Скачать fb2
Прощай, Эдем! Книга 1: Стефани

Прощай, Эдем! Книга 1: Стефани

Аннотация

    Открывая эту книгу, вы вновь встречаетесь с полюбившимися героями.
    Прошел год после событий, описанных в романе Патриции Хилсбург «Изгнание из Эдема».
    Многое изменилось в жизни Стефани и Денниса Харперов. Для читателя есть возможность узнать, чем закончились приключения любимых героев, пережить вместе с ними повороты судьбы до просмотра одноименного телесериала.


Патриция Хилсбург Прощай, Эдем! Продолжение романа «Изгнание из Эдема» Книга первая Стефани



ГЛАВА ПЕРВАЯ

    — Соблазнительное предложение управляющего компанией «Харпер Майнинг», но Стефани Харпер раздумывает над ним. — Списки акционеров, магия больших цифр, логика и интуиция… — О чем может спросить жена мужа, если долго его не видела? — Мнение секретарши Хилари о мистере Смайлзе окончательно влияет на решение президента компании. — Одинокая чашка кофе на подносе. — Деловые разговоры лучше всего вести дома. — Легче умереть, чем уговорить женщину. — Тонкая пластиковая папка с документами может иметь большой вес. — Рецепты спасения контракта, предложенные Робертом Прайзом. — Вице-президент «Вест Петролеум» испытывает память Леонарда Смайлза.

    Стефани Харпер нервно расхаживала по своему огромному президентскому кабинету. Она изредка подходила к столу, брала в руки листы бумаги, заполненные цифрами. Она думала, что ей предпринять. Наконец, все взвесив, нажала кнопку.
    — Хилари, пригласи, пожалуйста, ко мне нашего управляющего. Пусть зайдет немедленно, — обратилась Стефани к секретарше.
    — Сейчас, сейчас, миссис Харпер, — прозвучало из динамика.
    Через несколько минут дверь распахнулась, и в кабинет Стефани вошел управляющий компанией «Харпер Майнинг» Леонард Смайлз. Он приветливо улыбнулся Стефани и направился прямо через весь кабинет к ее большому столу.
    Стефани сидела в кресле, внимательно глядя на экран компьютера. Она прекрасно ориентировалась в длинных столбиках цифр, в названиях и именах всех, кто был связан по бизнесу с компанией «Харпер Майнинг».
    — Присаживайтесь, — кивнула Стефани Леонарду Смайлзу.
    Он опустился в кресло напротив Стефани и закинул ногу за ногу. Как всегда, управляющий компанией выглядел прекрасно. На нем был шикарный костюм, сшитый у лучшего портного Сиднея, прекрасные ботинки. Он был причесан так, как будто собрался в оперу.
    — Я слушаю вас, миссис Харпер, — сказал Леонард.
    — Знаете, я очень долго думала о вашем предложении.
    — Конечно, о нем стоит подумать всерьез. Но главное, не очень долго, я все просчитал.
    — Да, я ознакомилась с расчетами, — Стефани взяла со стола листки бумаги и в очередной раз внимательно пробежала глазами по столбикам цифр.
    — Ваше предложение, мистер Смайлз, выглядит очень заманчивым.
    — Конечно, мы сразу же выиграем тридцать процентов, а тридцать процентов в таком деле — большие деньги, очень большие. По-моему, вашей компании уже очень давно не представлялся случай так много заработать за такой короткий срок.
    — Да, действительно, возможности заработать так хорошо у нас не было. Но мне кажется, лучше зарабатывать другим способом.
    — А что вас не устраивает?
    — Во-первых, меня не устраивает то, что это предприятие рискованное, а мне не хотелось бы рисковать деньгами наших акционеров.
    — Миссис Харпер, но ваш отец, Макс Харпер, сделал состояние на нефти. И у вас, насколько я осведомлен, прекрасные отношения с компанией «Вест Петролеум», которая и предлагает нам сделку.
    — Знаете, мистер Смайлз, это не совсем честная сделка. Несколько пунктов меня смущают.
    — Но, миссис Харпер, весь риск я беру на себя.
    — Знаете, в чем дело? Вы не рискуете почти ничем, только своим местом, своей должностью, а я рискую не только своими акциями, но и деньгами тех людей, которые доверились нашей компании.
    — Ну что вы, я думаю, этот небольшой риск принесет большую выгоду.
    — Возможно и принесет, но мне не хотелось бы предпринимать такой резкий шаг и вкладывать почти все состояние компании в эту сделку.
    — Поймите, миссис Харпер, компания должна расширяться, она должна захватывать новые рынки. И вот сейчас представляется возможность сделать еще один большой шаг вперед. Тогда наша компания станет просто недосягаемой для конкурентов.
    — Возможно, возможно, — повторила Стефани, — возможно, вы во многом и правы.
    — Конечно, я прав. Я занимался этим проектом почти два месяца, я все просчитал, все продумал.
    — Я понимаю, мистер Смайлз, на бумаге это выглядит привлекательно, но на деле может обернуться большими потерями. Мы можем потерять восемьдесят процентов наших акций. А потеряв их, как вы понимаете, мы будем разорены.
    — Я понимаю, но думаю, что риск в этой сделке для нашей компании минимален, — мистер Смайлз подчеркнул слова «нашей компании».
    — Понимаете, мистер Смайлз, в таких больших сделках нельзя доверяться обыкновенной логике и магии цифр, нельзя попадать под их влияние. Наша компания проворачивала подобные контракты. Мы тесно сотрудничали с «Вест Петролеум», но сейчас поменялось время. Там работают совершенно другие люди, и вот так сразу броситься в эту сделку я не могу, и, думаю, вы меня понимаете.
    — Значит, вы отказываетесь? — спросил Леонард Смайлз и внимательно посмотрел в лицо миссис Харпер.
    Ему очень нравилась эта женщина, нравилась ее деловая хватка, но больше всего она привлекала Леонарда именно как женщина. И Стефани Харпер это чувствовала.
    — Мистер Смайлз, по-моему, у нас есть много других способов расширить компанию, расширить наше влияние.
    — Конечно, миссис Харпер, у нас есть такие возможности, но это все очень мелкие шаги и большой перспективы за ними, если честно признаться, я не вижу. Они надежны, но не перспективны.
    — Я понимаю вас, мистер Смайлз, я рада, что у меня такой талантливый управляющий, что вы ищете пути как преумножить состояние нашей компании. Но в бизнесе еще очень важно сохранить хорошее имя. Нашей компании сейчас доверяют, ее репутация безукоризненна. А вот после этой сделки о нас могут подумать не очень хорошо, и многие из наших постоянных, самых солидных вкладчиков могут от нас отвернуться.
    — Но, миссис Харпер, все это, на мой взгляд, несерьезные аргументы. Мне кажется, надо рисковать.
    — Вы знакомы с последними сообщениями о «Вест Петролеум»? Вы знаете, что они сейчас находятся не в лучшей форме? Вы знаете о громких скандалах, которые были связаны с восточной нефтью?
    — Ну да, да, в любой компании можно найти слабые места, и почти любую компанию можно упрекнуть за ту или иную сделку. Но сейчас, на мой взгляд, если мы вложим свои капиталы в новое месторождение, то очень быстро получим прибыль настолько весомую, что все тут же забудут о скандалах, связанных с «Вест Петролеум».
    — Вы думаете забудут?
    — Конечно же забудут. Нельзя помнить о плохом вечно. Все станут восхищаться нашим поступком, все будут ошарашены действиями нашей компании.
    — Навряд ли.
    Стефани Харпер и Леонард Смайлз некоторое время молчали. Леонард нервно барабанил кончиками пальцев по краю стола. Стефани смотрела на то, как волнуется ее управляющий, и ей немного становилось жаль его, жаль потраченного им времени.
    Наконец, чтобы как-то прервать молчание, Стефани нажала кнопку и вызвала секретаршу:
    — Хилари, принеси мне список наших основных вкладчиков, тех, у кого более двух процентов акций.
    Смайлз скорчил недовольную гримасу.
    — Вы боитесь кого-нибудь обидеть? Кого-нибудь… — он не договорил, так как ему возразила Стефани.
    — Я собираюсь просмотреть весь этот список и увериться, что эти люди будут на моей стороне, а не на вашей, — сказала она.
    Леонард Смайлз задумался:
    — Я понимаю ваши сомнения, миссис Харпер, но эта сделка потому такая выгодная, что она рискованная. Хотя риск — только кажущийся. Мы можем выгодно вложить свои капиталы, потому что «Вест Петролеум» сейчас на мели. Они вложили все свои деньги в разведку новых месторождений. И сейчас у них есть концессии на их разработку, но нет денег, чтобы вложить в освоение. Поэтому они пойдут на какие угодно уступки нам, чтобы как можно скорее начать добычу.
    В кабинет вошла Хилари и положила перед Стефани список основных вкладчиков. Стефани пробежала глазами по листу бумаги.
    — Восемьдесят процентов будут против сделки, — коротко сказала она. — Новые месторождения — это прекрасно, но кто мне может поручиться, что нефти там много?
    — Миссис Харпер, все зависит только от вас. Если вы скажете людям, что поддерживаете этот проект, они пойдут за вами. Моих слов для них, конечно же, будет недостаточно. Ваш вес в обществе, ваша репутация сделают свое дело.
    — Именно поэтому, — Стефани вздохнула, — я и не хочу этого делать. Я не хочу рисковать своим именем и именем нашей компании.
    — Ну что ж, дело, конечно, ваше, — сказал мистер Смайлз, понимая, что разговор подходит к концу, — и вы вправе поступать так, как считаете нужным. Но я вас предупредил: я предложил выгодную сделку. Думаю, на этот проект найдется много охотников.
    — Ну что ж, найдется так найдется, — сказала миссис Харпер.
    — Но тогда нам придется кусать локти, — сказал Леонард Смайлз, вставая из-за стола.
    — Знаете, мистер Смайлз, я хочу сказать вам еще одну, на мой взгляд, очень важную вещь.
    — Да, я вас слушаю.
    — В бизнесе существует не только магия цифр, но еще и интуиция, на которую всякий бизнесмен должен полагаться. В данном случае интуиция мне подсказывает, что в эту сделку лучше не ввязываться.
    — Что ж, если вы так полагаетесь на интуицию и не верите логике — ваше дело.
    — Да, я полагаюсь на свою интуицию. Спасибо за то, что вы пришли, за то, что занимались этим проектом. Я думаю, ваши старания будут учтены. Но мой отец любил повторять: всегда выслушивай других, а потом принимай решение. Я вас выслушала и принимаю решение: эту сделку компания «Харпер Майнинг» заключать не будет.
    — Но, миссис Харпер…
    — Спасибо за то, что поднялись.
    — Не за что, — с недовольным лицом Леонард Смайлз развернулся и быстро покинул кабинет.
    Хилари, увидев управляющего, опустила глаза. Она давно уже не видела мистера Смайлза таким разгневанным.
    Зазвонил телефон. Хилари подняла трубку.
    — Я могу поговорить со Стефани Харпер?
    — Конечно, конечно, мистер Кински, сейчас соединю. Миссис Харпер, — обратилась секретарша Хилари к Стефани по селектору, — вам звонит муж. Соединить?
    — Конечно.
    Стефани поднесла трубку к уху.
    — Стефани, так что, мы уезжаем? — спросил Джон Кински.
    — Пока еще нет.
    — Конечно, ты не можешь на это решиться.
    — Как ты себя чувствуешь?
    — А почему ты об этом спрашиваешь? — насторожился Джон. — Я чувствую себя прекрасно.
    — Да нет, просто так принято спрашивать, когда некоторое время не видишь человека.
    Джон рассмеялся:
    — Но мы с тобой виделись три часа тому назад.
    — А для меня, Джон, это большое время. Мне кажется, что прошел целый месяц, и я уже успела соскучиться по тебе.
    — Если бы ты на самом деле, Стефани, соскучилась по мне, то не сидела бы в своем кабинете, а мы с тобой поехали бы куда-нибудь и были бы только вдвоем. У тебя, по-моему, очень озабоченный голос, — сказал Джон.
    — Да, у меня был очень странный, и я бы даже сказала тяжелый, разговор с управляющим.
    — А в чем дело? — осведомился Джон Кински, но по его тону было понятно, что дела компании его мало интересуют.
    — Мы говорили об одном новом проекте, — сказала Стефани, — но теперь я от него отказалась и даже не хочу вспоминать. Мне сразу стало легче.
    — Ну что ж, это и хорошо, — ответил ей Джон. — Теперь о чем ты думаешь, Стефани?
    — Я думаю только о встрече с тобой.
    — Может, пообедаем вместе?
    Стефани задумалась:
    — Нет, у меня есть еще несколько деловых встреч, но, надеюсь, я выкрою время, и мы с тобой встретимся немного раньше, чем обычно.
    — Ну что ж, значит, мне придется тебя ждать.
    — Как тебе работается?
    — Ничего, но в последние дни, когда знаешь, что должен сделать многое наперед, делается как-то не по себе.
    — Джон, а как у тебя идут дела с выставкой?
    — Да вроде бы все нормально, так же, как и у тебя. Честно говоря, мне она не нравится. Хочется сделать что-то другое. Я уже отошел от всего, что сделал раньше. Я стал другим, Стефани. Некоторые работы я сделал еще до встречи с тобой. А теперь я изменился, я смотрю на мир другими глазами.
    — И чьими же глазами ты смотришь? — усмехнулась Стефани.
    — Своими. Я всегда смотрю на мир своими глазами. Это ты доверяешься другим людям.
    — Хорошо, Джон, тогда до встречи.
    Стефани повесила трубку и долго сидела в задумчивости. Потом вновь вызвала секретаршу:
    — Хилари, принеси, пожалуйста, кофе, и покрепче.
    Через некоторое время Хилари вернулась с небольшим подносом в руках, на котором стояла одинокая чашка кофе.
    Стефани сидела, отпивала горячий напиток и смотрела в окно. Она уже приняла решение, и ей сделалось легче. Она, конечно, сначала сомневалась, правильно ли поступила, отвергнув предложение мистера Смайлза, но внутреннее чутье подсказывало ей, что она права, что все те преимущества, которые сулил проект, — ложные. Все расчеты были многоступенчатые, и одна маленькая ошибка могла изменить результат целиком. Из плюсовых значений он мог превратиться в минусовые.
    «Но я обещала Джону освободиться сегодня пораньше», — спохватилась Стефани.
    Она вновь принялась просматривать бумаги, сличать столбики цифр. Конечно, на бумаге все выглядело безукоризненно, все сходилось.
    «Но жизнь — это же совсем другое, — думала Стефани, — все может повернуться по-иному. И тогда невозможно будет вернуться назад. Если механизм запустят, то ничто его уже не остановит. И тогда… Нет, все-таки я правильно сделала» — утешала себя миссис Харпер.
    Но чтобы увериться в своей правоте, Стефани вновь вызвала Хилари.
    Та подошла к самому столу.
    — Садись, Хилари, — предложила ей миссис Харпер.
    Девушка удивленно посмотрела на президента компании и села в кресло. Она никогда не задавала лишних вопросов.
    — Хилари, как ты относишься к мистеру Смайлзу?
    Хилари даже не повела бровью.
    — Он мне не нравится, — сказала она.
    — Почему? Ведь он проработал в нашей компании уже почти год и очень много для нее сделал.
    — Знаете, миссис Харпер, он, по-моему, сделал много не столько для компании, сколько для себя.
    — Но это-то не очень должно тебя волновать. Ты, наверное, думаешь о чем-то другом?
    — Да, мне не нравится, как он смотрит на меня, когда заходит в ваш кабинет или же когда выходит.
    — А что именно тебе не нравится в его взгляде?
    — Это трудно объяснить, миссис Харпер. У меня такое впечатление, что он прямо-таки раздевает меня взглядом, и я ничем не могу защититься от него.
    Стефани улыбнулась:
    — А почему тебя, Хилари, это расстраивает? Ты должна радоваться, если мужчина так на тебя смотрит.
    — Нет, конечно, миссис Харпер, не только один мистер Смайлз смотрит на меня таким взглядом. Но в нем я чувствую что-то враждебное, он старается увидеть меня насквозь, и в то же время я чувствую, что сам он закрыт для меня.
    — Ну что ж, Хилари, спасибо тебе за откровенность.
    — И еще, миссис Харпер, мне всегда кажется, он что-то не договаривает, всегда оставляет при себе последние слова фразы, самые главные, те, которые изменят ее смысл.
    — Не преувеличивай, Хилари, не такой уж таинственный этот мистер Смайлз. По-моему, он просто слишком деловой человек, немного суховат, расчетлив. Может, слишком напорист, но в нашем деле это не мешает. Без этого нельзя.
    — Вы просили меня сказать свое мнение, и я его сказала, — Хилари поднялась и вопросительно посмотрела на Стефани.
    — Хорошо, можешь идти, Хилари.
    Девушка забрала пустую чашку, поставила ее на поднос.
    — Миссис Харпер, а когда вы уезжаете?
    — Куда?
    — Ну как же, в свадебное путешествие. Без этого ведь нельзя. Так не бывает, чтобы выйти замуж и остаться сидеть на прежнем месте.
    — Уедем, Хилари, скоро уедем, только мы еще не решили куда. Как только это выяснится, мы сразу двинемся в путь.
    Девушка уже подошла к самой двери, но, стоя на пороге, обернулась:
    — А вот мистер Кински мне очень нравится.
    — Ты, Хилари, говоришь мне это только для того, чтобы польстить.
    — Да нет, в самом деле, у него очень приятное лицо, но только немного грустный взгляд.
    — Если у него, Хилари, и грустный взгляд, то в этом я не виновата, — произнесла миссис Харпер, вновь углубляясь в чтение бумаг.

    Мистер Смайлз зло хлопнул дверью своего кабинета. Он уселся за стол и уставился в потолок, туда, где пятью этажами выше сидела над ним миссис Харпер.
    — Проклятая баба! — прошептал мистер Смайлз. — Я столько сил и здоровья угробил на этот проект. Все шло отлично, и тут она. Она стала у меня на дороге. Что я отвечу «Вест Петролеум»?
    Он потянулся за телефонной трубкой, но долго не решался набрать номер. Он так и сидел, нервно куря одну сигарету за другой, пока телефон не зазвонил сам.
    Он поднял трубку.
    — Ну что, Леонард? — услышал мистер Смайлз, — можно тебя поздравить?
    — Да нет, — через несколько секунд неохотно ответил мистер Смайлз, — меня поздравлять, Роберт, не с чем. Да и тебя, кстати, тоже.
    — А в чем дело? — спросил его собеседник.
    — Я сейчас не хотел бы об этом говорить.
    — А когда мы еще сможем поговорить? Ведь дело не терпит отлагательств.
    — Нет, я имею в виду, что я не могу с тобой говорить сейчас по телефону, настолько серьезный оборот приняли наши дела. Мы с тобой должны встретиться.
    — А я-то думал, все пойдет нормально, ты же мне обещал.
    — Я все объясню при встрече. Так где мы можем поговорить?
    — Давай подъезжай, если можешь, конечно, через полчаса ко мне домой.
    — Хорошо, Роберт, я обязательно буду.
    Вице-президент нефтяного концерна «Вест Петролеум» Роберт Прайз недовольно бросил трубку.
    — Этого еще не хватало, — пробормотал он себе под нос. — Ну что ж, придется разобраться с Леонардом Смайлзом. Что-то он слишком нерешителен. Но, думаю, после разговора со мной он поймет, что нельзя действовать так, как раньше. Роберт Прайз упаковал свой кейс и вышел в приемную.
    — Если меня будут спрашивать, — обратился он к секретарше, — то сегодня я уже не вернусь в концерн.
    Роберт Прайз спустился в подземный гараж. Он решил поехать на своем личном автомобиле, без шофера. Он сел в машину, вставил ключ зажигания, несколько мгновений раздумывал, но потом отжал сцепление, и его шикарный автомобиль медленно выехал из гаража на людную улицу.
    «Хорошо, что я захватил бумаги на Леонарда Смайлза, я думаю, они убедят его и заставят действовать куда более решительно, чем любые уговоры и посулы».
    Он проехал несколько кварталов, потом свернул на улицу с односторонним движением. Теперь ему не приходилось так часто смотреть по сторонам. Он мчался сквозь город, минуя один путепровод за другим.
    Наконец, небоскребы сменились небольшими домами, утопавшими в зелени. Роберт Смайлз остановился возле невысокого особняка и вошел внутрь. Вокруг чувствовалась прохлада, кондиционеры работали почти бесшумно. Вице-президент нефтяного концерна скинул пиджак и, оставшись в белой рубашке, уселся за стол. Он открыл свой кейс и положил перед собой пластиковую папку с документами.
    Через некоторое время в гостиную вошел Леонард Смайлз. В его руках был блестящий кейс, почти такой же, как и у мистера Прайза.
    По лицу Леонарда Прайз сразу понял, что тому не удалось договориться со Стефани Харпер.
    — Давай для начала выпьем, — предложил Роберт и, не дожидаясь согласия мистера Смайлза, плеснул бренди в два низких стакана.
    Леонард молча взял тот, который стоял ближе к нему, и слегка смочил губы холодным бренди.
    — Ну так что, Леонард, она не согласна?
    — Знаешь, Роберт, я думаю, что все будет отлично. Я уговорил всех членов правления, с каждым я беседовал поодиночке, и они были готовы поставить свои подписи под нашим совместным проектом.
    — Так в чем же дело? — сказал мистер Прайз, пристально глядя в глаза Леонарду.
    — А дело в том, что у этой бабы прямо-таки собачий нюх. Она сама не понимает, в чем дело, но наотрез отказалась ставить свою подпись и участвовать в проекте.
    — Неужели ты не понимаешь? Мы столько сил и времени положили на него, а теперь все пошло прахом. Потеряно столько времени! В это дело вложена уйма денег! Ты даже себе не представляешь, какие люди стоят за ним!
    — Я догадываюсь, — сказал Леонард, — но, поверь мне, Роберт, я сделал все что мог.
    — Нет, не все.
    — А что мне оставалось делать?
    — Тебе оставалось всего лишь уговорить Стефани Харпер. Честно говоря, ради этого я тебе и плачу. Думаю, ты прекрасно помнишь цифру, о которой мы условились, и на твой счет, кстати, уже поступило двадцать пять процентов. Со своей стороны, Леонард, я сделал действительно все что мог, даже больше.
    — Я понимаю, Роберт, но и ты должен понять меня.
    — Я не хочу ничего понимать. На сегодняшний день у нашей компании нет денег. Мы вложили все в разведку новых месторождений, а ты все поставил под угрозу.
    — А что я должен был делать? — развел руками Леонард Смайлз.
    — Ты должен был уговорить ее. Ты должен был сделать самое простое.
    — Оказывается, Роберт, это самое сложное. Легче умереть, чем уговорить бабу.
    — Про умереть, Леонард, мы поговорим чуть позже. А теперь скажи, как ты собираешься исправить свою последнюю ошибку?
    Роберт расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и растянул узел галстука. Леонард молчал, глядя на крепкие кулаки Роберта Прайза.
    — Итак, как ты собираешься исправлять свою ошибку? — в голосе мистера Прайза слышалась угроза.
    — Я знаю, что она скоро должна уехать, и вот во время ее отсутствия я бы смог что-нибудь провернуть…
    — Но ты прекрасно знаешь, что во время ее отсутствия тебе ничего провернуть не удастся, нужно ее согласие… и только. Это так мало, Леонард, по сравнению с теми деньгами, которые ты получишь. В компании «Харпер Майнинг», даже если ты будешь работать по сорок восемь часов в сутки, ты не получишь такой суммы и за десять лет.
    — Я понимаю, Роберт, но ничего не могу сделать.
    — Что ты заладил — не можешь, не можешь? Не нужно было ввязываться и обещать. Теперь я не могу дать делу обратный ход. Ты понимаешь, Леонард, что нас с тобой просто уничтожат, убьют, понимаешь?
    — Нас? — воскликнул Леонард.
    — Да, тебя в первую очередь, потом меня и всех, кто затеял эту авантюру.
    — Я понимаю. Но мы же рисковали все вместе.
    — Конечно, рисковали все и рискуем все. Но расплачиваться будут инициаторы. А инициаторы аферы — ты и я. Нам с тобой несдобровать.
    — Роберт, так что же делать?
    Что делать? Это ты спрашиваешь у меня, что нам делать? Этот вопрос я могу задать тебе.
    — Но я сделал все что мог! — воскликнул Леонард.
    — Он сделал все что мог… Ты еще скажи, что подписал контракт.
    Роберт расхаживал по гостиной. Леонард сидел, понуро опустив голову. Он только слышал шаги Роберта, которые раздавались то справа, то слева, и его тяжелые вздохи.
    — Он сделал все что мог… Вы видели этого героя, который сделал все что мог? Нет, ты не сделал ничего. Ты должен был умереть, но подписать этот контракт, хотя бы соглашение. Наша компания вложила в этот проект все деньги, все. И для того чтобы его реализовать, нужны еще деньги компании «Харпер Майнинг». Только у них на сегодняшний день есть свободный капитал, и только этой компании могут поверить, потому что ее репутация не запятнана. Если «Харпер Майнинг» даст деньги, то дадут и все остальные. Неужели ты этого не понимаешь?
    — Роберт, я все прекрасно понимаю, мы ведь сами все это придумали.
    — Придумали… Более того, мы произвели безукоризненные расчеты. Ты показывал ей расчеты?
    — Да, она с ними познакомилась и сказала, что они безукоризненны.
    — И что, на нее не подействовала логика?
    — Нет. Это чертова баба, я тебе клянусь. У нее какое-то шестое чувство на опасность. Она, не знаю как, но чувствует в этой сделке подвох для ее компании. Чувствует, понимаешь? Эта баба чувствует.
    — Да что ты раскаркался… чувствует, чувствует… Она ничего не должна была чувствовать. А ты знаешь, кто вообще ничего не чувствует?
    — Кто вообще ничего не чувствует? — испуганно спросил Леонард.
    — Ничего не чувствуют мертвые.
    — Мертвые? Ты что, Роберт, что ты говоришь?
    — Я говорю то, что есть на самом деле. И ты в это должен поверить. Если Стефани Харпер не станет, то тогда ты, уговорив всех членов правления, сможешь подписать контракт. Это-то хоть тебе ясно?
    — Но, Роберт, я не могу пойти на это… Не могу, ты понимаешь?
    — Не можешь? А вот это ты видел? — Роберт подбежал к своему столу и схватил тонкую пластиковую папочку. — Вот это ты видел? — замахал он бумагами перед лицом испуганного мистера Смайлза.
    — Что это?
    — А ты возьми почитай, — он бросил на колени Леонарда пластиковую папку и отошел к окну, нервно дернул шнурок, и тяжелые шторы тихо разъехались в стороны.
    За окном был японский сад с серыми камнями: низкорослые деревья и кустарники с крупными цветами.
    Когда Роберт Прайз отвернулся от окна и взглянул на Леонарда, злая улыбка скривила его тонкие губы:
    — Ну что, тебе нравится эта папочка? Нравятся документы?
    — Но, Роберт, ведь ты этого никогда не сделаешь…
    — Я? Может быть, я и не сделаю, но это решаю не только я.
    — Роберт, это же не честно.
    — Ты считаешь — не честно? А вложить все капиталы компании и проиграть, это, по-твоему, честно?
    — Но, Роберт, ведь так нельзя. Роберт, меня же посадят в тюрьму.
    — Да, Леонард, обязательно посадят. И на очень большой срок, возможно, даже пожизненно.
    — Роберт…
    — Что, Леонард, страшно?
    — Роберт… — Леонард сел.
    Леонард схватил свой стакан и буквально опрокинул себе в горло. Он тут же вновь схватил бутылку и наполнил стакан до половины.
    — Успокойся. Не надо так много пить. Успокойся. Все нужно решать на трезвую голову. Все надо взвесить и рассчитать.
    — Что? Что рассчитать?
    — Рассчитать, что мы должны предпринять, чтобы соглашение в течение месяца было подписано. Ты знаешь, какой нам дали срок? Нам дали месяц. И если за этот срок бумаги не будут подписаны — тебе конец.
    — Но это нереальный срок! — воскликнул Леонард Смайлз. — За него невозможно будет уговорить Стефани, тем более, что она уезжает.
    — А тебя никто не просит ее уговаривать. Ты должен просто обойтись без ее подписи.
    — Но как? Как это сделать?
    — Я тебе уже сказал, остальное — твои проблемы. Больше я не хочу знать ни о чем.
    Леонард молча сидел за столом, опустив голову. На его коленях лежала тонкая пластиковая папка. Роберт подошел к нему и взял папку в руки.
    — Надеюсь, Леонард, ты понимаешь: если ты откажешься, то папка окажется у Стефани Харпер, а она найдет ей применение.
    — Роберт, но ты же не сделаешь этого?
    — Конечно же не сделаю, если ты послушаешься моего совета.
    Роберт Прайз открыл дверцу вмонтированного в стену сейфа и положил папку на свободную полку.
    — Роберт, может, давай не будем наезжать один на другого? У меня тоже может найтись кое-что на тебя. Давай выплывать вместе.
    — А я и не возражаю, — пожал плечами мистер Прайз. Выплывать вдвоем всегда легче. Вот только тонуть приятнее поодиночке, особенно топить, — он мелко засмеялся, и от этого смеха Леонарду Смайлзу сделалось не по себе.
    Он почувствовал, как вспотели от волнения ладони его рук и пересохло во рту. Он плеснул в свой стакан еще немного бренди и сделал небольшой глоток.
    — Ладно, Роберт, я почти согласен.
    — Нет, Леонард, меня не устраивает слово «почти»: можно быть или согласным, или несогласным. И все в твоих руках.
    Леонард ещё немного помолчал, потом допил остатки бренди и, махнув на все рукой, сказал:
    — Хорошо, Роберт, мы выплываем вместе. Я согласен на все.
    — Ну что ж, я рад за тебя, — сказал Роберт Прайз. — Я рад, что ты, Леонард, одумался. Конечно, все можно было решить и проще…
    Леонард уцепился за эти спасительные слова:
    — Как, Роберт? Ты знаешь другой рецепт?
    — Конечно, — расплылся в улыбке тот, — есть один рецепт — отличный и к тому же безотказный.
    — Может попробовать сработать по нему? — с надеждой в голосе проговорил Леонард.
    — Попробуй, если у тебя получится. Тебе нужно всего лишь переспать со Стефани, и тогда ты спокойно сможешь уговорить ее поставить подпись.
    Леонард зло посмотрел на Роберта:
    — По-моему, это труднее, чем взобраться на Джомолунгму.
    — Что, она такая неприступная? — усомнился Роберт Прайз.
    — Она недоступна для людей вроде нас с тобой. Я же говорил тебе: у нее шестое чувство.
    — Но ведь у нее было три мужа и, я думаю, куча любовников, — сказал Роберт Прайз. — Неужели к их числу не мог бы присоединиться и ты?
    Леонард Смайлз покачал головой:
    — Я уже думал об этом, я не против. Но против — Стефани Харпер, к тому же она только недавно поменяла мужа.
    — Кстати, а кто он? — спросил Роберт.
    — Да какой-то художник. Человек совершенно не из нашего круга, к бизнесу не имеет никакого отношения.
    — Леонард, может, он позарился на ее деньги?
    — Не знаю. Может быть. Точно я знаю только одно: вскоре Стефани должна уехать с ним отдыхать. Об этом говорят в нашей компании.
    — Так ведь это облегчает твою задачу, Леонард. Не забывай о том, что мы договорились действовать вместе и заодно.
    — Ты, конечно, Роберт, поставил передо мной сложную задачу, — вздохнул Леонард. — Убрать Стефани не так-то просто, как кажется с первого взгляда.
    — По-моему, убить всегда просто, — Роберт Прайз подлил в стакан Леонарда ещё немного бренди.
    — Просто убить — это, конечно, не так сложно, а вот убить, чтобы не вызвать никаких подозрений, — это настоящее искусство, — ответил Леонард, поднося стакан ко рту.
    — Никто с этим и не спорит, — пожал плечами Роберт, — я же не предлагаю тебе пистолет, не прошу зайти в кабинет к Стефани и застрелить ее в упор. Все нужно сделать куда более тонко.
    — Конечно, — Леонард отставил стакан в сторону, — тут есть над чем подумать. Ведь если Стефани погибнет и сразу же после этого будет подписан контракт, то это наведет некоторых людей на определенные мысли.
    — Я понимаю, — кивнул Роберт.
    — Значит, не пройдет?
    — А если она погибнет от несчастного случая?..
    — Вот это уже ближе, — согласился с ним Леонард Смайлз. — Несчастный случай — это то, что нужно.
    — Но его ещё нужно устроить, — уточнил Роберт Прайз.
    — Каждая случайность должна быть хорошо организована, и все ближайшие дни нам придется посвятить его организации. Хотя… — задумался Леонард, — мне пришла в голову ещё одна мысль. По-моему, это будет получше несчастного случая.
    — Что такое? — Роберт Прайз внимательно посмотрел в глаза Леонарду.
    — Можно решить все на бытовом уровне. Например, Стефани Харпер убьет муж. Ты поможешь мне?
    — Это хорошо, Леонард, что мы договорились с тобой, — сказал мистер Прайз, — но, извини, действовать придется тебе одному. Я не хочу вмешиваться в противозаконные дела.
    — По-моему, это слишком мягко сказано «противозаконные», и кроме того, мы уже вмешались, влезли в дерьмо по самые уши. Так что не стоит уходить от ответственности, Роберт.
    — Я имею в виду Стефани Харпер. Ты обещал уговорить ее. А какими методами ты это сделаешь, меня не должно интересовать. Единственное, что я могу для тебя сделать, — это подсказать хороших исполнителей. Они-то, наверняка, смогут уговорить эту бабу.
    — А сколько это будет стоить? — спросил Леонард.
    — Я думаю, намного меньше, чем ты получишь после реализации контракта. Успехов тебе, Леонард, — он приподнял стакан с бренди.
    Но Леонард не притронулся к своему стакану. Тогда Роберт выпил один:
    — За успех, Леонард. Я думаю, все у нас должно получиться. И не нужно сидеть с таким обиженным видом. Ты пойми: или мы ее, или она нас. Другого выхода не дано. Это же бизнес. И назад, как ты понимаешь, теперь повернуть невозможно.
    — Как-то не очень хочется обо всем этом думать, — признался Леонард Смайлз.
    — А ты не думай, ты действуй. Когда весь в работе, не остается времени на раздумья и сомнения. Запомни это правило, Леонард: или тебя, или ты.
    — Ты обещал мне порекомендовать исполнителей, — напомнил Роберту Леонард.
    — Ах да.
    Мистер Смайлз по памяти написал на бумажке телефон. Но в руки Леонарду карточку не отдал:
    — Смотри и запоминай.
    Леонард молча шевелил губами, проговаривая про себя номер телефона. Наконец, он кивнул головой.
    — Ну что ж, память у тебя неплохая, — сказал Роберт и щелкнул зажигалкой.
    Голубоватый язычок пламени лизнул угол карточки и пополз, извиваясь, по бумаге к толстым пальцам Роберта. Он бросил недогоревшую бумажку в пепельницу и подождал, пока та сгорит целиком. Затем он концом сигареты размешал пепел и закурил.
    — Спросишь Чака, это — идеальный человек. Тем более, что он оказывал нашей компании подобные услуги неоднократно.
    — Можно будет сослаться на тебя?
    — Ни в коем случае. Он поймет, если ты скажешь ему, что у тебя возникли проблемы и нужно помочь кое-кому из друзей, — Роберт Прайз при этом мелко засмеялся, — что-что, а помогать Чак умеет. Обязательно позвони ему сегодня же, но только не с моего телефона.
    — Ясно, — кивнул головой мистер Смайлз, — но у меня тоже есть одно условие…
    — У тебя есть условия? На твоем месте я молчал бы.
    — Хорошо, назовем это просьбой.
    — Просьба — другое дело, просьбу друга можно выполнить, — Роберт Прайз посмотрел на сейф. — Я понимаю: ты хочешь получить папку с документами. Но мне будет спокойнее, когда она у меня под руками.
    — Но после всего… ты же отдашь ее мне?
    — Несомненно.
    Мужчины выпили ещё немного бренди.
    За окном постепенно смеркалось, на небе появилась луна. Почти полная, она висела высоко, заливая все вокруг потоками света. На юге огромными грядами тянулись тучи, по временам там пробегала змейка молнии, за которой следовал отдаленный, приглушенный раскат грома. Казалось, ни один лист не шелохнется. Но постепенно стал подниматься легкий ветерок, затрепетали верхушки деревьев. Вскоре закланялись мимозы возле дома, простирая ветви к луне, и по траве пробежала дрожь, словно ее кто-то невидимый гладил рукой.
    Роберт Прайз подошел к окну и распахнул его.
    — Когда гроза, — сказал он, — всегда приятнее открыть окно и впустить в дом свежесть. Мне надоел этот кондиционированный воздух.
    Леонард взглянул в окно на змейки молний, пробегающие между тучами и землей. Ветер и в самом деле посвежел, тучи вздымались все выше, громоздясь друг на друга. Луна словно бы запуталась в паутине молний, все сильнее гремел гром. По мере того как небо наливалось тяжестью, луна, казалось, истекала светом. Тревожное ожидание охватило землю и небо. Мужчины молча смотрели на приготовления природы.
    Вскоре по карнизам, по крыше гулко забарабанили первые крупные капли дождя.

