!» — скомандовал я самому себе. Пускай сначала американ уляжется спать, пускай гости разойдутся, вот тогда и мы с Сейдо уберемся восвояси. С моего сына-дурня глаз спускать не след…
    Думаете, мне не жаль сына? Еще как жаль. Он ведь, бедняга, весь истерзался. То руки потирает, то пальцы ломать принимается. Для него встреча с американом — редкое везение, и если он упустит свой фарт, то, почитай, всем его мечтам конец. Он станет навроде того кукурузного стебля, чьи корешки червяк источил, — на глазах зачахнет. Я себе душу наизнанку вывернул, чтоб хоть чем-нибудь сыну пособить. Наконец надумал кое-что.
    — Время позднее, любезные, — говорю я. — И гостю и хозяевам пора спать, тем более что завтра с утра пораньше вам на охоту отправляться. А вечерком милости просим к нам, к нашему столу. Нынче Харпыр-бей отведал вино богача, пускай завтра отведает бедняцкого хлебушка. Позовем Мухаррема из Авшара с его сазом, хорошие песни послушаем. Будет и у нас застолье, может, лучше, может, хуже, но не так, как здесь.
    — Уж если за что берешься, так делать надо наилучшим образом, — обозлился вдруг Карами. — Разве под силу вам принять гостя как следует? Где вы его посадите, где уложите? У вас и веранды в доме нет. А уж мягкой кровати и подавно.
    Этот надутый гусак Карами никак в толк не возьмет, что такое человеческое отношение. Только и знает, что кичится своим богатством. Бедняков и за людей не почитает.
    — Нет, гад Карами! — Я схватил свою трость. — Не тебя спрашивают, так помалкивай. Пускай Харпыр-бей отвечает. Нет при моем доме веранды, зато есть чистый двор, там и накроем стол. Нет у меня и «райского ложа», зато есть чистые шерстяные матрасы. На них тоже сладко спится. Это и дураку ясно, что ты — богач, а мы — бедняки. Но тебе лучше язык за зубами придержать, когда не тебя спрашивают. Жду твоего ответа, Харпыр-бей.
    — Не понимай ваши слова. Ничего не понимай…
    — А-а! Когда не выгодно, так «не понимай»! Хитрец ты этакий! Ты есть завтра на охота ходить, вечером в моем доме гостить. Теперь понимай?
    — Я есть завтра ехать в Анкара.
    — Послезавтра поедешь в Анкару. У меня в доме хорошее вино, куропатки, хорошая шерстяная постель. Переночуешь в бедном доме, а утром в город вернешься.
    — Спасибо, спасибо! Большой сэнкю. Я есть очен довольный. Я есть очен просить куропатка Сейит.
    Будь ты неладен! Никак его с этой мысли не собьешь. В могилу, видать, решил вогнать меня, старого.
    — Эта куропатка не Сейита. Хозяин — мальчик. Он ее очень любит. Сколько раз повторять?
    — Я много денег иметь. Я буду давать сто пятьдесят доллар за такой хороший куропатка. Очен гуд куропатка. Сто пятьдесят доллар!
    — Хозяин куропатки — мальчик, ребенок. Понимай? Не можем мы отдать тебе чужую птицу. Не проси…
    — Эх, будь эта куропатка моя…
    — И я бы отдал, будь она моя…
    — И я…
    Сейит места себе не находил. Измучился, бедняга, навроде того кабана, которому пуля в легкие угодила. Он себя вдвойне униженным чувствовал оттого, что весь этот балаган разыгрывался на глазах Карами и Пашаджика. Не зря говорится: плюнешь вверх — усы обслюнявишь, плюнешь вниз — в бороду угодишь. Но меня он побаивается.
    — Неужто, Карами, ты не знаешь простого: есть вещи, которые можно просить, а есть такие, что и просить-то грех. И ты, Пашаджик, должен знать это, — сказал я.
    — Разве куропатка из таких вещей, что и просить нельзя? Вот это новости! Такого мы не слыхивали.
    — Эта куропатка особенная. Ребенок в нее всю душу вложил. Куда ни пойдет, всюду ее с собой берет. Он без нее и дня не может, и она без него — то же самое. Ее из клетки выпустили в лесу, так она через два дня вернулась, да не одна, а с дружком. Вы помните этот случай. У кого ж рука поднимется отнять ее у ребенка? Попросил бы американ у меня быка — валлахи, отдал бы. Но куропатка не моя. И деньги тут ни при чем. Пускай он даже и не набавляет цену — только время понапрасну тратит. Мы куропатками не торгуем, и мы не из таковских, кто дружбу с деньгами путает. Я все сказал. Пошли, Сейит, отсюда.
    Сейит вылез из-за стола.
    — Хорошо, Эльван-чавуш… Хорошо. Пускай будет по-твоему, — обронил Карами, тоже поднимаясь.
    Поднялся и Пашаджик.
    — Какая жалость, что эта куропатка не моя… Право, другому человеку свои мысли в голову не вложишь. Из-за какой-то птички-невелички такой срам приняли — гостю отказали в просьбе! Да мы теперь на всю округу прославимся как последние сквалыжники. И не только на округу — в Анкаре о нас слава пойдет. Уедет завтра Харпыр-бей в столицу, там его спросят: ты чего такой невеселый вернулся? — а он в ответ: в деревне Дёкюльджек попросил в подарок маленькую куропатку, а мне отказали. Какими глазами теперь Теджир Али людям в глаза смотреть будет? На весь квартал ославится.
    — Ничего страшного не случилось! Куропатка принадлежит ребенку. По-моему, я говорю понятно.
    — Все ясно, Эльван-чавуш, — сказал Карами. — Ты прав. Не обижайся на нас. До свидания. До свидания, Сейит.
    Встал и Харпыр-бей, пожал нам с Сейитом руки. Жена Карами проводила нас до лестницы. Пашаджик пока остался.
    Домой мы шли, насилу ноги волоча.
    — Эх, сын, ну и в историю же мы влипли!..
    — Если б куропатка не была Яшарова…
    — Что говорить! Отдали бы, не раздумывая.
    Дом нас встретил сонной тишиной. Все спали, кроме Яшара. Я тихонько подошел к нему. Клетку с куропаткой он поставил в изголовье, и правильно сделал.
    Прежде чем лечь спать, я самолично проверил запоры на своих дверях. Недаром говорится: «Привяжешь осла к столбу покрепче, так бог его и постережет». Много умного нам предки завещали.

10. Запертая дверь

    Рассказывает Сейит.

    Я лег в постель, но сна — ни в одном глазу. То на один бок повернусь, то на другой, а толку никакого. Бургач и Дуду что-то бормотали спросонья, Али дрых мертвецким сном. А я, ворочаясь с боку на бок, мешал спать Исмахан.
    Ну и каша заварилась — теперь расхлебывай! Подонок Карами сманил у меня гостя, а с ним вместе единственную мою надежду. Навряд подвернется мне еще раз такой случай. Напоил его, накормил до отвала, да еще и войлочный ковер подарил. Попробуй теперь заполучи обратно американца. Теджир Али наверняка сказал бы мне так: «Взялся опекать американца, так будь любезен доводи дело до конца. Должен был у себя в доме его оставить, угостить и спать уложить. А приглянулась ему твоя куропатка — нечего ломаться, отдать надо. Человек тебе полтораста долларов предлагает, а ты нос воротишь. Американские деньги — сильные деньги. На наши, считай, больше двух тысяч получается. Да, сплоховал ты, брат».
    В самом деле, где это видано, чтоб за какую-то куропатку этакие деньжищи отваливали? Помнится, на базаре в Кырыклы отличного сокола продавали за триста лир. А за нашу куропатку почти вдесятеро больше предлагают. Повезло тебе, Сейдо, цени! Лови удачу! Отдашь ему куропатку — вдвойне выгадаешь: и деньги привалят, и расположишь его к себе. Тогда он уж точно устроит тебя и сына на работу.
    До первых петухов я так и не сомкнул глаз, все думал и думал. То ли еще будет утром! Яшар клетку с куропаткой поставил у себя в изголовье. Как взять ее, чтоб на охоту пойти?
    Я прислушался к Исмахан. Вроде спит. Чтобы удостовериться, положил руку ей на живот. Если не спит, непременно повернется ко мне. Нет, не шелохнулась. Значит, крепко спит. Сейчас я потихоньку встану, тихонько пройду в комнату, где спят Яшар с дедом, возьму клетку и перепрячу ее. Утром пораньше возьму — и айда на охоту. Иначе два часа препираться будем, опозоримся перед людьми. А вечером видно будет, отдавать куропатку Харпыру-бею или не отдавать. Если будет возможность оставить ее, то не отдам. Я своему сыну зла не желаю. Но если американец по-прежнему будет настаивать, ничего не поделаешь, придется отдать. Какой бы она золотой ни была, эта куропатка, птица есть птица, и нельзя из-за нее обижать человека.
    А вдруг отец проснется? Конечно, проснется. Он спит чутко, как лиса, от малейшего шороха просыпается. Что ж, ежели он лиса, мне придется стать лисом. Бесшумно открою дверь, бесшумно возьму клетку. И воздух не шелохнется от моих шагов. Не проснется отец.
    Будто змея, которая вылезает из старой кожи, я выскользнул из-под одеяла. Поднялся на ноги, нащупал рукой стену. Темень — хоть глаз выколи. Сквозь окошко пробивается слабый лунный свет, но его мало, и я собственных пальцев не вижу.
    Без единого шороха приблизился я к двери отцовой комнаты. Это у меня хорошо получилось. Осторожно взялся за дверную ручку, нажал на нее, но дверь не поддалась. Наверно, войлок, которым отец обил свою дверь, загнулся и мешает открыть. Я нажал сильней. Напрасно! Странно, почему дверь не открывается? Неужели отец заперся изнутри? Вот оно что! Когда мы вернулись, он что-то подозрительно долго возился с дверью. Значит, запер.
    Ничего не поделаешь, придется ждать утра.
    Вернулся и опять залез под одеяло. И тут боль шилом пронзила мне сердце: а вдруг отец не спал и слышал, как я пытался открыть дверь? А может, и Исмахан слышала? Проклятый дом! Живем здесь, будто посаженные в один сундук правоверный и гявур. Из-за этой куропатки — будь она неладна — совсем свихнулись.
    Скорей бы уж утро наступало, там видно будет. А спросит меня отец, не пытался ли я ночью войти в их комнату, скажу, что это ему во сне привиделось. Как вернулись, мол, из гостей, так я и заснул без задних ног. Не станет же он настаивать… А если Исмахан спросит, не вставал ли я ночью, почему до утра как на угольях вертелся, отвечу: ошибаешься, жена, не можешь ты этого знать. Я тебя, мол, будил, добудиться не мог, спала как убитая. Не можешь ты знать, вставал я ночью или нет.
    А что мне остается делать? Подожду до утра. Там видно будет.

11. Под лунным светом

    Рассказывает Эльван-чавуш.