ГЛАВА ВТОРАЯ

    — Когда у одного денег много, а у другого меньше, о них лучше не говорить. — Джон Кински не верит в рай на Земле. — Стефани приходится съесть лимон целиком, чтобы не выглядеть вызывающе счастливой. — Джон недогадлив: он и не знал, что в мастерской можно работать без дневного света, но Стефани учит его и этому. — Президент компании «Харпер Майнинг» впервые забывает отправить шофера домой. — Занятия Джона и Стефани не требуют много слов, но забирают много сил.

    Автомобиль Стефани Харпер остановился у входа в небольшой уютный ресторан в центре Сиднея рядом с Большим мостом. Водитель открыл дверь, раскрыл над головой женщины большой черный зонт и проводил ее до входа в ресторан.
    Стефани вошла в ресторан. Играла спокойная, негромкая музыка. Джон уже сидел за угловым столиком, ожидая жену. Он радостно улыбнулся и поднялся со своего места. Стефани быстро подошла к мужу.
    Джон обнял ее, поцеловал, потом отодвинул стул. Стефани села, а Джон вернулся на свое место.
    — Ну как у тебя дела? — спросила Стефани.
    — Да вроде ничего.
    — Как идут дела с выставкой?
    — С выставкой все нормально. Хотя, честно говоря, мне не очень все это нравится.
    — Что тебе не нравится, Джон?
    — Да сама затея. Зачем вообще эта выставка?
    — Ну как же, ведь ты написал много картин, а художнику нужно признание.
    — Знаешь, Стефани, мне нужно не признание, а чтобы ты меня любила.
    — Об этом мы поговорим вечером, а сейчас давай пообедаем. Я проголодалась.
    Джон подозвал официанта и сделал заказ. Тот услужливо поклонился и заспешил на кухню.
    — А как дела у моей молодой жены? — обратился Джон к Стефани.
    — У меня тоже все нормально. Работа идет, правда, я немного перенервничала с этим контрактом…
    — А что за контракт, если не секрет?
    — Да нет, особого секрета в этом нет. Просто мой управляющий предложил один проект. Он все просчитал, на бумаге затея выглядит привлекательно и перспективно. Но меня мучают какие-то непонятные сомнения, и поэтому я отказалась от контракта.
    — Но, если он выгоден, почему не согласиться?
    — Понимаешь, выгоден-то он выгоден, но здесь есть и другая сторона. Отец говорил мне, что нужно всегда прислушиваться к мнению людей, которые с тобой работают. А поступать надо по своему усмотрению. Вот я и избрала его рецепт. Я поступила так, как мне подсказывает интуиция.
    — Жаль, Стефани, что я ничего не могу тебе посоветовать, потому что в бизнесе, как ты понимаешь, я ничего не смыслю.
    — А тебе и не надо в этом понимать. У тебя есть богатая жена, которая занимается бизнесом, и денег у нас с тобой хватит на любое желание.
    — Извини, дорогая, но мне как-то не очень хочется пользоваться твоими деньгами.
    — Перестань, Джон, ты опять заводишь разговор об этих несчастных деньгах. Все у нас с тобой прекрасно, об этом не стоит и думать.
    — Я понимаю: тебе не хочется об этом говорить, но вопрос-то существует?
    — Давай забудем о нем.
    — Хорошо, мы не будем больше говорить о деньгах. Тогда о чем поведем беседу?
    — О чем-нибудь более приятном. Послушай, Джон, тебе хорошо было сегодня ночью?
    Джон изумленно вскинул глаза на свою жену:
    — Сегодня ночью?
    — Ну да, сегодня ночью.
    — Знаешь, мне все время с тобой хорошо: и сегодня, и вчера, и, думаю, нам будет хорошо завтра. Но мне кажется, что пора уехать из города, побыть вдвоем. Забыть все дела, компанию, бизнес, забыть мою выставку. Просто все оставить — пусть катится своим чередом. А мы должны заниматься только друг другом. Ты должна заниматься мной, а я буду заниматься тобой.
    Стефани взяла руку мужа и нежно погладила ее.
    — Хорошо, я только об этом и думаю. Я только и мечтаю уехать из Сиднея куда-нибудь.
    — Давай решим, куда же мы поедем.
    — Я предложила бы тебе поехать в мое поместье, в Эдем.
    — Нет, Стефани, я не хочу ехать в твое поместье и чувствовать себя гостем.
    — Почему? Там очень здорово, ты просто изумишься, увидев Эдем.
    — Я понимаю: с ним у тебя очень много связано, а для меня он чужой. И поэтому лучше поехать в те места, которые будут принадлежать одновременно нам двоим: тебе и мне, а больше никому.
    — Я не понимаю, Джон, почему тебе так не нравится Эдем. Ведь это чудное место, это часть моей души, часть, к тому же большая, моей жизни. И я хочу, чтобы поместье понравилось и тебе.
    — Стефани, мне не нравится само его название.
    — А в чем дело? Эдем, ведь это так прекрасно! Райские кущи, река…
    — Да нет, тут дело в другом…
    — В чем же, Джон? Ты, по-моему, немного не договариваешь.
    — Я не хотел тебе говорить, но, когда я узнал, что твое родовое поместье называется Эдем, мне сделалось немного не по себе.
    — Ты думаешь, это название звучит слишком претенциозно?
    — И это тоже. Но дело в том, что Эдем не может существовать на Земле.
    — А по-моему, может, — сказала Стефани, — ты просто никогда там по-настоящему не был, не оценил его. Это райский уголок!
    — Нет, Стефани, я все время хочу тебе втолковать, но не нахожу слов. Я мыслю образами, а не словами.
    — Но тогда попробуй. У нас много времени, и ты можешь мне объяснить не одним-двумя словами, а говорить сколько угодно.
    — Это довольно сложно, — начал Джон, — ведь Эдем — это то место, которое человек получил в обмен на душу…
    — Я не совсем тебя понимаю! — воскликнула Стефани. — Ты хочешь меня в чем-то упрекнуть? Ведь название придумала не я, оно существовало и раньше.
    — Так вот, Стефани, человек может получить Эдем только в обмен на душу. Бог выгнал человека из Эдема, и поэтому он приобрел бессмертную душу. Так было бессмертно только его тело, когда он жил в Эдеме, и поэтому я не хочу, чтобы ты возвращалась в свой Эдем, ведь тогда ты потеряешь меня.
    — Я не смогу тебя потерять, — сказала Стефани, — если только ты не разлюбишь меня. По-моему, мы с тобой заговорились, и я начинаю чувствовать голод, — призналась Стефани. — Можно, конечно, играть словами, называть мое поместье раем, а можно и преисподней. От этого ничего не изменится, оно не станет другим.
    — Нет, Стефани, слова для меня очень много значат. Если я говорю, что люблю тебя, значит, это так на самом деле. Ответь, ты можешь сказать человеку, что любишь его, если это неправда?
    Стефани задумалась:
    — Не знаю. Наверное, несколько случаев в моей жизни и было, но это в прошлом.
    — Для меня, Стефани, это очень важно. Я ни разу в жизни не сказал женщине, что люблю ее, если не чувствовал этого на самом деле.
    — И часто ты говорил эти слова?
    — Я их говорил, наверное, реже, чем ты слышала их от других мужчин. Нет, не очень часто.
    — А ты знаешь, сколько раз я слышала эти слова?
    — Я думаю, довольно много. Ведь ты настолько хороша собой, что при взгляде на тебя они сами готовы сорваться с языка.
    — Но ты же не «другой мужчина»? — сказала Стефани. — Я тоже знаю цену словам и поэтому поверила тебе, а не кому-нибудь другому.
    Официант принес заказ. Стефани с Джоном принялись за еду. Хоть Стефани говорила, что проголодалась, но ела она не спеша, смакуя каждое блюдо.
    Джон любовался своей женой. Стефани ему нравилась с каждым днем все больше и больше.
    — Стефани, — сказал он.
    — Что? — оторвала она свой взгляд от тарелки с омарами.
    — Если бы ты не была так богата, ты была бы еще лучше.
    — Ты в этом уверен? — пожала плечами Стефани.
    — Абсолютно.
    — А если бы ты не был художником, то тебе бы тогда вообще не было цены.
    — Тогда, Стефани, все в наших силах — исправим: забудем, что у тебя есть компания, что я художник, и просто уедем путешествовать как муж с женой.
    — Это соблазнительное предложение, Джон, когда о нем думаешь в городе. Но, поехав в провинцию, начинаешь скучать через два дня.
    — Стефани, я тебе обещаю, со мной ты скучать не будешь.
    — А ты умеешь веселить?
    — Нет, я умею любить. И скучать тебе не придется.
    Румянец выступил на щеках Стефани. Она посмотрела на соседний столик. Но там были заняты своими разговорами, и довольно громко произнесенные Джоном слова, скорее всего не были услышаны.
    — Давай говорить об этом наедине. По-моему, Джон, я уже вошла в другую стадию своей жизни. Мне нужно отвыкать от мысли, что я молода.
    — А я уже давно отвык, — сказал Джон, — и в этом есть своя прелесть. Но ты — совсем другое дело.
    — Конечно, Джон, я, в самом деле, вошла в новую стадию своей жизни. И это благодаря тебе. С твоей помощью я избавилась от многих комплексов, я впервые поняла, что такое любить по-настоящему.
    — По-моему, Стефани, ты слишком заученно говоришь эти слова. Наверное, ты их произносила с таким же пафосом кому-нибудь другому.
    — Возможно, Джон, но я не хочу об этом вспоминать. Давай лучше помолчим и будем есть, иначе мы можем с тобой поссориться.
    — А это и к лучшему, — сказал Джон. — Если поссоришься, есть повод помириться. А примирение лучше всего происходит в постели.
    — Да хватит тебе, Джон, нас могут услышать, — Стефани положила руку ему на запястье. — Я и так, Джон, по-моему, отбросила все условности, отказалась от них, а ты провоцируешь меня заходить дальше и дальше.
    — А что за этим «дальше»? — осведомился Джон.
    — За этим, по-моему, Джон, одни непристойности, — призналась Стефани.
    — Тебе это не нравится?
    — Нравится. Но только давай не будем об этом говорить вслух.
    — А почему я не должен говорить о том, что нравится мне и нравится тебе?
    — По-моему, лучше этим заниматься.
    — Ты предлагаешь прямо здесь?
    — Почему бы и нет?
    И тут Стефани почувствовала, как ее ноги под столом коснулась нога Джона.
    — Прекрати! — сказала она, счастливо улыбаясь.
    — Я, конечно, могу прекратить, — сказал Джон, — но тогда твое лицо вновь будет кислым, как будто ты съела целый лимон.
    — Ладно, Джон, если хочешь, то можешь не убирать ногу, но тогда мне в самом деле придется съесть лимон целиком, потому что по моему лицу все в зале догадаются, что происходит.
    Джон подозвал официанта и, несмотря на протесты Стефани, заказал целый лимон.
    Весело переговариваясь, перебрасываясь шутками, Стефани и Джон покинули ресторан.
    В машине Джон вопросительно посмотрел на Стефани. Та тронула за плечо водителя и сказала:
    — В мастерскую к мистеру Кински.
    Водитель согласно кивнул головой, и машина плавно покатилась по улице.
    Джон вопросительно посмотрел на свою жену:
    — Стефани, почему в мастерскую? Я не собираюсь работать, уже поздно, солнца нет, а я работаю только при дневном свете.
    — Джон, но ведь мастерская ближе, чем дом, намного ближе.
    Джон улыбнулся:
    — Ну что ж, в мастерскую так в мастерскую. Придется работать без солнечного света.
    — Я думаю, это нас не остановит, — прошептала на ухо Джону Стефани.
    — Конечно, не остановит.
    Джон взял свою жену за плечи, притянул к себе и крепко поцеловал в раскрытые губы.
    Машина остановилась прямо в уютном дворике. Джон и Стефани выскочили из автомобиля и, не дождавшись пока шофер раскроет зонтик, вбежали на крыльцо мастерской и принялись подниматься на мансарду.
    Войдя в мастерскую, Джон включил свет. Стефани тут же прижалась к нему всем телом, А Джон еще раз крепко поцеловал в губы свою жену. Стефани покачала головой и, обняв за талию Джона, вновь прижалась к нему всем телом.
    Он мягко отстранил ее и расстегнул молнию на спине. Сняв платье, Джон аккуратно повесил его на стул и обернулся к жене.
    Под платьем на Стефани был лифчик из кружевного шелка бледно-розового оттенка, на фоне которого особенно явственно проступал ровный загар. Он видел ее крупную налитую грудь, соски, требовательно упершиеся в материю, плоский живот, нисходящий в бедра, густоту волос, длинные изящные ноги.
    Засмеявшись, Стефани подняла и широко раскинула руки, чтобы было видно все тело, и кивнула. Взяв Джона за руки, она прижала их к себе со стоном удовлетворенного желания. Он крепко схватил ее, расстегнув бретельки, освободив грудь. При виде набухших сосков, крупных, коричневатого оттенка, по нему словно ток электрический пробежал. Он зажал их между большим и указательным пальцами и принялся ритмически раскачивать их вверх-вниз, пока глаза ее, как он заметил, не покрылись поволокой.
    Отстранившись, Джон сорвал с ее бедер тонкое белье, и теперь она стояла перед ним нагая. Он наклонился, чтобы снять с нее туфли. Обнаженное тело ослепляло. Он хотел и не мог на него глядеть.
    — Пошли, — сказала она и, взяв его за руку, повела к постели.
    И тут же остановилась.
    — Я хочу видеть твое тело, — прошептала она, расстегивая пуговицы рубашки и сдергивая ее с плеч. — Я не могу больше ждать, — шептала Стефани.
    — А зачем нам ждать? — отвечал Джон.
    — Давай, скорей, иди сюда!
    Стефани встала коленями на диван и привлекла к себе Джона.
    — Подожди, ты порвешь мне рубашку, — говорил он.
    — А тебе жалко ее?
    — Ради тебя мне ничего не жалко.
    Джон опустился на диван рядом со Стефани. А она привстала на колени и припала к нему, обняв обеими руками за плечи. Джон пальцами пробегал по ее спине, и Стефани вздрагивала от его прикосновения.
    Чувствуя как в женщине нарастает желание, Джон все быстрее и быстрее скользил руками по ее спине, гладил бедра. Стефани счастливо отдалась Джону.
    Их близость была долгой и сладкой.
    Они лежали в полумраке мастерской. Полуоткрытое окно выходило в узкий переулок, залитый лучами стоящей в зените луны. Они долго лежали рядом, неподвижно и молча, ждали сна с закрытыми глазами. Их соединяло лишь тепло тел.
    Джон думал о своей жене, наверное, уже погрузившись в сон, о ее теле, которое он только-только начал узнавать по-настоящему и которое было вручено ему. Он приподнялся на локти и посмотрел на Стефани. Та пошевелилась, но глаз не открыла. Он осторожно опустил голову на ее плечо, вздрогнул, как засыпающий ребенок, вздохнул и затих.
    Она ощутила тяжесть этого дорогого ей мужчины, его крупную голову на своем плече.
    В мастерской было жарко, и они долго лежали неподвижно, прижавшись друг к другу.
    Он перебросил руку через нее, чтобы оказаться еще ближе, а она повернулась лицом к нему и почти касалась губами его щеки. Им казалось, что они пробуждаются, но глаза их были по-прежнему закрыты, и они медленно всплывали на поверхность сна, и вскоре он окончательно покинул их.
    Они вновь ощутили влечение друг к другу, но никак не могли стряхнуть странное оцепенение. Каждый из них каким-то внутренним взором видел, как они, прижавшиеся друг к другу любовники — муж и жена, разделенные отлетающей пеленой сна и тонкой простыней, выглядели со стороны.
    Наконец, они открыли глаза и окинули взором мастерскую. Бледно-лунный свет втекал в нее через окно с высоким подоконником, выступавшим над спинкой дивана.
    Джон кончиками губ коснулся ее уха и прошептал:
    — Стефани…
    Она еще теснее прижалась к нему, и его колени охватили ее округлое колено цвета лунного камня, гладкое, как отполированный горным потоком камень.
    Они еще ничего не решили, а просто лежали в полумраке с широко открытыми глазами. Джон видел в лунном свете красивое лицо Стефани, обрамленное темными локонами. Джон обнял ее, его ладони застыли над ямочками над ягодицами, и он почувствовал всем телом свежесть и жар этого женского тела, которое не подозревает о будущем распаде и будущей смерти, ибо пока еще длится мгновение их неотъемлемого счастья.
    — Стефани? — вдруг совершенно спокойным голосом спросил Джон.
    — Что, дорогой?
    — Кстати, ты отпустила шофера? Или он все еще ждет нас?
    — Наверное, ждет. А какое это имеет значение?
    Стефани приподнялась и выглянула в окно.
    — Машина стоит.
    — Так что, может, поедем домой? — спросил Джон.
    — Домой? Знаешь, мне и здесь очень хорошо. Я чувствую, что со мной происходят странные перемены: мне хочется все время быть с тобой и всецело принадлежать тебе. Мне не хочется ехать домой.
    — Так что, машина так и будет стоять всю ночь под окном?
    — Я думаю, тебе стоит спуститься и отправить водителя.
    Джон приподнялся, в полумраке мастерской нашел одежду, быстро оделся и спустился вниз.
    Стефани слышала, как, тихо шурша шинами, машина отъехала от дома.
    Джон стоял на крыльце, провожая глазами красные габаритные огни автомобиля Стефани. Он не спешил подниматься наверх. Он достал сигарету и затянулся дымом.
    Джон стоял, вспоминая, как его ласкала Стефани, и думал о том, что вспоминать об этом лучше, чем пережить вновь. Сейчас в его теле была только усталость и спокойствие. А в мыслях он вновь был со своей женой, вновь переживал то, что невозможно высказать словами.
    Он стоял и курил.
    Из темных грозовых туч падали крупные капли дождя. Они стучали по подоконнику, по крыше. Мутные потоки дождя текли вдоль стен, скрываясь в решетках канализационных люков.
    А Стефани припала лицом к стеклу и пыталась рассмотреть в темном дворе своего мужа. Наконец, она заметила красный огонек сигареты и вновь легла на диван.
    Когда в мастерскую зашел Джон, Стефани притворилась спящей. Он, стараясь не разбудить жену, осторожно устроился рядом. И тут Стефани осторожно взяла его за руку:
    — Джон.
    — Что?
    — А если бы ты пришел и не застал меня здесь?
    — Куда бы ты могла уйти?
    — Ну не знаю, просто представь себе. Ты приходишь, думаешь найти меня на диване, а я исчезла.
    — Не знаю, — пожал плечами Джон, — наверное, я сошел бы с ума. А почему тебе в голову приходят такие странные мысли?
    — Нет, просто я на какой-то момент испугалась. Я выглянула в окно, и мне показалось, что ты уехал. Понимаешь, Джон, уехал и оставил меня одну здесь? Мне просто стало страшно.
    — Я никогда не оставлю тебя одну, — сказал Джон. — Я никогда не покину тебя.
    — Мне хочется верить твоим словам, — произнесла Стефани, — но просто я знаю цену тому, что сама говорила раньше. А почему ты сразу не вернулся?
    — Я стоял и думал.
    — Да нет, наверное, ты просто боялся сразу вернуться сюда, думал, что я вновь начну приставать к тебе.
    — А разве ты не будешь приставать ко мне? — спросил Джон.
    — Конечно же буду.
    Стефани положила руку на спинку дивана.
    — Я жду, — сказала она.
    — Чего?
    — Когда ты начнешь приставать ко мне.
    Джон подошел к окну и опустил тяжелые шторы. Мастерская погрузилась в полный мрак. В этой абсолютной темноте Джон ощущал присутствие Стефани. Он чувствовал запах ее духов и жар ее тела. Он протянул руку и коснулся обнаженного плеча. И тут же Стефани оказалась в его объятиях. Он поцеловал ее в лоб, затем в губы, а руки заскользили по обнаженной спине.
    — Мне хорошо, — шептала Стефани между поцелуями, — мне очень хорошо…
    — И мне.
    Тело Стефани было нежным, гладким и горячим.
    Через несколько мгновений Джон оказался обнаженным в объятиях Стефани. Возбуждение и жар Стефани передались Джону и вновь пробудили желание, причем настолько сильное, что он не ощущал такого уже давно. И поскольку он не мог видеть Стефани, то неторопливо исследовал каждый сантиметр тела губами и кончиками пальцев. На шее у Стефани висела цепочка.
    — Странно, — прошептал Джон, — я не вижу, но ощущаю холод металла.
    — Да, этот камень всегда очень холодный.
    Джон говорил, почти не понимая смысла произносимых слов. Стефани животом прижалась к нему, когда его губы впились в ее грудь. Стефани вся задрожала, когда губы Джона спустились к талии, а затем к паху.
    — Да, да, да, — забормотала она.
    Его ладони скользили по внутренней стороне ее бедер.
    — А теперь мой черед, — через некоторое время выдохнула Стефани.
    Она опрокинула его на спину, и ее руки принялись блуждать по его телу. Ее пальцы едва касались кожи, изредка нажимая на какую-то точку на ключице, на внутреннем сгибе локтя. И Джон вздрагивал от удовольствия.
    Вскоре она оказалась на коленях между ног Джона. Грудь ее лежала у него в ладонях.
    — Остановись, — умоляюще прошептал он.
    — И убери руку, — мгновение спустя попросила она.
    Джон схватил ее за руки, притянул к себе и уложил на спину.
    Ее колени поднялись и разошлись.
    Джон скользнул в нее и с удовольствием ощутил контакт с упругим животом и грудью.
    Она схватила его руками за шею.
    — А теперь не спеши, — шептала она ему на ухо, — я хочу, чтобы это длилось столетие.
    Джон хотел того же. Он двигался медленно, размеренно и вскоре ощутил, как Стефани выгнулась, напряглась и ее тело сотрясла дрожь. Он замер, а потом возобновил свое медленное движение.
    Еще дважды он доводил ее до пароксизма страсти, а она выкрикивала со стоном какие-то бессвязные слова, да и сам он уже не мог противиться растущему возбуждению. Он стал резким и быстрым. Мощная волна взмыла внутри него, вынесла на вершину, и он тяжело рухнул на Стефани.
    Несколько минут они лежали и отдыхали, не произнося ни слова.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

    — Многие любят поговорить с Чаком, но почему-то предпочитают это делать из таксофона. — Леонард Смайлз не любит ждать. — На деликатные темы разговаривать всегда сложно. — Иносказания Чака и Леонарда, назвавшегося Робертом. Несложная арифметика: сложение и приписывание нулей. — Иногда полезно вспоминать старых друзей. — Кое-что о маленьких слабостях наемных убийц. — Маленький Билли всегда готов помочь другу, особенно если за это ему обещаны неплохие деньги.

    Поздно вечером, когда гроза уже стихала, Леонард Смайлз отъехал на машине от дома Роберта Прайза.
    Он остановил свой автомобиль у таксофона, вышел, порывшись в кармане, нашел несколько монет и по памяти набрал номер.
    К телефону долго никто не подходил. Наконец, в трубке раздался резкий мужской голос:
    — Вас слушают.
    — Мне необходимо поговорить с Чаком.
    — Чак вас слушает.
    — У меня есть деловое предложение. У моих друзей проблемы, и мне дали ваш телефон, сказали, вы большой специалист в подобных вопросах.
    — Проблемы? У ваших друзей? — прозвучал голос Чака. — Ну что ж, можем встретиться и поговорить.
    — Я хотел бы встретиться сегодня.
    — Сегодня? — в трубке воцарилось молчание. — Хорошо, можно сегодня. В одиннадцать часов вечера у бара «Черный кролик» вас устроит?
    — У бара «Черный кролик»? — переспросил Леонард.
    — Да, у бара «Черный кролик».
    — Хорошо. Я буду ждать вас в машине. У меня темно-синий форд последней модели.
    — Договорились. Я вас найду, только не опаздывайте, — Чак повесил трубку.
    Леонард вытер вспотевший от волнения лоб, посмотрел на часы. До встречи оставалось полчаса.

    Чак повесил трубку и потер ладони.
    — Кто это, Чак? — спросила его жена Бетси.
    — Не твое дело.
    — Чак, ты же говорил, что не будешь больше заниматься подобными делами.
    — Я говорил… Но это было вчера, а сегодня… Ты сама прекрасно знаешь положение вещей.
    — Чак, неужели нельзя по-другому, неужели нельзя заработать или одолжить у кого-нибудь деньги?
    — Если хочешь, можешь пойти и заработать или одолжить. А я не собираюсь.
    Его небольшая хрупкая жена вскинула голову и зло посмотрела на мужа:
    — Но тебя могут посадить в тюрьму.
    — Да, могут.
    — И я надолго останусь одна с маленьким ребенком на руках?
    — Бетси, наша Люси уже не маленький ребенок, и она нуждается в операции. И ты это знаешь не хуже меня.
    — Знаю, конечно, я знаю.
    — Так вот, я должен встретиться с этим человеком и поговорить. Возможно, я смогу заработать достаточно денег, чтобы Люси прооперировали в самой лучшей клинике. Это тебя устроит?
    Бледное лицо Бетси вздрагивало, ее глаза наполнились слезами, она не знала, что сказать мужу.
    В комнату вбежала маленькая хрупкая девочка. По ее лицу было видно, что она больна, настолько оно было бледным, бескровным. Девочка держала в руках большую потрепанную куклу.
    — Мама, мама, а моя Люси не хочет спать.
    — Успокойся, милая, сейчас мы пойдем и уложим ее в постельку вместе с тобой.
    — Мама, а она не хочет в постельку.
    — Бетси, уложи ребенка.
    Бетси устало поднялась со своего кресла, обняла дочку за плечи и повела спать.
    — Папа, а ты придешь ко мне рассказать сказку, — Люси уже в дверях повернулась к отцу.
    — Конечно, моя маленькая, я приду и расскажу тебе сказочку. А сейчас слушайся маму и ложись в постельку.
    — А мне сегодня не будут давать эти противные таблетки?
    — Нет, сегодня тебе, Люси, уже не будем давать таблетки, сегодня мы дадим их твоей кукле.
    — Хорошо, кукле я согласна, а сама глотать их не хочу.
    — Но ведь тебе нужно пить таблетки, ты это знаешь. И лекарство совсем не горькое.
    — Все равно не хочу, не хочу, — запротестовала девочка и заплакала, — я больше не хочу пить эти таблетки и ходить к доктору. Не хочу, не хочу.
    — Малышка, успокойся, — женщина быстро раздела дочь и уложила в постель.
    Люси ещё немного повсхлипывала, прижимая к себе потрепанную куклу, но скоро уснула. Бетси поправила одеяло и вышла из спальни.
    — Ну что? Она спит? — спросил Чак, прикуривая сигарету.
    — Да. Вроде бы уснула. Мне она очень не нравится.
    — Что такое?
    — Она как-то странно вздрагивает последнее время и ручки у нее очень холодные.
    Чак, ничего не ответив, посмотрел на часы:
    — Мне пора, Бетси. Я скоро вернусь.
    — Чак, будь, пожалуйста, осторожнее. Я тебя очень прошу, ни во что не ввязывайся.
    — Хорошо, я постараюсь.
    Чак снял с вешалки джинсовую куртку, надел ее, прошел в спальню, склонился над постелью дочери и поцеловал ее в лобик.
    — Спи, — прошептал он, — а я скоро приду.
    Он вышел из квартиры и отправился на встречу с человеком, звонившим ему.