    Была глубокая ночь. Яшар пригрелся у меня под боком, сладко посапывал, а ко мне сон все не шел и не шел. Вдруг слышу, кто-то крадется к моей двери, пытается ее тихонько открыть. А вот и еще раз. Сейит! Не иначе как мой безмозглый сын ломится в комнату! Не придумал, видать, ничего лучше, как тишком стащить клетку с куропаткой, а с утра пораньше, пока мы еще будем спать, уйти на охоту. Весь день проведут в горах, а под вечер «Бери, друг!» — скажет проклятому американу. Еще небось уговаривать станет: «Бери, не сомневайся! Подумаешь, какая-то куропатка! Пускай теперь твоя будет». Он и денег принять не захочет, назло паразиту Карами. Вот, мол, ты ему ковер, а я куропатку!
    Не выйдет! Ты хитроват, да отец башковит. Ты волк молодой, а я матерый. Молодец я, что дверь на засов запер. Да я ж тебя насквозь вижу, каждую твою думку, каждое хотение — сын ты мне или не сын? Первую рогатку ты одолел, Эльван-чавуш. Теперь бы и остальные осилить. Посмотрим еще, чья возьмет. Думай, думай, старый, что делать, как быть. Надобно нашу куропаточку из беды выручать. И ее, и нас самих. Колыхается вокруг море бед и горестей. Как выбраться на берег? Что не так сделаем, осрамимся перед всем честным народом. Не сбережем куропатку — Яшар, дитятко мое, рассудка лишится. И мы виноваты будем. Взыщется с нас за это! Ну, Эльван-чавуш, старый вояка, пораскинь мозгами, придумай что-нибудь! Мало ли тебе приходилось на своем веку из всяких бед выпутываться?! Всю жизнь, почитай, только и делаю, что на брюхе ползаю, от одной беды ускользаю — в другую вляпываюсь. Доля моя горькая… Были времена, когда тебе, сержант Эльван, надо было сметку проявлять с иноземцами — греками, англичанами. А нынче твои супротивники — родной сын, плоть от плоти твоей, да односельчанин, да гость, американ Харпыр. Придумай же что-нибудь, сержант!
    Утром Сейит придет за куропаткой. Ни я, ни Яшар не сможем ему противостоять. Достанет ли у меня духу кинуться на сына с топором в руках? Что люди скажут? Ведь не его осудят, а меня. А слов моих он слушать не станет, за руку этакого здоровяка не удержишь. Посмею ли я внуку приказать поднять руку на отца? Не посмею. Нет, другой выход искать нужно. Как бы сделать, чтобы Сейит, проснувшись, не нашел куропатку в доме? Надо спрятать клетку, пока утро не наступило. Но как? Разве удастся выйти из комнаты так, чтобы он не заметил? Чутко спит, лисий сын, проснется, силой отнимет клетку и чуть свет побежит к Карами.
    Значит, нечего и думать через дверь выходить. А в окошко? Оно прямо над навесом. Удастся ли мне самому спрыгнуть и клетку спустить так, чтобы шуму не поднять? Боюсь, не удастся. Не хотелось будить малыша, но, видно, придется. К тому же представляю, что с ним сделалось бы, если б проснулся, а ни меня, ни клетки с куропаткой в комнате нет. Испугался б, крик поднял. А тут вся штука в том, чтобы бесшумно дело провернуть. Положим, то, что Сейит ночью в мою комнату ломился, — это люди хоть и осудят, но поймут. А вот то, что я среди ночи, навроде ворюги, из окна выпрыгивал и тащил куда-то куропатку, — этого никто не поймет. Ославят на всю деревню. Ничего не поделаешь, придется будить внука, объяснять ему. Вдвоем управимся, вдвоем уйдем куда подальше…
    Теперь надо решить, куда нам лучше всего податься. К Кадиру? Доверь лисе кур сторожить. У него у самого зубы чешутся на нашу куропатку. К Джеври, брату Исмахан? Больно далеко до их деревни. Не успеем к рассвету вернуться. Куда же, куда? Думай, старый, думай!
    Вот! Решил! Лучше всего спрятать куропатку в загоне для скота на том берегу реки. Пускай кто-нибудь из чобанов, надежных ребят, посторожит ее. Больше всех я доверяю Рызе из Козака, Мюслиму-ага, чобану Пашаджика, и Кульоглу, чобану Мемишче. Но чем больше я думал, тем меньше хотелось мне доверяться чужакам — ведь все эти трое не из нашей деревни, и все они обижены на наших, деревенских, особенно на своих хозяев, и бедняки они хуже нашего. Положим, и этим людям нельзя открывать все наши карты. Придется сказать примерно так: «Мы беспомощны перед богачами, которые задумали отнять у нас куропатку и подарить американу. Помогите». Но ни в коем случае нельзя и словом обмолвиться, что американ готов выложить за нее полтораста долларов. Не могу я поручиться за этих людей, что они не отнесут куропатку американу и не прикарманят денежки. В наши дни люди и чужими резиновыми туфлями не побрезгуют. А уж даром их никому не отдадут.
    Может, припрятать клетку в кустарнике погуще? Нет, нельзя. Ее могут учуять звери хищные, раздерут клетку — и все. Нет иного пути, как обратиться за помощью к чобанам. Хорошо бы посулить им чего-нибудь в награду, но что?.. Страшно доверяться малознакомым людям, ох как страшно. Думай, Эльван-чавуш, думай! Авось додумаешься до умного. Вон сколько лет на свете прожил, все зубы потерял, а придумать ничего не можешь. Плох ты стал, Эльван-чавуш.
    Я растормошил Яшара. В темноте его широко открытые глаза испуганно смотрели на меня.
    — Яшар, йигит мой, — прошептал я ему на ухо, — вставай, одевайся.
    Я встал, бесшумно отворил окно.
    — Поднимайся, внучек. Не шуми. Твой отец спит чутко, как лис. Он пытался открыть нашу дверь, выкрасть куропатку.
    Мы с Яшаром оделись. В темноте я отыскал свой старый пошу[50], которым зимой голову укутывал, и набросил на клетку.
    Я первый вылез в окно, принял из рук Яшара клетку. Мы затаились на навесе в тени крыши. Ярко светила луна, и было страшно, как бы нас не заметили. Вдруг собаки поднимут лай? Вдруг кому-то понадобится в уборную? А как на обратном пути вернемся в дом? Не проснется ли к тому времени мой шустрый сын? Все в голове у меня перепуталось от вопросов. Кажется, вот-вот рехнусь.
    — Прыгай вниз, Яшар. Зацепись руками за край навеса — и прыгай.
    Хорошо, что сонливость легко сошла с Яшара. Он ловко соскочил на землю, я передал ему клетку и приготовился сам прыгать. Только б руки не сорвались! Только б не упасть! Упаду — руки-ноги себе переломаю. Однако делать нечего, надо прыгать. Закалка у меня старая. В руках еще не вся сила иссякла. Короче, спустились мы вниз благополучно. Вот только в коленках дрожь началась. Мы крадучись прошли мимо каменной ограды Мемишче, мимо дома Пашаджика и дома Ашыка Мехмеда. Нырнули в тень ив, что на берегу реки. И зашагали в сторону Чюрюкташа. Уж теперь-то нас никто не приметит. Найдем место помельче — и на тот берег. Самое лучшее — возле мельницы Авшара. Спешим, торопимся, чуть не бежим.
    Хоть бы луна не так сильно светила! Нет, окаянная, аж искрами сыплет. Днем наша речка серая-пресерая, а сейчас серебрится и сверкает, будто вода в ней драгоценная.
    С давних времен так ведется, что наши деревенские бабы по два раза на дню переходят эту речку, даже беременные и старухи. Лень им искать брод, так они и в глубоких местах перебираются… Но где ни идти, надо раздеваться донага, чтоб не промочить одёжу. Как мне раздеться при внуке? Луна светит так, что и слепому все видно. Стыдно. Может, послать его первым? А, будь что будет. Не до стыда сейчас. Ничего страшного, я думаю, если при этой распроклятой луне мальчик увидит своего восьмидесятилетнего деда голым.
    — Ты, внучек, отвернись, не гляди на меня. Я разденусь, и ты раздевайся. Одёжу под мышку сунем. Нам к чобанам надо, на тот берег. Оставим куропатку у них, пока американ не уедет. Понял?
    Повернулись мы спиной друг к дружке, скинули одёжу. Пока не вошли в воду, и я и Яшар прикрывались одёжей. Вода оказалась холодней, чем я ожидал. Пробирало аж до костей. Чем же мы вытремся на том берегу? Я и на сей раз нашел выход из положения. Оботремся моим пошу. Мы теперь далеко от дома, и клетку не обязательно прикрывать. Хорошо, что догадался прихватить с собой пошу.
    Серебристый поток обмывает наши тела. Когда-то давно я видел в кино похожее — двое людей под луной переправлялись через реку. Со стороны могло показаться, будто мы несем ценную кладь или мы — герои освободительной войны и несем командиру отряда важную шифровку. О господи, чего только на нашу долю не выпадает!
    Посредине реки было глубоко, Яшару — аж до самого подбородка. Рубашки, безрукавки промокли до ниточки. Как просушим одёжу, как обогреемся? Будь у нас с собой спички, развели бы костерок. Не простыть бы. Из-за какой-то малой пичужки столько мук терпим — это ж надо! А впрочем, наша куропатка — не обыкновенная пичуга, она прирученная моим внуком. Ради нее не жалко и промокнуть. Ух, зуб на зуб не попадает!..
    Вот, слава богу, и другой берег. И как только нашим женщинам сил достает каждый день переправляться? Помоги им Аллах в нелегком этом деле!
    Первым чередом я насухо обтер Яшара, потом и сам вытерся. От волнения я напрочь забыл о стыде. Ребенок все видел. Ну да ладно, все равно теперь. И у него, у молодого, есть все то же самое, что и у меня. Мужская сила йигиту не в укор. Лучше бы, конечно, он не видал. Ну да что тут поделаешь! Что было, то было.
    Мы выжали одёжу и, чтобы согреться, побежали в сторону загонов. Обычно там в ночной час никого посторонних не бывает. Залаяли собаки. Не хватало, чтоб они своим лаем разбудили полдеревни. Люди решат, будто волки напали на стадо, и переполошатся. Пришлось набрать в руки камней — на случай нападения собак. Но тут появились чобаны в своих бурках. Мы помахали им:
    — Эй, Кульоглу! Мюслим! Мы свои, по делу пришли.
    — А кто это?
    — Эльван-чавуш с внуком Яшаром.
    Я рассчитывал, что нам удастся поговорить с кем-нибудь одним из чобанов, с глазу на глаз. Ан нет, придется, видно, суть дела излагать всем троим разом. Кто может точно указать, где, когда и при каких обстоятельствах человек должен выкладывать всю правду начистоту и когда может утаить часть правды? Бывают такие случаи, когда кое-что должно оставаться на совести человека. А с другой стороны, попросишь кого-нибудь о помощи, но затаишь малую толику, и люди начнут сомневаться, почуют, что ты умалчиваешь, хитришь да юлишь. Начнут домысливать и под конец решат, что дело нечисто и что лучше в него не вмешиваться.
    Чобаны окружили нас, любопытно им знать, зачем мы пожаловали.
    — Разведите огонь, братцы, — попросил я сначала. — Озябли мы сильно, надо бы согреться.
    — Кульоглу, разведи огонь! — крикнул Мюслим-ага. — Да побыстрее!
    Уже сидя у костерка и просушивая одёжу, я приступил к разговору.
    — Вышла у меня, братья, стычка с одним дурнем — моим сыном. Задумал он отнять у ребенка куропатку и подарить охотнику-американу. Не обошлось тут без вмешательства паразита Карами, прости меня, Рыза, что так его называю, хоть он и твой хозяин. Но паразит, он и есть паразит. Науськивает моего сына супротив меня, отца.
    — Чтоб ему пусто было, моему хозяину, — буркнул Рыза. — Лучше б заместо куропатки отдал американцу одну из своих дочерей ненаглядных.
    — Этот дурила Сейит лез нынче ночью ко мне в комнату, чтоб хитростью или силой отнять куропатку. Бог видит, не хотелось мне рассказывать об этом, но вы свои, никому не разболтаете. Хорошо, я запер дверь на засов. Он туда-сюда, поторкался в дверь, да так ни с чем и ушел, а вскоре и уснул. Решил, видно, отложить свое черное дело до утра. Неужто нам с Яшаром следовало ждать утра? Нет, дудки!
    — Это вы правильно решили, что к нам подались.
    — Одна надежда у нас осталась — на вас.
    — Мы завсегда тебе рады, Эльван-чавуш! — хлопнув в ладоши, отвечал Рыза из Козака. — Все, что сможем сделать, сделаем, постараемся сберечь куропатку. Мы рады, что ты нам доверяешь. И все-таки, Эльван-чавуш, дозволь мне переговорить с остальными чобанами. Хоть пару минут. А вдруг они не поддержат меня? Не лучше ль тебе с мальчишкой податься в Эльмапынар или в Авшар? Или еще дальше, за Авшарскую мельницу. Не станет же твой бестолковый сын выслеживать вас, не станет сильничать…
    — Нам бы всего на один денек спрятать птицу. Вечером американ уберется восвояси, а приедет ли еще раз и когда — это вопрос.
    — Эх, Эльван-чавуш, прав ты, прав! Я бы этим американам и обрезки ногтей дарить не стал, — высказался молчавший до сих пор Кульоглу. Видать, и ему, как мне, эти иноземцы встали костью поперек горла. — Им палец в рот положи — всю руку оттяпают, — продолжал Кульоглу. — Они навроде тех сорняков, которых, если оставить хоть чуток, не сочтешь через неделю. Потом хребет сломаешь, пока очистишь поле.
    Чобаны сгрудились в сторонке, стали совет держать. А я тем временем предложил Яшару:
    — Ты возвращайся домой, ложись спать, а я уж как-нибудь один улажу тут дело.
    — Нет, дедушка, я боюсь. Отец меня убьет, если вернусь без тебя. Я подожду.
    Вскоре чобаны вернулись. И опять Рыза стал говорить за всех:
    — Мы согласны помочь тебе, Эльван-чавуш. Но ставим условие: пускай твой внук останется с нами. Он сам должен присматривать за куропаткой. У нас тут дел выше горла, а птице присмотр нужен. Если говорить начистоту, то вот почему мы такое решение приняли: куропатка твоя — особенная, о ней всякие небылицы народ рассказывает. Не зря, видать, охотник-американ зубы на нее точит. Мы и за себя не можем поручиться. Вдруг да попутает шайтан кого-нибудь из нас?.. Пускай лучше при куропатке хозяин останется. За мальчика не беспокойся, мы его в обиду не дадим.
    Что и говорить, дельный совет дал Мюслим-ага. Грех обижаться.
    Оставил я внука на том берегу реки, а сам, пока деревня спит, тем же путем вернулся домой. В комнате стянул с себя мокрую одёжу и повесил сохнуть. Сам под одеяло забрался и решил не вылезать, пока вещи не просохнут.
    Ну и крик поднялся утром! Мой сын-недоумок принялся тарабанить что есть сил в мою дверь.
    — Отец! Спишь, что ли? Открывай! Открывай! Умер ты там, что ли? Или руки на себя наложил? Зачем дверь запер?
    Пришлось встать, натянуть на себя еще волглую одёжу.
    — Чего шум поднял? Что за спешка у тебя ко мне? Неужто нечем заняться? Собирался ведь с утра спозаранок со своим американом на охоту отправиться. Вот и катись подобру-поздорову! Небось Карами со своим джипом тебя уже поджидает.
    — Возьму куропатку и пойду.
    — Нету здесь куропатки! Была да сплыла!
    — Как это — нету? Куда могла подеваться? Ты мне голову не морочь! Я ведь знаю, что она у тебя в комнате.
    — Ни куропатки, ни Яшара в моей комнате нет.
    — Не морочь голову, повторяю! Куда мог мальчишка подеваться? Открой дверь!
    Только я отодвинул засов, как Сейит, оттолкнув меня, ворвался в комнату. Водит бешеными глазами из угла в угол, головой мотает — нет куропатки!
    — Куда ушел Яшар? Говори скорее!
    — Не знаю. Ушел — и все тут.
    — Куда он мог один уйти? Разве вы не вместе спали?
    — Видно, мальчик почуял недоброе и ушел. А когда и куда — я не знаю.
    Кинулся Сейит к окну, ощупал его, но, убедившись, что окно заперто, опять набросился на меня:
    — Не бывает такого, чтоб мальчишка вместе с куропаткой мог уйти, тебя не разбудив. Он что, сквозь землю провалился?
    — Я старый, сплю крепко — пушкой не разбудишь. Мудрено ли, что ничего не слышал? К тому ж под градусом был, с устатку.
    — Меня, отец, вокруг пальца не обведешь! Куда подевался ребенок? Черт с ней, с куропаткой. Я ведь за сына переживаю.
    — Не переживай. Не в первый раз он один из дому уходит. Под вечер вернется. Вот ежели не вернется, тогда шуми. На то ты и отец.
    — Спрятали куропатку от меня! Вижу я тебя, отец, насквозь. Сам небось разбудил мальчишку, помог в окно выбраться, да еще и присоветовал, где спрятаться.
    — Уж коли ты и впрямь такой сметливый, то тебе нетрудно догадаться и где он спрятался.
    Нахлобучил Сейит кепку на голову и выскочил из комнаты, ни слова больше не сказав. Я видел в окошко, как он метался по двору, заглянул в хлев, в амбар, на сеновал, в сарай, где у нас дрова лежат. Под конец накинулся на Али и Исмахан: как, мол, упустили Яшара с куропаткой из дому. Он даже дал тумака по пояснице Исмахан, она, бедняжка, аж скрючилась.
    — Ты здесь хозяйка, значит, обо всем знать должна! — завопил он.
    Исмахан только застонала и рухнула на пол.
    Тут уж я раскипятился, бросился ей на подмогу.
    — Вон из дому! — закричал я. — Вон немедля! Не то схвачу тебя за шкирку и выброшу. На всю деревню опозорю, сраму не оберешься! Катись отсюда подобру-поздорову.
    — Что ты говоришь, отец?! Как я могу явиться к Карами с пустыми руками?
    — Это уж не моя забота. Яшар, видать, догадался, что ты хочешь отдать куропатку американу, вот и убежал среди ночи. Аллах, должно, просветил его разум.
    — Аллах просветил его разум?! — взвился Сейит. — Аллах, говоришь? Да кто он такой, этот сопляк, чтоб Аллах ему, как святому, разум просветлял?!
    — Вон, безумный Сейдо! Знаю я, с чьих слов ты песенки поешь, под чью дудку пляшешь! Это все паразит Карами сбивает тебя с пути истинного. Думаешь, Аллах не видит ничего? Думаешь, он только за таких паршивых, как ты, заступается? И такие бедняки, как мы с Яшаром, тоже под его защитой. Были и будем, иншаллах.
    Солнце вот-вот поднимется над землей. Карами уж в сотый раз, верно, нажимал на сигнал своего джипа. Совсем как обезоруженный солдат, развернулся Сейит и, сутулясь, зашагал к воротам. Мы слышали, как некоторое время он переругивался с Карами. Я ждал, что Карами пожалует ко мне, злобу свою выместить, — почему не знаю, но только он не пожаловал. Они все сели в джип и укатили.

12. Хуже лютого зверя

    Рассказывает Яшар.

    Ближе к полудню чобаны, благослови их Аллах, накормили меня хлебом. Я глаз не спускал с нашей дороги, с нашего дома. Машина Харпыра-бея так и стояла во дворе у Карами. Я боялся пропустить возвращение охотников. Время тянулось медленно. Солнце на исходе дня уже готовилось припасть к груди матери-земли. Склоны ложбин, обращенные к нашей деревне, подернулись тенью.
    Наконец со стороны Чюрюкташа на холмистой дороге появилась неуклюжая зеленая черепашка и медленно поползла к деревне, то взбираясь на пригорки, то скатываясь вниз. За ней серой закорючкой поднимался к небу хвост пыли. Черепашка росла, росла, и вот уже ясно видно, что это джип. Перед воротами Карами джип остановился, кто-то выскочил из него и побежал к нашему дому, следом за ним кинулся второй. Третий пересел в машину Харпыра-бея и выкатил ее из ворот. Те двое, что побежали на наш двор, носились из стороны в сторону — мелькали то у хлева, то у сеновала, то забегали в дом. Я представил себе, как они набрасываются с расспросами на дедушку, маму, братьев, Дуду: где, мол, Яшар, где куропатка? Не догадываются, что меня и вовсе в деревне нету, что я на другом берегу реки, у чобанов.
    Сижу я на большом валуне и смотрю, как эти двое так ни с чем и вернулись к Харпыру-бею. А через минуту-другую автомобиль Харпыра-бея, ловко развернувшись, полетел стрелой по нашей улице, оттуда на проселок, оттуда — на главную дорогу. И вот он уже скрылся из глаз.
    Ну вот… Можно и домой. Я отыскал Мюслима-ага, рассказал обо всем, что видел.
    — Вы мне разрешаете, дядя Мюслим, домой пойти?
    — Честно говоря, Яшар, мне бы не хотелось, чтобы ты сейчас уходил. Подвернешься отцу под горячую руку — он с тебя шкуру живьем спустит. Так или иначе быть тебе битым, но если вернешься завтра, он уже малость поостынет.
    — Нет, дядя Мюслим, до завтра я никак не могу ждать.
    — Что значит — не могу? Дедушка оставил и тебя, и клетку с куропаткой на наше попечение. Он тебя привел, он и уведет. Станешь один через реку переходить, упаси боже, поскользнешься, в водоверть угодишь или клетку уронишь. Что мы ответим Эльвану-чавушу? Сам знаешь, какая она, наша речка, сколько женщин, сколько скота сгубила. Народ об этом длинные дестаны слагает.
    Что мог я возразить? Пришлось остаться. Сел я опять на камень, смотрю на наш дом. Вдруг вижу, дедушка вышел на крышу и стал махать мне рукой. Я сказал Мюслиму-ага:
    — Смотрите, дед зовет меня домой.
    — Ну иди.
    И я побежал. Дедушка уже поджидал меня на берегу. Высоко держа клетку над водой, я перешел реку, и мы вернулись домой. Знали б вы, как у меня кошки на душе скребли!
    Отца дома не оказалось. Я взял куропатку в комнату, но дед велел отнести ее на обычное место. Я послушался. Сидим, ждем возвращения отца. Ой, что-то будет!
    Вернулся отец, сердито посмотрел на меня, на деда, опять на меня.
    — Где пропадал, паршивец?
    Врать я не могу. Рядом со мной дед. Имею ли я право выдать отцу нашу с ним тайну? Опустил я голову, молчу.
    — Тебя спрашиваю, куда уходил ночью? Где пропадал весь день? От кого и почему ты прятался?
    Он ждал ответа, а я молчал. Не мог же я дедушку подводить. Еще ниже голову пригнул, а сам дрожу от страха и думаю: «Сейчас как врежет…»
    Он придвинулся ближе и впрямь замахнулся на меня кулачищем, но тут дедушка подскочил.
    — Не смей ребенка бить! Я тебя еще утром предупреждал, чтоб не смел малыша и пальцем тронуть! Сиди, где сидишь!
    Пришлось отцу отступиться, но вижу я, как нелегко ему это далось. Лучше б ушел в свою комнату, побыл там один на один с собой, авось успокоился бы. Нет, не уходит… Вдруг уселся на сундук, куда мы постели свои складываем, голову руками обхватил. Я подумал, что ему полегчало б, если б расплакался. Но взрослые при других не плачут. Стеснялся он нас. Вижу, как он мучается. Лучше б поколотил меня, душу отвел. Но дедушка не позволит ему. Вон оно, оказывается, как человек может страдать из-за куропатки. Мне было совестно, и жалко отца, и жалко себя, и жалко куропатку. Но что я мог поделать?
    — У нас за душой ни гроша ломаного. — Голос отца звучал глухо. — Бьюсь как проклятый, чтобы работу найти, чтоб прокормить вас. А вы что? Вы мне только поперек пути встаете. Я один тащу на себе весь дом, будь он неладен. Один корячусь, из сил выбиваюсь, чтоб самому в люди выйти и детей вывести. Я эту старую лодку вперед толкаю, а вы — назад.
    — Давайте покушаем, — вмешалась мама. — Легче будет дом на себе тащить. Нам и впрямь негоже толкать нашу лодку в разные стороны.
    В тот вечер отец не проронил больше ни слова. Дед тоже помалкивал, Отец даже в кофейню не пошел, где обычно просиживает все вечера. Дед туда вообще не ходит. Один только Али отпросился погулять с ребятами, мать его отпустила.
    У меня от усталости глаза слипались, поэтому я ушел в нашу с дедом комнату и лег в постель. Вскоре и дедушка пришел, лег рядом со мной. На сей раз он не стал запирать дверь на засов и куропатку не стал заносить в дом, а оставил на обычном месте. Он, видно, решил, что самое страшное уже позади и можно ничего не опасаться. А мне по-прежнему было страшно.
    — Деда, — прошептал я, — а ты не боишься оставлять там куропатку?
    — Конечно, не боюсь. Наша взяла, внучек! Американ укатил восвояси, теперь раньше чем через неделю не заявится. Мы к тому времени вправим мозги твоему папаше. А не удастся — тогда и думать будем.
    Я заснул. Ночью мне всякие-разные страсти снились, горел я как в огне, утром проснулся раньше всех — весь в поту. Я тихонько поднялся, будто мне по малой нужде надо. Напялил шапку и вышел.
    Смотрю, а куропатки нет!
    И отца нет. Мать с братьями и Дуду еще сладко спали. Я кинулся к деду.
    — Дедушка, дедушка! Куропатки нет! И отца нет! — принялся я тормошить деда. Он спросонок вскочил и, как был, без порток, кинулся во двор. Распахнул калитку, заглянул под навес. Клетки и впрямь нигде не было.
    — Беги, Яшар, взгляни, стоит ли на месте джип Карами, — велел мне дед. — Посмотри заодно, не видать ли твоего отца на улице. Если он там, беги за ним. Я только оденусь — и за тобой следом.
    Я бросился вниз по лестнице, а мне вслед несся голос дедушки:
    — Вставай, Исмахан! Твой муж ушел из дому. Не слышала когда?
    — Ой, не слышала! — всполошилась мама. — Если бы слышала, ни за что б не отпустила. Валлахи, не слышала.
    Джип стоял на месте, но отца нигде не было видно.
    «Ну что, нет его?» — спросил глазами подоспевший дед.
    Я опустил голову.
    — Беги на проселок! — крикнул дед. — Может, он недалеко от деревни ушел, автобус поджидает. А я тем временем спрошу Карами, не знает ли, куда подевался Сейдо.
    Припустился я со всех ног, а у себя за спиной слышу насмешливый голос Карами:
    — Откуда мне знать, куда ваш Сейдо-эфенди намылился?
    Может, он и видел, да только правды от него не дождешься.
    Проселок был пуст, пыль прибита ночной росой — ни отцовских следов, ни куропаточьих. Хоть бы перышко валялось! Обвел нас отец вокруг пальца.
    Дед — старый волк, а мой отец, стало быть, молодой волк, хитростью ему не уступит. Так оно выходит.
    — Знаю, малыш мой, как тебе горько, — схватив меня за руку, сказал дедушка. — А мне еще горше, поверь. Тебе он отец, а мне сын. Ох, рвется душа на части, когда супротив ближайшего сродника надо идти. А ведь ничего не поделаешь, придется. Одно хочу сказать тебе: наберись терпения, малыш. Крепись изо всех сил, но не плачь. Вернется же он в конце концов…
    Пока дед не сказал мне этого, я еще крепился, а тут не выдержал и заревел в три ручья. Так и пришел домой, весь зареванный, с глазами красными, как малина. Не помню, как я вечера дождался. Не в себе был. Уже в сумерках вернулся из своей обычной ездки джип Карами. И тут выяснилось, что в Сейдиме они нагнали отца, который почти всю ночь шел пешком. Оттуда на джипе Карами он доехал до Кырыклы, а там пересел в минибус. Клетку с куропаткой он нес с собой.
    — Везу подарок американскому другу, — похвалялся он перед попутчиками. — Я ему куропатку, а он меня на работу устроит.
    Об этом нам рассказал уже не Карами, а другие люди — Сиркен Фатма, Джулук Али и Сефер из Хошафа.
    В тот день отец, само собою, домой не вернулся. И весь следующий день не было его. Мы с дедом думали-гадали, что делать, как быть. Может, стоит в Анкару податься следом за ним? Только ведь пустое это. Во-первых, нам даже остановиться не у кого. Денег на дорогу у нас тоже нет. Не оставалось другого выхода, кроме как ждать возвращения отца. Может быть, он по пути одумается и вернется домой с куропаткой. Может, совесть в нем заговорит. А может, Харпыр-бей оскорбился, что ему сразу не дали то, о чем он просил, и скажет так: «Раз не хотел сразу дать, то мне сейчас от тебя ничего не нужно! Не приму я от тебя эту куропатку!» Может такое быть? Вполне может.
    Вот с такой надеждой жил я целых два дня. На третий отец явился.
    — Где Яшарова куропатка? Куда ты ее подевал? — раньше всех накинулась на него мама.
    — Будто не знаешь, где ей надлежит быть, — скривился отец. — Все прекрасно знаешь и не приставай с вопросами. Отдал я ее Харпыру-бею! Карами преподнес ему войлочный ковер, а я, видишь ли, должен выглядеть последним жмотом, перед людьми срамиться. Не бывать такому! Вот я и отвез вашу куропатку в Анкару и подарил Харпыру-бею.
    — В последнем нашем разговоре он предлагал за нее сто пятьдесят долларов. Он что, набавил цену? Сколько ты с него получил?
    — Ни единого куруша я с него не получил! Отдал просто так, в подарок.
    — У тебя же нет ни единого куруша. Отчего ж не принял денег от американа?
    — Он предлагал, настаивал, но я не взял. Единственное, что попросил, — на работу меня устроить. Он обещал. Как только найдет место, сразу даст знать. Адрес взял, письмо напишет.
    — А дальше что?
    — Что дальше? Ничего.
    И тут со мной стряслось сам не знаю что. Закричал я и бросился на отца. Ухватился за его рубашку, затрясся сам и его трясу изо всех сил. Сперва отлетели пуговицы, а потом и сама рубашка с треском порвалась, и тогда я вцепился ногтями ему в лицо, чуть глаза не выцарапал.

13. Спор на берегу реки

    И опять слово берет Эльван-чавуш.