    Леонард нервно курил сидя в машине, его руки то и дело судорожно пробегали по рулю. Он бросал короткие взгляды на циферблат часов. Чак, по его расчетам, уже должен был прийти.
    Леонард подумал, что если еще через десять минут этот загадочный Чак не появится, он уедет и будет договариваться с кем-нибудь другим. Будет искать другого специалиста в подобных вопросах.
    В ветровое стекло постучали. Леонард вскинул голову и увидел широкоплечего, довольно еще молодого мужчину, который, опираясь на капот его новенького форда, заглядывал сквозь ветровое стекло в кабину. Мужчина, убедившись, что в машине никого, кроме Леонарда, нет, открыл дверцу и сел на переднее сиденье.
    — Вы — Чак?
    — Конечно, Чак. А вы?
    — Я? — Леонард замялся, он не решался назвать свое настоящее имя. — Я тот, кто звонил вам.
    — Я это понял. Меня интересует ваше имя.
    — А что, это так важно?
    — Конечно, для меня — важно.
    — А если я не назову свое имя?
    — Знаете, в этом нет большого секрета. Я запомнил номер вашего автомобиля.
    — Но, возможно, это не мой автомобиль и тогда…
    — Мне все равно. Можете и не называть свое имя. Но так было бы проще, — сказал Чак.
    — Называйте меня Робертом, если вам так уж необходимо имя.
    — Я согласен, Роберт так Роберт. Кто вам дал мой телефон?
    — Мне дали его очень надежные люди, которым вы оказали одну услугу.
    — Я оказывал за свою жизнь столько услуг, что тяжело вспомнить, — ехидно улыбнулся Чак. — Так кто же дал вам мой номер?
    — Ваш номер есть в телефонном справочнике.
    — Естественно. Но там не написано, чем я занимаюсь и какие услуги оказываю. Так какие у вас проблемы? — спросил Чак, посмотрев на нервно бегающие по приборному щитку пальцы Леонарда.
    — Проблемы? Ах да. У нас очень серьезные проблемы.
    — Я люблю серьезные проблемы, — почему-то улыбнулся Чак, — а в чем они состоят?
    — Надо помочь одному хорошему человеку.
    — Помочь? Каким же образом я могу помочь хорошему человеку?
    — Есть другой человек, который очень мешает моему хорошему знакомому, и нужно сделать, чтобы они больше не встречались.
    — Извините, по-моему, вы обратились не по адресу: я — частный детектив, а не наемный убийца.
    — Хорошо, можете называться частным детективом.
    — Так что же у вас за проблемы? — вновь поинтересовался Чак.
    — Но вы же отказались от моего предложения, — пожал плечами Леонард.
    — Не все сразу, — остановил его Чак, — мы ещё не обговаривали гонорар, сумма может кое-что изменить в моем настроении.
    Леонард взял блокнот и быстро написал на чистом листке пятизначную цифру.
    — Ну что ж, сумма такая, что с нее можно начать, — сказал Чак, взял из рук Леонарда ручку, исправил первую цифру и вернул блокнот.
    — Если мы, наконец, хоть о чем-то договорились, хоть в чем-то пришли к согласию, — сказал Чак, — думаю, пора перейти к делу: узнать, кто же мешает вашему хорошему знакомому.
    — Во-первых, начнем с того, что это женщина. Во-вторых, она хороша собой…
    — Я должен знать все, — произнес Чак.
    — Мне тяжело начинать…
    — Это наркотики, супружеская неверность, желание получить наследство — выбор, по-моему достаточно богат? Можете его продолжить, если я ошибся.
    Леонард задумался:
    — Вы не угадали, но если я назову имя, вы, скорее всего, сами догадаетесь, в чем дело.
    — Надеюсь, на этот раз имя будет настоящим.
    — Конечно, — кивнул головой Леонард, — ее зовут Стефани Харпер.
    Чак задумался, достал из кармана сигарету.
    — Дайте-ка сюда, — он протянул руку и, вновь завладев блокнотом, к первоначальному числу приписал ещё один нуль.
    Леонард отрицательно покачал головой:
    — Мы так не договаривались.
    — Мы с вами ещё ни о чем не договорились, — произнес Чак. — Если вас не устраивает сумма, можете поискать другого исполнителя, — он приоткрыл дверцу и картинно поставил ногу на мокрый тротуар.
    — Подождите, — Леонард захлопнул дверцу, — подождите, я должен подумать.
    — Думайте, пока я жду вас.
    Чак молча ерзал на сиденье, а Леонард Смайлз беззвучно шевелил губами, что-то подсчитывая в уме. Наконец, он сказал:
    — Сумма, конечно, огромная, но она меня устраивает.
    — Переходим к дальнейшему обсуждению. Срок исполнения заказа?
    — Месяц, — быстро проговорил Леонард, но тут же поправился: — Нет, две недели.
    — Хорошо, я не буду увеличивать сумму и брать надбавку за срочность, — кивнул Чак, — и ещё, я думаю, у вас будет такое условие: я должен выполнить заказ, когда вас не будет в городе?
    — Нет, это совсем не обязательно, — покачал головой Леонард, — зато у меня есть другие условия.
    — Какие?
    — Все должно выглядеть как несчастный случай.
    — Это сложнее. Такие люди не ходят по улице пешком, а их автомобили — с пуленепробиваемыми стеклами. И вообще-то Стефани Харпер — достаточно известный и влиятельный человек. Я боюсь, что могут возникнуть довольно серьёзные проблемы.
    — Но ведь вы профессионал, — возразил Леонард.
    — А что, вы думаете, в полиции работают любители? А теперь мне нужно знать о ней как можно больше. Чем больше вы расскажете мне о миссис Харпер, о ее личных контактах, тем проще мне будет работать.
    Леонард Смайлз раскрыл свой кейс и достал из него цветную фотокарточку.
    — Вот она, Стефани Харпер.
    Чак протянул руку к приборному щитку и зажег в салоне свет. Он несколько минут внимательно рассматривал фотоснимок.
    — Да, она привлекательна, ничего не скажешь. Хотя бизнес — суровое занятие.
    — Но вы, Чак, получаете неплохие деньги.
    — Я ещё ничего не получил.
    — Сейчас мы все обговорим. Сколько вы хотите аванса?
    — Пятьдесят процентов наличными.
    — А какие будут гарантии?
    — Никаких, — пожал плечами Чак, — я же не требую гарантий от вас.
    — Но вы требуете наличные.
    — А вы просите меня выполнить очень сложное задание, так что, я думаю, взаимные претензии могут исключить одна другую.
    — Хорошо, — сказал Леонард.
    — Деньги я должен получить завтра от вас на этом же самом месте. Ещё у меня есть одна просьба.
    — Какая?
    — Вторую часть суммы нужно будет перевести после выполнения заказа на счет, который я вам укажу.
    — Хорошо, — согласился Леонард, — чтобы как-то облегчить вашу сложную работу, я скажу вам, что Стефани Харпер на днях собирается поехать в свадебное путешествие…
    — Надеюсь, не очень далеко, потому что это усложняет задачу?
    — Да нет, насколько я знаю, она не выезжает далеко, но куда точно, я пока не знаю. И, по-моему, она и сама ещё не знает.
    — Хорошо, я постараюсь сам выяснить это. Но если вы, Роберт, раньше меня узнаете адрес, то мой телефон вам известен. Назовете по телефону только место, и мне передадут. Никто чужой трубку брать не будет.
    — Так, значит, завтра?
    — Да, и обязательно приезжайте сами. Надеюсь, вы не передумаете.
    — Я тоже на это надеюсь, — Леонард Смайлз завел двигатель. — Куда вас подвезти?
    — Не надо, я дойду сам, — Чак вышел из автомобиля и, засунув руки в карманы своей потертой джинсовой куртки, вошел в бар.
    Только сейчас Леонард заметил, насколько тот высок и крепок. А Чак прижался к стене и сквозь стекло дверей проследил, куда поехала машина. Лишь только она скрылась из виду, он выскочил на улицу, остановил такси и коротко бросил шоферу:
    — До поворота, а там… Там я покажу, за какой машиной ехать.
    Таксист, не пускаясь в долгий разговор, рванул с места. На перекрестке они догнали темно-синий форд, за рулем которого сидел Леонард Смайлз.
    Чак преследовал Леонарда до самого дома. Убедившись, что тот, точно, живет тут, а не просто заехал к кому-то, Чак попросил водителя такси вернуться к бару «Черный кролик».
    Чак сразу же направился в бар, он толкнул дверь, решительно зашел в большое помещение, где было накурено и шумно. Не обращая внимания на танцующих девиц, Чак прошел к стойке.
    Бармен, увидев Чака, приветливо кивнул и поднял вверх руку:
    — Что будешь пить? Как всегда?
    Чак в ответ кивнул:
    — Ты же знаешь мои привычки, Джерри.
    — Конечно, знаю, — бармен быстро наполнил до половины стакан янтарным напитком и подвинул к Чаку.
    — Как дела? — спросил бармен.
    — Вроде ничего, вроде при деле.
    Джерри уже давно знал Чака, ещё с тех пор, когда тот работал в полиции и заходил в бар. После того, как Чака уволили, он не изменил своей привычки заходить в бар поболтать о чем-нибудь с Джерри, потягивая виски. Джерри относился к Чаку с полным доверием.
    — Джерри, мой приятель давно к тебе заходил?
    — Кого ты имеешь в виду?
    — Маленького Билли.
    — Бил? Заходил как-то с двумя девицами. Девицы, я тебе скажу, у него были что надо.
    — Не твои?
    — Нет, не из нашего бара. Эти были почище, но, правда, цветные.
    — И как Бил?
    — Как всегда в форме — много пьет и не пьянеет.
    — Что, совершенно не пьянеет?
    — Ну я бы не сказал, что совершенно, но по нему это слабо видно.
    — Так ты же, Джерри, очень не плохо разбираешься в этих делах.
    — Конечно, разбираюсь. Но этот твой Билли вообще может пить как насос, целую ночь, и ему хоть бы что.
    — Это тебе только кажется. Я видел Билли совершенно пьяным.
    — Ну, Чак, тебе повезло. Мне видеть его таким не доводилось. А вот девицы с ним были что надо. Они напились за полчаса, напились в стельку, и я не знаю, как Билли умудрился вытащить их отсюда.
    — Так, говоришь, хорошие девицы? И Билли, говоришь, в форме?
    — Да, в форме, но мне кажется, он сейчас на мели.
    — С чего ты это взял, Джерри?
    Бармен задумался:
    — Я думаю, что если бы у Билли завелись деньги, то он обязательно зашел бы ко мне. А так я его уже давно не видал.
    — Знаешь, у Билли деньги текут сквозь пальцы, как песок.
    — Конечно, знаю. Он оставил в моем баре, наверное, как и ты, целое состояние.
    Чак и Джерри весело засмеялись.
    — Дай-ка мне телефон, Джерри, я хочу позвонить.
    Джерри подал аппарат. Чак по памяти набрал номер. На другом конце сняли трубку. Чак в это время опустил свою трубку на рычаги.
    — Что, никого нет?
    — Да, ты знаешь, Джерри, никого. Сегодня мне как-то не везет.
    — Ничего, не расстраивайся, повезет в следующий раз.
    Чак расплатился и вышел на улицу. Вновь моросил дождь. Чак поднял воротник своей джинсовой куртки и, стоя на крыльце, задумался. В этот момент к нему привязалась длинноногая блондинка.
    — Малыш, давай развлечемся, — предложила она.
    Чак осмотрел ее, криво улыбнулся:
    — Ну что ж, давай.
    — Тогда пойдем, — сказала девица, — ты мне очень нравишься. Я наблюдала за тобой в баре.
    — Пойдем, только куда?
    Девица вскинула на Чака взгляд — подведенные тушью глаза с приклеенными ресницами.
    — Пойдем ко мне, я живу неподалеку.
    — К тебе? Знаешь что, милашка, давай в другой раз устроим встречу. Сейчас я занят.
    — Но ведь это будет совсем недолго — полчаса и все.
    — Полчаса и все? И ты хочешь подзаработать?
    — Конечно, я хочу подзаработать. Но ты мне, к тому же, нравишься.
    — А бесплатно ты не согласилась бы трахнуться со мной?
    — С тобой? — девица задумалась. — Парень ты ничего, но бесплатно я не работаю.
    — Молодец, как и я. Настоящий профессионал должен работать только за деньги, иначе он превращается в любителя.
    Девица почти ничего не поняла из того, что сказал Чак. Ее лицо скривилось, и она сразу же подурнела. Чак заметил, что она довольно потрепанная и уже далеко не молода.
    — Ну что ж, красотка, прощай.
    Чак похлопал ее по бедру и, поправив воротник куртки, быстро пошел от бара «Черный кролик».
    — Эй! Эй! Парень! — крикнула девица.
    Чак приостановился.
    — Я согласна и так. Все равно нет работы.
    — А я не согласен, я как раз при деле, — он сам себе криво улыбнулся и зашагал быстрее.
    Моросил дождь. Чак чувствовал себя неуютно. Но дело, которое ему предложили, особенно сумма, вполне его устраивали. Он остановился у пятиэтажного дома с облущенным фасадом и посмотрел на окна.
    — Отлично, — сказал он сам себе, вошел в подъезд и быстро поднялся на третий этаж.
    Остановившись у коричневой двери, он нажал кнопку звонка. Послышался шорох, и из-за двери раздался тонкий голос:
    — Кто там?
    — Открывай, полиция! — грозно сказал Чак.
    Дверь тут же открылась.
    — Я так и знал. Когда ты, наконец, избавишься от своих идиотских шуточек? Чак, так же нельзя, можно схватить инфаркт.
    — По-моему, Билли, инфаркт тебе не грозит. Ты скорее всего сдохнешь на какой-нибудь бабе.
    — На бабе? — воскликнул Билли. — Возможно. Это замечательная смерть, лучше, чем от пуль или в тюрьме.
    — Кто знает, кто знает, — рассудительно сказал Чак, входя в квартиру. — Ты сейчас один?
    — Как видишь, — ответил Билли.
    Он был в потрепанном шелковом халате на голое тело.
    — Как видишь, один, все меня оставили. Разве вот только ты решил проведать малыша Билли, да и то, ты зашел, наверное, не просто так.
    — Ты догадлив, Билли.
    — Чак, послушай, это ты мне звонил четверть часа назад?
    — Нет, я тебе не звонил.
    — Да ладно, брось разыгрывать. Ты позвонил и тут же положил трубку.
    — Ну ладно, Билли, конечно я, должен же я был знать, дома ты или нет.
    — Мог бы сказать, что это ты.
    — Мог бы. Но ты сослался бы на то, что у тебя какое-то срочное дело.
    — Нет у меня, Чак, никаких дел. Сижу один, даже телок нет.
    — Чтобы у тебя не было баб? Что-то мне в это не верится.
    — Были, раньше были, а сейчас нет.
    Квартира, которую занимал Билли, когда-то была пристойной и довольно дорогой. Со временем она обветшала, растрескались стены, а дорогая мебель стала старой.
    — Как ты живешь?! — изумился Чак.
    — А в чем дело?
    — Мог бы навести порядок, сделать ремонт или переехать на новую квартиру.
    — Ты не хуже меня знаешь: в нашем деле нельзя часто менять адреса и телефоны, иначе растеряешь заказчиков.
    — В какой-то мере ты и прав, — сказал Чак, — но ты бы мог купить что-нибудь новое.
    — А зачем мне новое? У меня есть хорошая кровать, а новыми должны быть только женщины. Вот тут я не терплю старья.
    — Ты просто неисправим, — сказал Чак, усаживаясь на старое, продавленное кресло. — Я удивляюсь, как ты только выдержал в тюрьме пять лет без женщин!
    — А что мне оставалось делать? Зато теперь стараюсь отыграться, наверстать.
    — Да, Джерри рассказывал мне, с какими шикарными телками он видел тебя.
    — Будешь пить? — спросил Билли.
    — Если ты принесешь, то буду.
    Билли удалился на кухню, долго звякал бутылками, явно выбирая что-нибудь получше. Наконец, он вернулся, держа в одной руке запотевшую бутылку бренди, а в другой сжимая два высоких бокала.
    Пока Билли наполнял бокалы, Чак рассматривал своего приятеля. Тот почти не изменился — те же нервные движения, та же суета и поспешливость, те же бегающие глазки, только залысины стали побольше да уши как-то странно стали торчать на его вытянутой голове. Только улыбка у Билли осталась неизменной, такая же циничная и нахальная.
    «И за что только женщины вешаются на него?» — подумал Чак.
    Билли, как бы уловив его мысли, произнес:
    — А знаешь, Чак, вот ты такой весь из себя сильный, красивый, а бабы тебя не любят.
    — Меня? А я к этому и не стремлюсь.
    — А меня любят, хоть я в два раза меньше тебя ростом.
    — Ну ладно тебе, в два…
    — Не в два, но на голову я тебя ниже.
    — Ты что, хочешь сказать, женщины тебя любят за маленький рост?
    — Да нет, они любят меня совсем за другое. Я с ними очень щедрый и нежный.
    — Да, про твою щедрость все мы знаем… какой ты щедрый.
    — А что, конечно же щедрый. И могу свободно выбросить кучу денег на женщин. А ты себе такое не позволяешь.
    — Да, у каждого свои слабости, Билли.
    Мужчины чокнулись.
    — Ну что, за встречу? — глаза Билли продолжали суетливо бегать, он как бы ощупывал ими Чака, как бы пытался из него что-то вытянуть.
    А на тонких губах то и дело появлялась насмешливая ухмылка.
    — Что ты меня так рассматриваешь, Билли? Ведь я же не женщина?
    — Ясное дело, Чак, что ты не женщина. Это и дураку понятно. Я просто думаю, зачем ты пожаловал к маленькому Билли?
    — Хорошо, я тебе сейчас все объясню.
    — Ну что ж, я тебя слушаю, — Билли уселся в такое же продавленное кресло, в котором сидел и Чак.
    Он буквально потонул в нем, настолько он был маленьким и щуплым, но неимоверно широким в бедрах.
    — Говори.
    Чак несколько мгновений думал, с чего бы начать, потом сунул руку в нагрудный карман своей куртки и бросил на столик прямо к рукам Билли цветную фотографию.
    Билли одним пальцем повернул фотографию к себе, наклонил к ней настольную лампу и всмотрелся.
    — Ух ты, какая красивая женщина!
    — Да, Билли, по-моему, она ничего. Знаешь, и мне такие нравятся.
    — Я понимаю, ты пришел не для того, чтобы похвалиться этой фотографией?
    — Да, Билли, конечно, не за этим. Мне нужен хороший помощник.
    — Слушай, Чак, почему так происходит: как только кому-то нужен хороший помощник, обязательно выбирают Билли? А вот прямо ко мне, так очень мало кто идет.
    — Вид у тебя такой, Билли, тебе не доверяют.
    — Да, согласен, с тобой мой вид сравниться не может. Ну ладно, короче, давай ближе к делу.
    — Ты хочешь ближе к делу?
    — Нет, я хотел бы ближе к телу, но с этим сейчас туговато, — Билли похлопал себя по тому месту, где должен был бы быть карман. — Туговато, понимаешь?
    — А здесь, Билли, есть возможность неплохо заработать.
    — Неплохо, это как?
    — Ты можешь заработать третью часть от того, что получу я.
    — Это точно?
    — Конечно, я же тебя никогда не обманывал.
    — Что верно, то верно. И какова же будет моя часть?
    Чак взял карандаш со стола и написал на обложке журнала цифру. Лицо Билли сразу же изменило выражение. Оно стало очень настороженным, глаза остановились.
    Билли присвистнул:
    — Да, предложение выглядит очень заманчиво.
    — Мне тоже нравится это предложение, но оно очень сложное.
    — А кто эта красотка? — Билли ткнул ногтем мизинца в фотографию.
    — Это Стефани Харпер.
    — Кто?! — воскликнул Билли.
    — Стефани Харпер.
    — Это Стефани Харпер? И что, мы должны ее ликвидировать?
    — Да, Билли. Таков заказ, таковы условия. И тут уж ничего не поделаешь.
    — Ну что ж, нам с тобой не привыкать, — вздохнул Билли, — бывали дела и покруче. — Как-нибудь разберемся. Главное — потом унести ноги и залечь на дно.
    — Но тут есть еще одна сложность, — предостерег своего приятеля Чак.
    — Интересно, какие сложности тебя не отпугнули? — спросил Билли.
    — Дело в том, что это должно быть не совсем простое убийство.
    — А что?
    — Это должна быть имитация несчастного случая, причем такая, чтоб ни один полицейский не подкопался. Ведь убийство будут расследовать по всей форме. Ты себе, Билли, можешь представить, это тебе не какого-нибудь бармена замочить. За таких людей никто не станет платить приличные деньги.
    — Я понимаю.
    — Но, Билли, у нас есть еще один вариант. Эта дама будет путешествовать не одна: у нее то ли муж, то ли любовник — пока это еще не совсем ясно.
    — Ты предлагаешь свалить всю вину на него?
    — Такой вариант не очень подходит, но как запасной, я думаю, пригодится. Но, по-моему, он лучше всего устроит заказчика. Ведь если все поверят, что Стефани Харпер убил ее новый муж, то дело не предадут огласке, родственники его постараются поскорее замять.
    — Но ты забываешь, Чак, одно: ее муж будет стараться оправдаться всеми доступными ему способами.
    — Это будет сделать сложно, — возразил Чак, — ведь все будет указывать на него. Мы с тобой уж постараемся от души.
    — Ладно, Чак, давай держать оба варианта наготове, готовиться и к тому, и к другому. Но у меня есть один нескромный вопрос.
    — Ты вообще не скромен, Билли.
    — Я хочу узнать, кто заказчик.
    — О таких вещах лучше не спрашивать.
    — Я не первый день живу, Чак, и понимаю, что лучше всего не задавать таких вопросов, но я хочу прожить еще долго и счастливо.
    — Долго и счастливо, говоришь? Но ты же всю жизнь ходишь по лезвию бритвы — один неосторожный шаг, и тебе все — конец.
    — Конечно, Чак, но и ты ходишь по той же бритве, и ты можешь сделать неверный шаг.
    — Ладно, Билли, хорошо. Скажи только одно: зачем тебе нужно знать имя заказчика?
    — Неужели ты еще не понял, Чак? Если я буду знать, кто заказчик, то я буду искать пути к отступлению.
    — К отступлению? Зачем тебе отступать, Билли?
    — Послушай, мы с тобой два опытных человека, мы с тобой профессионалы, правильно?
    — Конечно, Билли, мы с тобой профессионалы.
    — Так вот, я боюсь только одного… — глаза Билли суетливо забегали по гостиной.
    — Так чего же ты боишься?
    — Я боюсь, что нас после этого убийства могут замочить. И замочить могут сразу.
    — Замочить? Ты что, Билли?
    — Да, Чак. Понимаешь, когда убивают такого известного и богатого человека, как наша жертва, то постараются убрать и исполнителей.
    — Да, Билли, с тобой тяжело не согласиться. Но, я думаю, мы что-нибудь придумаем, чтобы себя обезопасить от подобных последствий. Дело в том, Билли, что я еще не знаю ни имени, ни фамилии заказчика, но зато я знаю, где он живет, и знаю, как он выглядит.
    — Ну вот, это уже кое-что. Скажи мне его адрес.
    Чак вытащил из кармана авторучку и на листке написал адрес Леонарда Смайлза и номер его машины.
    — Вот это другое дело, — Билли сложил листок вдвое и подсунул под пепельницу. — Завтра с утра я займусь выяснением личности нашего заказчика.
    — Правильно, а я постараюсь завтра получить от него аванс.
    — На сколько ты с ним договорился?
    — Как всегда: пятьдесят процентов получим сразу, и наличными.
    Билли потер руки.
    — Чего ты обрадовался? — посмотрел на своего приятеля Чак.
    — Как? Деньги всегда приносят мне радость.
    — Нет, Билли, забудь об этом. Я тебе деньги сразу не отдам, а то ты вновь займешься девочками, пойдешь по барам, ресторанам, и всей работе конец.
    — Чак, ты что? За кого ты меня принимаешь? Я же профессионал.
    — Знаю, знаю, Билли, это я пошутил. Конечно же, деньги ты получишь сразу.
    — Вот это другое дело. Я люблю, когда мои деньги лежат у меня, а твои, Чак, лежат у тебя.
    Мужчины подняли бокалы, чокнулись и выпили.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

    — Джон Кински не в духе: ему не нравятся длинные мундштуки, слишком белые облака, грязные и даже чистые руки. — Сложные операции на сердце можно делать и короткими пальцами. — Неприятный сюрприз для Джона, или то, о чем не хотелось бы говорить доктору Корнеру. — Вести разговоры о жизни и о смерти лучше всего вдвоем. — Доктор Корнер не хочет тревожить Стефани Харпер. — Гарди пробует заманить Джона под нож бутылкой французского бренди.

    После встречи с владельцем галереи Джон Кински был не в духе. Он шел по улицам, разглядывая свое отражение в больших витринах магазинов.
    Джон то и дело останавливался, разглядывал манекены. Его взгляд цеплялся за всякие мелочи, на которые он раньше не обратил бы внимания. Он везде замечал несоответствие. Вот, например, возле входа в один из самых шикарных отелей Сиднея, оформленного лучшими дизайнерами Сиднея, стоит попрошайка с ужасно грязными руками.
    Его следовало бы прогнать отсюда, но, кажется, его никто не замечает. И чего он только стоит? Ведь никто ему так и не подал денег. А он стоит и ждет неизвестно чего.
    «Какое мне до него дело? — подумал Джон Кински. — Может, я тоже раздражаю кого-нибудь своим видом? Может, кому-либо не нравится, что у меня руки слишком чистые?»
    Потом его взгляд зацепился за размалеванную проститутку. Джон Кински улыбнулся.
    «Она очень похожа на куклу. Ей бы стоять в витрине галантерейного магазина, тем более что сейчас день, даже, можно сказать, утро, а она вырядилась в вечернее платье. И эта ее дурацкая сигарета с мундштуком… Ну разве может быть мундштук такой длины? Она же вся напрягается, когда затягивается дымом, и делается непривлекательной».
    Джон Кински посмотрел на небо, но и там нашел к чему придраться: облака показались ему слишком белыми, слишком воздушными.
    «Так не бывает, — сказал себе Джон, — так рисуют только бездарные художники. Вот если бы я рисовал облака… — мечтательно подумал Кински, — они были бы совсем как настоящие, даже лучше, если вообще можно нарисовать что-либо лучше, чем оно есть на самом деле…»
    Но он тут же спохватился:
    «А если нарисовать гроздь винограда? Рисовать ее долго-долго, вытачивать каждую деталь и нарисовать ее лучше, чем есть на самом деле? Но все равно ее не захочется съесть. А если нарисовать бокал с вином? Все равно в нем не будет прохлады и веселья. И вообще, у меня, наверное, наступил очередной кризис. Снова мне ничего не нравится, ничто меня не привлекает. Может, это уже старость, и поэтому я становлюсь сварливым?»
    Но тут Джон вновь улыбнулся. Он вспомнил сегодняшнюю ночь.
    «Нет, старостью это назвать нельзя. Это, скорее, вторая молодость, — но такое признание его не могло утешить. — Вторая молодость? — призадумался он. — Все-таки вторая, а не первая».
    Он посмотрел на часы и понял, что опаздывает. Ведь у него на сегодня был назначен прием у доктора Корнера, который не любил ждать. Многие знаменитости и богатые люди были его пациентами.
    Но тут Джон Кински нашел, чем утешить себя.
    «Я не богат и пока еще не очень знаменит. А с доктором Корнером меня связывает старая дружба».
    И он пошел быстрее. На улице его уже никто не обгонял, наоборот, он протискивался сквозь снующих по тротуару пешеходов.
    «Какого черта он пригласил меня к себе в клинику? Мы могли бы встретиться у меня дома или в мастерской. Или же у него поиграть в шахматы, в карты, выпить немного, поговорить обо всем между делом. А так я буду чувствовать себя неуютно. Я должен буду сидеть и рассказывать ему о всех своих недугах. А вспоминать об этом не хочется, хоть и чувствую я себя ненамного хуже, чем в прежние годы. Это всегда, когда нет работы, начинаешь прислушиваться к своему телу. Ладно, поговорю с ним, а потом будет видно».
    На втором этаже клиники доктора Корнера его ласково встретила секретарша:
    — Доктор уже ждет вас.
    Она провела Джона сквозь приемную и открыла перед ним дверь кабинета, на котором блестела золотом табличка: «Доктор Корнер».
    Гарди Корнер не был похож на обычного врача. На нем нелепо смотрелся белый халат. Он был невысокий, абсолютно лысый, с глубоко посаженными глазами-буравчиками, его уши смешно оттопыривались на шишковатом черепе. Его руки постоянно искали себе место: он то сцеплял пальцы, то закладывал руки за спину.
    Джон Кински любил следить за движениями Гарди. Его пальцы были суетливы, но точны. Он всегда завязывал какие-нибудь узелки, скручивал бумажки, ломал канцелярские скрепки.
    И хотя во всех этих движениях не было никакого смысла, они были точны и молниеносны. Джон всегда удивлялся, как это Гарди умудряется такими короткими пальцами делать столь тонкие операции на сердце. А о том, что Гарди был одним из лучших хирургов Австралии, говорили все.
    Гарди Корнер суетливо поднялся из-за своего стола и заспешил навстречу Джону.
    — Гарди, что за спешка? Почему ты вызвал меня прямо в свою клинику? Ты же ведь знаешь, что я не люблю ходить по больницам.
    — Знаю, знаю, присаживайся.
    Джон Кински уселся в удобное кресло, обитое белой кожей, и осмотрелся. Он бывал несколько раз в кабинете своего друга. Но сейчас здесь все выглядело несколько по-иному: появились белые стеллажи, заставленные книгами, а на стене красовалось несколько новых картин.
    — Ты что, Гарди, хочешь похвастаться новыми приобретениями? — спросил Джон, разглядывая картины.
    — А что, разве они плохи?
    — Да нет.
    Джон поднялся с кресла и бросил профессиональный взгляд на две небольшие картины в тяжелых рамах.
    — По-моему, ты сделал прекрасные покупки.
    — Да, я за этими двумя пейзажами очень долго гонялся.

    Гарди Корнер и Джон Кински познакомились очень давно. Это было на одной из выставок: они, ни с того ни с сего, вдруг принялись спорить о достоинствах и недостатках одной картины.
    После спора разговор перешел на общие темы, и мужчины спустились в бар выпить шампанского. За бокалом вина они и познакомились. После было ещё много встреч. Они начали наведываться друг к другу в гости. Как правило, говорили об искусстве, о достоинствах той или иной картины, о том или ином авторе.
    Их споры бывали бурными, потому что взгляды Джона Кински и доктора Корнера были диаметрально противоположны. Но они оба любили искусство и поговорить им всегда находилось о чем.