    Яшар набросился на своего отца, а тот, боясь меня, не решился врезать мальчишке. Яшар дубасил отца кулаками, царапал ему глаза и щеки, оторвал пуговицы на рубашке, вырвал клок из воротника, а под конец впился зубами в руку.
    Исмахан насилу оттащила ребенка от отца.
    — Что ты делаешь, сын! Как смеешь! В доме ни единого лоскута нет, ниток нет. Как я зачиню рубашку?
    Лицо мальчика заливали слезы. Он дышал с присвистом, ноги его не держали.
    — Садись, Яшар, — сказал я. — Садись, бесценный мой.
    Только я назвал внука бесценным, как Сейит и вовсе взбеленился, глаза сделались совсем бешеные. Он кинулся на ребенка, ударил его пару раз тыльной стороной руки и ногой пнул в бок. У Яшара из носа хлынула кровь. Он побежал под навес. Исмахан догнала его, обмыла ему лицо и руки. Затем оба они вернулись. Сейит злобно смотрел на них, а у мальчика, хоть он и всхлипывал, взгляд был такой, что дай только волю — разорвет отца на части.
    — Позор! — приговаривала Исмахан. — Стыд-то какой! Отец с сыном подрались!
    — Вырастили звереныша на свою голову! — крикнул Сейит. Это он не Исмахан, а меня имел в виду — я, мол, распустил мальчишку. И добавил: — Нынче он на меня набросился, а завтра и тебе, отец, несдобровать от него.
    Сейиту хотелось задеть меня побольней, чтоб я тоже вспылил, и тогда он, уже безо всякого удержу, устроит тут настоящий погром. Знаю я, он давно ищет повода, чтобы вконец отколоться от меня, выйти из-под моей власти. Соберет он тогда свои вещички и подастся в Анкару, а нас тут одних оставит. Будет там задницу лизать Харпыру-бею. Не дождется он от меня ответа! Не поймать ему меня на свою приманку! Потому я смолчал. Молчу я и молчу. Только прокашлялся: «Кхе-хе-хе», уселся поудобней и попросил:
    — Дуду, детка, подай дедушке воды напиться.
    Потом долго, не спеша пил, а выпив, положил левую ладонь себе на голову и проговорил:
    В доме повисла такая тишина, какая бывает только ранней зимой в поле, когда выпадет первый снег. В этой мертвой тишине еще сильней стали слышны всхлипывания Яшара. Бедный малыш никак не мог успокоиться. Я старался не глядеть в его сторону. Стоит ему поймать в моем взгляде ободрение, как тотчас опять кинется на папашу.
    Наступили сумерки. Как всегда в этот час, над домами односельчан поднялись дымки от очагов — это хозяйки готовили ужин. Исмахан тоже собрала на стол — поставила блюдо с пилявом, положила юфки, принесла из сада миску с гроздьями винограда.
    — Пора кушать, — позвала она. — Без еды откуда силы возьмутся? А вам, драчунам, много сил надо…
    Она усадила за стол Бургача и Дуду. Мне совсем не хотелось есть, но я пересилил себя и тоже подсел к столу. Ни Сейит, ни Яшар не тронулись со своих мест. Я подмигнул Яшару — иди, мол, сюда, но он только крепче прижался к стене, и слезы с новой силой потекли из его глаз. Сейчас бесполезны слова утешения.
    Плохой получился ужин. Мне кусок в горло не лез, Исмахан даже не притронулась к еде — не могла же она есть без мужа. Только малыши вяло жевали. В таких случаях говорят: не мы хлеб, а хлеб нас поедает. Так и пришлось Исмахан убирать еду почти нетронутую.
    Сейит то и дело громко вздыхал. Наконец он поднялся и направился к выходу.
    — Пускай идет, — сказал я. — Пускай прогуляется. Ему тоску надобно развеять. Тоску и горе…
    Исмахан мыла посуду, когда к нам нагрянули гости — моя дочь Шефика со своим мужем и детишками. И хоть не было у нас никакого настроения гостей принимать, но пришлось. Не скажешь ведь родным: не ко времени явились, уйти бы вам лучше. Встали мы, говорим: «Добро пожаловать». Исмахан и Шефика обнялись, дети поцеловали руки старшим. А Яшар все плакал и плакал, отвернувшись к стене. После того как мы обменялись с Кадиром приветствиями, он приблизился к моему внуку:
    — Видишь, Яшар, что получилось! Сколько раз я просил тебя: уступи куропатку, а ты артачился. Лучше б она мне досталась, чем этому американцу.
    До чего ж он все-таки черствый человек, мой зять Кадир! Нашел время поминать старые обиды! Шефика с укором посмотрела на мужа, но ему хоть бы хны. Ох, чужой болью сердце не болит, в чужом горе сердце не горит. Не стал я ничего говорить зятю. А он все не унимался:
    — Я предлагал тебе меняться на жеребчика. Уступил бы мне — теперь верхом катался бы. И все-таки никак в толк не возьму: как это Сейит мог забрать у родного сына куропатку? Ладно бы еще кому-нибудь из своих отдал, а то американцу…
    Исмахан горестно вздохнула:
    — Ладно! Свою голову другому на плечи не посадишь. Не будем об этом больше говорить. У нас и так разлад в семействе из-за куропатки. Зачем ты, Кадир, соль на наши раны сыплешь?
    — Тьфу ты! — сплюнул в сердцах Кадир и хлопнул себя рукой по ляжке. — Это ж надо — такую редкостную птицу отдать, и кому! Американцу кособрюхому! Мне б отдали — она б завсегда у вас перед глазами была. Соскучился б Яшар, положим, или на охоту собрался б — я, пожалуйста, дал бы ему на денек. Да и мне самому она только для охоты и нужна была, не для потехи. Анкара далеко. Ищи-свищи теперь этого американца.
    — Кому беда крохами сыплется, кому — горстями, а нас с головой завалила, — сказал я.
    — Да перестаньте вы наконец! — не стерпела Исмахан. — Из любого положения выход найдется. Пойдут Яшар с дедушкой в Анкару, отыщут этого американца — будь он неладен! — и заберут обратно куропатку. Сейит за нее ни одного куруша не взял, а значит, ничего не будет зазорного в том, чтоб попросить обратно. Поживем — увидим…
    — Ай да сказанула! — всплеснул руками Кадир. — Ай да ляпнула! Только вы и видели свою куропатку! Все! Конец! Вот что говорит Херифчиоглу: «С ветки на ветку птичка летала, пуля настигла ее, и бедняжка пропала». Вашу куропатку все равно что подстрелили. Выкиньте и мысли о ней из головы. Даже если поедете в Анкару, разве вы знаете адрес этого американца? К тому же можете вы поручиться, что Сейдо-эфенди не взял за нее денег? А?
    — Мы же просили, Кадир-эфенди, не говорить больше об этом. У нас у всех и так сердце кровью исходит. Что за радость тебе бередить нашу рану? — сказал я. — Ребенок очень любил свою куропатку. Потому и не захотел тебе отдать. Что в том зазорного? Он и американу не отдал бы по своей воле. А найти мы его найдем — будь спокоен. Харпыр-бей живет в том же доме, где Али Теджир служит привратником. На улице Йешильсеки в районе Чанкая. А тебе не след укорять нас и колоть словами. Ребенок коли прикипит сердцем к чему-то, так навсегда, по-настоящему. Сейдо кругом виноват, но и его винить не след. Одним людям Аллах дал много разуменья, другим — мало. И не моя вина, что Сейдо неразумный уродился. Не у меня одного сын неслухом вырос. Молодые сейчас вообще мало слушаются старших, и редко кто за малышей заступается.
    — Отец прав, — молвила моя дочь Шефика.
    И Кадир ей вслед поддакнул:
    — Прав, прав…
    Ушли они от нас поздно вечером, а вскоре и Сейит вернулся. Я уложил Яшара в постель, сам рядом пристроился. Но разве уснешь, коли душа мечется промеж воды и пламени? Всю ночь мыслил-размышлял, какой выход из положения найти. Навроде того бабуина, которого кнутом хлестали, крутился-вертелся с боку на бок. Яшар тоже плохо спал, стонал во сне, плакал. Только под утро затих. Я и сам задремал, когда небо начало светлеть, но вскоре проснулся, вышел во двор, умылся. Потом надел кепку, взял палку, без которой давно уже из дому не выхожу. Сейдо издали наблюдал за мной. Я махнул ему рукой:
    — Я иду на Чюрюкташ, приходи за мной следом. Поговорить надо. — Спустился по лестнице и пошел, не оглядываясь.
    Напротив Авшарской мельницы Сейит стал догонять меня. Река здесь бежала под уклон, то влево кидаясь, то вправо. Над водой пучился густой пар, небо было еще серое, а в низинках засел туман.
    Я стоял и смотрел, как приближается мой сын, смотрел и думал: жаль, ушли старые времена, не то я сейчас схватил бы его за шкирку, потащил бы в заросли погуще и велел: «Копай яму, сучий сын!» Стоял бы и смотрел, как он копает, а потом велел бы: «Целуй землю, подлец! Прощайся с жизнью!» И заставил бы молитву прочесть, а потом всадил бы пулю в его пустую голову и пулю в его ненасытное брюхо. А после, когда свалился бы он в яму, ногой заровнял бы землю. Только после этого унялся б мой гнев. Не до конца, конечно, но немного унялся б. И не было б во мне никакой жалости к этому мерзавцу, ничто не говорило бы мне: «Опомнись, Эльван-чавуш, ведь это твой сын!» Вот до чего довел он меня! Вот каким сделал!.. Может, оно и к лучшему, что старых порядков не воротишь… А теперь всюду ложь. Чуть что, свидетелей зовут. Всякими бумажками прикрываются. Штраф накладывают. И все в пользу богатеев. Кто силен, тот и прав.
    Развернулся я и пошел дальше. Бреду, на палку опираюсь. Сейит топает у меня за спиной. Наконец подошли к Чюрюкташу. Здесь острые скалы уступами сбегают вниз, туда, где в лощинках чобаны уже развели костры. Жухлая трава примялась и отяжелела от утренней росы. Река облизывала шершавым языком сухие берега. Я остановился на уступчике, что нависал над бегущей внизу рекой, и подошел к самому краю. Теперь стоит Сейиту легонько толкнуть меня в спину, и я свалюсь вниз, прямо в воду. Ну и пусть! Я встал еще ближе к краю, так что носки башмаков свешивались над обрывом. Пускай сбросит он меня в реку, пускай я захлебнусь!
    Сейит стоял у меня за спиной и молчал. Долго мы так стояли. Солнце уже поднялось над горизонтом и начало пригревать отвесную скалу, к которой притулился наш уступ. Отошел я от кромки, сел на землю, так, чтоб солнце било в грудь. Палка у меня в руке зажата. Сейит тоже сел неподалеку. Достал я свой кисет, свернул цигарку и перекинул кисет сыну:
    — Хочешь — покури.
    Видно, не до конца потерял он совесть — не стал в моем присутствии курить.
    — Кури, кури… Лучше б о приличиях помнил тогда, когда и впрямь нужно проявить сыновнее почтение. А сейчас что? Сейчас пустяки. Кури, тебе говорят.
    Рассердился Сейит:
    — Не нужен мне твой табак! Наш с тобой табачок давно уж врозь.
    Ишь каков — и не скрывает своей враждебности!
    — Не хотел я при детях в доме свару затевать, потому и позвал тебя сюда. Что ж, говори, Сейдо-эфенди, выкладывай начистоту!
    — Говори первый. Я готов тебя выслушать.
    — Не ты меня будешь слушать, а я тебя. Говори, как осмелился на такое дело без моего согласия?
    — Ты бы все равно не согласился. Потому что ты упрямый, меряешь мир старыми мерками. Заладил одно: «Америка плохая, американы плохие!» Чем они тебе не угодили? Я вот хочу подружиться с американцем, он мне работу поможет найти в городе. Что в этом плохого? Зачем ты меня назад тянешь? Все, кому удается, в город уходят. Чем не угодили тебе земляки, которые в город подались? Они семьи свои не бросили, честно трудятся — привратниками устроились, даже женам работу нашли. Дети ходят в городские школы. Люди на ноги встают, геджеконду себе построили, а мы тут гнием, как гнили…
    — Ты же знал, как твой сын привязан к своей куропатке. Он жить без нее не может. И совесть не гложет тебя?
    — Херифчиоглу подарил американцу козу, а ты жадничаешь куропатку! Мало ли что мальчишка привязан к ней, что влюблен в нее! Погорюет да и успокоится, забудет. Детская память короткая. А ты, отец, заместо того, чтоб отвлечь мальчишку, напоминаешь ему без конца, настраиваешь супротив меня. Не перевелись еще, слава богу, куропатки в наших краях.
    — Стой, стой! Сыплешь словами, как эти ваши автоматы, пулями — трах-тара-рах, трах-тара-рах! Говори потихоньку, внятно. Херифчиоглу козу отдал? Выходит, и ты должен отдать? Кто тебя нудил к этому?
    — Вот он-то как раз и не обязан был подарок делать. Ему это ни к чему. У меня же — прямой интерес. Я с самого начала голову ломал, чем бы ублажить американца, чтоб его расположением заручиться. Только нечего мне было предложить ему. А тут, как на грех, Карами встрял, чуть было совсем не переманил американца на свою сторону. Сам видел, какой он ему прием оказал.
    — Выходит, ты любой ценой готов устроиться на работу в городе? Окончательно решил покинуть деревню?
    — Я должен сделать это! Какая тут жизнь и сколько мы тут зарабатываем всем семейством? Тысячу лир, две тысячи в год, в редчайших случаях доходит до трех тысяч. Херифчиоглу и тот в год имеет до пятнадцати тысяч. А в городе полным-полно людей, которые за один только месяц получают десять тысяч лир.
    — Кто ж тебе будет платить такие бешеные деньги?
    — А я на такое и не рассчитываю. С меня и тысячи лир в месяц хватит.
    — Кто же тебе их даст?
    — Кто бы ни дал — любому рад буду служить. Американцы — так американцам буду служить. И нет ничего зазорного в том, чтобы честным трудом зарабатывать себе на хлеб. Я ведь ни воровать, ни грабить не собираюсь. Люди взятку дают, чтоб их только на работу приняли. Нет у меня денег, чтоб взятку дать. Вот и пришлось отдать куропатку. А ты из-за такой пустяковины готов меня со свету сжить.
    — Но ведь куропатка не твоя, а Яшарова.
    — Что из того? С каких это пор отец не может взять у сына нужную позарез вещь? Мы что — чужие друг другу? У собственного сына взял. И разговору-то всего-навсего о какой-то пичуге.
    — Он в ней души не чает.
    — Тоже мне Ашык Гариб или Керем[52] выискался! Завтра все позабудет.
    — В доме Карами ты другую песенку пел. Или забыл свои слова?
    — Не мог я при посторонних тебе перечить. Пусть думают, что мы всегда и во всем заодно. Вот почему я взял твою сторону, а не потому, что и впрямь так думал.
    — Все твои помыслы, Сейдо-эфенди, об том только, как работу найти у американа. И за всем этим перестал о душевном думать. Твоя душа словно бы ослепла, бельмами покрылась. Скажут тебе: лижи задницу американам, ты лизать начнешь. Пускай они тебе спервоначалу помогут, пускай работу дадут, потом уж стелиться им под ноги пухом будешь. А то гляди, при своем интересе останешься.
    Усмехнулся криво мой сын на такие слова.
    — Я работу ищу, жить хочу лучше, не бедовать. По мне, так один черт — на американцев спину гнуть или на кого других. Пусть только платят. Ты говоришь, о душевном думать перестал? Может, так оно и есть. В душе пусто, коль в брюхе негусто. И потом, о какой душе может речь идти, когда дело всего-навсего куропатки касается? Вот ежели настоящая любовь, тогда другой разговор. Положим, парень души не чает в девушке, и она его любит, а родители против свадьбы. Тогда и впрямь о душевном говорить можно. Яшар еще чересчур мал, чтоб о таком помышлять. Даже Али еще слишком молод. Всему свой черед. Пускай сначала в армии отслужит.
    — Мы с тобой о разном толкуем.
    — О разном?
    — Да. У тебя только о городе все помыслы, а у меня — о деревне.
    — Не ради удовольствия я о городе думаю. Жизнь наша такая…
    — Жизнь, она везде есть жизнь. Кто хочет, тот и в деревне достойно живет. Вот и ты постарайся.
    — В деревне только богачам неплохо живется, а беднякам нет тут никакого житья. Оттого и стремятся в город. Не желают люди напрасно хребтину гнуть. Едут в Голландию, в Германию. Оттуда королями возвращаются. Есть у нас в деревне такие, чтоб на твоих глазах из бедняков богачами сделались?
    Не нашелся я, что возразить сыну. У нас и впрямь бедняки не богатеют. Напротив, середняки теряют достояние.
    — Положим, переедешь ты в город. А что с нами будет? Со мной, к примеру?
    — Я ведь не собираюсь окончательно рвать с деревней.
    — Как это?
    — А вот так. Сам в город уеду, а вы останетесь здесь.
    — И Исмахан останется?
    — Останется, что в том особенного?
    — Как же ты без жены жить будешь?
    — Устроюсь с работой, с жильем и заберу ее к себе.
    — А дети?
    — Детей тоже. Али пока в солдаты пойдет, Яшар пусть ремеслу какому-нибудь учится.
    — Меня, выходит, решил здесь оставить?
    — Захочешь — поезжай с нами. Разве я против?
    — Я не смогу жить в городе. Бросишь ты меня тут одного…
    — Не я первый уезжаю, но никто родителей на произвол судьбы не бросал. Не видел таких.
    — А я вот не видел таких, кто, уехав из родных мест, счастливым заделался бы.
    — Но и здесь нам счастья не видать.
    Мне изрядно надоел этот спор, поэтому я сменил тему:
    — А как с домом, с полем решил обойтись? Неужели продавать?
    — За них много не получишь. Но и оставлять за собой нет смысла. Скорей всего, в аренду сдадим. Как, по-твоему, лучше?
    — Не знаю.
    — Вот и я не знаю.
    — Какой же выход?
    — Лучше всего отдать испольщику в аренду. Земля не захиреет, уход за ней будет. А ты в доме будешь жить. Того, что будешь получать с испольщика, вполне хватит, чтоб с голоду не помереть.
    — Выходит, разделимся с тобой?
    — Это в том случае, если ты откажешься к нам в город переехать.
    — Кто будет за землей смотреть, кто к ней руки приложит, если каждый-всякий в город уйдет?
    — Останется же кто-нибудь в деревне…
    — Дожили! Вот что, оказывается, ждет нас!
    А про себя подумал: «Не допусти, Аллах, с сумой по миру пойти, стать приманкой волкам да собакам».
    — Не горюй, отец. Что ни делается, все к лучшему. — Сейдо обвел взглядом горы, и реку, и небо, вздохнул и продолжил: — Не оставлю я вас в беде. Если хочешь знать, так это за-ради вас уехать хочу, чтоб вам лучше жилось, и тебе, отец, в первый черед. Тебе, и жене моей Исмахан, и детям моим…
    — И поэтому, несмотря на мольбы, отнял куропатку у ребенка?
    — Подумаешь, куропатка!
    — Но мальчик днем и ночью слезами заливается.
    — Потому что несмышленыш еще.
    — Знаешь, сын, мне даже хочется, чтобы ты был прав. Но ведь все, что ты говоришь, — неправда. И Яшар никогда не согласится с тобой.
    — Я — отец, ты — дед. Поговори с ним, растолкуй.
    — Не в моих силах. И никогда я не расположусь к американам. И куропатку не хочу оставлять им. А ты глазом не моргнув отдал им самое дорогое.
    — Не думай, что мне легко. Горит у меня все нутро. Будь у меня деньги — отдал бы деньги, будь имущество — отдал бы имущество. Но нет ни у меня, ни у тебя ничего.
    — Выходит, ради работы готов отдать все?
    — Все, без чего обойтись можно.
    — Но куропатка была самое дорогое для Яшара, — продолжал я гнуть свою линию, все хотел пронять его словами. — И ты не имел права так поступить.
    — Не так уж она ему нужна!
    — Он умрет без нее. Плачет и плачет.
    — День-другой поревет, а там, глядишь, и успокоится.
    — Тяжкий грех берешь на душу, сын.
    — А наша нищета — не грех?
    — Можно было и другой выход найти. Возьми куропатку обратно.
    — Ни за что! Я собственными руками отдал ему куропатку. Сказал: «Вот тебе, друг, мой подарок». Разве можно теперь обратно просить?
    — Дня через два-три поезжай к нему и скажи: «Не могу оставить у тебя куропатку. Ребенок плакать не перестает, больной сделался. Чего доброго умрет». А так оно и будет на самом деле. Увидишь — умрет.
    — Не умрет. Ничего с ним не сделается.
    — Не могу я видеть, как ребенок слезами исходит.
    — А ты не растравляй его горе.
    — Не такие у меня годы, чтоб у тебя уму-разуму учиться. Все, что я говорю, мне сердце подсказывает. Ребенок прав. Не имел ты права отнимать у него куропатку. Не по чести ты поступил, отдав ее американу. Прямо тебе говорю.
    — Сердце твое подсказывает, что мальчишка прав, а я не прав. Врет твое сердце!
    — Сердце не может ошибиться. Никого еще сердце не обманывало. Оно либо молчит, либо правду говорит.
    — Может, сердце и говорит правду, да вот глаза твои правды не видят.
    — Это мои-то глаза правды не видят?
    Ничего не ответил Сейдо. Река под нашими ногами катила свои мутные красноватые воды. Временами то тут, то там всплескивала рыба. Горы вдали, казалось, кто-то обтесал топором. Ни единого деревца на них не держалось, ни кустика, только голый камень, щебенка да песок. Говорят, будто давным-давно все эти места были морским дном, колыхалась над ним соленая вода. Потом то ли море отступило, то ли горы поднялись. Люди, случается, находят морские ракушки. В дальней дали виднелись вспаханные поля и жнивье. Стаи птиц неслись по поднебесью вроде как хлопья легкого серого пепла. Скворцы на юг летели, голуби — на север. В прибрежных камышах толпились длинношеие и длинноногие цапли. Ниже по течению с шумом взмыла пара дроф и полетела в сторону нашей деревни. Виноград созрел, пора за сбор приниматься. Палую листву в садах надо будет в кучу собирать да скоту скармливать. А мой глупый Сейдо хочет все это бросить и в город уехать. Ах ты горе мое неуемное! Смотрит мой сын на мир не моими глазами, видит не то, что вижу я. У Яшара с тоски чахотка может открыться, а его отцу и дела нет до родного сына, словно он ему совсем чужой, словно не его это плоть и кровь.
    Поднялся я и тихонько пошел в обход скал. Сейит рядом идет как ни в чем не бывало. Деревья еще зеленые, но скоро пожелтеют. Поодаль высятся бугры, где мы обычно берем мел для побелки, а там — и окраина Чайоба. Кружится, кружится земля. Кружится, кружится небо. Жизнь полным ходом вперед несется. Мир меняется прямо на глазах. И мой неразумный Сейит меняется. Мир меняется и меняет моего сына. Один только я никак не оторвусь от старых своих привязанностей, от внука Яшара, от его куропатки. Порой и я себе говорю словами Сейита: «Успокойся, ведь это всего-навсего куропатка! Сам успокойся и внука успокой: упущенного, мол, не воротишь. Найди, мол, другую куропатку, а о прежней забудь». Так говорю я себе. Но сердцу ведь не прикажешь. Не могу я пойти против совести.
    Пошагал я в сторону нашей деревни. Скотину давно уже прогнали на пастбище. Соседи возят навоз в поля. На крышах домов сушатся красный перец, тыква, кукуруза, лук-репка. Народ готовится к сбору винограда. Женщины занялись кто стиркой, кто готовкой. Вот уже тысячи лет, как деревня живет одним и тем же заведенным порядком, одной и той же привычной работой.
    Сейит шел за мной с виду смирный и послушный. На самом же деле над его головой трепыхалось на ветру невидимое глазу мятежное знамя. Не следом за мной идет мой сын, а, обогнув меня, устремляется другим путем — в город.