    — Джон, а почему ты не пришел ко мне поиграть в шахматы?
    — Я был очень занят. Эта выставка… подготовка к ней, развеска, разговор с владельцем галереи — все это очень тягостно и занимает много времени. А у меня его, как ты знаешь, почти никогда не хватает.
    — Да ладно тебе, ведь ты иногда ничего не делаешь целыми днями.
    — Бывает и такое, Гарди.
    — А у меня, — сказал доктор, — свободного времени вообще почти не бывает: каждый день операции, каждый день работа.
    — Ну что ж, ты сам себе выбрал такое занятие, и сейчас, по-моему, поздно жаловаться на судьбу.
    — Да, пожалуй, поздно. Присаживайся удобнее. Может, выпьешь чего-нибудь?
    Джон пожал плечами:
    — Что-то пока не хочется. Да и на улице жара.
    — Да, погода стоит чересчур жаркая. Ты никуда не собираешься поехать?
    Джон Кински внимательно посмотрел на доктора:
    — А откуда ты знаешь, что я куда-то собираюсь?
    — Ну как, об этом в городе говорят все твои знакомые художники.
    — А они откуда знают?
    Доктор пожал плечами, и его пальцы пробежали по крышке стола, как по клавишам рояля.
    — Ну как же, все тебе завидуют, говорят, что ты женился на вполне молодой, очень красивой, и самое главное, очень богатой женщине.
    — Ну да, женился.
    — А из этого можно сделать вывод: вы поедете в свадебное путешествие.
    Джон посмотрел на доктора и кивнул головой:
    — Правильно, Гарди, поедем. Но мы пока еще не решили, куда и когда ехать.
    Доктор поднялся из-за стола, подошел к стеллажу и вытащил толстую папку, а Джон тем временем вновь принялся оглядывать кабинет своего друга.
    «Интересно, — подумал Джон, — это кабинет врача, хирурга, но хозяин совершенно не похож на лекаря. Это помещение больше напоминает комнату какого-нибудь искушенного коллекционера».
    Доктор Корнер открыл папку, положил ее перед собой:
    — Послушай, Джон.
    — Я весь внимание.
    — Если хочешь, можешь закурить.
    Джон вытащил из кармана пачку сигарет и закурил.
    — А ты ведь раньше не курил.
    — Да, я и сейчас почти не курю, Гарди, но иногда хочется.
    — Что ж, твое дело.
    — Так ты слушаешь меня?
    — Да я слушаю тебя очень внимательно.
    — Я посмотрел все эти бумаги, — доктор побарабанил пальцами по листам, которые лежали перед ним, — ознакомился с результатами всех анализов, с рентгеновскими снимками, с кучей бумажек…
    — Ну и что? К чему это ты?
    — Я говорю все это потому, что тебе не помешало бы лечь ко мне в клинику.
    — Мне? В клинику? — Джон даже приподнялся со своего кресла.
    — Да, тебе, нужно лечь на пару недель.
    — Ты с ума сошел, что я у тебя забыл?
    — Ты не кипятись, Джон. Дело куда более серьезное, чем ты думаешь.
    — А я вообще не думаю, честно тебе признаюсь, дорогой Гарди.
    — А стоило бы задуматься. Вот посмотри, — он повернул один из листков к Джону и провел пальцем по строке, — смотри сюда, видишь — это результаты анализа, а вот это, — он положил сверху второй лист, — это результаты ультразвуковых исследований.
    — Извини, я в этом ровным счетом ничего не смыслю.
    — Ты не смыслишь, да тебе и не нужно разбираться в этом, а я смыслю, и довольно неплохо.
    — Конечно, ты же врач, а я художник, я разбираюсь в других вещах…
    — Подожди, сейчас разговор не об этом. Дело серьезное, говорю тебе.
    — Что? Ты обнаружил у меня злокачественную опухоль и хочешь сказать, что я скоро отдам Богу душу?
    — Нет, никакой раковой опухоли я у тебя не обнаружил…
    — Ладно, Гарди, ну были у меня какие-то недомогания, пожаловался я тебе, имел такой грех, но из этого ничего, по-моему, не следует.
    — Это ты так думаешь, Джон, что это ничего не значит. А я думаю, что это очень серьезно, — он поднял телефонную трубку и попросил секретаршу принести рентгеновские снимки Джона Кински.
    Через несколько минут снимки лежали на рабочем столе доктора. Он взял снимок, подошел к окну, приложил его к стеклу:
    — Смотри сюда…
    Джон посмотрел.
    — … это твое сердце.
    — Ну да, я вижу, что этот мешочек мускулов — мое сердце.
    — Так вот этот мешочек у тебя слегка барахлит.
    — Барахлит? Честно говоря, я тебе на него не жаловался.
    — Возможно, ты и не жаловался, но приборы показали, что у тебя не все там в порядке.
    — Да ладно тебе, успокойся, — Джон немного заволновался.
    Ему очень не хотелось слышать что-нибудь о своем здоровье, ведь последние недели он чувствовал себя просто великолепно. Он был на каком-то физическом подъеме.
    — Посмотри, — доктор застучал пальцем по одному из клапанов, — вот эта штучка может в скором времени неожиданно отказать.
    Джон Кински поднялся, подошел к стеклу и посмотрел на негатив:
    — Вот эта?
    — Да, вот эта маленькая вещь, деталь твоего организма. И тогда, если она неожиданно откажет, ты будешь покойником.
    Джон побледнел:
    — Гарди, но ведь я никогда не жаловался на сердце. Я говорил, что у меня немного побаливает в груди, и поэтому я попробовал бросить курить.
    — Скорее всего, Джон, что одно с другим не связано. Но с сердцем тебе нужно разобраться. Я предлагаю лечь в клинику немедленно.
    — Что, настолько все серьезно? — вдруг спросил Джон Кински.
    — Ты знаешь, да, очень серьезно.
    Джон подошел к столу, сел, взял сигарету, которая лежала на краю пепельницы, и глубоко затянулся. Доктор Корнер вытащил из пачки сигарету и тоже закурил. Несколько минут мужчины молча поглядывали друг на друга.
    — Гарди, — задумчиво спросил Джон, — значит, ты говоришь, что это очень серьезно, и в любой момент я могу умереть?
    Доктор пожал плечами и кивнул лысой головой.
    — С этим, Джон, ты можешь прожить и долгие годы, а можешь умереть и через час. Я ни за что не поручусь, если ты не ляжешь в мою клинику.
    — Каждый из нас может умереть завтра, — сказал Джон, — и мне не хочется думать о смерти.
    — Каждый может умереть, — вздохнул доктор Гарди, — но ты-то знаешь об этом, знаешь, откуда тебя подстерегает опасность. Признайся хотя бы сам себе, можешь не признаваться мне, с тобой ведь не все в порядке? Ты временами чувствуешь головокружение, временами к тебе внезапно приходят мысли о смерти.
    Джон Кински молча курил.
    — И ты только что сказал мне, Джон, что пробовал бросить курить.
    — Конечно, от таких разговоров можно не только бросить курить, можно подумать и о самоубийстве, — зло сказал Джон.
    — Я предлагаю тебе уменьшить риск, только и всего. Тебе нужно вставить искусственный клапан в сердце, и ты вновь будешь спокоен.
    Доктор Корнер взглянул на Джона и довольно долго глядел ему прямо в глаза, медленно, в тяжелом раздумье покачивая головой.
    Джон Кински отвел взгляд.
    — А кто из нас не думает о смерти? Ты, скорее всего, тоже задумываешься о ней.
    — Джон, я вижу смерть почти каждый день. Я, в отличие от тебя, знаю, что делается внутри человека, и поэтому знаю о смерти больше твоего. Внутри нас все так ненадежно…
    — Гарди, а какие могут быть гарантии, что все пройдет успешно?
    — Гарантии, — усмехнулся Гарди, — мой талант.
    — И сколько времени займет операция?
    — Два дня — подготовка, день уйдет на операцию, а через две недели ты сможешь встать на ноги.
    — Через две недели… — задумчиво проговорил Джон Кински. — Ты знаешь, Гарди, сколько всего можно наворотить за две недели?
    — Я вижу, ты и в самом деле задумался о смерти, — сказал Гарди. — Две недели можно пропьянствовать, проваляться в постели. И скорее всего, ты этим собираешься заняться. Но, честно говоря, Джон, все не так уж и плохо.
    — Ты имеешь в виду мое сердце?
    — Да, и тебя самого тоже. Главное — радоваться жизни, Джон. Побольше положительных эмоций, поменьше волнений, поменьше спиртного и табака.
    Гарди взял недокуренную сигарету из пальцев Джона и загасил ее в пепельнице.
    — А как насчет секса?
    — Я же говорил тебе: побольше положительных эмоций. Только, смотри, не переусердствуй, не строй из себя эдакого супермена.
    — Гарди, ты просто мне завидуешь, — уже развеселился Джон Кински.
    Но доктор Корнер вновь вернул его мысли в серьезное русло:
    — Джон, всего лишь две недели, а потом ты не будешь думать об этом никогда.
    — Ты собрался меня зарезать?
    — Нет, я собрался тебя разрезать, раскрыть твою грудную клетку и заменить маленькую детальку в расшатавшемся организме.
    — Нет, Гарди, это все заманчиво, но я не согласен.
    — Почему?
    — Если я буду абсолютно здоров, то мы качнем реже встречаться, — отшутился Джон Кински, — а мне бы хотелось видеть тебя почаще.
    — Если ты, Джон, умрешь, то мы встретимся еще только один раз — на твоих похоронах. А на кладбище я ходить не люблю.
    При слове «кладбище» лицо Джона Кински напряглось. Он сделался задумчивым.
    — Ну ладно, извини, если я тебя чем-то расстроил.
    — Да нет, наоборот, ты заставил меня задуматься, а это полезно иногда делать.
    — Так, значит, ты не согласен, Джон?
    — Конечно.
    — Ну что ж, пеняй на себя. Правда, чтобы очистить свою совесть, я возьму с тебя обещание.
    — Охотно дам его тебе, если это не займет у меня много времени.
    — Я знаю, конечно, как уговорить тебя, но я не хочу прибегать к запрещенным методам.
    — И чем же ты собирался на меня подействовать?
    — Я бы мог сообщить о твоей болезни твоей жене, но это испортит настроение ей, она испортит настроение тебе, а ты, разозлившись, придешь ко мне и испортишь настроение мне. А я хочу себя чувствовать отлично.
    — Так в чем я тебе должен поклясться? Что я должен пообещать?
    — Единственное, что тебе потребуется — это изредка звонить мне и сообщать, как ты себя чувствуешь.
    — Изредка — это как?
    — Ну хотя бы раз в неделю. Такой вариант тебя, наконец, устроит?
    — Конечно.
    — А теперь, Джон, когда ты окончательно отказался от операции, ты должен мне признаться и абсолютно искренне: ты действительно чувствуешь себя хорошо?
    Джон задумался:
    — Мне не хотелось бы тебя обманывать.
    — Ну я же говорил…
    — Я могу тебе сказать, но только теперь уже ты пообещай мне, что больше не будешь уговаривать меня ложиться в твою клинику.
    — Хорошо, договорились.
    — Слушай, Гарди, если бы не Стефани, я согласился бы на что угодно. Ты мог бы меня разрезать, сшивать, вновь разрезать, склеивать — словом, делать все, что ты умеешь. А теперь я должен просто отдохнуть. Я хочу побыть с женой. Я хочу, чтобы отдохнула Стефани, чтобы она привыкла ко мне, а я к ней.
    — Я понимаю. Потому тебя и позвал. Должен же я был предупредить?
    — Спасибо, конечно, должен был. А ты придешь на мою выставку?
    — Постараюсь. Но все эти картины я видел у тебя в мастерской и поэтому ничего нового сказать не смогу.
    — А мне и не нужно, чтобы ты что-то говорил мне. Я просто хочу выпить с тобой.
    — Выпить можно и сейчас. У меня сегодня нет операций. А на выставку я постараюсь прийти, во всяком случае я позвоню тебе. Но ты, Джон, не сказал мне о своем самочувствии, ты же обещал быть со мной искренним. И если ты все время уходишь от ответа, то я начинаю подозревать неладное.
    — Хорошо, Гарди, я постараюсь как-то сформулировать то, что чувствую. Да, у меня частенько бывало как-то странно на душе. Бывало и, к сожалению, бывает, — тихо и сосредоточенно проговорил Джон Кински. — Временами мне кажется, будто я стою возле раскаленной печки или у огня — таким жаром вдруг полыхнет. Сначала я чувствую этот жар в ногах, потом он поднимается выше. И с этим ощущением связан какой-то гул во всем теле. Не только в голове. Я чувствую этот гул повсюду. Он очень странный, и одновременно у меня идут круги перед глазами. Они разноцветные, иногда даже очень красивые, и это меня пугает.
    — Говори дальше, я слушаю. И наверное, после этого ты не слышишь того, что звучит вокруг тебя?
    — Да, — удивился Джон, — точно, я перестаю слышать. Я многого сам в себе не могу понять. Даже когда я стою за мольбертом, со мной случаются неприятности. Иногда, например, — я потом сам это замечаю — у меня вдруг выпадает из рук кисть, а я продолжаю водить рукой, как будто она у меня есть, и мне кажется, что на полотно ложатся новые и новые мазки.
    — Так, значит, я прав. Тебе кажется, что кисть выпадает из руки, а ты не сразу это замечаешь.
    — По-моему, все что я тебе говорил, Гарди, — это по части психиатра, а не по твоей.
    — Нет, это как раз по моей специальности.
    — Ну вот, я тебе все рассказал. А ты обещал что-то насчет выпить.
    Доктор быстро встал из-за стола, блеснув лысиной, отворил дверцы старинного секретера и достал фигурную бутылку бренди.
    — Это из Франции, — подмигнул доктор Корнер Джону. — Мне подарил его настоящий французский барон. Это из его замка.
    — Везет тебе.
    — Ты бы тоже мог подарить мне какую-нибудь из картин, а не кривиться на те, что висят у меня на стенах.
    — Если, Гарди, ты мне сделаешь операцию, а я после этого смогу держать кисть в руках, то специально для тебя нарисую картину. Ты даже можешь заказать мне сюжет.
    — Я хочу, Джон, чтобы ты нарисовал мне океан. Чтобы не было ни берега, ни неба, а только вода.
    — Не слишком ли ты, Гарди, многого хочешь?
    — Неужели тебе жалко заплатить такую малую цену за свое здоровье, за свою жизнь? — изумился доктор Корнер, и его тонкие губы расплылись в улыбке.
    — Вот ты, Гарди, держишь в руках бутылку бренди и не думаешь наливать, а это нагрузка на мое сердце, и я могу захлебнуться слюной.
    — Извини, вот от этого еще никто не умирал. Я видел, как люди синели от нетерпения, но чтобы умереть…
    Доктор Корнер достал из секретера два хрустальных низких широких бокала и плеснул туда бренди. Джон попробовал напиток и произнес:
    — Конечно, это вкусная вещь, но нельзя себя баловать, а то привыкнешь.
    — Мы с тобой еще выпьем после операции, опробуем, как будет работать твой новый клапан. Неужели ты думаешь, что этот барон подарил мне только одну бутылку?
    — А сколько, если не секрет?
    — Нам с тобой хватит на неделю, если больше ничего не делать, кроме как пить.
    — Гарди, я понял, к чему ты клонишь. Ты просто вынуждаешь меня идти на операцию, ты хочешь заманить меня под нож бутылкой хорошего бренди.
    Мужчины, смакуя, пили напиток, и, наконец, доктор Корнер спросил:
    — А куда ты собрался ехать, Джон? Я надеюсь, не в Сахару?
    — Да нет, ты же мне заказал сюжет про океан, и я поеду на побережье. К тому же и Стефани этого хочет. Хотя она, может быть, предложит и что-нибудь другое, более экзотическое.
    — Так ты обещаешь мне изредка звонить, где бы ни находился?
    — Пообещать я могу, но не знаю, как это у меня получится.
    — Тогда пеняй на себя. Если умрешь, то я не приду на твои похороны.
    — Я это как-нибудь переживу.
    Доктор Корнер спрятал бутылку в секретер и вновь повернулся к Джону:
    — Кстати, мы с тобой в прошлый раз не доиграли партию в шахматы. Фигуры так и стоят на доске у камина.
    Джон прикрыл глаза и мысленно представил доску. Его фотографическая память удерживала мельчайшие детали. Он даже вспомнил, в какую сторону смотрят головы коней.
    — Послушай, Гарди, я хожу, насколько ты понимаешь.
    — Конечно, Джон, ход за тобой, я это прекрасно помню.
    — Тогда я хожу конем на f4, а теперь ход за тобой.
    Доктор наморщил гармошкой лоб:
    — К сожалению, я не обладаю такой памятью, как ты, Джон, и сразу мне тяжело дать ответ. Я вернусь вечером домой, сяду у камина и подумаю. И если ты мне позвонишь, я сообщу свой ход. Ты согласен?
    — Конечно, Гарди, о чем речь! Я всегда буду рад доиграть эту партию. Думаю, победа будет на моей стороне.
    — А я думаю, Джон, что ты эту партию можешь проиграть или опять будет ничья.
    — Послушай, сколько может быть ничьих? Последние три партии были ничейными, и сейчас я хочу отыграться.
    — Ну что ж, посмотрим, на чьей стороне будет удача.
    — Значит, до встречи.
    Доктор поднялся из-за стола и еще раз посмотрел на новые картины, развешанные на стенах кабинета.
    Джон проследил за его взглядом.
    — Знаешь, они прекрасны, и я все больше и больше прихожу к выводу, что ты — отличный коллекционер, Гарди.
    Доктор самодовольно пожал плечами и ухмыльнулся:
    — Кое в чем и я разбираюсь.
    — Да, понимаешь, слов нет.
    Джон пожал руку доктору и не спеша покинул кабинет.

ГЛАВА ПЯТАЯ

    — При соответствующем настроении пустая мастерская художника может напомнить о могильном склепе. — Красный блик на лице мистера Кински. — Все думают о смерти, но никто не любит о ней вспоминать. — Чтобы заработать быстро и много, приходится рисковать. — Два надмогильных камня, почти одинаковые, разные лишь имена и даты рождения. — Две земные жизни мистера Кински, одну из которых он уже прожил. — Жаль, что по телефону нельзя увидеть лицо собеседника.

    Выйдя из клиники Гарди Корнера, Джон ощутил страшную усталость и душевную опустошенность.
    «Неужели это так просто — взять и умереть? Какой-то идиотский клапан, которого я даже в глаза не видел. Он прячется в глубине моего тела и в любой момент может отказать. Перекроется всего лишь одна артерия в моем организме, кровь перестанет совершать свой кругооборот, а я почувствую удушье.
    Так не может быть!
    Не может сердце человека зависеть от такой ерунды. В это невозможно поверить. Но Гарди — человек осведомленный, он же разбирается в подобных вещах лучше меня. Скорее, я совсем в них не разбираюсь. Хотя в вопросах жизни и смерти лучше всех разбираются священники. Но и они никогда никого не спасали от гибели. Они только могут читать морали, впрочем, как и Гарди.
    Видите ли, нельзя много курить, много пить, нельзя много всего делать и обязательно нельзя делать приятное.
    А зачем тогда жить, если приятное запрещено? Это просто существование, а не жизнь. Действительно, в жизни важна каждая мелочь. Она может привести или к успеху, или к падению, а возможно, к смерти. Нужно быть готовым ко всему. Нельзя забывать о том, что жизнь рано или поздно кончится, и лучше надеяться на то, что она кончится завтра, чем на то, что она вообще никогда не кончится. Ведь бесконечное — это ничто, это бессмысленность».
    Джон Кински вошел в автобус, уселся возле окна и стал смотреть на пылающий блеск улиц, площадей, на сутолоку пешеходов, суету машин, на сияние витрин, на манящие кафе и рестораны, на все то, что проплывало за окном.
    Уличный шум был оглушителен, свет солнца ярок до умопомрачения. Под навесами кафе, за маленькими столиками, сидели люди и тоже смотрели на толпы пешеходов, на машины и автобусы, проносившиеся мимо них.
    «Каждый находит себе укрытие, — думал Джон, — и следит с радостью за суетой других, надеясь, что его никогда не затянет в этот водоворот по-настоящему, что он-то сам всегда сможет вернуться в свое укрытие, найти спасение».
    Автобус остановился, раскрылись двери, дома за окном застыли.
    Джон Кински, как бы убегая от кого-то, заспешил по улице, свернул во двор и поднялся по лестнице на второй этаж. Он замешкался, вставляя ключ в дверь, наконец, отворил ее и вошел в мастерскую.
    Он сбросил с себя пиджак — ему показалось, что в мастерской ужасно жарко, прошел из угла в угол по своему ателье. Сейчас мастерская, из которой вывезли большинство картин, постель, на которой он еще не так давно лежал со Стефани, недопитый бокал красного вина — все вызывало у него раздражение.
    А мастерская почему-то казалась пустой и гулкой, напоминала собой могильный склеп. Он нервно ходил от стены к стене, иногда останавливался у окна и невидящим взглядом осматривал улицу, как бы пытаясь кого-то увидеть.
    «Неужели все будет кончено в один миг, вот так: я буду ходить по мастерской из угла в угол, сердце остановится, и я, даже не успев ни о чем подумать, рухну на пол?
    Или нет.
    Возможно, это произойдет совсем по-другому. Возможно, в людном месте, например на вернисаже…»
    Джон задумался.
    «…да, на вернисаже. Он будет в черном смокинге, при бабочке, и ему мгновенно станет плохо, высокий бокал с шампанским разобьется у его ног, и кто-нибудь подхватит его под руки. Но будет поздно».
    Нет, и этот вариант Джон отмел, слишком уж он был красивым и обычным.
    «А возможно, это произойдет и иначе. Допустим он будет идти по улице, споткнется и больше не встанет. Конечно, его поднимут, приедет машина скорой помощи, полиция; возможно, у него в кармане будут какие-то документы, и все узнают, что художник Джон Кински умер от сердечного приступа или от чего-нибудь еще. И для всех эта новость будет путающей, и каждый задумается о своей жизни, но для него — Джона Кински — смерть новостью не будет. А вообще, пусть все идет как есть».
    Джон взял бокал с недопитым вином и посмотрел сквозь него на свет: в стекле колыхнулась ярко-красная жидкость. Красный блик пробежал по лицу Джона.
    Зазвонил телефон, Джон неохотно подошел к нему и поднял трубку:
    — Алло?
    — …
    — Да, Стефани, это я. А кто же ещё может быть у меня в мастерской?
    — …
    — Ты мне звонила? Меня не было? Да, я встречался с владельцем галереи.
    — …
    — Нет, никаких неприятностей не произошло.
    — …
    — Почему у меня такой голос? Честно говоря, не знаю, по-моему, вполне нормальный голос.
    — …
    — Да нет, Стефани, я не выдумываю, все нормально. Только, мне кажется, надо ехать отдохнуть.
    — …
    — Где я был? Я встречался с одним приятелем. Помнишь, я тебе о нем рассказывал — Гарди Корнер?
    — …
    — Да-да, врач, хирург, у него клиника. Да, именно к нему я заходил.
    — …
    — Говорили о живописи. Он рассказывал мне о своих проблемах, я — о своих. В принципе, ни о чем.
    — …
    — Нет, я не обманываю, мы действительно поговорили обо всем и ни о чем. Он купил на аукционе два замечательных пейзажа и, по-видимому, ради них и пригласил меня к себе.
    — …
    — Да, пейзажи стоящие.
    — …
    — Пообедать? Нет, мне что-то не хочется.
    — …
    — Я тоже, дорогая, скучаю и хотел бы встретиться с тобой.
    — …
    — Да, согласен.
    — …
    — Хорошо, Стефани.
    — …
    — Значит, встречаемся.
    Джон положил трубку.
    Ещё разговаривая со Стефани, Джон понял, что ему хочется только одного — выпить виски. Он подошел к бару, открыл его, но там стояли только две бутылки сухого красного вина.
    «Нет, вино это не то, что мне сейчас нужно».
    Он схватил пиджак, быстро надел его и покинул мастерскую. Выйдя на улицу, мистер Кински осмотрелся — до ближайшего кафе было ярдов двести. Джон прошел это расстояние, вспотели затылок и лицо, даже ладони стали потными.
    «Что-то я сильно разволновался и начинаю нервничать. Надо выпить».
    Он вошел в кафе и уселся за угловой столик. Тут же подошел официант:
    — Слушаю вас.
    — Мне, пожалуйста, виски и кофе.
    Официант удалился. За соседним столиком, буквально в одном шаге от Джона, сидел пожилой небритый мужчина, почти старик, и молодой черноволосый парень. Они разговаривали очень громко, перед ними стояло несколько пустых стаканов. Джон прислушался.
    — Вы американец? — спросил парень.
    — Да, — ответил старик, — я жил там сорок лет назад.
    Старик был смуглым, а его борода поблескивала серебристой щетиной.
    — Ну и как?
    — Что, «как»? — спросил старик.
    — Понравилось в Америке?
    — Да, я жил в Калифорнии. Очень нравилось.
    — А чего же вы уехали?
    — Что вы говорите? — старик явно был немного глуховат.
    — Я спрашиваю, почему вы приехали в Австралию?
    — A-а. Я приехал сюда жениться. Я собирался уехать назад, но жена моя не любит путешествия. А вы откуда?
    — Я из Сиднея.
    — Из Сиднея… А я бывал в Чикаго, Канзас-Сити, Сент-Луисе, Лос-Анджелесе, Денвере… — старик тщательно перечислил все города.
    — А долго вы прожили в Америке?
    — Пятнадцать лет. Потом приехал обратно и женился. Выпьем?
    — Давай, сказал парень. — А как в Америке с выпивкой?
    — О-о, сколько угодно, — сказал старик, — были бы только деньги.
    — Так зачем вы приехали сюда?
    — Сюда? Я же говорил тебе, что я приехал, чтобы жениться.
    — Но вы сказали, что уже женаты.
    — Был женат. Но жена умерла, и теперь я свободен, — старик поднял дрожащей рукой свой стакан и выпил.
    «У всех проблемы, — подумал Джон, — но почему-то никто не любит говорить о смерти. Никто о ней не думает. Да, доктор, ты поставил меня перед неприятным выбором, но его придется делать».
    Чтобы прекратить эти свои невеселые размышления, Джон допил виски, расплатился и поднялся, почувствовав, что ему стало немного легче.

    Чак подъехал на машине к углу сквера. Билли уже давно поджидал его и тут же подсел в машину. Чак, не говоря ни слова, захлопнул дверцу и выехал во второй ряд.
    — Ты узнал, кто это? — наконец-то спросил Чак.
    — Конечно, это было несложно, с помощью моих старых знакомых в полиции. Они сразу же нашли владельца машины с этим номером. Все обошлось в пятьдесят долларов.
    — Немного, — заметил Чак. — Так кто же все-таки наш заказчик?
    — Управляющий компанией «Харпер Майнинг». Некий Леонард Смайлз.
    — Чем он занимался раньше?
    — А вот за эту информацию, Чак, я заплатил чуть больше. Учтешь это, когда будем делить деньги.
    — Хорошо-хорошо. Что ты узнал про этого Леонарда?
    — Ты знаешь, он ничего примечательного из себя не представляет. Мелкие аферы на бирже, но ни одного крупного дела. Думаю, что сейчас он пошел ва-банк, и ему просто нужно убрать Стефани Харпер, которая, скорее всего, пронюхала про его делишки. Хотя это всего лишь наши догадки, и нам это не облегчает работу.
    — Как знать, — ответил Чак, — всегда нужно быть как можно полнее осведомленным, особенно о заказчике.
    — И ещё одна маленькая деталь, — Билли мерзко улыбнулся. — Ты сейчас узнаешь, почему они вышли на тебя. Ты когда-нибудь имел дела с Робертом Прайзом?
    Чак напрягся, его голова даже вжалась в плечи. Он ничего не ответил Билли. А тот развязно похлопал его по плечу.
    — Ну, конечно же, имел. Так вот одно время и Роберт Прайз, и Леонард Смайлз были компаньонами. И скорее всего, Роберт и дал Леонарду твой телефончик. Мир тесен, Чак. Готовься к самому худшему, ведь Роберт Прайз не подарок — за ним тянется след самых гнусных дел, какие только творились в Сиднее.
    — Билли, я об этом как-то не подумал. Дело начинает приобретать рискованный оборот.
    — А наша работа всегда такая. Чтобы заработать быстро и много денег, нужно рисковать. Если не хочешь — займись чем-нибудь другим, а мне такое — по душе.
    — Нет, Билли, я не стану уходить в сторону. Мне сейчас нужны деньги, и большие.
    — А зачем? — поинтересовался Билли. — С девочками ты не замечен, живешь довольно скромно.
    — Не знаю, Билли, поймешь ли ты меня, ведь у тебя нет семьи?
    — А, конечно, вспомнил, у тебя же жена и дочка, а у меня кроме девочек никого.
    — Билли, когда я вчера вернулся домой, то понял, что самое дорогое для меня, это моя дочка. И я готов сделать для нее все.
    — А что с ней? — забеспокоился Билли.
    — Ей нужна операция, к тому же срочно. А это стоит немалых денег.
    Улыбка сошла с лица Билли:
    — Теперь я понимаю, почему ты взялся за этот заказ.
    — А что ты узнал ещё?
    — Это все. Разве мало?
    — Билли, я хочу, чтобы ты вечером меня подстраховал.
    — А в чем дело?
    — У меня встреча с Леонардом Смайлзом, он должен отдать мне аванс — пятьдесят процентов суммы.
    — Наличные я люблю…
    — Рано радуешься.
    — В чем дело?
    — Почти все уйдет на мою дочь, я имею в виду аванс.
    — Ну ладно, уговорил: расплатишься со мной попозже.
    — Нет, Билли, какую-то часть ты получишь и с аванса, я не люблю носить чужие деньги.
    — Хорошая привычка, мне бы такую.
    Мужчины молча колесили по городу.
    — Чак, остановись-ка, пожалуйста, здесь.
    Чак резко нажал на тормоза:
    — Что такое?
    — Погоди минутку, — Билли распахнул дверцу машины, пересек тротуар и быстро вбежал в дверь огромного магазина. Через пять минут он возвратился, держа под мышкой большого ярко-красного плюшевого медведя.
    — Что это с тобой, Билли? Ты променял девочек на игрушки? — пошутил Чак.
    — Нет, завези эту игрушку своей дочери. Ведь ты пойдешь к ней в больницу?
    — Конечно, — Чак принял игрушку из рук Билли, погладил мягкого медведя и положил на заднее сиденье.
    — Спасибо тебе, Билли.
    — Да брось ты, Чак, ведь мы же старые друзья и должны помогать друг другу.
    — Конечно, Билли. Где тебя высадить?
    — Подбрось меня ещё пару кварталов, а потом я выйду.
    — Хорошо.
    Чак запустил двигатель, и его машина быстро понеслась по улице.
    Билли вышел, сунул голову в дверцу:
    — До вечера.
    — Встречаемся на улице возле дома международной торговли.
    Билли кивнул и заспешил к бару.
    Чак развернулся и поехал в больницу к дочери.

    В палату его провела пожилая медсестра. Первое, что бросилось ему в глаза, — это бескровное лицо дочки, сидящей в постели. Он подошел к ней и положил на одеяло большого ярко-красного медведя.
    — Это тебе.
    — Спасибо, папа, — сказала девочка.
    — Ничего не бойся, я с тобой.
    — А я все равно боюсь.
    — Не бойся. Смотри, какой замечательный медведь.
    — А как его зовут?
    — Кого?
    — Как зовут медведя?
    — Медведя? — Чак задумался. — Его зовут Билли.
    — Билли… — повторила девочка, поглаживая ладошкой по мягкой ткани, — он такой большой и хороший. А можно я буду с ним спать?
    — Правильно, маленькая, он будет охранять твой сон. Спи.
    Неслышно в палату вошла сестра милосердия и тронула Чака за локоть:
    — Пойдемте, пусть девочка спит. У нее была очень тяжелая ночь, не надо ее волновать.
    — Извините, — сказал Чак, виновато улыбнулся дочери и покинул палату.
    — Скажите, действительно все так серьезно?
    Сестра кивнула головой:
    — Насколько я знаю, все очень серьезно.
    Чак, убитый горем, медленно двинулся по коридору.

    Джон Кински и сам не помнил, как он оказался у ограды кладбища. Только сейчас он понял, где находится.
    «Ведь я же совсем не пьян, почему же тогда я не понимаю, что делаю?»
    Ноги сами вели его ко входу на кладбище. Он не спеша пошел по центральной аллее, остановился у небольшой часовни из белого мрамора. Потом, рассеянно разглядывая белые кресты, читая про себя имена, даты, Джон подошел к могиле дочери и жены — замер возле двух невысоких могильных камней. Они были почти одинаковые, разные лишь имена и даты рождения.
    «Почему, почему я не принес сегодня цветы? — вспомнил Джон. — Правда, я же и не собирался приходить сюда. Но я здесь».
    И вдруг в глазах мистера Кински поплыли цветные круги, и он вновь вернулся в тот день, когда впервые пришел в себя после аварии.
    Джону было не ясно, когда и как он узнал, осмыслил и распределил все эти сведения: время, которое прошло от виража, место его пребывания, операция, которой он подвергся, причина долгого беспамятства. Настала, однако, определенная минута, когда все эти сведения оказались собранными воедино. Он был жив, отчетливо мыслил, знал, что поблизости Магда и дочка, знал, что последнее время приятно дремал и что сейчас проснулся. А вот который час — было неизвестно.
    Вероятно, раннее утро.
    Лоб и глаза ещё покрывала повязка, мягкая на ощупь, темя уже было открыто, и странно было трогать частые колючки отрастающих волос. В памяти у него, в стеклянной фотографической памяти Джона Кински, глянцевито переливался цветной снимок — изгиб белой дороги, черно-зеленая скала слева, справа — синеватый парапет, впереди — вылетевшие навстречу велосипедисты — две пыльные обезьяны в красножелтых фуфайках.
    Резкий поворот руля, автомобиль взвился по блестящему скату щебня, и вдруг на одну долю мгновения вырос чудовищный телеграфный столб, мелькнула в глазах растопыренная рука Магды и раздался пронзительный крик дочери. Волшебный фонарь мгновенно потух.
    Дополнялось это воспоминание тем, что вчера или ещё раньше — когда, в точности неизвестно — рассказывала ему Магда, вернее, ее голос…
    «Почему только голос? Почему я так давно не видел ее по-настоящему?… Да, повязка, скоро, вероятно, можно будет ее снять…»
    Что же Магдин голос рассказывал ему?
    «Если бы не столб, мы бы, знаешь, через парапет и в пропасть… Было очень страшно… У меня весь бок в синяках до сих пор… Дочка, дочка… Автомобиль перевернулся, разбит вдребезги… Он стоил все-таки пятнадцать тысяч долларов».

    Джон встряхнул головой, наваждение отошло в сторону.

    «Боже мой, что я такое думаю? Почему я вспоминаю трагедию сейчас так, как будто она произошла вчера? Почему я слышу голос жены и мне кажется, что она уцелела? Ведь они погибли обе, Магда и дочь. Вот эти памятники — это свидетельства. Свидетельства того, что их уже нет. Но моя память — она всегда будет возвращать меня в тот страшный день, когда мы перевернулись на машине. И ради чего? Ради того, чтобы сохранить жизнь этим велосипедистам? Почему я решил тогда, что их жизнь важнее наших жизней? Я имел право рисковать собой, но не женой и дочерью. А получилось так, что я остался жив, а они погибли. Помнят ли те велосипедисты о том, что я спас им жизнь ценой смерти жены и дочки, самых близких мне людей?»

    И вновь Джон Кински вспомнил все до мельчайших подробностей. Он вспомнил голос жены, смех дочери. Вспомнил, как он с разбитым черепом долго лежал в больнице. Сознание полной слепоты едва не довело Джона до помешательства. Раны и ссадины зажили, волосы отросли, но адовое ощущение плотной черной преграды оставалось неизменным.
    После припадков смертельного ужаса, после криков и метаний, после тщетных попыток сдернуть или сорвать это что-то с глаз, он впадал в полуобморочное состояние. Потом снова нарастало паническое, нестерпимое что-то, сравнимое только с легендарным смятением человека, проснувшегося в могиле.
    Он вспомнил, как мало-помалу эти припадки становились все более редкими, как часами он лежал неподвижно на спине и слушал шум ветра за окном.
    Вдруг ему вспомнилось то утро, когда жена и дочь собрались за город, и от этих воспоминаний хотелось стонать. Потом вспомнил небо, зеленые холмы, на которые он так мало смотрел, и опять поднималась волна могильного ужаса.

    Джон Кински открыл глаза: перед его взором все ещё плыли цветные круги, и свет прямо-таки ослепил его. Свет исходил от двух белых надмогильных камней.
    «Боже, — подумал Джон, — ведь я же тогда мог остаться слепым, я бы не смог писать, и жизнь для меня потеряла бы всякий смысл — сделалась бы невыносимой. Значит, Господу было угодно, чтобы я остался жить, чтобы сохранилось мое зрение, и эта трагедия была предупреждением мне… и вот вновь меня предупредили. На этот раз Гарди. Я не могу уйти от этих мыслей, они преследуют меня, возвращая в те дни, когда я был счастлив. А теперь я решил ещё раз попытаться найти свое счастье. Но так не бывает в жизни, чтобы все повторилось, но только без трагического конца».
    Джон Кински ощупал карманы, вытащил сигареты и закурил. Дым, подхваченный ветром, летел над могилами, и Джону казалось, что его дыхание сливается с кладбищенским спокойствием и он здесь не гость.
    Он снова прикрыл глаза, но солнце даже сквозь плотно прикрытые веки ослепляло Джона. Он щурился все сильнее и сильнее, и вновь разноцветные круги закружились в его сознании, относя его в прошлое, там, где он был счастлив, но не знал, что его ждет впереди.
    И сейчас Джон вновь видел себя со стороны, видел жену и дочь.

    «Его машина медленно и не без труда выбиралась из небольшого прибрежного городка. Он чуть-чуть добавил ход, благо шоссе было прямое и пустынное. О том, что происходило в недрах машины, почему вертелись колеса, он не имел ни малейшего понятия, знал только, что произойдет, если он дотронется до того или иного рычага.
    — Куда мы, собственно, едем? — спросила его тогда Магда, сидевшая рядом.
    Джон пожал плечами и оглянулся на дочь, сидевшую на заднем сиденье.
    — Папа, мы едем к океану?
    — Да, — бросил тогда Джон и вновь посмотрел на белую дорогу.
    Они выехали из городка, где улочки были узкими, где приходилось сигналить рассеянным пешеходам, вообразившим, что можно ходить где угодно. Тогда они катили по шоссе. Джон беспорядочно и угрюмо думал о самых разных вещах, о том, что дорога постепенно идет в гору и что начнутся повороты. У него было тяжело и смутно на душе, словно он предчувствовал что-то недоброе.
    — Хотя мне, честно говоря, все равно куда ехать, но я бы хотела знать, Джон, куда мы собираемся? И пожалуйста, держись правой стороны. Ты едешь, черт знает как.
    — Я же сказал, что мы едем к океану.
    — К океану! — закричала дочь. — Там такие большие волны! Там так хорошо, там легко дышится!
    Джон резко затормозил, потому что невдалеке появился автобус.
    — Что ты делаешь? Просто держись правее.
    Автобус с туристами прогремел перед самым капотом их машины. И Джон тогда отпустил тормоза.
    — Не все ли равно, куда ехать? Куда ни поезжай, везде будет хорошо. Как чудесно зеленеют эти холмы!
    — Хорошо, Джон, — жена коснулась его руки, — только, ради бога, сигналь перед поворотом, тогда мы никуда не врежемся. У меня болит голова, извини, если я цепляюсь к тебе. Но я хочу куда-нибудь доехать…
    — Куда-нибудь мы доедем, не волнуйся, все дороги здесь ведут к океану, — пробовал успокоить Джон жену».

    Джон вновь ощутил на своей руке то давнее прикосновение жены, последнее в их жизни, точнее, последнее в ее жизни. Потом у Джона было много женщин, но лишь только он закрывал глаза, как видел свою Магду. Чувствовал ее прикосновение, то последнее — перед аварией.

    «К океану! К океану!» — вновь в голове Джона зазвенел голос дочери.

    И вновь перед его внутренним взором открылась белая лента дороги, он вспомнил, как ему тогда показалось, что машина идет свободнее и послушнее. И тогда он стал держать руль не так напряженно…

    «Излучины дороги все учащались, с одной стороны отвесно поднималась скалистая стена, с другой — был парапет. Приближался крутой вираж, и Джон решил взять его особенно тихо. И вдруг навстречу выскочили эти двое сгорбленных велосипедистов».

    Не в силах больше вспоминать, Джон открыл глаза.
    — Простите меня, — прошептал он, резко повернулся и зашагал по кладбищу.
    Вдоль дорожки тянулись ровные ряды надмогильных камней, под каждым из них пряталось чужое горе.
    «Боже мой, сколько их здесь?» — спрашивал сам себя Джон, шагая все быстрее и быстрее.
    Он старался не смотреть по сторонам, а глядел под ноги. Он глядел, как мелькают носки его ботинок, как мелькают каменные плиты дорожки. И вдруг все кончилось.
    Он вышел за кладбищенские ворота.
    Все осталось позади: и воспоминания, и тяжелые предчувствия. Джон глубоко вздохнул.
    «Нужно забыть все. Нужно сейчас же позвонить Стефани. Все это было в прошлой жизни, и не нужно вспоминать, нужно жить. Жить столько, сколько отпущено Богом. Уехать, забыть, остаться вдвоем со Стефани! И пусть у меня будет две земных жизни. Одну я уже прожил, вторую предстоит прожить. И если повезет, я проживу ее счастливо, сделаю счастливой Стефани. В конце концов, не все так плохо. У меня есть работа, есть заказы, есть Стефани. И все, что говорил Гарди, это полная ерунда. Можно бояться смерти, но нельзя ждать ее прихода каждый день».
    Джон, завидев кабинку таксофона, заспешил к ней. Он порылся в карманах, ища мелочь, и в его ладони блеснуло несколько мелких монет. Он, торопясь, опустил их в автомат и набрал номер. Не дожидаясь, пока ему ответит Хилари, Джон выкрикнул в трубку:
    — Это мистер Кински. Мне срочно нужно поговорить с женой.
    — Хорошо, соединяю, тут же отозвалась Хилари.
    Раздался легкий щелчок — Стефани подняла трубку.
    — Джо, что случилось?
    — А почему ты думаешь, что что-то должно было случиться?
    — Нет, но ты редко звонишь мне.
    — Я хочу тебя видеть.
    — Я сейчас занята, но я постараюсь, — ответила Стефани.
    — Нет, не нужно ради меня бросать дела. Я хотел сказать тебе, что очень люблю тебя.
    — Спасибо, Джон, мне это очень приятно слышать, я тоже люблю тебя.
    — Стефани, если нам не удалось пообедать вместе, то давай хотя бы поужинаем.
    — Прекрасная мысль. А может, поужинаем дома, вдвоем?
    — Да, можно и дома. Давай встретимся вечером и все обсудим.
    — Хорошо.
    И Джон повесил трубку.
    Он, естественно, не мог видеть, каким озабоченным стало лицо Стефани после разговора с ним. Она еще долго держала трубку в руках, не зная, что и подумать.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

    — Леонард Смайлз, оказывается, честный человек, но лишь в некоторых вопросах. — Увесистый пакет в обертке из почтовой бумаги. — На руке Билли приятная мозоль от приятной работы. — Иметь много свободного времени — не всегда к лучшему. — Знакомство в баре «Цилиндр». Нола. — Билли ужасно любит слушать истории о любви. — Нелепая смерть мужа Нолы. — Билли хочет кататься на лыжах, ну, в крайнем случае, — половить рыбу.

    Билли сидел в своей машине и поверх опущенного стекла смотрел на другую сторону улицы.
    «Да, Чак удачно выбрал место, как раз под фонарем, отлично видно».
    Билли погладил рукой тяжелый армейский револьвер, который лежал рядом с ним на сиденье.
    «Сколько можно говорить? — уже начал беспокоиться Билли, — всех-то и дел: взять деньги и все. Вообще-то Чаку следует получше расспросить этого Леонарда Смайлза, может, он сможет дать ему точную информацию о том, куда поедет Стефани Харпер и ее очередной муж».
    Дверца машины Леонарда Смайлза открылась, и на тротуар ступил Чак. В руках он сжимал небольшой бумажный пакет, перевязанный бечевкой.
    Билли напрягся, он сжал в пальцах рукоятку револьвера и огляделся по сторонам:
    «Нет, вроде бы все нормально».
    На улице было тихо. Чак захлопнул дверцу, кивнул Леонарду и перешел улицу, скрывшись в дверях небольшого магазина.
    Машина Леонарда Смайлза отъехала.
    Чак выглянул из-за двери. Билли кивнул ему и распахнул дверцу:
    — Садись.
    Чак удобно уселся, потянулся, расправляя плечи.
    — Ну вот, вроде бы и все, аванс получен, — он бросил тяжелую пачку на колени Билли, — можешь пока подержаться за него, а потом отдашь мне.
    Билли любовно погладил твердый пакет, взвесил его на руке.
    — Ну что ж, отдать так отдать, дело святое, — он перебросил пакет Чаку.
    Тот ловко схватил его, вытащил из кармана нож с выкидным лезвием, щелкнул пружиной и перерезал бечевку. Он снял шелестящую почтовую бумагу слой за слоем. Вскоре у него в руках оказалось десять аккуратных пачек банкнот. Две он отдал Билли:
    — Это нам на расходы.
    — А себе? — удивился Билли, — или ты даже не собираешься есть и пить?
    — Себе я возьму одну, — Чак опустил пачку во внутренний карман куртки.
    — Куда теперь? — спросил Билли.
    — Ко мне домой, я должен отдать деньги.
    Машина тронулась с места.
    — Ты что-нибудь узнал о том, куда собирается ехать Стефани Харпер? — поинтересовался Билли, сворачивая в узкую улочку.
    — Точно он ничего не может сказать. Официально Стефани Харпер еще ничего не решила, но Леонард узнал от ее секретарши, что миссис Харпер заказала номер в небольшом отеле на побережье — милях в трехстах отсюда. Городок называется Редбридж.
    — Ну как же, знаю, я когда-то бывал там — дикие места.
    — У богатых свои причуды, — вздохнул Чак. — Может, миссис Харпер пресытилась роскошью и хочет отдохнуть в простоте.
    — Мы им устроим отличный отдых, — оживился Билли.
    — Не понимаю, чему ты так радуешься, — возразил ему Чак. — Честно говоря, мне не хотелось бы браться за эту работу, если бы не дочь.
    — Да ладно, успокойся, слишком ты, Чак, сентиментален. Тем более, деньги у тебя есть, дочери сделают операцию, и все будет отлично. Попомнишь мои слова. А потом, если хочешь, делайся законопослушным подданным. Только тогда с тобой мне встречаться не захочется, слишком скучно все это.
    — Смотри, проедешь мой дом, — сказал Чак, положив руку на плечо Билли.
    — Твой дом я запомню до самой смерти, — ответил ему Билли, останавливая машину у самого подъезда. — Извини, Чак, но я подниматься не буду.
    — Почему? — удивился Чак.
    — Твоя жена на меня так смотрит, будто я виноват во всех ваших бедах. Как будто это я тебя, а не ты меня втянул и заставляю заниматься делами.
    — Да она, в принципе, не знает, чем мы с тобой занимаемся.
    — Ну, скажешь, чтобы твоя жена да не знала? — засмеялся Билли. — Она знает все прекрасно и видит тебя насквозь, как и меня, кстати. Так что лучше я посижу, а ты сбегай и отдай деньги.
    — Билли, только я задержусь минут на десять, максимум на четверть часа.
    — По-моему, слишком долгое прощание с женой, — усмехнулся Билли.
    — Да нет, не в этом дело. Я просто сам не знаю, что на меня нашло, но я сказал Леонарду Смайлзу, что меня больше по этому телефону не найти.
    — Я не понимаю твоей хитрости, Чак. По-моему, это глупость, которая только усложнит нам работу.
    — Не знаю, Билли, но у меня такое чувство, что Леонард Смайлз хочет нас подставить.
    — И что, ты дал ему мой номер?
    — Да нет, Леонарду самому пришлось дать мне номер, по которому я могу с ним связаться. Я обещал позвонить ему завтра утром.
    — Чак, хорошо, что он не знает меня, не знает, что мы действуем вдвоем. Если он решит устроить тебе какую-нибудь гадость, я уж с ним разберусь, ты же меня знаешь.
    — Спасибо, Билли. А пока, если тебе нечего делать, можешь пересчитать деньги в пачках. Может, он нас надул, вытащив по паре купюр из каждой пачки.
    — Чак, ты же знаешь, Билли денег не считает никогда. Они у него есть, или их у него нет, остальное не важно.
    — Но если ты так будешь рассуждать, то у тебя точно их не будет.
    — Иди и долго не задерживайся.
    — Я должен собрать все вещи. Я скажу жене, что уезжаю сейчас. Переночую у тебя, а там будет видно.
    — Чак, если ты уверен, что мы с тобой поедем на побережье, то не забудь прихватить с собой снасти.
    — Снасти я захвачу и обязательно прихвачу спиннинг с оптическим прицелом.

    Чак, как и обещал, через четверть часа вышел из подъезда. Он огляделся по сторонам, неторопливо подошел к автомобилю, бросил на заднее сиденье тяжелую спортивную сумку. Билли бросил на багаж косой взгляд:
    — Что, спиннинг, значит, ты захватил?
    — Конечно, как видишь.
    — А я, пока тебя не было, пересчитал деньги.
    — И что?
    — Все нормально. Как ни странно, сошлось. Правда, одну пачку пришлось пересчитывать трижды.
    — Ну, Билли, ты мог натереть мозоль на пальцах.
    — Ничего, это была приятная мозоль от приятной работы. Как жена?
    — А, — Чак недовольно пожал плечами, — заплакала. Знаешь, мне иногда кажется, что она и на самом деле видит меня насквозь.
    — А что слышно о дочке?
    — Доктор сказал, что если будут деньги, ее можно прооперировать послезавтра.
    — Послезавтра? — Чак как будто посчитал в уме дни, — послезавтра — хороший день.
    — А что послезавтра?
    — А ты разве забыл? Послезавтра — день моего рождения.
    — Ты что, Билли…
    — Помнишь, как мы праздновали когда-то?
    — Конечно, помню.
    От воспоминания о дне рождения Билли сделался грустным.
    — Чак, по-моему, не стоит ехать ко мне домой.
    — Почему?
    — Знаешь, у меня и выпивки, честно говоря, нет. Все вчера прикончили. Так когда ты договорился связаться с Леонардом Смайлзом?
    — Завтра утром.
    — Ну так вот, Чак, у нас с тобой свободный вечер, свободная ночь. Для жены ты уже уехал из города, можно немного гульнуть.
    — Только не напиваться, Билли, и никаких девочек.
    — Ты предлагаешь поехать к Джерри в «Черный кролик»?
    — Да нет. Во-первых, это слишком близко от твоего дома, а, во-вторых, я ему должен.
    — У тебя же есть деньги, можешь вернуть долг.
    — Кто знает, Чак, что может со мной случиться. Мертвым всегда долги прощают. Я расплачусь, когда мы с тобой вернемся и получим вторую половину денег.
    — Но заехать домой переодеться ты собираешься?
    — Зачем? Заедем с утра. Ты и так собрался в дорогу. Я знаю одно чудесное место.
    — Чудесных мест в Сиднее много.
    — Но я предпочитаю всем бар «Цилиндр».
    — Да, неплохое место, — согласился Чак, — я не откажусь выпить пару виски.
    — Ну так о чем речь! — Билли тронул машину с места.
    Мужчины молча проехали в восточную часть города, немного попетляли по узким улицам и остановились у сверкающего зеркальными стеклами бара.
    — Билли, только не забудь закрыть кабину.
    — Ну ты мне будешь еще говорить об этом! — Билли захлопнул дверцу и попробовал, насколько хорошо закрыты все остальные. — Не бойся, твои рыболовные снасти не пропадут, Чак, а это самое главное.
    Мужчины вошли в полутемный бар и уселись за круглый столик. Маленький Билли все время поправлял пистолет под полой своего пиджака.
    — На кой черт ты его взял с собой? — возмутился Чак.
    — Никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца, — философски заметил Билли.
    Они заказали себе виски и молча принялись пить.
    Наконец, Чак вздохнул:
    — Вот мы с тобой, Билли, стараемся убить время. Всегда думаешь, что хорошо бы иметь много свободного времени. Но это, Билли, только так кажется.
    — А я, Чак, не имею ничего против свободного времени.
    — А я, Билли, если при деле, то чувствую себя отлично. А если мне нечем заняться, пусть даже всего один день, чувствую себя тогда прижатым к стене и не знаю, что со мной будет. Это чувство не покидает меня, и поэтому мне не до веселья. Тебе такая жизнь понравилась бы?
    — У тебя такая же жизнь, как и у меня. А ты никогда не думал, Чак, что нам с тобой стоит отправиться на охоту? На самую настоящую охоту?
    — Не знаю, я не люблю этого дела.
    — Да ладно тебе, Чак.
    И тут к ним подошла женщина, которую Чак еще раньше заприметил у стойки бара. Она остановилась в отдалении, посматривая на одиноко сидящих мужчин. Чак наклонился к Билли и зашептал:
    — Я уже где-то встречал эту женщину, в других барах.
    Билли обернулся и кивнул головой:
    — Да, мне тоже приходилось. Она бывает в барах даже днем, обыкновенно часа в три, а иногда поздно вечером, когда я захожу туда.
    — Кто она такая? — спросил Чак.
    Билли наморщил лоб:
    — Имени ее припомнить пока не могу, но она танцевала с мужчинами, в основном с военными, а потом садилась с ними выпить и разговаривала до позднего вечера. И думаю, Чак, что уходила она не одна, — Билли подмигнул своему другу.
    Чак придирчиво осмотрел женщину. Она была весьма недурна собой: блондинка с огромными томными глазами и широкими бедрами. На вид ей было лет тридцать пять, хотя с тем же успехом ей можно было дать и сорок четыре, и двадцать четыре.
    Она стояла со стаканом виски. По ней можно было понять, что пила она не просыхая, а выпивка может и молодить, и старить, особенно женщин. И тут Чак вспомнил, когда видел ее в первый раз: это было где-то полгода тому назад.
    И тогда он подумал:
    «Вот кто катится по наклонной плоскости. Может, она бывшая жена шахтера или дочь фермера, убежавшая из дому».
    Тогда она его не заинтересовала, но почему-то запомнилась.
    — У вас не найдется огонька? — обратилась к Билли и Чаку женщина, подойдя к их столику.
    И тут Билли вспомнил:
    — Тебя зовут Нола?
    Только тут Чак заметил, что она не пьяна. И он удивился: ведь первое впечатление было другим.
    — Да, Нола, — кивнула головой женщина. — А вас, ребята, как зовут?
    Но Билли не обратил внимания на ее вопрос. Он отодвинул ногой стул и приглашающе указал на него рукой.
    — Если ты расскажешь историю о любви, я для тебя сделаю все на свете.
    Билли всегда так говорил женщинам. Он готов был сделать для них все на свете за какую-нибудь малость.
    Нола пожала плечами и уселась.
    — Я ужасно хочу послушать про любовь, — сказал Билли и заказал еще один виски для Нолы.
    Чак представился, представил своего друга и зажег ей сигарету.
    — Разве мы с вами встречались? — спросила Нола, придвинув свой стул к столу, и поглядела на Чака.
    — Мы встречались в баре «Черный кролик», и не так давно.
    — Очень приятный бар, — сдержанно похвалила Нола. — Я слышала, что там сменился бармен.
    — Рад познакомиться, — улыбаясь сказал Билли и поправил свои редкие волосы. — А теперь мы послушаем про любовь?
    Он придвинулся ближе, так, что его лысеющая голова и узкие плечи оказались на уровне стола.
    — Я когда-то любила, — тихо сказала Нола, когда бармен поставил перед ней стакан и она отпила немного, — а теперь никого не люблю.
    — Это очень короткая история, — сказал Чак.
    — Будет продолжение, — сказал Билли улыбаясь, — не правда ли? За твое здоровье, — сказал он, поднимая стакан и подбадривая Нолу.
    Та взглянула на Чака.
    — Хорошо, за ваше здоровье, — вздохнула она и сделала глоток.
    Невдалеке от их столика двое мужчин затеяли партию в бильярд. Они включили свет над столом, и послышались удары шаров.
    — Да вы ничего не хотите слушать. Вы просто двое пьяных мужчин.
    — Мы очень хотим, — сказал Билли.
    Он всегда был благодарным слушателем.
    — Да нет, мы еще только начали пить, — сказал Чак, — и, пожалуйста, Нола, не смотри так на моего друга, у него когда-то было доброе сердце.
    — Что ты говоришь? — изумилась Нола. — Кстати, как тебя зовут, я забыла?
    — Чак, — ответил он.
    — Чак так Чак, — сказала она. — Ты же не хочешь слушать, Чак?
    — Он хочет, — сказал Билли, положив локти на стол и слегка приподнявшись.
    — Почему не хочу? — спросил Чак.
    — Видишь, он хочет. Чак хочет слушать дальше, и я хочу.
    Нола была действительно красивой женщиной с каким-то незаметным на первый взгляд чувством собственного достоинства, и подвыпивший Билли был абсолютно очарован ею.
    — Хорошо, — сказала Нола, вновь отпивая из бокала.
    — Ну что я говорил! — обрадовался Билли.
    — Я и вправду думала, что он умирает… — ни с того ни с сего начала Нола.
    — Кто «он»? — переспросил Чак.
    — Ну, мой муж, Гарри Стивенс, я больше не ношу его фамилию. Ведь вам рассказывали эту историю в «Черном кролике»?
    — Мне — нет. Я хочу послушать, — сказал Билли.
    Чак сказал, что тоже ничего не знает, хотя когда-то и слышал, что какая-то история там была.
    Нола затянулась и посмотрела на мужчин так, что они поняли: она им не верит. И тем не менее она стала рассказывать дальше. Может быть, она рассчитывала еще на стаканчик виски.
    — Он и выглядел как умирающий: бледный, уголки губ опущены, словно смерть у него перед глазами. У него один раз уже останавливалось сердце, в июне, и у меня было такое чувство, что однажды я зайду утром на кухню, а он там сидит, уткнувшись лицом в тарелку.
    — Сколько лет было твоему Гарри? — спросил Билли.
    — Пятьдесят три, он был уже старым.
    — Сердце, известное дело, — сказал Билли и посмотрел на Чака.
    Тот, вспомнив о болезни дочери, смутился и отвел взгляд.
    — Человек становится странным, когда знает, что умрет, — продолжала Нола, — словно он видит приближение смерти. А при этом мой Гарри продолжал работать на фабрике, ходил туда каждый день. И кроме того, он все время следил за мной, смотрел, наверное, не готовлюсь ли я к его смерти: проверял страховку, банковский счет, смотрел, на месте ли ключ от его маленького сейфа. Ну и все в таком роде, хотя на его месте, честно говоря, я делала бы то же самое. А вы как?
    — Конечно, — поддакнул Билли.
    — Надо признаться, что я и вправду готовилась. Я любила Гарри, но если он умрет, куда я денусь? Мне что, тоже умирать? Я должна была о себе позаботиться. Я считала, что без Гарри смогу обойтись в моей жизни во всяком случае.
    — Наверное, поэтому он и следил за тобой, — сказал Чак. — Думаю, моя жена не очень-то обойдется без меня в своей жизни.
    — Я понимаю, — Нола взглянула на Чака как-то очень серьезно и закурила. — Но у меня была подруга, муж которой покончил с собой: пошел в гараж и включил мотор. А жена его не была готова. У нее и мысли такой не было, думала, он возится с машиной. Пошла искать его, а он лежит мертвый. Ей пришлось переехать в Мельбурн, она чуть с ума не сошла и потеряла даже дом.
    — Печально, — отозвался Билли, — к самому худшему в жизни всегда нужно готовиться.
    — А со мной этого не случится, сказала тогда себе я. Если Гарри об этом догадается — ну и пусть. Иногда, бывало, проснусь и смотрю на него, а сама думаю: умри, Гарри, и перестань беспокоиться.
    — А я-то думал, что это про любовь, — сказал Чак и посмотрел на мужчин, игравших в бильярд.
    Один из тех натирал мелом кий, другой наклонился, чтобы ударить шар.
    — Про любовь еще будет, — приободрил приятеля Билли, — наберись терпения, Чак.
    Нола осушила стакан.
    — Тогда послушаем, — сказал Чак, — и переходи, Нола, к любовной части.
    Женщина посмотрела на него подозрительно, словно думала, что он и вправду знает, о чем она собирается рассказывать, и может сделать это без нее.
    Глядя на Чака, она начала:
    — Гарри пришел как-то вечером с работы. Выглядел он жутко, как обычно, и говорит мне:
    «Нола, дорогая, я пригласил к нам друзей. Может, ты съездишь купишь бифштексы?»
    Я спросила:
    «Когда придут гости?»
    Он ответил:
    «Через час».
    Он никогда не приводил раньше людей домой, мы ходили всегда есть в бар, у себя никогда никого не принимали. Но я ему сказала:
    «Хорошо, я съезжу за бифштексами».
    Я села в машину, поехала и купила мясо. Я подумала, что Гарри должен иметь все, ведь он собрался умирать. Хочет пригласить друзей и угостить их бифштексами — хорошо, люди ведь перед смертью всегда просят очень странные вещи.
    — Это уж точно, — мрачно сказал Билли. — Наверное, они готовятся к тому, что им в раю будут подавать все что угодно, — и Билли улыбнулся Чаку.
    — Нет, это не был рай, — сказала Нола и попросила официанта принести еще виски за счет Билли. — Так вот, когда я пришла, я застала Гарри с тремя туземцами. Сидят они у меня в гостиной — мужчина и две женщины и распивают водку.
    «Это мои друзья, — сказал Гарри, — с фабрики».
    Ему, понимаете ли, друзей захотелось пригласить. Я ведь знала, что он ненавидит цветных, но это, впрочем, просто так, к слову.
    — А может, он с годами стал мягче? — предположил Чак.
    — Это бывает, — мрачно сказал Билли. — Люди теперь не такие, все изменилось. Хотя, я думаю, цветным и сейчас проблем хватает.
    — Во всяком случае, эти трое сидели у меня в доме — я только это хочу сказать — у меня на этот счет предрассудков нет.
    Я была с ними любезна, поставила мясо в духовку, залила картошку водой и вернулась к ним выпить рюмку. Так мы сидели и разговаривали с полчаса о работе, о кино. Мужчина и одна женщина были мужем и женой, а другая женщина была сестрой жены. Ее звали Уайнона, под Мельбурном есть городок с таким названием.
    Все было очень мило, и вот через некоторое время я пошла чистить картофель, а эта другая женщина, по имени Берни, пошла за мной, наверное, чтобы помочь. Стою я у плиты, готовлю, а Берни говорит:
    «Я не понимаю, как ты это можешь, Нола?»
    Я не поняла, о чем она, а Берни говорит:
    «Ты знаешь, Гарри гуляет с моей сестрой, а ты такая веселая. Я бы не потерпела этого».
    Я повернулась и смотрю на нее, а сама думаю: «С Уайноной? Какое необычное имя», — и стала кричать:
    «Уайнона! Уайнона!»
    Стою у плиты и ору как сумасшедшая. В руках у меня картофелина, а я ору. Мужчина прибежал на помощь, тот, цветной, пришел помочь, чтобы я с собой чего-нибудь не сделала.
    Когда я заорала, Гарри, видно, понял, что я обо всем узнала, и они с этой женщиной, Уайноной, выскочили за дверь. Он даже до машины не успел добежать — инфаркт прямо на мостовой, прямо у ног Уайноны. Он, наверное, думал, что все будет отлично, что мы пообедаем, а я так ничего и не узнаю. Он только не думал, что Берни мне все расскажет.
    — Может, он хотел, чтобы ты его больше ценила? — предположил Чак. — Может, ему не нравилось, что ты ждешь его смерти, и он давал тебе это понять?
    Нола серьезно посмотрела на него.
    — Я думала об этом, — серьезно сказала она, — я много раз думала об этом, но это было бы очень больно. А Гарри был не из тех, кто делает больно, он все делал потихоньку, хотел, чтобы мы были друзьями.
    — Это похоже на правду, — согласился Билли и посмотрел на Чака.
    — А что стало с той женщиной, с Уайноной, кажется? — спросил Чак.
    — Что стало с ней? — Нола сделала глоток и взглянула на Чака. — Уайнона переехала в Аделаиду. Ты спроси лучше, что стало со мной.
    — С тобой? Ты сидишь сейчас с нами, — радостно сказал Билли, — у тебя все на месте. Мы с Чаком были бы рады, если бы ты немного подольше составляла нам компанию.
    — Я еще этого не сказала, — призналась Нола и стала смотреть на мужчин, играющих в бильярд.
    — Сколько он тебе оставил, — спросил Чак, — твой Гарри?
    — Три тысячи, — холодно сказала Нола.
    — Негусто, — присвистнул Чак.
    — И история про любовь грустная, — сказал Билли, покачав головой, — ты любила его, а все кончилось так скверно.
    — Да, я любила его, — согласилась Нола.
    — А как насчет спорта? Ты любишь спорт? — вдруг ни с того ни с сего спросил Билли.
    Нола посмотрела на него с удивлением.
    — Ты что, на лыжах хочешь покататься? — спросила Нола и взглянула на Чака.
    — Да нет, рыбу половить, — сказал Билли. — Поедем все вместе ловить рыбу, хватит грустить.
    Казалось, пьяноватый Билли вот-вот ударит кулаком по столу, а Чак подумал:
    «Когда же он в последний раз спал с женщиной? Кажется, вчера. А теперь вот положил глаз на Нолу. Но я-то не уступлю ему».
    — На реке сейчас никого нет, — сказал Билли, — мы поймаем рыбу, и нам станет веселее. Спроси Чака, он недавно поймал рыбу.
    Нола обернулась и опять посмотрела на Чака. Предложение пойти сейчас ловить рыбу должно было показаться ей шуткой. Но, может быть, у нее не было денег заплатить за виски и она думала, что парни угостят ее и ужином. Может, она понимала, что у нее есть шанс что-то изменить в ее жизни, ведь ей предлагали что-то необычное, что стоило все-таки попробовать.
    — Ты поймал большую рыбу, Чак? — спросила она.
    — Да.
    — Видишь! — воскликнул Билли. — Что, я вру ей или нет?
    — Может, и врешь, — Нола снова посмотрела на Чака как-то странно и немного ласково. — И что же это была за рыба?
    — Морской окунь. Он иногда заходит в реку и плавает на глубине. Я поймал его на мушку из кроличьего меха.
    — Я в этом ничего не понимаю, — улыбнувшись, сказала Нола.
    Чак, заметив что женщине нравится эта тема, придвинул свой стул к ней. Она раскраснелась от выпитого и немного похорошела.
    — В чем, — спросил Чак, — в окунях или в наживке, ты ничего не понимаешь?
    — В наживке, — пожала плечами Нола.
    — Мушка из меха кролика — это и есть наживка, — объяснил Чак.
    — Теперь понятно, — сказала Нола.
    — Давайте, наконец, выйдем из этого бара, — громко сказал Билли, — сначала поудим рыбу, а потом съедим жареного цыпленка с картофелем, я плачу.
    — Что мне делать? — сказала Нола, покачав головой.
    Она загадочно посмотрела сначала на Чака, потом на Билли и улыбнулась, словно думая о чем-то таком, что ещё может быть потеряно в ее жизни.
    — Ты можешь от этого только выиграть, — сказал ей Билли, — пошли.
    — Ну конечно, — сказала Нола, — ещё бы.
    И они вышли из бара «Цилиндр».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

    — По двум первым поцелуям легко догадаться, можно ли рассчитывать на большее. — Чак протягивает руку туда, куда ему больше всего хочется. — Нола не любит раздеваться, когда собирается делать то, что делает всегда. — Все ночные рыбалки в центре города обычно кончаются неудачей. — Стефани Харпер истосковалась по твердой мужской руке. — Хилари дано указание: «Всех посылай к черту».