14. Подарки

    Рассказ продолжает Эльван-чавуш.

    Как ни пытался, не мог я успокоить Яшара. Ложится ли спать, просыпается ли, уходит, приходит ли, одно знай твердит: «Где моя куропатка?» Только когда отец поблизости, малость притихает, но стоит тому удалиться, как опять заводит: «Деда, где моя куропатка? Верните мою куропатку. Давай, деда, поищем ее». Ему казалось, будто я все на свете могу, будто все мне подвластно, как главному жандармскому начальнику. Будто для меня не существует запертых дверей и я могу проникнуть в любой дом, будь то даже дом Харпыра-бея в Анкаре. Я надеялся, что со временем ребенок начнет забывать свою потерю, перестанет плакать. Но день ото дня его слезы становились все горше и горше, и все жадней пожирал огонь его детскую душу. Мальчик таял на глазах, вроде того, как истаивает кус масла на жару.
    Сейит посматривал на сына без особого волнения. Он был другим занят: ожиданием весточки от Харпыра. То и дело наведывался к Карами и спрашивал:
    — Ты часто бываешь в Кырыклы. Не слыхал ли каких-нибудь новостей для меня? Может, почтарь в Сулакче передавал для меня письмецо или записку от Харпыра-бея?
    Али тоже не находил себе места от волнения: в эту осень его должны были призвать в армию. Исмахан металась промеж нас, как меж огней. Однажды она не вытерпела и набросилась на Яшара:
    — Пора за ум браться! Сколько можно терзаться и нас изводить из-за какой-то куропатки? Замолчишь ты наконец или нет!
    Оно, конечно, проще — накричать на ребенка, сорвать на нем свое раздражение…
    По ночам Яшар плакал. Днем часто уходил в тугаи, один-одинешенек, или бродил на речном берегу. А то переходил на другой берег и забирался в дальние расщелины, а то карабкался на холм Бедиль, где валился прямо на землю и долго лежал под палящим солнцем. Приходилось мне идти за ним, поднимать с земли. Там, где он лежал, уткнувшись щекой, виднелась лужица слез. Я брал его за руку и отводил домой.
    — Деда, придумай что-нибудь, — просил он. — Ну придумай же!
    Если б я мог! Если б нашел выход из положения, разве не достал бы я его куропатку хоть из-под земли? «На, бери свою куропатку, — сказал бы я. — И не плачь больше. Пора уже и посмеяться, малыш!» Так я сказал бы любимому внуку.
    Односельчане останавливали меня на улице:
    — Эльван-чавуш, пора виноград собирать. Даешь свое добро на это дело? Мы только твоей команды ждем.
    Так у нас спокон веков ведется — старейший должен благословить людей на труд, а я был самым старым в деревне.
    — Посоветуйтесь с Мемишче, он тоже старый, — отвечал я.
    Но люди упорно продолжали приходить ко мне. Значит, ценят мое слово, дорожат моим советом. Честно говоря, Карами, Пашаджик, Мемишче и староста Бага Хамза особого уважения ко мне не проявляли, но все остальные относились почтительно. День шел за днем, и наконец я увидел, что больше нельзя тянуть со сбором винограда. Скажи я людям: подождите еще немного, и они, пожалуй, не послушались бы меня. Всему есть свой срок, и винограду тоже подошел его срок.
    — Пора, — сказал я. — Завтра приступим.
    О принятом решении я сообщил своим домочадцам. Исмахан достала все корзины и решета. Шефика с Кадиром должны были помочь нам. Так уж у нас заведено — сначала они помогают нам в сборе урожая, потом — мы им. Виноградник у нас не особо большой — всего на полдёнюма. За один день управимся и с нашим, и с ихним, думал я. Яшару тоже на пользу поработать — отвлечется, забудется. Однако я просчитался относительно внука.
    На уборке было весело: девушки пели, танцевали. Дочка хромого Махмуда пришла нас проведать, принесла гостинцы — гёзлеме, испеченные ее матерью, свежий чёкалек, как раз подоспевший к сбору винограда. Яшар принял гостинцы, но молча, и отошел в сторонку. На сгибе руки у него болталась корзина, куда он складывал спелые грозди. Наберет корзину дополна и относит нам, а мы перекладываем в кюфе[53]. Ни разу мой мальчик не улыбнулся, ни единого словечка не проронил.
    А Сейит работал с прохладцей, то и дело смотрел на дорогу, будто всенепременно сегодня должна прибыть весточка от Харпыра. В глазах у него бегал голодный огонек. Жди-жди, авось дождешься…
    Яшар тоже нет-нет да и кинет взгляд на дорогу, словно тоже надеется на что-то. Может, куропатка тоскует по Яшару и, денно-нощно не умолкая, поет свою грустную песенку, не давая покоя новым хозяевам, и дрогнуло их сердце — поняли, что птица не может жить в разлуке с тем, кого она любит. И вот соберется американский охотник, возьмет клетку и приедет к нам в деревню: «Забирай, мальчик, свою куропатку. Ты и впрямь приручил ее так, что она нигде, кроме как рядом с тобой, жить не может. Правы были твой отец и дед, что не хотели отдавать ее мне. Забирай!»
    Ну почему бы такому не случиться? Неужто вовсе нет на свете справедливости? Или я, старый дурак, дожил до седых волос, а все еще в сказки верю?..
    Примерно из половины собранного винограда мы вино надавили, а остальной перегнали и приготовили богма[54], которое разлили по бутылкам и пластмассовым канистрам. А вот для бекмеса[55] винограда не хватило.
    Над домами и дворами в эти дни роились пчелы и мухи, привлеченные запахом свежего виноградного сока. Даже сам воздух, казалось, захмелел от густого аромата. До чего ж я люблю этот запах жатого винограда! Вдохнешь — и чуешь в нем дух самой земли и солнца. А что может быть лучше, чем богма и молодое, еще не набравшее силу вино?!
    Тем горше было мне видеть залитое слезами лицо Яшара. Веки его опухли, белки покраснели. Как ни тщился я, а отвлечь внука мне не удавалось. Бургач, как все малыши, потешно передразнивал соседей и знакомых, Исмахан пела веселые песенки, Али шутил и подпевал матери, но Яшар и Сейит не сводили глаз с дороги. Я, бывало, переделав все дела, отправлялся погулять, и Яшар, как хвостик, увязывался за мною. Ни на шаг от меня не отставал, точь-в-точь как прежде куропатка — от него. Сердце у меня на части рвалось.
    — Деда, придумай что-нибудь! Придумай, чтоб вернулась куропатка. Я не могу без нее больше… Ты же умный, деда. Придумай!
    Джулук Али выдавал замуж дочку за сына Хайдара из Чюрюкташа. К свадьбе готовились еще с середины лета. Нас тоже пригласили. Насилу уговорил я Яшара пойти со мной. Там играла музыка — давул[56], саз, зурна, в доме были накрыты столы, народ веселился. Один только Яшар не улыбнулся, не стал играть со сверстниками.
    За пару дней до этого опять в деревню нагрянули американские охотники на кабанов. Яшар первый кинулся к ним — надеялся, что этот окаянный Харпыр-бей тоже приехал и привез с собой куропатку. Но Харпыра-бея не было.
    Ни одной толковой мысли не приходило мне в голову, не видел я никакого просвета. Ночи напролет лежал без сна и думал, думал. Мы надеялись, что со временем Яшар успокоится, забудет свою потерю. Но он день ото дня становился все печальней, и неугомонный пламень съедал ребенка прямо на глазах. Уж лучше б он к отцу обратился, потребовал от него вернуть куропатку. Но он на отца даже не смотрел, говорить с ним не желал. К матери он тоже не подходил и не разговаривал — ни с ней, ни с Али. Я единственный, кому он душу изливал. Но чем я мог облегчить его страдания? Я объяснял Яшару, что не можем мы сейчас поехать к американу — не найти нам его в большом городе, денег нет на дорогу, негде будет остановиться…
    Свадьба была в самом разгаре. Яшар с прочей ребятней остался во дворе, а я со стариками сидел в доме Хайдара, где нас потчевали вином. Уже кончили читать молитву. Осталось поздравить Хайдара, нарядить его сына в свадебную одёжу, поднести пяток-другой лир. Так у нас заведено — одаривать молодоженов деньгами. Вдруг в комнату ворвался Яшар, подскочил ко мне:
    — Деда! Деда! Вставай!
    — Что случилось, йигит мой?
    — Пошли! Он приехал! — И тянет меня за руки.
    Я не сразу сообразил, о чем говорит мой внук.
    — Кто приехал? Объясни толком.
    — Харпыр-бей. Пошли скорее. Может быть, он привез куропатку.
    — Откуда ты знаешь, что он приехал?
    — Он к Карами приехал. Карами умчался на своем джипе.
    По правде говоря, я растерялся. Как это так — при всем честном народе подняться и уйти? Решат, чего доброго, что я не желаю делать подарок Хайдару. Если уж уходить, так только с тем, чтоб вернуться не позже чем через полчаса. Но управимся ли мы за полчаса?
    — Откуда ж ты все-таки узнал, что он приехал?
    — За Карами прибежали, велели скорей домой возвращаться.
    — Отца твоего тоже позвали?
    — Он вместе с Карами сел в джип.
    — Не напутал ли ты чего, йигит мой?
    — Не напутал. Собственными глазами видел.
    И мы пошли. Яшар тянул меня изо всех сил за собой — нипочем ему ни каменистая дорога, ни стерня. Я насилу поспевал за ним, а он тянул и тянул меня за руку. Когда Чюрюкташ остался позади, я вдруг услышал за спиной голос старосты Бага Хамзы:
    — Погодите! И я с вами!
    Но Яшар не замедлил шагу, тем более что, срезая дорогу, мы пошли напрямик, по ухабам да рытвинам, а старосте привычней торная дорожка. На подходе к деревне нам попались навстречу несколько женщин и девушек.
    — Приехал американский охотник! — еще издали закричали они. И стали наперебой хвастаться: — Конфетами нас угощал, бисквитами. Ох и вкуснотища! И еще привез ситец, нейлоновые платья.
    Они так говорили, будто и нам это в радость — гостинцы американа. А какое нам до того дело? Насилу отделались от балаболок. В деревне первым мы повстречали Бюньямина. Знаком руки я остановил его:
    — Не видал, Бюньямин, привез американ нашу куропатку?
    Ничего не ответил Бюньямин, только осклабился, негодник. А я-то надеялся, что уж кто-кто, а бедняк поймет нас. Махнул я рукой и зашагал дальше к дому Карами. По пути нам еще повстречался сторож Омер.
    — Привез он куропатку Яшара, не знаешь? — спросил я.
    — Кто? — удивился Омер.
    — Американский охотник Харпыр-бей.
    — Валлахи, не знаю, дядюшка Эльван.
    Еще попались нам по пути Юксель Вонючка и Джулук Али, но и они ничего толком не ответили нам. Чужая беда глаза не ест.
    Солнце только перевалило за полдень. Мы спешили к дому Карами.
    Низкая деревянная тахта на веранде Карами была устлана ковром, завалена подушками. Гости сидели лицом к реке и тугаям. Жена, дочери и невестка Карами суетились, бегали взад-вперед с подносами. Народу на веранде собралось много, я и разглядеть-то не мог, кто именно. Мы с Яшаром, держась за руки, вошли во двор, где рядом с джипом Карами стояла голубая машина Харпыра-бея. У входа мы разулись и босые — чулок-носков у нас не было — поднялись по лестнице. Сторож Омер увязался за нами. Чего он здесь потерял? Жена Карами стряпала у очага, дочери ей помогали, невестка накрывала на стол. Рядом с Харпыром-беем сидела нарумяненная его жена. Голова у ней не покрыта платком, руки голые. Два белобрысых ребятенка жались к матери. По мне, так американская женщина чересчур румяная, вроде как жареная куриная гузка. Вся эта семейка нагрянула к нам, будто на паломничество — Хабиль из Улупынара не так давно тоже совершил паломничество в святые места вместе со всем своим семейством. Рядом с американом лежит его ружье, а рука покоится на клетке с куропаткой. Наша клетка была из прутьев, а он сменил ее на стальную, и она сверкала как драгоценная. И в этой сверкающей клетке сидела наша куропатка. Уж не знаю как — по запаху, верно, — учуяла куропатка Яшара, встрепенулась и запела: «Гак-губуррак, гак-губуррак! Губуррак-гак-гак!» Повторив раз пять или шесть эту запевку, она перешла на жалобное: «Кьюй-кьюй, кыой-кьюй!» И до того красиво она пела, что жена Харпыра-бея не выдержала и сказала:
    — Гуд, гуд поет…
    Мой Сейдо-эфенди пристроился с краю тахты, рядом с ним уселись Пашаджик и Мемишче, Карами же — с другого краю. И все эти люди сидели промеж нас с Яшаром и куропаткой. Я покрепче сжал руку мальчика, не то он сразу же кинулся бы к клетке. Стоим мы и слушаем, как изливает свое горе горькое птица, стоим и поделать ничего не можем.
Все идут, и идут, и идут караваны
Вслед за птицей, умчавшейся в дальние страны.
Ты подругу свою не зови, не зови —
Между ней и тобою — тьма да туманы.

    Меня от волнения дрожь проняла, не знал, что делать с собою — то ли сесть вместе со всеми, то ли остаться стоять. Одно только знал наверняка — нельзя отпускать руку Яшара. Он раз дернулся, другой, но я только крепче сжал его ладошку. Я больше всего боялся, что он сейчас наделает глупостей, и тогда нам уже не вернуть куропатку, только осрамимся.
    До Харпыра-бея, видно, не доходило, что с нами делается. Завидев меня, он поднялся с места и радостно закричал:
    — О-о-о! Вот мои друзья пожаловать!
    Следом за американом поднялась и его супружница. А поскольку гости поднялись со своих мест, то и остальным неудобно было не встать. Даже мой неразумный Сейдо поднялся, хоть и без видимой охоты. Харпыр-бей приблизился к нам.
    — Друг пожаловать! Мой вери гуд друг!
    Он протянул мне руку для приветствия. Что оставалось делать? Одной рукой я о трость опираюсь, другой держу Яшара. Не было у меня иного выхода, кроме как отпустить внука.
    — С приездом, Харпыр-бей, — только и успел я сказать и протянул руку, чтоб пожать его протянутую руку, а Яшар в тот же миг стрелой метнулся к клетке и вцепился в нее.
    Не успел я и глазом моргнуть, как подскочили к ребенку с одного боку Карами и с другого — Бага Хамза. Они зажали мальчика, а мой неразумный сын вцепился в клетку и давай тянуть на себя. Однако ему не удавалось выхватить клетку у Яшара, так как он впился в нее мертвой хваткой и придавил всем своим телом. Что тут началось! Взрослые кричат, ругаются, а Яшар молча отбивается от них, лягается, а я тем временем трясу руку Харпыра-бея: как, мол, поживаешь?
    В один миг закружилось все, завертелось на веранде дома Карами — дочки визжат, американские дети разверещались и вцепились ручонками в мать. Жена Харпыра-бея выпучила от удивления глаза. Один только Харпыр-бей мотает головой и улыбается как ни в чем не бывало — не дошло еще, видно, до него, что происходит. Да и не верилось ему, что Яшар может посягнуть на куропатку. Но остальные сразу смекнули, что к чему. Каковы мерзавцы! Набросились всем скопом на малыша, за шею схватили, стали ему руки выворачивать. Наконец одолели, вырвали из заломленных рук клетку. И кто больше всех старался? Мой сын! Завладев куропаткой, он поднял клетку высоко над головой, будто победитель — награду. Стоит и зубы скалит, болван! Тут наши взгляды скрестились, смутился он, сник, опустил клетку, спрятал за спину и попятился к стене. Не видя, налетел на жену Харпыра-бея, чуть с ног не сбил. Карами продолжал сжимать шею Яшара, и Бага Хамза заламывал ему руки.
    — Отпусти ребенка, скотина ты этакая! — закричал я. — Сломаешь шею, медведь.
    Ничего не ответил мне Карами, только пошли у него по щекам желтые да багровые пятна. Наконец разжал он губы и скомандовал сторожу Омеру:
    — А ну-ка спусти с лестницы этого щенка! Чтоб духу его здесь не было! И вообще встань у ворот и не впускай сюда посторонних!
    И хоть был я в его доме на правах гостя, но не сдержался:
    — Заткни свою грязную пасть, Карами! Кто дал тебе право называть моего внука щенком?! В моем роду только одна собака и водится — Сейдо, да и тот опаскудился из-за того, что с тобой якшаться начал. Не смей Яшара щенком называть, не то горько пожалеешь об этом!
    Засмеялся Карами — постарался на шутку дело вывернуть. Ах ты шакал криводушный!
    — Не кипятись, Эльван-чавуш. Все они — что твои, что мои чада — все щенята. Я и своих сынов щенками называю — и Намыка, и Невзата, и старшего — Нуреттина. Вот и вырвалось у меня по привычке. Не серчай, Эльван-чавуш. Проходи лучше, присаживайся вместе с нами. А о том, что случилось, и думать забудь. Кто осудит ребенка за неразумный поступок? Отняли мы у него клетку, чтоб сраму не вышло. Проходи, Эльван-чавуш, садись.
    А тут еще Харпыр-бей подтолкнул меня к своей жене:
    — Этот человек есть мой прима друг!
    С каких это пор стал я «прима другом» американа? Ну и народ!
    Бесстыжая супружница американова встала предо мной, присела, согнув колени, опять поднялась и стала жать мне руку.
    — Этот дедушка очен гуд! Он есть очен красивый дедушка, — сказала она.
    Тем временем сторож подхватил Яшара под мышки и поволок вниз по лестнице. Что делать — уйти вслед за внуком или остаться и попытаться еще как-нибудь отвоевать куропатку? А пока я стоял в нерешительности, Карами подошел ко мне и, надавив на плечи, силком усадил.
    — Садись, Эльван-чавуш, отведай нашего угощенья. Харпыр-бей опять настрелял куропаток. Он выехал сегодня из Анкары рано утром, в Сейдиме свернул к берегу реки, а там — видимо-невидимо куропаток. И в Хелледже, и в Айватлы их тоже, говорят, без счету водится. Вот он и настрелял их. Дочки мои их почистили, приготовили отвар, на бульоне пиляв сделали. Попробуй!
    Тут и Пашаджик вмешался в разговор:
    — Слушай, Эльван-чавуш, разговоры о куропатке затянулись сверх всякой меры. Сын твой от всей души сделал подарок нашему другу, а внук ястребом накинулся на куропатку, хотел отнять ее. Стыдно перед гостем. Да и перед соседями тоже. Ты же мудрый человек, Эльван Бюкюльмез, не допусти до скандала, посовестись.
    Его слова были мне как удар под дых — каков негодяй, к совести моей взывает!
    — А что мне с той мудрости? Лучше уж дураком быть, как вы все. Никто из вас не желает понять, что происходит. Один я заступаюсь за ребенка. Неужели до вас не доходит, что происходит — нельзя отнимать у мальчика куропатку. Для него ваши рассуждения о гостеприимстве и о совести — пустой звук.
    — Ах, дети, дети… — встряла жена Карами. — Все они одинаковые.
    — И все неслухи, — добавил Мемишче.
    Меня рассердили эти слова, и я изо всех сил стукнул тростью по полу, да так сильно, что у собравшихся огоньки вспыхнули в глазах.
    — Уж коли вы меня пригласили остаться с вами, то не оскорбляйте ни меня, ни внука! Не то мне придется покинуть этот дом.
    — Нет, нет! Мы до этого не допустим. Мы рады тебе, Эльван-чавуш. И Харпыр-бей рад тебе. Он полюбил тебя. Как приехал, так не перестает спрашивать: «Где Эльван-чавуш? Когда придет Эльван-чавуш?» Если б ты сам не пришел, нам надо было б срочно посылать кого-нибудь за тобою. Он и жене своей все уши прожужжал о тебе. Сам видел, как он обрадовался твоему приходу — встал навстречу, за руку поздоровался. А ты говоришь: оскорбляем тебя. Какое ж это оскорбление? Ну, а то, что мальчик силой пытался отнять клетку, так это, как ни крути, вышло некрасиво.
    — Ребенок просит вернуть ему куропатку, и пускай Харпыр-бей вернет ее. Над ребенком нельзя сильничать, нельзя отнимать у него самое дорогое. Разумный человек не должен так поступать, а наш гость, видать, человек разумный, вот только когда дело касается куропатки, он ведет себя неразумно.
    — Ох-хо-хо, Эльван-чавуш! «Неразумно»! Нельзя так говорить про гостя. Харпыр-бей — человек достойный. Так веди же себя и ты достойно. Не говори слова, которые могут задеть его.
    — Чем же мои слова недостойные? Я только сказал и сейчас повторяю, что у моего внука против его воли отняли куропатку и пускай Харпыр-бей вернет ее. Каких еще более достойных слов ждете вы от меня?
    — Вот эти-то слова как раз и недостойны тебя, Эльван-чавуш. Где это слыхано, чтоб подарок назад отнимали? Даже помыслить об этом и то дурно, а уж говорить… Ни я, ни соседи не осмелимся на такое.
    — Может, вы и не осмелитесь, а я осмелюсь, так как имею право. У мальчика силком отняли прирученную птицу. Мой сын Сейдо совсем одурел, украл ее у Яшара.
    — Но ведь Сейдо — отец Яшара. У маленького мальчика не может быть ничего такого, что не принадлежало бы его отцу.
    — Куропатка не имущество. Она не корова, не баран, не земельный участок, не поле, не конь, не ишак. Это куропатка! Ребенок сон потерял, день и ночь плачет. Будь эта куропатка моей, я бы и слова не сказал вам в укор, сам бы ее подарил Харпыру-бею, без вашей просьбы.
    Долго еще мы пререкались, но так ни к чему и не пришли. Думаю, Харпыр-бей хоть и плохо понимал по-турецки, но стал догадываться, о чем спор. Он изменился в лице, аж позеленел весь, и взгляд у него сделался скучный. На жену свою он избегал смотреть — неловко, наверно, стало. Но тут Сейдо подвинул ему клетку, и рука Харпыра-бея сама собою легла на нее по-хозяйски. И с этого мига его лицо больше не выражало смущения. Жена уселась поудобней на прежнее место промеж детишек. И прочие гости, весь этот дрянной народец, потянулись к столу. Пришлось и мне, хоть и не хотелось, присоединиться к ним и сесть на миндер. И гости и хозяева притихли, никто не хотел заговаривать первым. Тогда Харпыр-бей произнес своим тоненьким бабским голосишком:
    — Я иметь большой огорчение. Я полюбил Сейита и отца Сейита вери матч. Я привозил много подарки. После еды я хочу давать эти подарки — Сейиту и его отцу, а также дочкам Карами. Но я сейчас есть очен голодный. Я уехал из Анкара рано утром. Каждый утро я очен мало кушать, поэтому я сейчас есть очен голодный. Я хорошо стрелять. И моя жена Бетти тоже есть голодный.
    Карами хлопнул в ладоши и крикнул вниз:
    — Быстрей! Принесите еду. Все, что есть наготове, подавайте! Юфки, пиляв, бекмес, виноград и свежий овечий сыр. Если каймак[57] найдется, несите и его. Пошевеливайтесь, Невин, Несрин! А ты, невестка Гюльсюм, проверь, не сварились ли яйца. Несите все, что есть.
    Женщины принесли спрыснутые водой юфки, поднос с пилявом, поверх которого горкой уложено куропаточье мясо, две большие чаши с йогуртом. Еды было много, и шел от нее аппетитный дух, но будь я проклят, если хоть один кусок положу себе в рот. Хоть бы пахлаву с медом мне тут предложили, и то не осквернил бы свой рот едой, приготовленной в доме этого негодяя.
    Жена Карами подсела с краю, рядом с Бетти-ханым.
    — Кушайте, гости дорогие.
    — Угощайтесь, пожалуйста, — подпевал ей Карами.
    — Пусть первыми начнут гости, а мы потом приступим, — угодничал Пашаджик. — Приятного аппетита!
    — Все вы наши гости дорогие, все вместе и начинайте, — отозвалась жена Карами, хотела взглянуть на меня, но так и не решилась, только добавила: — Кушайте, Сейдо-эфенди, пожалуйста.
    И мой продажный сын в ответ почтительно прижал обе руки к груди.
    — Да будет всегда изобильным ваш стол! Приступайте к еде, а мы — после вас.
    Пока они друг перед другом выказывали почтительность, Харпыр-бей начал есть, и супружница его без стеснения брала лучшие куски мяса, заворачивала их в юфку и совала детишкам. Малыши — их было двое, мальчик и девочка, — уплетали за обе щеки. Девочку звали Джейн, мальчика Роджер. Ну и чудные имена у этих американов! У обоих — да простит меня Аллах — глазенки были узкие, волосенки желтые. Недаром говорится: каждой твари родной детеныш кажется пригожим. А мне со стороны видней — некрасивые дети у американов. Сама Бетти-ханым больше на йогурт налегала и детям совала ложку за ложкой.
    — Йогурт есть очен гуд, очен хорошо!
    Харпыр-бей тоже нахваливал:
    — Пиляв очен, очен гуд!
    — Кушайте, кушайте, гости дорогие. Вы уж простите, что пиляв получился суховатый, в спешке готовили. Если, иншаллах, останетесь до вечера, мы ягненка прирежем. Гюльсюм, невестушка, принеси виноград!
    Огромное блюдо с перемытым сочным виноградом появилось на краю стола. Гости уминали вареные яйца. Харпыр-бей ел пиляв совсем как Баки Ходжа из Чайырлы — набивал полный рот и, давясь, глотал почти непрожеванный. При этом жилы у него на шее напрягались. Если б не запивал йогуртом, то непременно подавился б. Яйца он тоже засовывал в рот целиком.
    — Я есть большой любитель деревенские яйца!
    — Конечно, конечно, деревенские яйца очен гуд.
    — Я есть большой любитель деревенский хлеб тоже!
    — Да, деревенский хлеб тоже очен гуд.
    — Мы вам в дорогу дадим деревенский хлеб, и яйца дадим. Для Теджира тоже дадим хлеб. Передайте, пожалуйста. Гюльджан, наверно, соскучилась по домашнему хлебу.
    — О, ты знай Гюльджан? Бетти очен любить Гюльджан.
    — Как же нам ее не знать? Она ведь из нашей деревни, мы даже в родстве с ней состоим.
    — Вы, Харпыр-бей, живете в одном доме с Теджиром? — те важным видом спросил Карами.
    — Да. В Анкара есть улица Йешильсеки, там есть наш дом. А наш квартир номер десять.
    Американские дети все еще жевали пиляв. Видно, вкусный получился. А с чего ему быть невкусным — на чистом масле сготовлен, на бульоне из куропаток. А булгур на пиляв пошел свежего помола. Юфки тоже испечены из муки нового урожая. Детям вкусная еда завсегда в охотку.
    Тут жена Харпыра-бея достала из своей сумки большую коробку и, подозвав сноху Карами, протянула коробку ей.
    — Ты открой это и угости всех. Здесь, как это по-турецки?.. шекерлеме[58].
    — Приготовлено из какао, ванили, банана, — добавил Харпыр, закуривая сигару.
    Гюльсюм открыла коробку и стала обносить всех по очереди — Мемишче, Пашаджика, Бага Хамзу, моего Сейдо. Она и ко мне подошла, но я приложил руку к груди: спасибо, мол, не хочется. Ту конфету, что мне причиталась, Гюльсюм дала сторожу Омеру. Угостила она и Невин с Несрин, затем протянула коробку обратно Бетти-ханым.