    Когда Чак, Билли и Нола подъехали к реке, было совсем темно, и угадать ее можно было только по блеску воды. На другом берегу мерцали огни западной части города, были видны очертания трех мостов и милях в двух ниже по течению большие заводские корпуса.
    Билли настоял, чтобы Чак с Нолой сидели сзади, словно они наняли его как таксиста для того, чтобы отвезти их на рыбалку.
    По дороге он напевал песенку, и Нола придвинулась к Чаку поближе, так что ее нога касалась его ноги. К тому моменту, когда они остановились у реки, Чак уже успел два раза поцеловать Нолу и знал, что может рассчитывать на кое-что большее.
    — Я иду ловить рыбу, — сказал Билли, — люблю удить ночью, возьму с собой твою удочку, Чак, и все что нужно. Это будет очень приятно.
    — Ты что, Билли, в самом деле собрался удить рыбу ночью? — удивилась Нола.
    — Ты ещё не знаешь Билли, — выкрикнул он.
    — Пожалуй, я останусь в машине, подожду жареного цыпленка — это и будет мой улов, — решила Нола.
    — Конечно, рыбалка — это только для мужчин, — воскликнул Билли.
    Он вылез из машины, раскрыл спортивную сумку Чака и вытащил оттуда его рыболовные снасти, стараясь не греметь оружием.
    — Билли, ты лучше возьми спиннинг с блесной — ведь ты не очень-то хорошо умеешь ловить на мушку.
    Чак выбрался из машины и показал Билли, как нужно забрасывать спиннинг.
    — Ты забрось блесну подальше и дай уйти по течению, а потом постепенно наматывай леску на катушку. Таким способом ты поймаешь рыбу минут за пять или десять.
    — Чак, — обратился Билли, когда они стояли в темноте возле багажника.
    — Да?
    — Тебе когда-нибудь хотелось… совершить преступление просто так, не за деньги? Сделать что-нибудь ужасное, чтобы все изменить в своей жизни.
    — Да, — признался Чак, — я иногда думаю об этом. Иногда чертовски надоедает, что тебе платят за это деньги.
    Билли держал спиннинг, не отрывая глаз от песчаного берега и темной искрящейся поверхности воды.
    — А почему, Чак, ты этого не делаешь? Просто так, не за деньги? — спросил он.
    — Я не знаю, что бы я вообще хотел делать, — ответил Чак.
    — Ну, например, изувечить кого-нибудь из заказчиков?
    — Это-то мы с тобой ещё успеем сделать. Тут нужна определенная цель. А просто сесть за решетку до конца дней жизни, это мне не подходит. Это ещё хуже.
    — Это верно, — вздохнул Билли, глядя на реку, — но мне кажется, что я созрел для того, чтобы совершить что-нибудь ужасное просто так, ради удовольствия.
    — Да нет, Билли, ты не должен делать этого.
    И тут Билли засмеялся:
    — Правильно, Чак, никогда этого не делай, работай только за деньги.
    Он пошел по берегу, исчезая в темноте и продолжая смеяться.
    Чак с Нолой после этого долго сидели в машине, прижавшись друг к другу. Чак обнял ее, ожидая возвращения Билли. Через заднее стекло они видели огни большого отеля и ресторан, который выходил окнами на реку — там люди ели при свечах. По мосту проезжали машины.
    Нола повернулась к Чаку:
    — Послушай, если человеку не доверять, то это самое худшее, что может быть. Ты ведь это знаешь, правда?
    Но Чаку показалось, что думала она о чем-то своем. Нола сделала вид, что ей холодно, Чак это понял по тому, как она теснее прижалась к нему.
    Билли был где-то в темноте, и они сидели одни в машине. У Нолы картинно задралась юбка.
    — Да, это плохо, — подтвердил Чак, хотя и не мог сообразить, к чему сейчас этот разговор.
    — Ну-ка повтори, как тебя зовут?
    — Чак, — сказал он.
    — А как полное имя? — спросила Нола.
    — Можешь называть меня просто Чак.
    — Чак, — повторила Нола, — ну что, пойдем от берега?
    — Пойдем, — Чак положил руку женщине туда, куда ему больше всего хотелось.
    — Сколько тебе лет, Чак? — спросила Нола.
    — Тридцать семь.
    — Ты совсем старик.
    — А сколько тебе?
    — Это мое дело.
    — Верно, пожалуй.
    — Я это для тебя сделаю, — сказал Нола, — и не буду придавать этому никакого значения. Это значит лишь то, что так я чувствую сейчас, и ничего больше. Ты понимаешь, что я имею в виду, Чак?
    — Понимаю.
    — Но нужно, чтобы тебе доверяли, или ты тогда никто. Это ты тоже понимаешь?
    Они сели, прижавшись друг к другу. Чаку уже не было видно ни огней города, ни ресторана, ни отеля — ничего. Все для него замерло.
    — Думаю, что понимаю, — сказал Чак.
    Виски давало себя знать.
    — Обними меня покрепче, Чак. Ещё, сильнее, — попросила Нола.
    — Тебе будет хорошо, — пообещал Чак, — я буду думать о жареном цыпленке. Я обниму тебя.
    Вдруг тут им показалось, что они услышали поезд. Это звучало как «У-у-у», совсем как поезд. И тут Чак сообразил, что это кричит Билли.
    — Это наш друг, — догадалась и Нола, — он, наверное, поймал рыбку или свалился в реку.
    — Да, — сказал Чак.
    Они с Нолой даже не раздевались, чтобы делать то, что делали.
    — Пойду посмотрю, — сказал он.
    В темноте почти ничего не было видно, лишь был слышен плеск воды в реке. Билли больше не издавал ни звука, и Чак уговаривал себя, что ничего не случилось, что все в порядке.
    Пройдя немного по песчаному берегу, он увидел Билли. Тот стоял по колено в воде, сжимая двумя руками удилище с натянутой до предела леской, словно его самого тянуло в воду.
    — Помоги мне! — закричал он. — Я поймал большую рыбу, помоги же скорее!
    — Сейчас, — крикнул Чак.
    Он и не представлял, как это сделать. Схватить из рук удилище или потянуть за леску? Ведь старое правило гласит: не давай рыбе тянуть во всю силу.
    — Иди в воду, — звал Билли, — рыба зацепилась. Ты должен пойти туда, — он показывал рукой в темноту.
    — Ты с ума сошел, здесь слишком глубоко. Иди сам.
    — Если я отпущу удилище, то рыба уйдет, — кричал Билли, — здесь не глубоко. Она же совсем близко.
    — Ты псих, — сказал Чак.
    — О, Господи! Иди же туда, я не хочу отпустить рыбу. Она, наверное, очень большая.
    Какое-то мгновение Чак смотрел на лицо Билли в темноте, он видел, как горят сумасшедшим блеском его глубоко посаженные глаза.
    — Это глупо, — сказал Чак, потому что так и думал.
    Он подошел к краю берега и ступил в воду. Билли ошибся насчет глубины: когда Чак прошел ярдов десять, стараясь рукой касаться лески, вода уже была куда выше колен.
    На дне Чак нащупывал ступнями большие камни, а вокруг него вода так бурлила, что становилось страшно. Когда он прошел ещё пять ярдов, вода дошла ему до бедер.
    Он ударился о корягу, за которую зацепилась леска, и понял, что не сможет ни схватить рыбу, ни тем более удержать ее. Единственное, что он мог сделать — это сломать корягу и дать рыбе соскользнуть в воду, в надежде, что Билли сумеет подтянуть ее или вернется и вытащит ее на берег.
    — Ты видишь ее, Чак? — кричал из темноты Билли. — Черт бы ее побрал!
    — Это не так просто, — ответил Чак и ухватился за корягу, чтобы не потерять равновесия, — у меня совершенно онемели ноги.
    — Скорее, — торопил Билли.
    Чаку и самому хотелось поскорее выбраться на берег. Он дошел, касаясь рукой лески, до того места, где она зацепилась за корягу, и нащупал нечто такое, что не было похоже ни на рыбу, ни на корягу. В какое-то мгновение ему показалось, что он узнал, что это.
    «Человек, — подумал он, — это человек».
    Однако, когда он раздвинул ветви коряги и застрявшие в них обломки, то, что он нащупал под водой, оказалось всего лишь автомобильным скатом.
    — Что там? Я знаю: это рыба, это огромная рыба. Не говори ничего, Чак, лучше ничего не говори. Я уже держу ее, сейчас притащу.
    — Тащи, тащи, — доносился из темноты до Билли голос Чака.
    Было не так уж трудно высвободить автомобильный скат из цепких веток коряги, но, когда Чак отцепил «рыбу», его чуть не сбило сильным течением, он еле удержался на ногах. Наконец, он выбрался и подумал, что много людей потонуло на этой реке и при менее опасных обстоятельствах.
    — Смотри, не упусти ее теперь! — кричал Билли.
    — Все в порядке.
    — Что я там выудил?
    — Что-то необычное, — сказал Чак, с трудом вытаскивая автомобильный скат из воды.
    Он бросил его на песок и услышал, как выше на берегу хлопнула дверца машины.
    — Что это такое? — спросил Билли, подходя к Чаку. — О, черт!
    Билли зло пнул ногой автомобильный скат.
    — Если бы я знал, что на крючке это, поверь, никогда не послал бы тебя в воду, да ещё ночью.
    — Ты просто завел меня, — ответил Чак.
    Вверху на краю обрыва стояла Нола.
    — Что там у вас произошло?
    — Да вот Билли выловил утопленника.
    — Утопленника? — ужаснулась Нола. — И что вы собираетесь с ним делать?
    — Да нет, — успокоил ее Билли, — это всего лишь автомобильное колесо. Наша рыбалка не удалась. И, я думаю, нам следует изменить план.
    Чак столкнул скат назад в воду, а потом все трое сели в машину и вновь поехали в бар «Цилиндр», где ели жареных цыплят с картофелем. Здесь их подавали прямо с жаровни. Билли заказал ещё виски, и все трое ели запивая. Разговаривать уже никому из них не хотелось. Каждый сделал что-то необычное в этот вечер, это было ясно всем. Они поели, вышли на улицу, и Чак спросил Нолу, куда бы ей хотелось пойти. Но она сказала, что хочет вернуться в бар «Цилиндр», что ее там кто-то ждет и что в этот вечер в баре будет звучать ее любимая музыка.
    — Мне хочется танцевать, — капризно сказала Нола.
    Но Билли резонно заметил, что потанцевать можно и дома у него.
    — Ведь я платил за всех, — сказал Билли, — и поэтому вам придется слушаться меня.
    Все трое сели в машину и покатили к дому, где жил Билли.
    Чак, лишь только зашел в квартиру, тут же почувствовал смертельную усталость. Ему больше не хотелось ни пить, ни есть. Он вспомнил про больную дочь, вспомнил испуганное лицо жены, когда сказал ей, что уезжает.
    Чак понял, что его дела сейчас обстоят скверно и жизнь остановилась для него. Но это все-таки жизнь, и он надеялся, что очень скоро все наладится. Он отошел от столика, за которым Билли и Нола пили виски, присел на диван и вскоре задремал.
    Когда он проснулся, то услышал, что закрывается входная дверь. Собственно, этот звук и разбудил его. Чак решил, что это Билли выпроводил Нолу, и хотел выйти ему навстречу.
    — Ну что? — спросил Билли. — Проспал все удовольствия? А Нола неплохая девочка, она бы и тебя устроила, а ты уснул…
    Чак развел руками:
    — Зато завтра я буду чувствовать себя лучше, чем ты.
    — Тогда и поведешь машину, если нам придется куда-нибудь ехать.
    — Да уж, — сказал Чак, — у тебя была сегодня неудачная рыбалка, зато ты получил удовольствие, переспав с Нолой.
    — Да нет, Чак, мы так напились, что нам было не до этого. Честно говоря, я тоже только что проснулся и выпроводил Нолу.
    — Будешь знать в другой раз, Билли, как просить женщин рассказывать о любви. А кстати, который час?
    — По-моему, нам осталось поспать часа три. И можно будет звонить Леонарду Смайлзу.

    Утром Стефани проснулась первой, она посмотрела на спящего Джона, потом на часы. Было ещё довольно рано. Стефани набросила на плечи халатик и прошла в душ. Джон так и не проснулся, даже когда жена вернулась. Она присела на край кровати и погладила его по щеке. Он открыл глаза и, увидев Стефани, блаженно улыбнулся.
    — Ты с каждым днем выглядишь все лучше, — сказал Джон.
    — Ты хочешь сказать, моложе?
    — Нет, именно, лучше, — настоял на своем он.
    — К сожалению, не могу сказать этого о тебе, — со вздохом отметила Стефани, — по-моему, ты слишком устал в последние дни, и в этом виновата я.
    — Я просто слишком много работаю, ты в этом не виновата.
    — Я знаю, что ты переживаешь из-за меня, тебе не нравится, что я вся отдаюсь делам и мало внимания уделяю тебе.
    — Я же не маленький ребенок, — возмутился Джон, — чтобы мне нужно было уделять внимание.
    — Вот видишь, Джон, мы начинаем ссориться. Я сегодня утром подумала, что нам нужно срочно уехать.
    — Стефани, мы говорим с тобой об этом уже две недели. И ничего не делаем. Я понимаю, приятно сознавать, что ты можешь все оставить и поехать. Но подумай сама: на кого ты бросишь дела, компанию?
    — Ну-у, по-твоему, вся компания держится на плечах миссис Харпер?
    — А разве нет?
    — У меня сейчас неплохой управляющий, Леонард Смайлз. Правда, он чересчур инициативен, и это мне не нравится.
    — Ты рассуждаешь как все женщины, — сказал Джон. — Если бы он был глуп, ты бы тоже была не довольна им. Тебя никто не может устроить до конца, Стефани. Только ты сама нравишься себе.
    — Конечно, я нравлюсь себе, — Стефани поднялась с кровати.
    — Ты боишься, что твой управляющий захватит бразды правления в твое отсутствие?
    — Нет, этого не произойдет, — твердо сказала Стефани, — я умею ставить людей на место, дать им понять, кто я такая.
    — Ты считаешь, что и меня поставила на место? — возмущенно спросил Джон Кински.
    — Тебя не нужно было ставить, Джон, ты сам стоишь на своем месте. Но если ты попробуешь что-то изменить, то я буду… огорчена. Хотя… — вздохнула Стефани, — честно признаюсь тебе, Джон, временами я скучаю по твердой мужской руке.
    — Если этого ты ждешь от меня, то обращаешься не по адресу. Я никого не собираюсь ставить на свое место, мне хватает своих забот. Просто любить тебя — это другое дело. А воспитывать не стоит, уже поздно.
    — Я не так уж стара, — вскинула брови Стефани.
    — Я этого и не говорил. Ты просто слишком взрослая, а это тоже плохо.
    — Я президент компании, и мой возраст ни имеет значения; это качество, из которого я не могу выйти.
    — И не выйдешь, если будешь сидеть в Сиднее. А если уедешь, то пройдет день-два, и ты забудешь обо всем. Мир не рухнет без тебя, Стефани.
    — Мир не рухнет, но моя компания… — возразила Стефани.
    — Неужели ты не можешь пожертвовать чем-то ради самой себя? Я прошу не так уж много — всего лишь несколько недель наедине.
    Стефани призадумалась. Перспектива бросить все к черту и уехать, безусловно, соблазняла ее. Но она продолжала набивать себе цену.
    — Хочешь, я тебе помогу? — предложил ей Джон.
    — Нет, не надо, — резко отказалась Стефани, — я прекрасно знаю, как мне поступить. Нужно не говорить, не рассуждать, а просто сделать. Бросить все к черту и уехать. А дела пойдут своим чередом. Хочешь, Джо, я докажу тебе, как люблю тебя?
    — Не нужно, Стефани, ты доказала мне это сегодня ночью. А жертвы приносить совсем не обязательно.
    — Это не будет жертвой, — возразила Стефани, — мне будет приятно.
    — Тогда не спрашивай моего разрешения, чтобы потом не могла меня ни в чем упрекнуть, — Джон, наконец, поднялся с кровати и направился в душ.
    — Так мне посылать всех к черту? — крикнула ему вдогонку Стефани.
    — Как хочешь.
    Джон включил воду и больше не слышал, что говорила ему жена.
    Стефани посмотрела на часы. Секретарша должна была быть уже на месте. Она подняла трубку телефона и нажала клавишу.
    — Приемная президента компании «Харпер Майнинг», — ответила секретарша.
    — Хилари, это я. Доброе утро.
    — Да, миссис Харпер, слушаю вас.
    — Сегодня меня не будет, — твердо произнесла Стефани.
    — Хорошо, но позвольте напомнить, что у вас, миссис Харпер, на сегодня назначены две встречи. Как быть с ними?
    — Пошли их всех к черту, — зло сказала Стефани.
    — Что-нибудь случилось? — уже другим, сочувственным тоном спросила Хилари.
    — Нет, наоборот, мне сегодня очень хорошо, — развеселилась Стефани. — Всех, кто будет мне звонить, посылай к черту.
    — Это серьёзно? — почти что поверила Хилари.
    — Нет, конечно. Отсылай всех к Леонарду Смайлзу. Он в курсе всех дел компании и должен хоть иногда работать самостоятельно.
    — Вас не будет только сегодня?
    — Нет, меня, Хилари, не будет очень долго. Я даже не знаю, появлюсь ли я когда-нибудь в своем кабинете.
    — A-а, так вы наконец-то решились! — обрадовалась девушка.
    — На что решилась?
    — Ну как же? Свадебное путешествие. Все наши об этом только и говорят.
    — Можешь называть это так, — рассмеялась Стефани Харпер.
    — Вы едете в Европу или в Штаты?
    — Ни за что не поверишь, Хилари, мы едем в маленький городок.
    — Так это вы для себя, миссис Харпер, заказывали номер в… отеле, — Хилари чуть не произнесла в «дешевом», но вовремя спохватилась.
    — Конечно для себя, ведь ты с нами не едешь.
    — А вы мне и не предлагали.
    — Ничего, Хилари, я вернусь, и тогда ты поедешь отдыхать. Можешь и в свадебное путешествие.
    — Спасибо, миссис Харпер, но я об этом даже ещё не думала.
    — Не надо обманывать, Хилари. По-моему, все девушки думают только об этом.
    — Я очень рада за вас, миссис Харпер.
    — А я надеюсь, Хилари, что смогу вскоре порадоваться и за тебя.
    Стефани повесила трубку и тут же набрала номер своего управляющего.
    Тот сразу ответил, как будто заранее держал руку на трубке телефона.
    — Управляющий компанией «Харпер Майнинг» вас слушает.
    — Это я, мистер Смайлз.
    — Доброе утро, миссис Харпер. Я хотел бы сегодня переговорить с вами насчет контракта с концерном «Вест Петролеум»…
    — Я же сказала, мистер Смайлз, я против этого контракта.
    — Но, миссис Харпер, появились новые обстоятельства. Я разузнал кое-какие секретные детали, и они в нашу пользу. И ещё я справился на бирже и прикинул котировки. Мы, миссис Харпер, можем удачно сыграть на акциях «Вест Петролеум» после подписания контракта.
    — Нет, мистер Смайлз, — твердо отрезала женщина, — я сказала, что этот контракт мне не подходит.
    — Но почему?
    — Он мне не нравится.
    Мистер Смайлз тяжело вздохнул.
    — Мистер Смайлз, я звоню не для того, чтобы ещё раз напомнить свою позицию по контракту с «Вест Петролеум». Я хочу предупредить вас: меня довольно долго не будет в офисе… — Стефани задумалась, — во всяком случае, неделю.
    — Вы куда-нибудь уезжаете? — осторожно поинтересовался Смайлз.
    — Во всяком случае, меня будет трудно найти, — так же осторожно ответила Стефани Харпер.
    Ей очень не хотелось, чтобы во время отдыха ей докучали деловыми звонками.
    — Так что, мистер Смайлз, принятие всех деловых решений возлагается на ваши плечи. Кроме контракта с «Вест Петролеум».
    — Хорошо, миссис Харпер, я сделаю все, чтобы ваша фирма процветала и дальше.
    — Не ваша, а наша, — поправила его Стефани Харпер.
    — Извините, я оговорился.
    — На сегодня у меня назначены две встречи с представителями канадского концерна. Я поручаю провести переговоры вам. О времени поинтересуйтесь у Хилари. Условия те же, никаких непредвиденных обстоятельств не должно возникнуть.
    — Конечно. Могу вам пожелать счастливого путешествия, — сказал Леонард Смайлз.
    — Я не говорила, что уезжаю.
    — Тогда счастливого полета.
    Стефани наконец-то рассмеялась:
    — Оказывается, мистер Смайлз, вы умеете шутить. Всего доброго.
    — Будем ждать вашего возвращения.
    Джон Кински вышел из душа, вытирая мокрые волосы полотенцем.
    — Я смотрю, Стефани, ты никак не можешь расстаться с телефонной трубкой.
    — Извини, Джон. Но это последние звонки. Я уже все решила, точнее будет сказать, решилась. Ты меня похвалишь?
    Джон подошел, обнял жену за плечи и посмотрел на нее с нескрываемым изумлением.
    — Стефани, я поверю тебе только в одном случае…
    — А ты не веришь мне?
    — Нет.
    — Так в каком случае ты мне поверишь?
    — Когда мы уедем из Сиднея и я окажусь возле океана. И рядом не будет никого кроме тебя, Стефани. И никаких телефонов.

    Леонард Смайлз, даже не положив трубку, набрал номер.
    — Хилари?
    — Да, мистер Смайлз.
    — Мне только что звонила миссис Харпер. Она предупредила, что ее не будет продолжительное время.
    — Я уже знаю об этом, — сказала Хилари, — она и мне звонила.
    — На сколько назначены встречи с канадцами?
    — На три и на пять.
    — Ну что ж, Хилари, предупреди их, что переговоры проведу я.
    — Да, мистер Смайлз, миссис Харпер тоже сказала мне об этом.
    Леонард Смайлз недовольно поморщился:
    — Я понимаю, Хилари, миссис Харпер не хочет, чтобы кто-нибудь знал, куда она уезжает, но все-таки, на всякий случай…
    — Я могу сказать вам по секрету, — перешла на шепот Хилари, — она уезжает в Редбридж. Вы тогда, мистер Смайлз, правильно догадались.
    — Ну вот, видишь, Хилари, все отлично. Если что, я тебе скажу, и ты свяжешься с миссис Харпер.
    — Хорошо, мистер Смайлз.
    Леонард положил трубку. Он было потянулся к аппарату, чтобы вновь набрать номер, но тут же спохватился. Он поднялся из-за стола, прошелся по кабинету, разминая затекшие руки, потом выглянул через окно и отыскал на улице взглядом таксофон.
    «Вот это то, что мне надо», — подумал Леонард.
    Он спустился в холл и вышел на улицу.
    Две монеты исчезли в аппарате и Леонард Смайлз набрал номер вице-президента концерна «Вест Петролеум».
    — Слушай, Роберт… — начал Леонард.
    — Ты откуда мне звонишь?
    — Не беспокойся, не из своего кабинета.
    — Как у тебя прошли переговоры с моим человеком? — поинтересовался Роберт.
    — Я договорился с ним обо всем и уплатил аванс. Я хочу тебе сообщить о том, что наша подопечная уезжает.
    — Ты знаешь куда точно?
    — Да, почти.
    — Ну что ж, могу пожелать тебе только успеха. Скорого успеха, — уточнил Роберт Прайз.
    — Роберт, но мне не понравился твой парень.
    — Чем?
    — У него слишком мягкий взгляд.
    — Может, взгляд у него и мягкий, — рассмеялся Роберт, — но парень он крутой.
    — Нет, я не об этом. Я не сомневаюсь, Роберт, что он сделает все что нужно, но как-то не очень хотелось бы, чтобы он потом рассказал кому-нибудь о наших делах.
    — Здравая мысль. Но, Леонард, ему нет смысла рассказывать о наших делах, ведь после выполнения контракта наши дела станут его делами.
    — Как знать. Я не хочу, чтобы проблема существовала вечно.
    — Конечно, это можно сделать, — вздохнул Роберт, — но, во-первых, это лишние расходы, а во-вторых, лишние хлопоты.
    — Я не останусь спокойным, — сказал Леонард.
    — Что ты от меня хочешь? — возмутился Роберт. — Ты не доволен человеком, которого я тебе подыскал, и требуешь от меня невозможных вещей.
    — Нет, Роберт, я как раз рассуждаю здраво. Это очень крупная сделка, на карту поставлена не только наша репутация, но и огромные деньги. Я думаю, Роберт, стоит подумать о том, чтобы твой парень не болтал лишнего.
    — Ладно, Леонард, я как-нибудь подумаю об этом.
    Роберту явно не хотелось продолжать разговор, но мистер Смайлз был настойчив:
    — Ты должен обещать мне, Роберт, что, как только дело будет закончено, твой человек для тебя и меня перестанет существовать.
    — Хорошо, Леонард, я это обещаю, но учти, это вновь твои хлопоты.
    — Хорошо, Роберт, я согласен. Так мне будет намного спокойнее.
    — Раз мы поладили, приступай к делу.
    — Я уже приступил, Роберт. Думаю, самое позднее через неделю все будет улажено.
    — Надеюсь.
    В трубке зазвучали короткие гудки.
    Леонард Смайлз еще какое-то время покрутил ее в руках, словно бы ожидая продолжения разговора. Он осмотрелся по сторонам, не видел ли его кто из знакомых, потом осторожно, по-воровски, повесил трубку и, стараясь не привлекать к себе внимания, вошел в здание компании. Лифт плавно вознес его.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

    — В компании «Харпер Майнинг» даже самый скромный самолет, и тот двухмоторный. — Джон Кински уличает Стефани Харпер в воровстве, но это не мешает ему шутить. — Что общего между медициной и живописью? — Если Стефани посмотрит в зеркало, то увидит там ангела. — Стефани уверена, что ее муж не умеет говорить изящные комплименты.

    Лимузин президента компании «Харпер Майнинг» плавно подкатил к летному полю. Служащий аэропорта распахнул ворота, и автомобиль медленно двинулся по бетонному покрытию. Вдоль края летного поля выстроились огромные лайнеры, и длинный лимузин казался игрушечным по сравнению с ними.
    Стефани устало положила голову на плечо Джону.
    — Ты жалеешь о том, что уезжаешь? — спросил мистер Кински.
    — Я ни о чем не жалею. Ведь я рядом с тобой, — Стефани сжала ладонь мужа.
    — А по-моему, ты жалеешь.
    — Конечно, Джон, всегда жаль, если что-нибудь теряешь. А я теряю дело, которому посвятила всю свою жизнь.
    — Я тоже, — коротко возразил ей Джон.
    Стефани приподняла голову и заглянула ему в глаза:
    — По-моему, ты просто начинаешь жалеть меня, Джон, а мне это не нравится.
    — Конечно, Стефани, ты же соскучилась по твердой мужской руке, — Джон шутливо обнял Стефани за плечи и с силой прижал к себе.
    — Осторожнее, ты прямо-таки меня сейчас раздавишь, — возмутилась Стефани, пытаясь освободиться из его крепких объятий.
    — Нет, теперь ты во всем будешь слушаться меня.
    Машина медленно катилась к концу летного поля, туда, где стояли небольшие частные самолеты. Наконец лимузин развернулся и замер возле небольшого двухмоторного самолета, на фюзеляже которого красными буквами горела надпись: «Компания Харпер Майнинг».
    — Я все-таки не перестаю тебе удивляться, — сказал Джон, выходя из машины.
    — А в чем дело?
    — Неужели ты не могла выбрать что-нибудь поскромнее?
    — Но ты же сам сказал, что хочешь лететь самолетом. Извини, но более скромных самолетов в моей компании нет.
    — И, конечно же, в салоне бар и хорошая выпивка? — поинтересовался Джон.
    — А как же иначе. Этот самолет оборудован по моему вкусу, так что скучать в дороге тебе не придется, хоть она и короткая.
    — Придется напиться.
    Пилот подошел к миссис Харпер и, замерев в двух шагах от нее, приложил руку к козырьку фуражки. Он доложил, что самолет к полету готов, и спросил о времени вылета.
    — Прямо сейчас, — сказала Стефани Харпер.

    Пропеллеры самолета вздрогнули и резко набрали обороты. Самолет медленно покатился по рулевой дорожке взлетно-посадочной полосы.
    — В детстве я мечтал стать пилотом, — задумчиво сказал Джон.
    — По-моему, ты меня обманываешь, — сказала Стефани Харпер.
    — Почему?
    — Потому что ты слишком талантливый, Джон, для пилота это совсем не обязательно.
    — Но я же только мечтал, — сказал Джон.
    Самолет разогнался, и вскоре шасси оторвались от бетонного покрытия. Самолет набирал высоту, потом, выполнив вираж, полетел к океану. Под крыльями проплывали небоскребы, большие дома на окраинах Сиднея, мосты, белые нитки дорог, идущих вдоль побережья.
    — А я, — улыбнулась Стефани, — знаю про тебя очень многое, Джон.
    — Интересно, что же ты такое обо мне узнала? Ведь я тебе не очень много рассказывал. Ты что, Стефани, наняла частного сыщика? Если подозреваешь, что я тебе изменяю, то, признаюсь честно, у меня на это просто не хватает свободного времени.
    — А желания? — спросила Стефани.
    — Желания — хоть отбавляй, — Джон широко развел руки, показывая сколько у него желания изменить Стефани.
    Та открыла свою сумку и вынула из нее журнал по искусству.
    — Я, Стефани, плохо начинаю на тебя влиять.
    — Почему?
    — Не думаю, чтобы раньше ты читала подобные журналы.
    Джон Кински хотел забрать у жены журнал, но та шутливо прижала его к своей груди.
    — Здесь даже есть твоя фотография, — Стефани раскрыла журнал, и на Джона с разворота посмотрел он сам.
    — Кто тебе дал?
    — Я тихонько украла его у тебя в мастерской.
    — Ну, знаешь, Стефани, ты еще и воруешь? Самая богатая женщина Австралии ворует в мастерской бедного художника. Кстати, должен тебя предупредить: все сведения обо мне здесь безнадежно устарели.
    — Но это не так сложно проверить, — Стефани полистала журнал и отыскала нужную страницу.
    Она деланно веселым голосом принялась читать.
    «В обязанности профессора живописи Джона Кински входит чтение шести публичных лекций, для которых профессор взял широкую тематику: от итальянской живописи XVI века до современного искусства».
    — Извини, первая неточность, — наставительно сказал Джон, — я уже не читаю лекций и мало интересуюсь итальянской живописью эпохи Возрождения.
    — Ну что ж, — вздохнула Стефани, — значит это один из грехов твоей молодости. А вот что пишут дальше:
    «Одна из основных мыслей этих лекций состояла в том, что абстракционизм следует считать вкладом XX века в развитие искусства. И Джон Кински однажды следующим образом выразил свое отношение к абстрактному искусству: “Мой путь предрешен тем, что я родился в 1946 году”. Другими словами, он появился на свет в эпоху, когда абстракционизм уже стал признанным направлением искусства».
    Джон вновь вздохнул.
    — Что-нибудь не так? — озабоченно спросила Стефани Харпер.
    — Да нет, все отлично, но только мне не нравится упоминание года моего рождения. Я, наверное, тебе показался, когда мы знакомились, немного помоложе.
    — Джон, — Стефани взяла его за руку, — ты еще не знаешь, сколько лет мне, и я никогда тебе не скажу об этом.
    — А вот это я знаю, — засмеялся Джон.
    — И сколько же? — поджала губы Стефани Харпер.
    — Наверное, двадцать один.
    Стефани благодарно улыбнулась.
    — Но шутишь ты очень неуклюже. Мог бы сказать двадцать девять, и я бы, возможно, тебе поверила, а двадцать один — это уже слишком. У меня дети старше. Кстати, о детях, — Стефани вновь вернулась к чтению журнала:
    «Джон Кински родился в Сиднее. Его отец был гинекологом, а мать — домохозяйкой. Изучать искусство он начал в Сиднейской академии — престижной подготовительной школе, расположенной недалеко от его дома».
    — Джон, я не понимаю, как сочетается: гинеколог и занятия живописью?
    — Но ведь живописью занимался не мой отец, а я; я никогда не был гинекологом.
    — Но, по-моему, Джон, в этом ты неплохо разбираешься. Во всяком случае…
    Тут Джон перебил ее:
    — Стефани, я знаю многих врачей, которые разбираются в живописи получше тебя и меня.
    — Получше меня — я поверю, но чтобы получше тебя?
    — Разбираться и делать — это не одно и то же.
    — Ладно, Джон, оставим этот спор на потом. У нас с тобой будет достаточно времени, чтобы поговорить обо всем на свете.
    Джон, улучив момент, вырвал журнал из рук Стефани и засунул его за спинку сиденья.
    — Хватит читать обо мне. Это то же самое, Стефани, если бы я начал расспрашивать, как идут дела в твоей компании.
    — Но Джон, ведь я же покупаю картины, поэтому я должна в них разбираться.
    — Жаль, Стефани, что ты не покупаешь их у меня.
    — А ты мне, Джон, ни разу этого и не предложил.
    — Нет, Стефани, когда мы только познакомились, я, честно говоря, рассчитывал, что ты купишь парочку дорогих полотен.
    — А я и купила, только ты не знаешь, что это сделала я.
    — И где же полотна? Ты что, сожгла их? — Джон не на шутку встревожился.
    — Да нет, они в поместье, в Эдеме. Как-нибудь, когда у тебя будет желание, ты можешь их осмотреть.
    — А забрать?
    — Ну что ж, тогда придется вернуть деньги, которые я за них заплатила.
    — По-моему, Стефани, нам надо выпить.
    На столе появилась бутылка бренди и два бокала. Джон немного выпил и задумчиво посмотрел в иллюминатор.
    Самолет летел на большой высоте. Пропеллеры сверкали в лучах солнца будто стеклянные диски. Они были четко видны, а сквозь них была видна слепящая плоскость крыла, неподвижно висевшего в пустоте. Ни малейшего колебания.
    Казалось, самолет застыл в безоблачном небе, хотя моторы исправно рокотали. А внизу, несмотря на дымку, Джон Кински сумел рассмотреть разветвленные рукава реки. Они тоже блестели на солнце, словно отлитые из латуни или бронзы.
    Самолет сделал небольшой поворот, и побережье океана вскоре сменилось мутной гладью блеклых болот зацветшей воды, кое-где разорванной узкими языками земли и песка. Насколько хватало глаз, насколько было видно в иллюминатор, расстилалась гнилая топь, то покрытая зеленой ряской, то красноватая, то почему-то совсем алая, словно губная помада. А там, где на поверхности воды играло солнце, озерца сверкали как серебряные конфетные обертки или кусочки станиоля.
    Они отсвечивали каким-то свинцовым блеском, а те, что лежали в тени, были водянисто-голубые, с желтыми отмелями и чернильно-фиолетовыми отливами, видимо, из-за водорослей. Промелькнуло устье реки тошнотворного цвета — американского кофе с молоком, и снова на протяжении сотен квадратных миль ничего, кроме лагун. Вскоре показались белые обнаженные скалы.
    Самолет немного поднялся к безжизненно-голубому небу, а потом начал спускаться. Скалы сменились песком, но на песке росли деревья. Оба мотора работали на полной мощности. Несколько минут самолет шел на высоте многоэтажного дома.
    — Послушай, Стефани, — Джон оторвался от иллюминатора, Стефани читала журнал, развернув его на коленях.
    — Что, Джон?
    — Тебе не кажется, что мы летим уже очень долго?
    — Нет, по-моему, мы только что вылетели.
    — Знаешь, у меня такое ощущение, что мы уже целый день в полете.
    — Это, наверное, так действует вид из иллюминатора: все очень быстро летит, картинки меняются, и кажется, что прошло очень много времени.
    Стефани посмотрела на часы, прикрепленные над входом в кабину пилота:
    — Джон, но ведь мы летим еще только сорок две минуты.
    — Сорок две… всего только сорок две, а кажется, что летим целую вечность.
    — Что ты там интересное видел?
    — Там, — Джон кивнул на иллюминатор, — я видел ангелов с длинными белыми крыльями.
    — Ангелов? Здорово, а мне никогда не приходилось видеть ангелов.
    — Ничего, у тебя еще все впереди. Если хочешь, можешь сесть к иллюминатору и любоваться на них.
    — Действительно, там есть ангелы?
    — Да.
    Стефани повернула голову к иллюминатору. Самолет в это время вздрогнул, коснувшись земли, и быстро помчался по взлетной полосе небольшого аэродрома.
    — Жаль, что мне не удалось увидеть ангелов, — сказала Стефани, закрывая журнал.
    — Ничего, я думаю, мы еще с тобой полетим, и ты их увидишь. А вообще, можешь посмотреться в зеркало.
    — В зеркало? — Стефани вскинула глаза на Джона.
    — Ну да, в зеркало, и ты увидишь там ангела.
    Стефани улыбнулась:
    — Джон, мне кажется, ты за сегодняшний день третий раз неуклюже шутишь.
    — Нет, я серьезно. Я смотрел на твой профиль, когда ты читала, и он мне показался ангельским.
    — Джон, я запрещаю тебе говорить комплименты. Твоя лесть какая-то чересчур сладкая.
    — Стефани, я говорю правду, как художник.
    — Ах, как художник? Ты хочешь, чтобы я и дальше продолжала читать статью о твоем творчестве?
    — Да нет, это совершенно ни к чему.
    Самолет, сделав небольшой поворот, приостановился. Джон и Стефани посмотрели в иллюминатор. Пропеллеры все еще продолжали вращаться. Открылась дверь кабины пилота.
    — Миссис Харпер, вот мы и прилетели.
    — Спасибо. Вы очень хорошо вели машину.
    Пилот смущенно улыбнулся. Он гордился тем, что работает в компании «Харпер Майнинг» и возит президента.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

    — Если ночью думать о любви, то с утра почувствуешь голод. — Простая бамбуковая удочка, немного удачи и хорошая наживка… — Джон Кински считает, что его жена красива, как только что выловленная рыба. — Стефани обещает приготовить Джону сюрприз и ради этого оставляет его одного… а также другие невинные развлечения Джона и Стефани в маленьком городке Редбридже.