    — Ноу, ноу, — заулыбалась Бетти-ханым. — Ты меня не понимай. Я давать тебе эта коробка насовсем. Это есть мой маленький презент. Ты оставляй конфеты для детей. Это очен гуд для детей.
    Гюльсюм непонимающе улыбалась, и тогда вмешался Пашаджик.
    — Бери, бери, Гюльсюм, — почти закричал он, — отнеси к себе в комнату. Неужели не понимаешь — Бетти-ханым подарок тебе сделала! До чего ж мы все-таки темные! Ни словечка по-американски не понимаем.
    Харпыр-бей подвинул клетку поближе к Карами, поднялся из-за стола:
    — Я должен ходить к своя машина. Идем со мной, Сейит, помогать будешь.
    Карами головой мотнул сторожу:
    — Поди-ка и ты, Омер, с ними, поможешь, если понадобится.
    Они втроем спустились во двор. Харпыр-бей открыл автомобиль и с помощью Сейита и Омера достал оттуда большую картонную коробку. Наверх он ее занес сам, без чьей-либо помощи. С трудом опустил коробку на середину стола, который к тому времени успели освободить от посуды и подносов с едой. Медленно, не спеша вскрыл коробку и первым делом достал блестящие прозрачные пакеты, в которые были упакованы женские платья.
    — Карами-бей, это есть для твои дочки.
    Следом появилась шерстяная безрукавка.
    — Эльван-бей! Это есть для тебя.
    Сейиту протянул шерстяную шапочку:
    — Это есть тебе, Сейит-бей.
    Пашаджику досталась упаковка с бисквитом:
    — Будешь кушать, Пашаджик-бей.
    Вторая такая же коробка досталась старосте, третью поделили между собой Мемишче, Сейит и сторож Омер.
    — Эге, да он сюда всю Анкару привез!
    Каждый взял свой подарок, только я один не захотел взять безрукавку, которую Харпыр-бей положил передо мной, и отодвинул ее подальше. Я глаз не спускал с клетки с куропаткой.
    — Мне от него только одна-единственная вещь нужна. И ничего больше!
    Пашаджик сунул безрукавку Сейиту. А тут как раз и кофе подоспел. Гюльсюм каждому подала по чашечке, только мы с Сейитом отказались — хотя бы в этом он последовал моему примеру. Я же крепко держался своего решения — ни есть, ни пить в доме Карами.
    Не успели гости выпить свой кофе, как наше внимание привлек какой-то шум и громкие голоса внизу. Глянули мы вниз и обомлели — это заявились к дому Карами Исмахан и Али с Яшаром. У Сейдо лицо сделалось аж пепельное. Опираясь на палку, я с трудом встал и пошел им навстречу. Сторож Омер на лестнице обогнал меня.
    — Нельзя! Сюда нельзя! — закричал он, преграждая дорогу нашим.
    — Американец взял куропатку Яшара, чтоб поохотиться, — сказала Исмахан. — Подержал — и хватит. Пора и честь знать. Пускай возвращает!
    — Пусть отдает нашу куропатку! — выкрикнул Али.
    И Яшар, не умолкая, повторял:
    — Верни мою куропатку! Не отвози ее в город!
    Я так и замер на середине лестницы. Оттолкнув меня, Сейит кубарем слетел вниз.
    — Ни стыда у вас, ни совести! Людям от вас только беспокойство. Кто вас звал? Кому вы здесь нужны? Решили меня на посмешище выставить? А ну кыш отсюда! — зашипел он.
    Схватив Али за шкирку, он силой развернул его лицом к воротам и наподдал коленом пониже спины так, что парнишка отлетел к воротам. Исмахан вмазал кулаком. Он и на Яшара замахнулся, но тот резко согнулся пополам и рывком кинулся ему под ноги. Сейит не ожидал такого и потому грохнулся всем телом на землю. Омер пытался помочь ему подняться, но Яшар не давал — молча и остервенело кусал он отцову руку. Я не знал, куда деваться от стыда. Ах, какой срам, какой срам!
    — Аман, что это творится из-за какой-то паршивой куропатки! — закричала сверху жена Карами. — Эй, Карами, скажи Харпыру-бею, пусть отдаст им куропатку, чтоб духу их здесь больше не было! Позорят нас только перед гостями.
    Али оправился от удара и, подойдя к лестнице, вознамерился подняться наверх.
    — Не надо, внук! Не ходи туда!
    — Не запрещай, дедушка! Я заберу у них куропатку брата, больше мне ничего не надо.
    — Не дадут тебе. Их там слишком много — целая стая шакалов. Тебе с ними не совладать, Али. Потерпи, подожди…
    Сейит с Яшаром разошлись наконец. Омер набросился сзади на Али, схватил его за плечи и стал тянуть вниз с лестницы.
    Сверху спустился Пашаджик.
    — Что это такое?! Кто дал вам право нарушать покой людей?! Ишь, разбойники каковы! Чего вам здесь надо?
    Я схватил Пашаджика за грудки.
    — Уйди с лестницы, Эльван-чавуш! — закричал сверху Карами. — Надо разобраться сперва, зачем они явились. Если с добром — одно дело. Если бучу хотят поднять — другое дело. Мы им тут, пожалуй, такую бучу поднимем, что долго помнить будут.
    — А хоть бы и бучу хотят поднять. Уж не возомнил ли ты, что любого под себя подмять можешь?! — сказал я как мог спокойней. — Нет уж, мы себя ограбить не позволим. Иди-ка садись на свое место и не вмешивайся куда не просят. Бросил горящую головешку в сухую траву — жди пожара. С твоего благословения мой сын выкрал куропатку у ребенка. Вот ребенок и негодует. Ежели для тебя так уж важно соблюсти приличия, то почему бы не отдать куропатку настоящему хозяину?
    — Говоришь, с моего благословения Сейит отнял куропатку у Яшара? — взвился Карами. — Да какое я имею к ней отношение? Может, скажешь, это я привез Харпыра-бея из Анкары? Твой сын пригласил его, а я принял у себя в доме. Да и то потому только, что вас же и пожалел. Вам нечем было напоить-накормить гостя, негде было уложить его. И что я получил взамен благодарности? Одни попреки!
    — С какой это стати ты решил принять американа у себя в доме? Ты кто, староста нашей деревни?
    — Староста не староста, а человек не последний.
    Насилу я удержался, чтоб не плюнуть в его рожу поганую.
    — Пустите нас! — сказал я, спускаясь с лестницы. — Пусти, Омер! Мы уйдем. Дело-то пустяковое, а, глядишь, большой бедой обернется. Лучше нам уйти.
    Харпыр-бей с супружницей тоже заметно скисли:
    — Мы тоже хотеть ехать. Спасибо, сэнкю…
    Сейит стал выталкивать нас на улицу.
    — Идите, идите! — приговаривал он. — Дадите вы мне наконец поговорить с ним? Ну что за народ! О Аллах!
    — И не стыдно тебе, Сейдо-эфенди, отца родного взашей гнать? — сказал я, прижав палку к груди. — Поди спроси у этого американа, может, он тебе в пакетах с платьями работу привез?
    — Да, да, есть для Сейит работа, — сказал Харпыр-бей, спускаясь по лестнице. — Сейит надо приехать Анкара, надо заполнять анкет. Я иметь разговор с наш управляющий по кадрам. Он сказал: есть работа. Сейит надо срочно ехать Анкара.
    — Ну и прекрасно! Поезжай, сын, в Анкару, будет тебе работа. Но только нас у тебя уже не будет — так и знай! Уезжай в Анкару один. Об одном прошу напоследок — скажи ему, чтоб вернул куропатку. Иначе не будет ни тебе, ни ему покоя от нас до самой смерти. Пускай вернет куропатку, а потом можете ехать куда угодно.
    Растерялся Сейдо, не знает, что сказать, как быть. Тем временем Омер вывел Исмахан, Али и Яшара за ворота и запер за ними как следует. А они давай камни швырять через забор.
    — Еще не хватало, чтоб в машину Харпыра-бея угодили, — заволновался Карами. Он подошел ко мне и обхватил за плечи: — Послушай, Эльван-чавуш, мы почитаем тебя за твой возраст. Скажи своим, чтоб не швыряли камнями в машину Харпыра-бея. Иначе за себя не ручаюсь — могу выстрелить! Ей-богу, могу.
    — Хорошо, я уведу их отсюда. Ты же в свой черед скажи Харпыру-бею, чтоб отдал куропатку мальчику. Только так, и не иначе.
    — Харпыр-бей не отдаст куропатку. Да вам и не следует брать ее. Послушай, Эльван-чавуш, не стоит какая-то паршивая куропатка того, чтобы из-за нее такой шум поднимать.
    — Карами! Ты что, по-турецки понимать перестал? Ты просишь, чтоб я запретил моим мальчикам швырять камнями. А я говорю: скажи Харпыру, чтобы вернул куропатку. Только посланца Аллахова все слушаются беспрекословно, а я не посланец Аллаха. Поговори с американом, пусть отдаст куропатку мальчику. А не хочешь — я сам поговорю с ним. — И я оборотился в сторону Харпыра-бея, который стоял вместе со своей супружницей и детьми неподалеку от нас. — Харпыр-бей, свет очей моих, послушай меня, старика. Ты видишь, сколько шума поднялось из-за какой-то негодящей куропатки. Отдай ее, дорогой, добром прошу. Понимай меня? Ты есть отдавать куропатка! Мои внуки требовать своя куропатка. Понимай?
    — Ты хотеть куропатка?
    — Да, да!
    — Я получать куропатка от Сейит.
    — Но она принадлежит не Сейиту, а Яшару, моему внуку. Понимай?
    — Да, понимай. Внук — это маленький мальчик. Он на улице… Я иметь хороший охота, вери гуд охота. Я буду давать деньги, а куропатка ноу давать. Я не буду давать куропатка обратно.
    — Но мальчики ждут на улице. Если не вернешь им куропатку, они поколотят камнями твою машину. Понимай?
    — Моя машина?
    — Да!
    — Они хотеть мой автомобиль?
    — Нет-нет! Ты не понял.
    — О, я все понимай. Я есть согласный отдать мой автомобиль. Йес!
    — Аллах великий! — вскинул руки Карами. — Он им готов машину дать! Что ж это делается на белом свете? — И Карами хлопнул себя ладонями по ляжкам. — Не бери грех на душу, Эльван-чавуш! Забудь ты про эту треклятую куропатку. И влюбленному наскучит привередливая красавица. Сколько можно об одном и том же талдычить? Харпыр-бей почитает нас за хороших людей, потому и приехал в нашу деревню. Он большой человек, инженер по самолетам. Он укрепляет воздушные силы нашей армии. Одно слово — ин-же-нер! А вы роняете честь нашей деревни. Больше того, честь всей страны. Имейте же совесть!
    — Честь страны тут ни при чем. Пусть вернет…
    Однако терпению Карами пришел конец, и он завопил:
    — Эй, староста! Иди сюда! Возьми-ка этих ненормальных и посади под замок, чтоб не позорили нас перед гостем. Запри их как следует.
    Вон он как заговорил!
    — Эта деревня, Карами, не твоим отцом закуплена была, и не тебе в ней командовать! Даже старосте права такого не дано — сажать людей под замок. Смотрите, беда будет. И гость пускай не забывает, что он всего лишь гость, а не хозяин здесь. Пусть оставит куропатку и катится отсюда подальше! Не то я первый брошусь на него и кости все переломаю. Добром не хочет, так силой клетку заберем! Вот так-то!
    Харпыр стоял на лестнице, крепче прежнего сжимая клетку в руках.
    — Попробуй только! — взвился Карами. — Попробуй! Покажи, что ты мужчина!
    Что тут поделаешь?! Харпыр стоит наверху, я внизу, между нами — взъяренный Карами. Он меня не пропустит, а американ ни в жисть не спустится ко мне. Выходит, я только на словах горазд…
    — Харпыр-бей! Спускайся вниз! Ты будешь отдавать мне куропатку, потом ехать в Анкара! Понимай? Отдавать куропатку и катись к чертовой матери!
    — Я не понимай! — кричит сверху Харпыр-бей. — Я есть отдавать свой автомобиль, а куропатка ноу давать. Она делать вери гуд охота. Я очен любить хороший охота с гуд куропатка.
    Ну как ему растолкуешь, чего мы требуем? Он ни бельмеса по-нашему не смыслит, а мы по-американски. Гиблое дело, видать…
    — Ладно, Карами, черт с тобой! Вы все тут спелись, сволочи! И ты у них коновод. Да обрушится крыша твоего дома вам всем на головы! Я ухожу. Еще не известно, чья возьмет. Наступит же когда-нибудь час, когда мы сможем поквитаться с тобой и со всеми твоими подпевалами!
    Я вышел на улицу к своим.
    — Пошли отсюда! Их тут целая свора, нам с ними не совладать. Будь нас хотя бы человек десять-пятнадцать, может, и управились бы. Если бы, конечно, они из ружей палить не стали. Нет у нас помощи, нет поддержки. Эх, были б тут хотя бы Кадир с Джеври… Пошли! Не бросайтесь больше камнями. Все равно бесполезно.
    Хоть я и велел больше не бросаться камнями, Яшар с Али отошли к ограде и остались стоять, зажав камни в руках. Исмахан не отставала от них ни на шаг.
    Мы издали видели, как Харпыр-бей, его жена и дети под охраной Карами спустились вниз и сели в машину. Домочадцы Карами засуетились, уложили в багажник автомобиля узелок с юфками и корзину с деревенскими яйцами. Первым из ворот выехал джип Карами, следом машина Харпыра-бея.
    Али с Яшаром стали кидать камни, некоторые из них попали в стекла и кузов, но машины не замедлили хода. Остановись Харпыр-бей, не известно, чем бы дело кончилось. Но оба автомобиля набирали скорость и, окутанные облаками пыли и дыма, вскоре скрылись за холмом Бедиль.
    Через полчаса Карами вернулся.
    — Мужичье вы неотесанное! — набросился он на нас. — Опозорили меня, всю деревню и правительство наше! Валлахи, я этого вам не спущу! Каймакаму сообщу, в управление безопасности сообщу! Дождетесь вы у меня! Вас еще как неблагонадежных под контроль возьмут.
    Поздно вечером приплелся домой Сейдо. Ни слова не говоря и не глядя ни на кого из нас, сел возле очага, задумался. Еще хорошо, что у него ума хватило не приносить в дом подарки американа. Знал, видно, какая участь их ждет. Ни минуты не потерпел бы я эти поганые вещи у себя в дому. Кинул бы в огонь — и весь сказ! Сейдо не стал ужинать с нами.
    Вот так оказались под одной крышей заклятые враги. Мы друг другу в лицо не смотрели.