    Мужчина и женщина стояли у самой кромки воды. Женщина смотрела на горизонт, мужчина смотрел на песок, на волны, которые накатывались на берег, смывая следы.
    — Послушай, Джон, — сказала женщина, глядя в синеву океана, — ты не считаешь меня сумасшедшей?
    — Нет. Нет, Стефани, я считаю тебя самой замечательной женщиной из всех, которых я знал.
    — А ты много знал женщин?
    — Лучше об этом не спрашивай, — мужчина посмотрел на бледно-голубой горизонт.
    От берега в синий спокойный океан вклинивался мол. И мужчина с женщиной уже несколько дней удили с него рыбу, плавали, помогали рыбакам вытаскивать на покатый берег бесконечно длинную сеть.
    Днем они любили сидеть в угловом баре с видом на океан. Они смотрели на рыбацкие парусники, на стройные яхты, которые проплывали мимо небольшого городка Редбриджа.
    Городок был приветливым и дружелюбным, и мужчине с женщиной нравился отель, в котором они жили, нравились три комнаты, которые они занимали, ресторанчик и маленькая бильярдная внизу отеля. Их комнаты были просторными и светлыми, из окон был виден океан и весь маленький белокаменный городок со светлой полосой пляжа.
    Мужчина и женщина всегда были голодны, хотя ели они очень хорошо, но всегда с нетерпением ждали завтрака в баре. По утрам им так хотелось есть, что у женщины, в ожидании завтрака, начинала болеть голова. Но после первой чашки кофе боль проходила. Женщина пила кофе без сахара, мужчина смотрел на это с нескрываемым удивлением.
    Вот и в это утро они заказали малиновое варенье, яйца с кружочками масла, соль. Яйца были крупные и свежие, женщина заказала себе всмятку.
    Отель, в котором Стефани и Джон снимали номер, стоял совсем недалеко от океана. Рыбачьи суденышки были далеко в море. Они вышли в темноте с предрассветным бризом.
    Мужчина и женщина слышали поскрипывание уключин, шум туго натянутых парусов. Они проснулись от этого шума и крепче прижались друг к другу под простыней и вновь заснули.
    На рассвете, ещё полусонные, они любили друг друга. В комнате было темно, и они лежали счастливые, утомленные, а потом снова любили друг друга. Под утро они так проголодались, что едва дождались, когда откроют бар, и теперь, не спеша, завтракали, любуясь океаном и белыми парусами. Начинался новый день.
    — О чем ты думаешь? — спросила Стефани.
    — Да ни о чем, — ответил Джон.
    — Должен же ты о чем-нибудь думать.
    — Я не думаю, я просто чувствую.
    — А что ты чувствуешь?
    — Знаешь, Стефани, я чувствую счастье.
    — А я голод, — совершенно прозаичным тоном произнесла она, — как, по-твоему, это нормально? Ты тоже хочешь есть после любви?
    — Если любишь по-настоящему, то всегда хороший аппетит, — попытался пошутить Джон.
    — Ты слишком опытен.
    — Нет, мне так не кажется.
    — Вообще-то, Джон, это не важно. Я люблю тебя, и нам не о чем беспокоиться.
    — Правда, не о чем.
    — Что будем делать?
    — Не знаю, — сказал Джон.
    — Чего тебе хочется?
    — Все равно.
    — Если ты пойдешь ловить рыбу, а я напишу письма — может быть, одно, а может два — то потом мы можем поплавать перед обедом.
    — Чтобы проголодаться? — спросил он.
    — Ни слова о еде. Я вновь хочу есть, а ведь мы ещё не закончили завтрак.
    — Но ведь позаботиться об обеде можно сейчас, а после обеда что будем делать? Вздремнем, как подобает хорошим людям?
    — Удивительно забавная мысль, — сказала женщина, — и как это нам раньше не приходило в голову спать после обеда?
    — Время от времени хорошие мысли приходят ко мне в голову, — сказал мужчина, — я на этот счет очень изобретателен.
    — А я вредная, — сказала женщина, — и я тебя доконаю. И у двери нашего номера повесят мемориальную доску. Проснусь среди ночи и сотворю с тобой что-нибудь невероятное. Я бы сделала это ещё вчера, но мне, Джон, очень хотелось спать.
    — Знаешь, Стефани, ты большая соня и поэтому совсем не опасная.
    — Не обольщайся, Джон. Давай поторопим время и пусть побыстрее придет обед, — Стефани весело захохотала.
    На мужчине и женщине были полосатые рыбацкие блузы и шорты, купленные в магазине рыболовных принадлежностей. Они оба сильно загорели, а пряди волос посветлели от солнца и морской воды. Окружающие принимали их за брата и сестру, пока они сами не сказали всем, что женаты. Им часто не верили, и Стефани это очень нравилось. Такую одежду она себе раньше никогда бы не позволила надеть.

    Она, Стефани Харпер, богатейшая женщина континента, и вдруг шорты и вылинявшая рыбацкая блуза. Нет, такого она себе раньше позволить не могла. Наверное, с ней произошло что-то нереальное. Она очень сильно изменилась, и если бы ее сейчас встретил кто-нибудь из старых знакомых, то вряд ли бы узнал. А ведь ещё год назад — да какой там год! — два месяца назад скажи ей кто-нибудь, что с ней произойдут такие разительные перемены, Стефани расхохоталась бы и недоверчиво пожала плечами.
    А теперь она порой сама себя не узнавала, глядя в зеркало. Она помолодела лет на пятнадцать, а может, это просто морской воздух, ежедневные купания, а самое главное, и Стефани это понимала, — это любовь. Любовь, которой она не знала прежде, которая проходила мимо нее.
    В этом году мало кто носил рыбацкие блузы и Стефани была первой женщиной, отважившейся на это. Она сама выбрала одежду, и чтобы блузы стали мягче, выстирала их. И рабочая одежда рыбаков после стирки стала, действительно, мягче и красиво облегала ее крупную тяжелую грудь.
    Да если бы кто-нибудь сказал Стефани, что она сама будет стирать свою одежду, она бы этому тоже очень сильно удивилась. Зачем ей, Стефани Харпер, заниматься стиркой? Ведь за нее это всегда делали другие.
    Уже несколько дней она с Джоном жила в этом небольшом рыбацком городишке. В отеле не было даже казино, и Стефани чувствовала в своей душе спокойствие и уверенность.
    Ей было очень хорошо с Джоном, и она каждый день благодарила судьбу за то, что она даровала ей встречу с ним, с этим странным человеком. Вроде бы нелюдимым, но очень наблюдательным. И вообще, Стефани не могла поверить, что у нее когда-нибудь в жизни будет такая встреча.
    В Редбридже также не принято было носить шорты. И потому, когда мужчина и женщина отправлялись в город, Стефани приходилось надевать что-нибудь другое. Местные жители были очень приветливыми и почти не обращали на них внимания, и только местный священник не одобрял ее наряды. Но на воскресную мессу она надела юбку и кашемировый свитер с длинными рукавами, голову повязала шарфом.
    В церкви Джон стоял позади вместе со всеми мужчинами. Они тогда жертвовали пять долларов, что по местным меркам было довольно большими деньгами. Священник принимал пожертвования сам.

    — Я поднимусь к себе и буду писать письма, — сказала Стефани, встала, посмотрела на немолодого бармена, улыбнулась ему и вышла из бара.
    — А вы собираетесь на рыбалку? — поинтересовался бармен, когда Джон окликнул его, чтобы расплатиться.
    — Пожалуй. А какой сегодня прилив?
    — Прилив просто замечательный, — ответил бармен, — если хотите, я дам вам наживку.
    — Благодарю за услугу, но я надеюсь, что смогу раздобыть наживку по дороге.
    — Возьмите мою, — принялся настаивать бармен, — это очень хорошая наживка.
    — Ну хорошо, я согласен, но тогда вы пойдете со мной.
    — Нет-нет, что вы, ведь я на работе. Попозже выйду взглянуть, как у вас получается. Снасти-то у вас есть?
    — Да, в отеле.
    — Так не забудьте зайти за наживкой, — бармен хотел было подняться в комнату и занести предложенную наживку, но потом передумал.
    А Джон взял свою длинную складную удочку из бамбука и, не заходя к себе, вышел на залитую солнцем улицу. Миновал бар и пошел на мол, к ослепительно сверкавшей воде.
    Солнце было жарким, но с моря дул свежий бриз, начался отлив. Джон пожалел, что не захватил спиннинг, чтобы забросить приманку наперерез течению за валуны противоположного берега.
    Он забросил удочку с простым пробковым поплавком, и червяк свободно плавал на той глубине, где должна была клевать рыба. Какое-то время Джону не везло, и он удил, поглядывая на маневрировавшие в поисках рыбы рыбачьи лодки и плывшие по воде тени от облаков.
    Но вот поплавок резко нырнул, леска сильно натянулась, и он потянул удочку на себя, ощутив отчаянное сопротивление рыбы. Джон старался держать удочку как можно свободнее, и длинное удилище согнулось так, что казалось, оно вот-вот переломится, пока он вел рыбу, рвавшуюся в открытый океан.
    Чтобы ослабить натяжение, Джон пошел по молу вслед за рыбой, но та рвалась с такой силой, что удилище на четверть длины ушло под воду. Подоспел мужчина из бара, он торопливо двигался рядом, возбужденно приговаривая:
    — Держи ее, держи, веди осторожнее. Она должна устать, не дай ей сорваться. Веди нежно. Ещё нежнее, нежнее.
    Но нежнее у Джона не получалось. Оставалось разве что спрыгнуть в воду. Но у берега было слишком глубоко, и это не имело смысла.
    «Если бы можно было идти за ней вдоль берега», — подумал он.
    Но мол кончился, а удилище ушло под воду почти наполовину.
    — Только не дергай, не дергай, — умолял Джона бармен, — удилище у тебя хорошее, выдержит.
    А рыба то резко уходила вглубь, то рвалась вперед, то металась в стороны, и длинный бамбуковый шест гнулся под тяжестью ее рывков.
    Время от времени рыба с всплеском показывалась на поверхности, потом снова скрывалась, и Джон Кински чувствовал, что, хотя она ещё сильна, ее трагически неистовый напор слабеет. И теперь можно вести ее вокруг мола вверх вдоль берега.
    — Мягче, мягче! — кричал бармен. — Еще, пожалуйста, мягче. Ради всего святого, нежнее.
    Дважды еще рыба пыталась уйти в океан, и оба раза Джон возвращал ее. А потом повел вдоль берега в сторону бара.
    — Как она там? — все время спрашивал бармен.
    — Ещё держится, но мы победим, — ответил Джон.
    — Не говори так, не говори ничего. Ты должен измотать ее. Пусть устанет.
    — Знаешь, — сказал Джон, — пока что устала моя рука.
    — Хочешь, я тебе помогу? — с надеждой попросил бармен.
    — Ну уж нет, — ответил Джон, тяжело дыша.
    — Только не спеши, умоляю тебя, не спеши, нежненько веди. Ещё нежнее, — шептал бармен.
    А Джон провел рыбу вдоль террасы бара, она плыла уже почти по поверхности воды, но сил у нее было ещё много, и Джон опасался, что вести ее придется через весь Редбридж.
    На берегу уже собралась толпа, и, когда Джон с согнутой удочкой шел вдоль отеля, Стефани, увидев их из окна, закричала:
    — Джон, она такая великолепная, такая огромная! Подожди меня, подожди, не уходи!
    Сверху Стефани отчетливо видела, у самой поверхности воды, длинную искрящуюся рыбу, мужа с согнутой почти пополам удочкой и толпу следовавших за ним зевак.
    Пока Стефани спустилась к молу и догнала людей, все уже остановились, бармен вошел в воду. А ее муж Джон медленно подтягивал рыбу к берегу, буквально подводил ее туда, где темнели водоросли.
    Рыба скользила по поверхности, сверкала. Бармен нагнулся, закатал рукава рубахи, смело вошел в воду почти по пояс, обхватил рыбу с двух сторон руками, потом подсунул большие пальцы под жабры и вместе с ней медленно двинулся к берегу.
    Рыба была тяжелая. Бармен держал ее высоко, почти на уровне груди, так что голова рыбы касалась его подбородка, а хвост хлестал по бедрам. Вздымались искристые фонтаны брызг, люди на берегу громко кричали:
    — Осторожнее!
    — Смотрите уйдет!
    — Ох, какая огромная!
    — Вот это повезло!
    — Вот удача так удача!
    Несколько рыбаков уже похлопывали Джона по спине, а какая-то женщина подошла и вдруг поцеловала его. Стефани подбежала к Джону и тоже поцеловала. А он только спросил:
    — Ты видела, какая она?
    — Да, Джон, я видела, она огромная. Я такой большой не встречала никогда. Настоящая акула.
    — Ну нет, это ты преувеличиваешь, — усмехнулся Джон.
    — Да что ты! Я говорю правду. Она великолепна.
    — Великолепна? Ты, Стефани, прекраснее.
    Стефани Харпер даже покраснела от этого неожиданного комплимента. Мочки ее ушей сделались розовыми, хотя женщина была очень загорелой, ноздри ее вздрогнули. Джон обнял за плечи жену, крепко прижал ее к себе и сказал:
    — Давай подойдем и посмотрим на эту красавицу.
    — А что, разве тебе мало меня? — Стефани смотрела в глаза Джону.
    — Нет, что ты, но рыба это немного другое.
    — Хорошо.
    И они вместе подошли посмотреть на лежавшую на обочине дороги рыбину. Спина ее отливала темным блеском. Эта была красивая крепкая рыба с большими ещё непогасшими глазами. Дышала она медленно и прерывисто, жабры тяжело подымались и опускались.
    — Что это за рыба? Ты не знаешь? — спросила Стефани.
    — Нет, честно сказать, я не знаю, как она называется.
    — Эта? — спросил бармен. — Это морской окунь. Это отличная рыба. Таких крупных мне еще не приходилось ловить у самого городка.
    Бармен сполоснул руки и подошел к Джону, чтобы обнять его и поздравить с удачей.
    — Вот так, мадам, — сказал он, целуя Стефани, — поверьте, он заслужил — никому ещё, на моей памяти, не удавалось поймать такую огромную рыбу самой обыкновенной удочкой.
    — Давай взвесим ее, — предложил Джон, обращаясь к бармену.
    Все вместе вернулись в бар. Огромную рыбу взвесили, бармен спрятал снасти и умылся. А рыба лежала на глыбе белоснежного льда. Весила она больше пятнадцати фунтов. На льду рыба выглядела по-прежнему серебристой и прекрасной, глаза ее еще не погасли, и только спина стала тускло-серого цвета, почти свинцовой.
    Рыбачьи суденышки возвращались в гавань, и женщины складывали в корзины искрящуюся серебристую рыбу и несли тяжелые корзины к зданию маленького рыбзавода. Улов в этот день был очень хороший, и весь городок — а в нем жили преимущественно рыбаки — от большой удачи как-то ожил и повеселел.
    — Послушай, Джон, — вдруг поинтересовалась Стефани, — а что мы будем делать с нашей огромной рыбой?
    — Ее отвезут в город и там продадут. Ведь она слишком велика, чтобы готовить ее на этой кухне. А рубить такую рыбу на куски — мне жалко. Может, ее доставят прямо в Сидней, и она закончит свой путь в одном из роскошных ресторанов или ее купит какой-нибудь богач.
    — Да… в Сидней… Возможно, ее съест кто-нибудь из моих богатых знакомых. Может, даже кто-то из близких знакомых, — сказала Стефани.
    — Я бы, честно говоря, этого не хотел, — почему-то вдруг негромко сказал Джон.
    — А знаешь, она была такой красивой в воде! Особенно когда ты вел ее возле берега. Я даже не поверила своим глазам, когда увидела из окна ее и всех этих зрителей, собравшихся вокруг тебя.
    — Стефани, не переживай ты за эту рыбу.
    — Да что ты, Джон. Мне в общем-то все равно. И за рыбу я совершенно не переживаю. Я могу себе позволить купить какую угодно рыбу, какого угодно размера.
    — Да, тебе хорошо, — вдруг сказал Джон немного изменившимся дрогнувшим голосом.
    — Что ты имеешь в виду? — недоверчиво глянула в глаза мужу Стефани.
    — Ничего. Совсем ничего я не имею в виду.
    — Ты хочешь сказать, что если я богата, если у меня есть деньги, то это плохо?
    — Да нет, что ты Стефани, по-моему, это просто замечательно. Ведь у тебя так много всего есть, что даже ты сама не сможешь перечислить.
    — Ты опять об этом, Джон? Не стоит. Ведь мы же условились, я обо всем забуду: забуду о семье, о детях, об Эдеме, о своей компании, обо всех делах. Я буду полностью принадлежать тебе. Ты же сам этого хотел?
    — Да, Стефани, я хотел только этого. И, по-моему, у нас все складывается как нельзя лучше.
    — А все-таки, — сказала женщина, — мне очень интересно, что с ней будет.
    — Ну, я не знаю, что тебе и ответить. Хочешь, можешь проследовать за ней, и ты узнаешь ее судьбу.
    — Перестань ты шутить, Джон. Нам с тобой здесь просто замечательно. Нас никто не знает, и никому нет никакого дела до того, как и чем мы живем.
    Мужчина и женщина едва дождались обеда. Им принесли бутылку холодного белого вина, которым они запивали салат. Окуня зажарили, и следы металла краснели на его серебристой кожице, а кусочки масла таяли на горячей тарелке.
    К рыбе подали нарезанный лимон и свежий хлеб из пекарни. Хлеб был еще горячий, а вино холодило обожженные картофелем кончики языков. Вино неизвестной им марки было замечательным: легкое, сухое, бодрящее. Хозяева очень гордились этим своим вином.
    — Знаешь, Джон, мы как-то не очень разговорчивы с тобой во время еды, — сказала Стефани. — Тебе, наверное, скучно со мной, милый?
    Джон рассмеялся, глядя прямо в глаза своей жене.
    — Не смейся надо мной, не смейся, Джон.
    — А я и не думал. Мне вовсе не скучно. Я буду счастлив с тобой, даже если ты не проронишь ни единого словечка, даже если мы вообще ни о чем не будем разговаривать. Я испытываю удовольствие, Стефани, глядя на тебя, на твои глаза, шею, губы…
    — Продолжай, Джон. Я люблю, когда ты говоришь обо мне.
    — Нет, сейчас я не буду говорить больше о тебе.
    — А о чем ты тогда будешь говорить?
    — Знаешь, — сказал Джон, — я буду говорить о еде.
    — Нет, о еде говорить не стоит. Ей лучше заниматься.
    Джон вновь улыбнулся.
    Он поднял тяжелую бутыль зеленого стекла, посмотрел, как поблескивают на ней капельки воды, повертел немного в руках, как бы любуясь ее весом, и наполнил вином свой стакан. Напиток был прозрачно-розовым, чуть-чуть розовым.
    — А у меня для тебя, любимый, есть сюрприз. Я тебе о нем еще не рассказывала.
    — Сюрприз? — изумился Джон. — Какой такой сюрприз?
    — Самый обыкновенный. В общем, пустяк, но, я думаю, ты ему очень обрадуешься.
    — Обрадуюсь? Ты думаешь, я могу обрадоваться сюрпризу? — спросил Джон.
    — Нет, может быть, ты и не обрадуешься, но обязательно удивишься…
    — Естественно. А какой же это сюрприз, если он не вызывает удивления?
    — Ну, а в общем-то, — Стефани посмотрела на улицу, по которой шли рыбаки, — я думаю, он тебе понравится.
    — Ну, знаешь, это начинает меня интриговать. Могла бы и рассказать поподробнее.
    — Нет, рассказывать я не буду. А ты, пожалуйста, ни о чем не спрашивай. Теперь я поднимусь к себе, если ты не против.
    — Да нет, что ты, Стефани, поступай как знаешь.
    Джон еще долго сидел на террасе. Он допил оставшееся в бутылке вино, заплатил за обед и поднялся наверх.
    Одежда жены лежала на одном из стульев, а сама она ждала его в постели, едва прикрывшись простыней. Ее волосы рассыпались по подушке, а в глазах было безудержное веселье. Она отбросила простыню, едва он переступил порог спальни, и сказала:
    — Привет, милый, ты хорошо пообедал? Вкусно и сытно?
    — Конечно, хорошо.
    — Ну тогда займемся…
    Стефани поднялась, несколько мгновений стояла, держа в руках простыню, потом, немного стыдливо и в то же время развязно, отбросила ее в сторону, оставшись абсолютно обнаженной в спальне.
    Они вместе опустились на кровать и легли бок о бок, возбужденные и в то же время погруженные в мирную дрему. Его незагорелая кожа отсвечивала на фоне ее смуглого, плотного, четко очерченного тела.
    Жесткие волосы завивались кольцами, спускаясь на тяжелую грудь. Она задышала чаще, и кожа ее слегка покраснела, даже сквозь густой загар. Встав на колени, Джон принялся покрывать поцелуями ее тело, захватывая губами то одну, то другую грудь, впиваясь губами в соски.
    Он довел Стефани почти до экстаза и тут откинулся на подушки. Она взяла его голову в руки и прижала лицом к набухающим округлостям своего тела, ощущая твердость подбородка на гладкой, тонкой, как бумажная салфетка, коже, сдавленно постанывая от наслаждения.
    Джон искусно целовал и поглаживал ее, постепенно опускаясь вниз, достигнув в конце концов, шелковистого треугольника между ногами.
    — Еще! Еще! — стонала Стефани, вновь и вновь повторяя это слово. — Еще, еще, Джон…
    Чувства Джона обострились до предела, и он желал только одного: доставить женщине наслаждение. Он чувствовал, что она вот-вот изойдет. О себе он не думал, и не хотел думать.
    Но в решающий момент она вдруг напряглась и с силой оттолкнула его:
    — Маленький мой, маленький, только вместе с тобой…
    Склонившись над кроватью, она прижалась к нему и впилась губами, проводя языком по небу так, что у Джона от наслаждения закружилась голова.
    Смеясь, Стефани повторяла и повторяла свои ласки, а он снова захватил ее груди и теперь уже грубовато мял соски пальцами.
    Чувствуя, как нарастает в нем желание, она ускорила движения, живо соскользнула с него и, повернувшись лицом вниз, прижала его руки к своим коленям.
    В конце концов терпеть стало невозможно. Джон приподнял Стефани, обхватил округлые бедра, опрокинул ее на спину и изо всех сил впился ей в губы. Она выскользнула из-под него как рыбка и легла рядом.
    — Джон, мне так хорошо, мне так хорошо… — шептала Стефани. — Сейчас все может закончиться, — пробормотала она, и глаза ее вспыхнули ненасытным желанием. — Пожалуйста, милый, возьми меня как можно скорее!
    Джон почувствовал, как весь наполняется восторгом обладания.
    Тихо он раздвинул Стефани ноги и лег на нее, не испытывая поначалу никакого желания начинать ритмические движения — настолько он был полон ею. Но ее настойчивость передалась ему, и долгими равномерными движениями Джон проникал вглубь, пока, наконец, она — то постанывая, то вскрикивая от восторга, то колотя его по плечам сжатыми кулаками — громко не вскрикнула, а из ее открытого рта не вырвался тяжелый вздох.
    — Довольна? — спросил Джон.
    — О да!.. Довольна… довольна… — закричала Стефани, вцепившись в него в последнем содрогании.
    И тогда он тоже кончил с протяжным стоном.

    Счастливые и утомленные, они лежали рядом: ее голова на его руке. И когда она поворачивала голову, волосы ласкали его щеку. Волосы у нее были шелковистые, но море и солнце сделали их чуть-чуть жестковатыми.
    Стефани тряхнула головой так, что волосы закрыли лицо, повернулась к Джону и сказала:
    — Ты ведь меня любишь?
    Он кивнул, поцеловал ее в темя, а потом привлек к себе и поцеловал в губы. Потом они отдыхали, крепко обняв друг друга. И она вдруг спросила:
    — Ты любишь меня такой, какая я есть? Ты уверен в этом?
    — Абсолютно уверен.
    — А я, ты знаешь, хочу стать другой… хочу измениться.
    — Нет, — запротестовал Джон, — нет, другой мне не надо.
    — Но я хочу. Хочу, ты понимаешь? Это нужно для тебя, Джон.
    — Мне не надо, чтобы ты была другая. Меня ты устраиваешь такой, какая есть.
    — А мне, я скажу тебе правду, Джон, нужно измениться. Я в этом абсолютно уверена. Но тебе пока ничего не скажу.
    — Знаешь, Стефани, я люблю сюрпризы, но меня вполне устраивает все, как оно есть сейчас.
    — Тогда, может быть, мне не стоит этого делать? — Стефани оперлась на руку и посмотрела на мужа.
    — А вообще, как знаешь…
    — Если ты согласен, тогда я сделаю тебе сюрприз. Он будет просто замечательным… чудесным.
    — Ты давно о нем думала?
    — Конечно. Я придумала это очень давно, но все время не решалась. Ведь я солидная женщина…
    — Даже очень… — вдруг немного прохладным голосом сказал Джон.
    — Ну вот, видишь, и ты говоришь, что я солидная. Ты согласен?
    — Да, а что я еще могу сказать.
    — Ну тогда…
    — Что тогда? — спросил Джон.
    — Знаешь, я хочу измениться. Я хочу полностью обрести другую внешность.
    — Ты что, сошла с ума?
    — Нет, ты меня не понял.
    — Что ты хочешь сделать?
    — Джон, я долго не могла на это решиться… Очень долго. И если бы не сегодняшнее утро, то я никогда бы не решилась на это. А так я абсолютно уверена, что мой поступок будет правильный, и ты его одобришь, хотя и не знаешь, что я задумала.
    — Господи, как ты меня любишь интриговать! Ты начала говорить о каких-то невинных вещах, а сейчас я уже просто напуган. Я ошарашен.
    — А ты не волнуйся, успокойся. Ты проголодался?
    Джон посмотрел в потолок.
    — Конечно же проголодался!
    — А ты?
    — И я тоже голодна. Вообще, мы с тобой все время хотим есть, как будто мы какие-то ненасытные.
    — А что мы еще хотим? Чего нам хочется, Стефани?
    — Еще… ты прекрасно знаешь, чего хочется мне. Ведь я так истосковалась без любви. Я так давно ждала тебя, Джон.
    — Неужели?
    — Что? Ты мне не веришь?
    — Я хочу тебе верить, Стефани. Очень хочу.
    — Ну тогда верь мне. И разреши преподнести тебе сюрприз.
    — Ну хорошо, хорошо, ты меня уморила, я разрешаю тебе делать любые сюрпризы.
    — Вот и здорово!
    Стефани соскочила с большой широкой постели и, шлепая босыми ногами по дощатому полу, подошла к большому зеркалу. Джон залюбовался длинными и стройными ногами Стефани. Он подумал:
    «Какие они красивые! Какой странный коричневый цвет!»
    Потом он вспомнил, что в последнее время на пляже, далеко за городом, они загорали без купальных костюмов, поэтому все тело Стефани покрылось ровным загаром.
    Вначале она противилась и не очень хотела плавать в океане и загорать на пляже обнаженной. Ее что-то сдерживало. Но Джон уговорил, и Стефани согласилась. А после она сама уже не могла без этой привычки.
    Она тянула Джона на дальний пляж, они быстро раздевались, бежали к океану, долго плавали, а потом лежали на горячем песке. Все тело женщины покрывал ровный красивый загар.
    Она выпрямила плечи, приподняла подбородок и тряхнула головой. Густые коричневые волосы хлестнули ее по щекам. Потом женщина наклонилась вперед, так что волосы закрыли ее лицо, натянула через голову полосатую блузку, села в низкое кресло, рядом с туалетным столиком напротив большого зеркала в широкой дубовой раме.
    Отбросив с лица волосы, она зачесала их назад большим костяным гребнем и стала критически рассматривать свое отражение. Волосы вновь рассыпались по плечам.
    Рассматривая себя в зеркало, она недовольно покачала головой. Потом быстро поднялась, натянула джинсы, подпоясалась, надела голубые туфли.
    — Знаешь, я никогда не думала, что буду носить подобную обувь. Хотя, когда-то я уже носила вот такую простую одежду, — сказала Стефани, разглядывая свое отражение в зеркале.
    — Носила? — как бы не веря, проговорил Джон.
    — Ну да. Об этом я тебе расскажу. Это было после одного моего неудачного купания в реке, кишащей крокодилами.
    — Ты купалась в реке, кишащей крокодилами?
    — Да, Джон, правда, это было очень давно, и многое после тех событий изменилось.
    — Расскажи, это очень интересно.
    — Не думаю, что очень интересно, это, скорее, драматично… даже трагично. В общем, это страшно.
    — Страшно?
    — Да, это страшно.
    — Понимаю… Я бы, например, ни за какие деньги не стал купаться в реке, где плавает хоть один крокодил.
    — Естественно.
    — Да, в городе их не часто встретишь.
    — Вот, видишь, как здорово, — сказала Стефани, затягивая потуже пояс.
    Джон, подперев голову рукой, любовался своей женой.
    — Дорогой, мне ненадолго надо будет уйти.
    — Куда это ты собралась?
    — Но мы же с тобой договорились о сюрпризе?
    — A-а, — как бы вспомнив, протянул Джон. — Да-да, конечно, я помню о сюрпризе.
    — Вот поэтому я и решила заняться этим делом сейчас, не откладывая в долгий ящик.
    — Ну что ж, отлично, — сказал Джон, — я тоже чем-нибудь займусь. А если хочешь, я пойду с тобой.
    — Нет, я должна идти туда одна. Ведь речь идет о сюрпризе…
    Стефани подошла к кровати, поцеловала Джона, а потом спустилась вниз. И он, подойдя к окошку, увидел, как она идет вверх по дороге, как развеваются на ветру ее пышные волосы.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

    — Три недели — огромный срок, достаточный для того, чтобы пересмотреть свои взгляды на жизнь. — Тот случай, когда убыток — приятный сюрприз. — Теперь по вечерам Стефани Харпер выглядит старше, а по ночам моложе. — Миссис Харпер мечтает превратиться в мальчика. — Дальний пляж. — Женщина на песке. — Вода в океане по-настоящему прогревается только сверху. — День нужно посвящать одним делам, а ночь — другим.