15. У входа в Туслог

    Рассказывает Сейит.

    На другой день отец с Яшаром надумали ехать в Сулакчу. Они решили подать прошение каймакаму.
    — Не хотите меня слушать, — сказал я, — так посоветовались бы с умным человеком. Ничего каймакам не сможет сделать Харпыру-бею, тем более что речь идет о куропатке. Посмешищем себя выставите. Сидите лучше и не рыпайтесь. Хватит того, что над нами вся деревня потешается.
    Но разве они послушаются? Я и жене велел:
    — Не вздумай денег им давать, следи, чтоб зерно из амбара не взяли. А я в Анкару еду. Харпыр-бей говорил обо мне с управляющим, мне велено заполнить анкету. Мешкать нельзя. Как только покончу с делами, тотчас вернусь. Потом меня вызовут, и я начну работать. Хватит, надоело мне терпеть тут насмешки!
    Наутро сел я в джип Карами, через пару часов был уже в Кырыклы, а еще через пару часов — в Анкаре. Говорят, язык и до Каабы доведет. Так оказался я у Туслога. Что за здание! Начал этажи считать — со счету сбился. Попробовал внутрь войти — не тут-то было! У входа стоят два полицейских, из наших, турок. Оба смуглые, с огромными усищами. А кроме того, двое американских полицейских негров. У всех четверых пониже спины кобуры с заряженными пистолетами. Стоят, руками кобуры прикрывают. По улице снуют машины, маршрутные такси.
    — Чего тебе надо? — спросили полицейские-турки.
    — Есть у меня друг, американец Харпыр-бей, — начал я. — Он охотник, к тому же инженер по самолетам. Он мне сказал: приходи сюда, тебе работу дадим, надо только анкету заполнить. Вот я и пришел к нему.
    Американские полицейские, само собою, не поняли меня, а турецкие хоть и поняли, но сделали вид, будто не понимают.
    — Здесь такое место… — сказали они. — Как тебе растолковать? В общем, такое, что тебе сюда входить нельзя. И не тебе одному — вообще никому постороннему, даже нам не позволено. Да и вообще, кто он такой, этот Харпыр-бей? Сюда не любого на работу принимают, парень. Даже американцев пропускают после тщательной проверки.
    Не иначе как атомную бомбу здесь хранят, подумал я.
    — Какую работу обещал тебе Харпыр-бей? Он управляющий, что ли?
    — Сам не знаю, какую работу. Он инженер по самолетам, укрепляет воздушные силы нашей армии. Большой человек. Он приезжал к нам в деревню, был нашим гостем. Хороший человек. Обещал: приезжай, устроим тебя на работу, но сначала анкету надо заполнить. Если я его найду, увидите, он меня вмиг признает.
    — Как же ты его найдешь? Тебе вход запрещен. Да если б мы тебя и пропустили, разве ты его сыщешь? Может, знаешь, в каком он отделе, в каком кабинете сидит? Здесь все не так, как тебе представляется, — сказал один из наших, турецких, полицейских, а второй молча помахал свистком на цепочке.
    — Шел бы ты лучше отсюдова. Нечего тебе тут делать.
    — Вы только передайте ему, пришел, мол, твой друг Сейит Бюкюльмез из деревни Дёкюльджек, сами увидите, он сразу придет. Уж он-то знает, что надо делать. Может, скажет: пропустите этого человека, ему надо анкету заполнить у нас наверху. Он ведь мой приятель. Мы ему куропатку подарили, очень красивую куропатку для охоты. Он все твердил: гуд, очен гуд. Доволен был очень. А ведь куропатка не простая, а ручная…
    — Ах-ха-ха! — заржали полицейские. — Выходит, подаришь куропатку — тебе за это работу в Туслоге дадут?! Ах-ха-ха! Тогда и мы не прочь подарить хоть десять куропаток, чтоб перейти на работу в Туслог! Ну, насмешил! — Оба аж захлебывались смехом. — Да знаешь ли ты, сколько тут платят? По две-три тыщи в месяц! Даже одаджи получают полторы тыщи. И при том каждый месяц, хоть за тридцать дней, хоть за двадцать восемь в феврале.
    Меня тоже смех пронял:
    — Что ни скажу, вы все равно не поверите. Эта куропатка не чета другим, особенная! Видели б, какая она красивая, к тому ж приученная к охоте. Он предлагал за нее сто пятьдесят долларов. Но мы денег не взяли. Замечательная куропатка. Шурин давал за нее жеребенка, но и ему мы отказали. А знаете, что он предложил за нее под конец? Свой автомобиль!
    — Кто?
    — Как кто? Харпыр-бей. Тот самый, что тут наверху сидит.
    — Ты ври, да не завирайся!
    — Не верите? Мы не продавцы, не торговцы. Мы просто так, за здорово живешь, подарили ручную куропатку. Говорю же — она не обычная. Ее, бывало, отпустишь на волю в лесу, так она на другой день возвращается, да не одна, а с другой куропаткой. У меня есть сын Яшар, это он приручил ее.
    — Ай да молодец твой Яшар! Хорошо приручил. Однако тебе все равно нельзя сюда входить, хоть ты и подарил американцу куропатку. Ничем мы тебе помочь не можем. Ты все равно не отыщешь здесь своего Харпыра-бея. А если мы даже и пропустим тебя, на других постах задержат. Здесь все не так, как ты думаешь.
    — Слушай, любезный, чего вы боитесь? Съем я, что ли, ваше заведение? Мне бы только повидаться с Харпыром-беем, перемолвиться с ним парой слов, и все. Как бы устроить так, чтоб он спустился сюда? Вот вы мне не верите, а мы с ним и впрямь большие друзья.
    Полицейские больше не смеялись, один из них сказал другому:
    — Давай пропустим его, пусть пройдет в справочную.
    — Делать им там больше нечего, в справочной, как только его выслушивать.
    — Поймите вы меня правильно, — вмешался я. — Я же не по собственному хотенью явился сюда. Это он мне сказал: приходи. Иначе откуда мне знать про этот ваш Туслог? Откуда бы я узнал, что здесь передаются американские самолеты для нашей армии, что здесь служит такой инженер — Харпыр-бей?
    Полицейские окинули меня взглядом с головы до ног.
    — Слушай, браток, у тебя такой вид, что… Одежда латаная-перелатаная. Ты что, не мог приличней одеться? Знал ведь, в какое место направляешься. И ты в таком виде собирался сюда войти, на работу устраиваться? Не о себе, так хоть о чести нации подумал бы. Что за народ!
    — Ты прав, — тихо молвил я. — Но знакомо ли тебе такое слово — «бедность»?
    — Бедность, говоришь? Быть бедным не стыдно. Кто может с уверенностью сказать, что завтра не обеднеет? Но любой может в городе на рынке подобрать себе хоть и не богатую, но вполне приличную одежду. Вы, деревенские, ходите в отрепьях не столько по бедности, сколько по невежеству. Не обижайся на меня за правду.
    — Я не обижаюсь. Ты прав: где бедность, там и невежество. Вот я и хочу избавиться от темноты своей. Если начну работать в городе, вся моя жизнь переменится. Ты прав. Как мы живем там, в своей глухомани, за горами, за реками? Из года в год не ведаем никаких перемен. Кто нас видит, кроме гор? И кого мы видим, кроме тех же гор?
    — Ладно, слушай. Мы тебя пропустим к справочной, объясни им там свое дело. Они сообщат Харпыру-бею. Если он спустится вниз, ты сможешь поговорить с ним и, может быть, анкету заполнить. Наверх тебя все равно никто не пропустит, и не рассчитывай. Здесь с этим строго.
    Прошел я всего десять шагов и оказался перед обитой железом дверью. Два негра-солдата преградили мне путь. Ни слова не сказали, только мотнули головами: стой, мол, ни шагу дальше. Я попытался сделать еще шажок, но они уперлись мне ручищами в грудь. Смотрю я на них, ни слова не говоря, а они на меня смотрят. Я им рукой показываю: пропустите, мне туда надо, а они:
    — Ноу, ноу, ноу! Нельзя!
    Один из полицейских-турок приблизился.
    — Информейшн, только информейшн. Ему надо информейшн.
    Он раз двадцать повторил это чудное слово, так что я запомнил его как следует.
    — Ему надо Харпыр-бей. Информейшн.
    Солдаты стали о чем-то переговариваться промеж себя, я попытался рассказать им обо всем — и про куропатку, и про охоту, и про Харпыра-бея, который пригласил меня сюда, и про то, что ни в жисть не явился 6, если б меня не вызвали. Я говорил и говорил так, словно они могли что-то понять.
    Потом они стали какие-то вопросы задавать. Но я ни бельмеса не понимал. Тут только я впервые вообразил, каково приходится моим землякам, которые попадают на работу в Германию или другую страну, где их никто не понимает и они никого не понимают. Ох, несладко, должно быть, им. А солдаты то и дело повторяют имя Харпыра-бея. Спрашивают, наверно, откуда я его знаю, кто я такой, где познакомился с ним. Ну и в дурацкое же положение я попал! Попробуй выкрутись!
    — Да, нужен мистер Харпыр, — сказал я. — Мистер, мистер там… — И я указал рукой вверх: мол, большой он человек. В этом здании, наверно, этажей десять, и Харпыр сидит на самом верху, не иначе. — Он инженер по самолетам… рыжий… хороший охотник. Гуд охота, гуд охота!
    Солдаты в ответ лишь толкнули меня в грудь:
    — Ноу! Нельзя!
    Не знаю, что бы я делал, если б в этот миг дверь не открылась и не появился человек, на груди у которого висел засунутый в прозрачный конвертик пропуск. А сам человек был без шапки, с тяжелым подбородком. По виду не сразу разберешь — то ли американец, то ли турок. Остановился он, посмотрел внимательно на меня, на охранников, потом спросил их о чем-то по-ихнему, а меня — по-турецки:
    — Зачем тебе нужно войти сюда?
    Слава богу! — обрадовался я. Наконец сыскался хоть один, понимающий по-нашенски. Я почтительно сложил ладони у груди:
    — Мой эфенди! У меня здесь один знакомый работает, американский охотник, инженер по самолетам. Зовут его мистер Харпыр. Он мне сказал, чтобы я пришел заполнить анкету. Мы с ним вместе охотились, он у нас в деревне бывал. Наша деревня — Дёкюльджек Сулакчинского ильче Анкарского вилайета. Мы с мистером Харпыром стали друзьями. Нехорошо хвастаться, но я подарил ему замечательную куропатку. Он был очень доволен, хотел дать мне денег, но я отказался. «Устрой меня лучше на работу», — попросил я. И он сказал: «Приходи ко мне в офис, мы вместе заполним на тебя анкету». Вот зачем я пришел сюда и хочу повидаться с Харпыром-беем.
    — А свою визитную карточку он не дал тебе?
    — Врать не буду, не дал. Но велел: приходи.
    — Ладно. Но каков он из себя, этот твой Харпыр? Здесь таких Харпыров сотни работают. В Турции сорок тысяч американцев. Из них, пожалуй, тысячи две зовут Харпырами. Среди американцев Харпыры так же часто встречаются, как среди турок — Демир или Кая. Инженер, говоришь? Но и инженеров тысячи. Надо точно знать имя, фамилию, иначе не найти.
    — Турецкие полицейские говорят, что здесь имеется справочная. Уж там-то наверняка отыщут нужного человека. А вот эти, — и я указал на американских охранников, — не пускают, говорят: ноу входить…
    — И правильно делают. Ты должен точно указать имя и фамилию своего знакомого, номер его пропуска, комнату, где он сидит, название отдела. У тебя должна быть хотя бы визитная карточка. Тогда его вызовут сюда, вниз. Иначе ничего не выйдет, и не пытайся. Тут с этим серьезно.
    Сказал — и ушел. А я остался при своем интересе. Этот господин, наверно, работает здесь переводчиком. Все-таки он больше смахивает на турка.
    Подумав, я решил не уходить отсюда, постою, подожду, может, увижу Харпыра-бея, когда все начнут расходиться после работы. Остановлю его у машины, поговорю. И хоть до конца рабочего дня оставалось немало времени, я решил все-таки не уходить. Подумал было, не сбегать ли мне на улицу Йешильсеки, где живет Харпыр-бей, повидаюсь с Бетти-ханым, попрошу ее позвонить мужу. Трудно ль ей сказать в трубку: «Дорогой Харпыр, спустись вниз, тебя Сейит дожидается»? А я тем временем вернусь сюда, вот мы и встретимся. Но меня останавливала мысль, что я могу наткнуться на Теджира или Гюльджан. Опять затащат меня к себе в гости, начнут угощать. Я и так в неоплатном долгу перед ними.
    Думал, думал и все-таки решился. Сел в маршрутное такси и поехал в район Чанкая. Вышел на углу, прошел мимо кондитерской, и — дальше, вниз. А вот и дом, где Теджир Али работает привратником. Тишком прокрался я мимо входа, отыскал квартиру номер десять, нажал на кнопку звонка. Дверь открыла сама Бетти-ханым. Она выглянула в узкую щелочку, так как дверь держалась на железной цепочке. Сначала она смотрела на меня удивленно, потом вдруг признала:
    — Да-да! Точно! Мне надо повидать Харпыра-бея.
    Бетти-ханым засмеялась:
    — Мой муж есть в офис.
    — Ты, Бетти-ханым, есть позвонить Харпыру-бею, а я есть ходить к нему в офис. Там полицейские, они есть говорить: «Ноу, Сейит, ноу входить». Ты есть звонить мужу, он спускаться вниз. Я хотеть работа. Вместе с Харпыром-беем мы будем заполнять анкета. Понимай?
    — Да, я все понимай! — подняла руку Бетти-ханым. — Я есть хорошо понимай. Очен гуд. Входи! — Она сняла цепочку, и я вошел в квартиру.
    Бетти-ханым набрала по телефону номер. Харпыр-бей сразу же отозвался.
    — Дорогой, — сказала она, — Сейит приходить. Он есть ждать тебя внизу. О’кей, о’кей! — и положила трубку. — Ты есть быстро идти в офис, — сказала она мне.
    Я бегом спустился по лестнице. Слава богу, никого из семейства Теджира не встретил. К стоянке маршрутного такси я мчался как угорелый. Наконец я опять в Туслоге. До чего ж оно здоровенное, это окаянное здание!
    — Откройте дверь! — сказал я полицейским. — Сейчас Харпыр-бей придет. Ну-ка, протрите глаза, сами сейчас увидите, врал я вам или нет.
    Американские охранники аж опешили, но тут из-за двери просунулась рука Харпыра-бея, и он чуть не силком втащил меня внутрь.
    По коридору мы шли с ним рядом. Миновали одну комнату, вторую, третью. И еще и еще. Я удивился — до чего ж там тяжкий дух стоит. Везде табачищем воняет, хоть топор вешай. Ну и накурили, заразы! И еще меня удивило, как много там женщин, и все до единой сверкают голыми коленками. У них и руки голые — аж до подмышек. А юбки до того короткие, что стоит нагнуться — ягодицы завиднеются. И все эти беспутницы, как на подбор, длинные да худющие. Ни одной такой, чтоб в теле была. А впрочем, какое мне дело до ихних баб?! У меня другое на уме — работа. Из-за работы я поссорился с отцом, женой, детьми. Никто из них меня понять не хочет. Им бы только встать у меня поперек дороги. Ничего, начну работать, получу деньги, налажу дела дома, тогда посмотрим, как они запоют. Небось нахваливать меня еще станут: ай да молодец, Сейдо, ай да разумник!
    Одна из дверей, мимо которых мы проходили, открывалась сама по себе: к ней только приблизишься, а она раздвигается. Только перешагнешь порог, и она у тебя за спиной сама собою закрывается. У этих паршивцев каких только чудес нет! Такое разве что в кино увидишь. А вот еще одна такая самораздвижная дверь, мы прошли в нее и оказались в кабинете управляющего по кадрам. Мы сели на стулья рядом с его столом. Харпыр-бей о чем-то потолковал с ним по-своему, потом они пригласили переводчика и стали задавать мне разные вопросы и заполнять анкету. Вот тут-то и пошли неувязки. Переводчика звали Фарук, родом он из Испарты.
    — В деревне проведут проверку на предмет твоей личности, — сказал Фарук. — Американский полицейский поедет в Сулакчу, побеседует в местном управлении безопасности и контрразведки. И еще вот какое правило: ты должен назвать двух людей, которые могут поручиться за тебя. Есть у тебя такие люди?