    Полуденное солнце светило прямо в окно. В комнате становилось жарко. Джон умылся, оделся и пошел на берег. Надо было бы искупаться, но он слишком устал от любви и, пройдясь немного по пляжу и по ведущей к берегу, протоптанной по солончаковой траве тропинке, вернулся в порт и поднялся по крутому берегу в бар.
    Там его ждала газета. Он заказал рюмку коньяку, чувствуя себя немного опустошенным после близости с женой.
    Прошло всего лишь три недели, еще даже не прошел и месяц, как они поженились и наконец-то отправились в путешествие.
    Лишь только речь зашла об отъезде, Стефани решила, что они будут жить, останавливаясь в разных городках на побережье. Жить в самых дорогих отелях, потом, наконец, Стефани пришла в голову идея отказаться от этой богатой жизни и путешествовать скромно.
    Броситься и исчезнуть, чтобы о них все забыли и они забыли о всех. Наступило чудесное время, и Стефани с Джоном были по-настоящему счастливы. Раньше он даже и не подозревал, что можно настолько сильно любить женщину, любить настолько, что все остальное становится безразличным, просто несуществующим. Он даже забыл о своих занятиях живописью: это все как бы ушло от него, осталось где-то там.
    Когда Джон женился, у него была масса проблем. Но здесь он забыл о них, совершенно не думал о работе. Он не думал ни о чем, кроме Стефани — женщины, которую любил, на которой был женат всего лишь три недели и с которой никогда не испытывал той отрезвляющей невыносимой ясности мысли, какая бывает сразу после близости.
    Вообще, с ним никогда раньше ничего подобного не случалось. Теперь они любили друг друга, вместе ели и пили, а потом снова занимались любовью. Это была очень незатейливая жизнь, но другого счастья он по-настоящему никогда не хотел.
    Правда, была работа. Работа, которой он мог отдаваться всецело. Джон надеялся, что Стефани так же хорошо. По крайней мере, он ничего не замечал. Не замечал чего-либо такого, что ее раздражало бы.
    «И вот сегодня этот внезапный разговор о каких-то переменах… о каком-то сюрпризе… Правда, возможно, перемена будет к лучшему, а сюрприз окажется удачным».
    Джон сидел на террасе и читал местную газету. Он не спеша делал маленькие глотки, и постепенно предстоящая перемена перестала его беспокоить. Сегодня он впервые за все время этого недолгого свадебного путешествия заказал себе крепкий напиток в ее отсутствие.
    Впрочем, теперь же он не работал. А по его правилам пить было нельзя только до и во время работы. Хорошо было бы вновь начать рисовать. Но Джон знал, что это время придет очень скоро, что его вновь потянет к бумаге, к мольберту, краскам и кистям. А сейчас он решил не быть эгоистом и сделать так, чтобы Стефани ни о чем не думала.
    Ему вообще не хотелось оставлять ее в одиночестве. Он, честно говоря, еще не знал, как она отнесется к его работе. Ведь ей, как Стефани объяснила, заниматься ничем не хотелось, ничем кроме отдыха и любви. И поэтому он выбросил мысли о работе из головы. Ведь для работы, особенно той, которой занимался Джон, нужна была ясная голова, нужно было, чтобы в душе дарило полное спокойствие и равновесие.
    «Интересно, — вдруг подумал мужчина, — не догадывается ли Стефани об этом? Странная у нас жизнь, очень странная… Она полностью состоит из счастья любви. А потом голод, потом пополнение сил и снова любовь…»
    Такого с Джоном еще никогда не было.
    — Стефани, Стефани, — повторил он ее имя.
    Он заказал еще порцию коньяку и попробовал углубиться в чтение. Но буквы и слова, которые были напечатаны на светлой бумаге, его совершенно не занимали, и он посмотрел на океан, залитый полуденным солнцем.
    Он как бы сравнивал цвет воды вчера и сегодня, вспоминал этот пейзаж в первый день их приезда. Ведь все пейзажи отпечатывались в его памяти настолько отчетливо, что он мог воспроизвести их на полотне или на бумаге.
    Его размышления прервали торопливые шаги и гортанный возглас Стефани.
    — Привет, милый! — женщина стремительно подошла к столу, села напротив и посмотрела на него полными радости глазами.
    Кожа у нее на лице была золотистого цвета, с едва заметными веснушками, которые проступили от сильного солнца и соленой воды.
    Она коротко, под мальчишку, постригла волосы. Их просто безжалостно срезали. Правда, они были густыми как прежде, но гладко зачесанными назад, а по бокам совсем короткими, так, что у Стефани стали видны уши.
    Женщина повернулась к нему, выпрямилась и тихо сказала:
    — Джон, поцелуй меня, пожалуйста.
    Он поцеловал ее, посмотрел в лицо, на волосы и поцеловал еще.
    — Тебе нравится? Попробуй, попробуй, как гладко. Вот здесь, на затылке.
    Он провел своей тяжелой рукой по ее затылку.
    — А теперь попробуй возле виска, около уха… Проведи пальцами по вискам. Вот, — сказала она, — это и есть сюрприз. Я — девочка, но теперь я, как мальчишка, и могу делать все, что мне вздумается. Все-все-все. Сядь ко мне, — попросила она его.
    — Хочешь выпить?
    — Что ж, спасибо, — сказала Стефани, — я выпью то же, что и ты. Теперь ты, наконец, догадался, в чем заключается мой сюрприз?
    — Да, догадался.
    — Теперь ты понимаешь, чем грозит тебе мой сюрприз?
    — Догадываюсь…
    — Нет, ты не догадываешься. Я долго думала, я все хорошо взвесила и обдумала. Почему мы должны жить по чьим-то правилам? Ведь я — это я, ты — это ты. А сейчас мы вместе, и это — мы.
    — И так было хорошо, Стефани, и никто не докучал нам никакими правилами.
    — Но, пожалуйста, Джон, проведи рукой еще разок…
    Он погладил ее и поцеловал.
    — Какой ты милый… — сказал она, — и я тебе нравлюсь. Я чувствую это, я уверена. И необязательно восхищаться моей прической. Пусть поначалу тебе это просто немножко нравится.
    — Мне нравится, — сказал он, — у тебя такая красивая форма головы, и тебе идет эта стрижка.
    — А виски тебе нравятся? — поинтересовалась она. — Это не подделка, а настоящая мальчишеская стрижка. И не в каком-то там салоне красоты…
    — А кто постриг тебя?
    — Местный парикмахер, тот, что день назад стриг и тебя. Ты объяснил ему, что хочешь, и я попросила его постричь меня так же, как и тебя.
    — И что, он согласился?
    — Он был очень мил и совсем не удивился. Его нисколечко не смутила моя просьба. Он только спросил, хочу ли я точно такую же прическу, как у тебя.
    — И что ты ответила?
    — Что я могла ответить? Я просто ему сказала: «Да, именно такую, как у мистера Кински».
    — Хм, — хмыкнул Джон.
    — Тебе это приятно, да? — спросила женщина.
    — Знаешь, в общем-то мне приятно.
    — Может быть, кому-то моя прическа покажется странной, но мы должны быть выше этого. Мне нравится быть независимой.
    — Я знаю это, Стефани. Мне тоже нравится быть независимым.
    — Так что, прямо сейчас и начнем?
    — Что начнем?
    — Как что? Быть независимыми. Ни от кого… ни от чего…
    Мужчина и женщина сидели на террасе, смотрели на отражающееся в воде заходящее солнце и прозрачные облака, следили за тем, как неспешно опускаются сумерки на городок, и пили коньяк.
    Прохожие заходили в бар, изредка поглядывали и бросали странные взгляды на женщину с мальчишеской прической. Ведь Джон и Стефани были единственными туристами в этом городке. Жили они здесь уже почти несколько дней, и все к ним привыкли, все считали даму очень красивой. Стефани нравилась всем без исключения. А к тому же сегодня Джон выловил огромную рыбу, и в Редбридже все прониклись к нему уважением. Ведь не каждый день какой-то приезжий, забросив в океан простую бамбуковую удочку, вытаскивает на берег такую огромную рыбу.
    Ужин, как всегда, был обильным. Они съели бифштекс с кровью, картофельное пюре, фасоль, салат, и Стефани заказала местное вино.
    — Что это с тобой? — поинтересовался Джон.
    — Что? О чем ты?
    — О твоем заказе. Мне кажется, ты постепенно пристрастилась к местному вину.
    — Мне оно кажется отличным для влюбленных.
    Джон подумал, что сегодня Стефани выглядит намного моложе своих лет. Но она ему нравилась и такой, как сейчас, и такой, как была. Но странно, что вечером, когда опустились медленные сумерки, она вдруг показалась ему старше: очертания скул резче проступили на ее лице. Раньше Джон этого не замечал. И пожалуй, ее улыбка стала немного более грустной и печальной.

    В комнате было темно. С улицы едва проникал слабый свет. Подул бриз. Стало немного прохладно, но они откинули простынь.
    — Джон, ты не против, если мы согрешим?
    — Нет, что ты, — сказал он.
    — Не называй меня маленькой девочкой.
    — Там, где я обнимаю тебя, ты — девочка, — вдруг сказал он.
    Он крепко прижал ее к себе и почувствовал, как груди Стефани напряглись и округлились под его пальцами.
    — Это мое приданое, если хочешь… А может, вернемся к сюрпризу?
    — О чем это ты?
    — А ты потрогай… Нет, оставь грудь, потрогай мои волосы. Ведь грудь никуда не денется.
    — Серьезно?
    — Ну конечно, я же рядом.
    Джон повернулся на бок и погладил лицо и затылок.
    — Вот так… Так… Мне так очень хорошо, — сказала Стефани. — А теперь, пожалуйста, давай будем любить друг друга, хорошо?
    — Я согласен, — Джон опрокинул Стефани на спину.
    — Пожалуйста, люби меня такой, какая я есть. Возьми меня! — попросила Стефани.
    Он закрыл глаза и почувствовал на себе ее стройное тело. Почувствовал, как прижались ее груди к его груди, ее губы к его губам.
    — Правда, теперь не поймешь, кто из нас кто? — спросила она.
    — Да.
    — Ты становишься другим, Джон.
    — Да, да.
    — Ты совсем другой. Ты — моя Стефани. Пожалуйста, стань моей Стефани, а я буду любить тебя.
    — Стефани — это я? А Джон — это ты? — спросил мужчина.
    — Ну да. Теперь у нас всегда будет так. Мы будем все это путать.
    — Нет, Стефани. Ты — моя прекрасная и любимая жена.

    После любви они лежали усталые и опустошенные. Они тесно прижимались друг к другу, касались друг друга, и ее голова покоилась у него на руке. Медленно взошла бледно-желтая луна, и от ее света в комнате сделалось чуть светлее.
    Не поворачивая головы, Стефани провела рукой по его груди и сказала:
    — Ведь ты не считаешь меня испорченной?
    — Да что ты, Стефани.
    — Ты обманываешь.
    — Ну скажи, как давно ты это задумала?
    — Не знаю, Джон, наверное, давно. Просто у меня не было человека, для которого это сделать.
    — Серьезно?
    — Да. У меня никогда не было человека, которого я бы так любила, как тебя.
    Джон обнял Стефани, крепко прижал к себе, ощутил прикосновение ее груди. Потом поцеловал в губы. Он прижимал ее все крепче и крепче и почему-то думал о том, что она очень сильно помолодела и стала какой-то странной, изменилась, причем изменилась почти мгновенно.
    — Давай полежим тихонько и помолчим. Обнимемся и постараемся ни о чем не думать, — попросил Джон.
    — Давай, — согласилась Стефани.
    — Стефани, ты меня чувствуешь? — вдруг проснувшись, спросил Джон.
    — Что? — спросонья не поняла Стефани.
    — Ты чувствуешь меня сейчас?
    — Сейчас? — Стефани погладила ладонью плечо Джона. — Сейчас мне хорошо, и я сплю.
    — Так что, все это происходит с нами во сне?
    — Во сне… — повторила женщина.
    — И вся наша любовь проходит во сне?
    — Любовь? — переспросила она.
    — Да, любовь.
    — Любовь… это счастье, — сказала женщина.
    — Счастье… — прошептал мужчина.
    — Да, да, это счастье. Спи. Пусть все будет во сне. Во сне…
    — Я боюсь засыпать, Стефани.
    — Почему? Почему ты боишься засыпать, любимый?
    — Потому что ты можешь исчезнуть.
    — Да нет, я рядом. Обними меня крепче. Потрогай вот здесь, — женщина взяла руку мужчины и положила себе на затылок. — Чувствуешь, какие они жесткие и шершавые?
    — Жесткие… чувствую. Но они мягкие.
    — Мягкие? — не поверила Стефани и прикоснулась своей ладонью к голове. — Мягкие… Вот не думала, что они будут мягкие…
    — А о чем ты думала, когда остригла волосы?
    — О чем? — Стефани задумалась. — Знаешь, я тебе это не скажу. Давай спать.
    Джон долго лежал с открытыми глазами, глядя на большую спальню. Он видел зеркало, в котором отражалось окно. Он чувствовал, что луна поднялась уже довольно высоко и сейчас начнет медленно скатываться к океану. Джон даже представлял сверкающую дорожку, которая тянется по океану к берегу. И думая о луне, он заснул.

    На утро мужчина и женщина были голодны. Они быстро оделись и заспешили по широким ступенькам вниз в бар.
    Бармен, увидев мужа и жену, подошел к ним и вежливо поклонился:
    — Доброе утро.
    — Доброе утро, — ответила Стефани, — оно сегодня действительно доброе.
    — Да, погода просто замечательная.
    — А как ты думаешь, сегодня будет ловиться рыба?
    Бармен на мгновение задумался:
    — А почему бы и нет? Главное, чтобы повезло.
    — Повезло? — Джон посмотрел на Стефани.
    — Я тоже так думаю. Когда человеку везет, когда счастье идет ровной полосой, у него получается всё. Я это знаю.
    — А у тебя все получается? — вдруг спросил, глядя прямо в глаза Стефани, мужчина.
    — У меня? Ночью, мне кажется, у меня получается все. А днем… Почему-то тревожно на душе.
    Бармен вернулся с заказом:
    — Пожалуйста, бутылочку местного вина.

    Бармен кивнул и пошел за стойку.
    — Вновь это вино? — спросил Джон.
    — Да, это вино для влюбленных. А ведь мы с тобой влюблены друг в друга?
    — Да, но при чем здесь это вино, ведь не оно нас связывает?
    — И вино тоже нас связывает. Это наше вино, мы можем назвать его вином для влюбленных.
    — Хорошо, Стефани, если тебе так нравится, то пусть это местное розовое вино будет называться вином для влюбленных.
    Бармен откупорил высокую бутылку и наполнил бокалы.
    — Ну что ж, за любовь? — сказал Стефани, поднимая тяжелый бокал.
    — За любовь!
    Джон и Стефани чокнулись и выпили розового холодного вина.
    — Не правда ли, замечательный напиток? Он как-то бодрит.
    — Да, по-моему, это местное вино просто замечательное.
    — Замечательное — это не то слово. От него у меня появляется безумный аппетит.
    — А что, разве ты жаловалась на отсутствие аппетита?
    — Да нет, я и так ем с аппетитом. Мне кажется, я никогда в жизни так много и вкусно не ела.
    Джон посмотрел на веселое лицо жены, на ее красивые глаза, на упругие губы, на темный загар.
    — Что ты на меня так смотришь?
    Джон пожал плечами.
    — Ты еще не привык к этой прическе?
    — Наверное. Я привык, в общем-то, ночью к ней. А сейчас, днем или, вернее, утром она мне вновь кажется удивительной и странной.
    — Почему странной? По-моему, она мне очень идет, и я стала другим человеком.
    — Ты думаешь, это из-за прически?
    — Нет, это… — Стефани задумалась.
    — Ну говори, говори. Почему остановилась?
    — Я думаю, я хочу найти необходимые слова.
    Джон расплатился за завтрак.
    — Так вы пойдете на рыбалку? — поинтересовался бармен.
    — На рыбалку? — как бы о чем-то вспомнив, проговорил Джон.
    — Ну да, ведь ты только что разговаривал о рыбалке.
    — Не знаю, что-то мне расхотелось.
    — Это я виновата? — спросила Стефани.
    — Да нет, ты ни при чем.
    — Тогда почему? — настаивала женщина.
    — Да я и сам не знаю. А у тебя есть какое-нибудь предложение? — спросил Джон.
    — Да. Я предлагаю поехать на дальний пляж позагорать.
    — На дальний пляж?.. Что ж, поехали. На рыбалку, если честно, мне не хочется.
    — А жаль. Я бы могла поехать загорать одна.
    — Так ты не хочешь взять с собой меня?
    — Почему же, я очень хочу, чтобы мы поехали вместе.
    Джон и Стефани быстро переоделись в свою обычную одежду: в шорты и рыбацкие блузы.
    Они не спеша пошли по узким извилистым улочкам за Редбридж, туда, где начинался дальний пляж.
    Стефани быстро сняла с себя всю одежду, легла на песок и закрыла глаза. Джон несколько минут сидел, перебирая в ладонях теплый песок. Затем он встал, оглядел пляж, заткнул пробкой бутылочку с маслом, убрал ее в боковой карман рюкзака и пошел к океану, чувствуя, как с каждым шагом песок становится все прохладнее и прохладнее.
    Через какое-то время он оглянулся на Стефани, оставшуюся на покатом берегу. Она лежала на спине, закрыв глаза и вытянув руки вдоль тела. А за ней, выше по склону, громоздился брезентовый рюкзак и виднелись первые островки прибрежной травы.
    «Ей не следует так долго лежать на солнце», — подумал он.
    Потом он подошел к океану и бросился плашмя в прозрачную холодную воду. Вынырнул и поплыл на спине, глядя поверх равномерно бьющих по воде ног на удаляющийся берег.
    Перевернувшись в воде, он нырнул до самого дна и дотронулся рукой до шершавого песка и жестких гребней песчаных борозд. Вынырнул и медленно поплыл кролем к берегу, стараясь выдерживать темп.
    Подойдя к Стефани, он увидел, что она спит. Он пошарил рукой в рюкзаке, нашел часы и заметил время, когда ее нужно разбудить.
    — Она очень устает от этой нашей любви, — сам себе прошептал Джон.
    Они прихватили с собой бутылку белого холодного вина, завернув ее в газету и полотенце. Он открыл бутылку, вытащил из нее твердую, пахнущую вином пробку бледно-коричневого цвета, и, не вынимая бутылку из неуклюжего свертка, сделал первый освежающий глоток.
    Потом тихо уселся на песок рядом со Стефани и принялся рассматривать женщину и океан.
    — Вода всегда холоднее, чем кажется, — сам себе сказал он. — По-настоящему, если не считать мелей, она прогревается только сверху. На этом пляже берега обрываются неожиданно, и на глубине вода обжигающе холодна. Но это только пока, пока тело не согревается от движений.
    Джон смотрел на волны, обхватив колени, рассматривал высокие облака и заметил, как далеко к западу ушли в океан на промысел рыбацкие шхуны. Потом он вновь принялся рассматривать Стефани. Песок уже достаточно просох, и там, где он только что ступал, ветер осторожно вздымал песчинки в воздух.
    «Боже, до чего же она красива, даже с этой своей странной прической. Она действительно напоминает мальчишку. Если не видеть ее стройное тело, если забыть, что у нее есть такая тяжелая грудь…
    Стефани, как бы почувствовав на себе взор мужчины, приоткрыла глаза и улыбнулась кончиками губ.
    — Тебе хорошо?
    — Да, — коротко ответил Джон.
    — Ты уже плавал?
    — Да.
    — И ты плавал без меня?
    — Да.
    — А почему ты не разбудил меня?
    — Потому что ты очень красиво и крепко спала.
    — Я тебе нравлюсь, Джон?
    — Да.
    — А ты представлял себе свою жизнь без меня?
    — Да, — ответил Джон и поднялся с теплого песка.
    — Ты опять будешь плавать?
    — Нет, на этот раз я не буду плавать.
    — Я хочу пить.
    Джон подошел к рюкзаку и вытащил большую бутыль с белым вином.
    — Выпей.
    Стефани взяла бутылку и прямо из горлышка отпила несколько больших глотков.
    — Джон, оно еще холодное.
    — Я знаю, я только что пробовал.
    Она передала бутылку мужчине. Джон, запрокинув голову, сделал несколько глотков. Стефани посмотрела на его кадык, который судорожно дернулся на шее.
    «У него очень красивые плечи и шея, — подумала Стефани, — такая, как у юноши. Хотя он уже далеко не мальчишка».
    — О чем ты задумалась? — поинтересовался Джон, пряча бутылку в рюкзак.
    — Не прячь, я хочу еще вина.
    — Пожалуйста, — Джон освободил бутыль от газеты и полотенца, приподнял ее и глянул на солнце, — здесь еще больше половины.
    — Давай выпьем вместе.
    — Нет, я уже не хочу, ты можешь пить одна.
    — Как знаешь.
    Стефани запрокинула голову и сделала глоток. Розовое вино тонкой струйкой потекло по ее подбородку, и несколько капель упало на грудь.
    Джон сел на колени рядом с ней и языком слизнул эти капли.
    — Не надо, Джон.
    — Что не надо?
    — Не надо так. Я от этого возбуждаюсь.
    — Ну и что. Разве это плохо?
    — Нет, это очень хорошо.
    Стефани обняла Джона за шею и притянула к себе.
    — Тебе хорошо?
    — Да, — сказал Джон.
    — А давай отложим это…
    — Зачем?
    — Мне так хочется.
    — Ну что ж, раз тебе хочется, давай отложим.
    — А еще мне хочется, чтобы ты помазал меня этим противным маслом.
    — Ты хочешь загореть еще больше?
    — Ну конечно, неужели ты не догадываешься?
    — Что ж.
    Джон достал из рюкзака бутылочку с маслом и слегка смазал подбородок Стефани, щеки и нос. Потом нашел в рюкзаке голубой платок с рисунком и прикрыл ей грудь.
    — Пора просыпаться? — спросила она. — А я видела такой чудный сон!
    — Ну что ж, досмотри.
    — Нет, я уже не хочу его досматривать.
    — Почему?
    — Не знаю.
    Через несколько минут она глубоко встряхнула головой и села.
    — Пойдем купаться.
    — Пойдем, — Джон поднялся и подал Стефани руку.
    Они вошли в воду вместе и заплыли далеко, веселясь и играя под водой. Вернувшись на берег, растерли друг друга большими полотенцами, и Джон протянул завернутую в газету все еще прохладную бутылку вина. Они сделали по глотку и рассмеялись.
    — Хорошо вот так просто пить, только для того, чтобы утолить жажду, — сказала Стефани. — Джон, а ты бы хотел, чтобы и я была мужчиной?
    — Нет, — он еще раз смазал ее лоб, подбородок и за ушами, — нет.
    — Я хочу, чтобы загорело все лицо.
    — Да ты и так, Стефани, очень темная, почти как местные жители. Ты даже не представляешь, какая ты темная!
    — Ну если это говоришь ты, художник, то я очень рада. Но, знаешь, Джон, я хочу быть еще темнее.
    Они лежали на пляже, на твердом, высохшем, но еще сохранившем после прилива прохладу песке. Джон налил немного масла на ладонь, растер его по бедрам женщины, и, когда масло впиталось, кожа ее стала теплого цвета. Он натер маслом живот и грудь, и женщина сонно сказала:
    — Ты считаешь, что с этой прической все нормально?
    — Да.
    — Я очень стараюсь быть хорошей женой. Нет, правда, Джон, правда, милый, днем тебе нечего меня опасаться. Днем мы не позволим себе ничего из того, что бывает ночью. Правда?
    — Конечно, Стефани. День — для одного, а ночь — для другого.
    — Нет, и день, и ночь созданы для нас.
    — Хорошо, пусть будет по-твоему.
    Джон положил свою ладонь на ее живот.
    — Тебе приятно так? — спросила женщина.
    — А тебе?
    — Мне приятно любое твое прикосновение.
    — А хочешь сейчас? — вдруг сказал Джон.
    — Сейчас? Прямо здесь?
    — Ну да, сейчас и прямо здесь.
    — Хочу.
    — Но ведь нас могут увидеть, — рассудительно проговорил Джон.
    — Ну и что, пусть видят. Пусть завидуют.
    — Представляешь, что они о нас могут подумать?
    — Представляю, но, мне кажется, это не имеет никакого значения.
    — Если не имеет, то тогда иди ко мне.
    Джон опрокинул Стефани на спину.
    — Нет, не так, не так. Я хочу быть сверху.
    — Ты? Ну что ж, как тебе нравится.
    Стефани крепко сжала ладонями виски Джона и вытянулась на нем. Он чувствовал, как набухают ее соски, как грудь делается твердой и упругой.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

    — Адрес отеля в Редбридже, неосторожно сообщенный Стефани в Сидней, Но пока еще все спокойно. — Бандероль, газетные вырезки и письма. — Джон Кински читает рецензии в одиночестве. — Стефани первый раз в жизни слышит такой комплимент: она похожа на художника. — Журналисты как всегда врут. — Бренди с минеральной водой — дьявольский напиток, если пить его жарким днем. — Одно из самых главных открытий медицины. — Ночной ветер освежает словно стакан чистой холодной воды.

    В отеле, пока Стефани расписывалась за пухлую бандероль, которую принес немолодой почтальон с короткой стрижкой, Джон разглядывал посетителей. В бандероль вложили еще и письма из банка в Сиднее, а почтальон, чтобы чем-то занять себя, стоял у стойки бара и потягивал холодное местное вино. Он же передал и три письма, переадресованные из банка для Джона Кински.
    Это была первая почта с тех пор, как Джон и Стефани сообщили в Сидней адрес этого небольшого отеля в уютном рыбацком поселке. И на этот адрес из Сиднея переслали письма и бандероль.
    Джон дал почтальону два доллара и предложил выпить с ним еще стаканчик у обитой цинком стойки бара. Стефани сняла с доски ключ и сказала:
    — Я приведу себя в порядок и буду ждать тебя.
    — По-моему, ты и так прекрасно выглядишь.
    — Нет, Джон, я хочу немного прихорошиться. Ведь это для тебя.
    — Прихорошиться? — Джон изумленно осмотрел Стефани, которая после пляжа выглядела прекрасно. — По-моему, тебе совсем не надо ничего делать, разве что сменить блузу.
    — А вот блузу я менять и не собираюсь.
    — Так что же тогда ты хочешь делать?
    — Знаешь, Джон, я быстро приму душ, надену юбку подлиннее, чтобы все не глазели на мои ноги.
    — Как хочешь.
    Стефани улыбнулась и поднялась по лестнице. Джон, допив свой стакан, распрощался с почтальоном, пожал его крепкую руку и пошел пройтись вдоль берега к соседнему кафе.
    Приятно было посидеть в прохладе после того, как он шел с дальнего пляжа под палящим солнцем, да еще с непокрытой головой.
    Джон заказал себе бутылку местного вина, достал перочинный нож, вытащил из заднего кармана шорт конверты с письмами и вскрыл их. Все три письма были от агентства, которое торговало его картинами. Два из этих конвертов были набиты вырезками из газет и гранками рекламных объявлений.
    Джон просмотрел вырезки и стал читать длинное письмо. Оно было обнадеживающим и сдержанно-оптимистичным. Слишком рано было говорить о том насколько удачно прошла выставка и сколько картин будет куплено. Но, похоже, дела шли очень неплохо. Большинство рецензий из самых солидных газет были отличными. Конечно, как и во всяком деле, попадались и плохие. Но этого ведь и следовало ожидать. Джон ни на что другое и не рассчитывал.
    В рецензиях были подчеркнуты фразы. Они как раз совпадали с мыслями самого художника. Многие из известных искусствоведов восторженно отзывались о третьей выставке Джона Кински.
    Джон подпер голову кулаком, отодвинул в сторону бумаги и принялся пить холодное вино. Оно щекотало небо, легко глоталось. От него совсем не кружилась голова и не чувствовалось ни малейшего опьянения. Вино было чем-то похоже на местный пейзаж: такое же простое, легкое и бесхитростное.
    Потом Джон вновь взял в руки письмо от торговца картинами и принялся читать дальше. Джон кивал головой, соглашаясь с мыслями своего торговца, немного сожалел, как и сам владелец агентства, что не может сказать больше о перспективах этой выставки и следующей. Он вообще опасался прогнозов. Но прогнозов опасался и сам Джон. Он прекрасно понимал, что предсказывать — это не очень хорошая примета. Самое главное — критики встретили выставку как нельзя лучше.
    Рецензии и вправду превзошли все ожидания Джона. А впрочем, он сам может прочитать вырезки, которые прислал владелец агентства, и убедиться.
    Владелец агентства выражал надежду, что Джон теперь счастлив и наслаждается всеми радостями жизни, просил передать наилучшие пожелания жене. Джон одолжил у официанта ручку и принялся умножать цифры, прикидывая, сколько он получит за проданные картины. Потом он сложил несколько чисел и сам себе улыбнулся.
    Он задумался о перспективах своей второй выставки, ведь в мастерской в Сиднее осталось еще много картин, которых он никому не показывал. Правда, их видела Стефани, но она не очень разбиралась в искусстве, и ей нравилось все, что делает Джон. Она с восхищением прохаживалась по мастерской, ахала, хлопала в ладоши, подбегала к Джону, целовала его и восхищалась им. Она не уставала повторять:
    — Джон, ведь ты гениальный художник. Я никогда не думала, что полюблю художника. Вообще, все люди искусства мне кажутся немного странными и замкнутыми.
    — Да что ты, разве я такой? — спрашивал у Стефани Джон.
    — Ты даже хуже! — восклицала Стефани.
    — Хуже? Хуже чем ты нарисовала, по-моему, не может быть художника.
    — Нет, Джон, ты просто замечательный, ты выдающийся, ты гениальный.
    Стефани без устали хвалила Джона, и поэтому показывать ей свои картины ему делалось немного стыдно. И в последний раз, когда Стефани просила показать ей то, что он написал за последних несколько недель, Джон пожал плечами и соврал:
    — Знаешь, я уже несколько недель ничего не делаю.
    — Почему? — спросила Стефани.
    — У меня творческий застой.
    — У тебя? Я не верю.
    — Почему? Ты мне не веришь?
    — Да, я тебе не верю, Джон. Я вижу, как сверкают твои глаза, и посмотри на свои руки.
    Джон посмотрел на свои перепачканные краской руки.
    — А, это… Ты думаешь, что я писал? Я просто кое-что складывал и испачкался об одну еще свежую картину.
    — Так, значит, есть свежие картины? Есть новые?
    — Ну конечно же, — Джон подошел и развернул небольшой холст.
    Стефани с изумлением смотрела на морской пейзаж.
    Джон тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Он принялся читать рецензии и не заметил, что выпил уже всю бутылку вина. Он подозвал официанта. Тот услужливо подошел и принял заказ, а Джон, заодно отдал ему и ручку.
    Он все еще продолжал читать, когда в кафе, с большой пачкой писем, вошла Стефани.
    — А я и не знала, что прислали рецензии! — воскликнула она. — Покажи их мне, пожалуйста.
    Официант принес большую бутыль вина и, ставя стаканы, заметил в руках женщины газетную вырезку с фотографией Джона Кински.
    — О! — воскликнул официант. — Мистер Кински, оказывается, еще и художник?
    — Да нет, в общем-то это так…
    — Я так и знал, — сказал официант, — вы не только удачливый рыболов, но и очень известный человек!
    — Да, — сказала Стефани за своего мужа, — можете взглянуть.
    Официант осторожно взял в руки газету и просмотрел небольшую рецензию на выставку Джона Кински.
    — Но ведь здесь мистер Кински одет совсем по-другому, — сказал официант.
    — Почему? — спросил Джон.
    — Здесь вы в черном костюме, у вас на шее бабочка, вы такой строгий…
    — А, это все в прошлом, — ответил Джон.
    — Почему в прошлом? Разве вы не будете больше никогда заниматься искусством?
    — Не знаю, — Джон пожал плечами, — может быть, когда-нибудь и буду, но пока не настало время.
    — Извините меня, все это очень интересно. А мэм тоже художник?
    Стефани подняла голову от газетной вырезки и взглянула на официанта.
    — Разве я похожа на художника?
    Официант виновато улыбнулся:
    — Не совсем, но что-то в вас есть.
    — Вы имеете в виду мою прическу? — улыбнулась Стефани, поглаживая свою голову ладонями.
    — Нет, не прическу. Просто у вас такой вид, какой бывает обычно у известных артистов или художников.
    Сейчас на Стефани была короткая юбка и все та же полосатая рыбацкая блуза.
    — Нет, мой дорогой, я не художник и к этому ремеслу не имею никакого отношения.
    — А кто же вы тогда?
    — А вы попробуйте угадать.
    Официант присел к столу и пристально взглянул на женщину. Стефани, ничуть не смутившись, улыбнулась ему в ответ. Официант забарабанил пальцами по столу. На его лбу образовались три глубокие морщины.
    — Вы, наверное, певица, — выпалил он.
    — Я — певица? — Стефани изумилась. — Да у меня голоса нет.
    — Голос у тебя, кстати, прекрасный, — сказал Джон.
    — Ты так считаешь?
    — Да, я уверен, что у тебя прекрасный голос.
    — Ты в этом понимаешь?
    — Да, разбираюсь.
    — Тогда я тебе буду петь арии и серенады, — сказала Стефани.
    — Нет, вот это не надо. Лучше слушать шум прибоя и просто разговаривать.
    Официант смутился из-за того, что вмешался в разговор мужа и жены.
    — Не думайте, не напрягайтесь, — сказала Стефани, — я обыкновенная домохозяйка.
    — Вы? Домохозяйка? — ещё более изумленно воскликнул официант. — Вот на кого уж вы совсем не похожи, так это на домохозяйку. Мэм, возможно, киноактриса?
    — Джон, — вдруг сказала Стефани, когда официант отошел к стойке бара.
    — Что?
    — Знаешь, мне страшно от того, что тут пишут.
    — Тебе страшно?
    — Да, я никогда не ожидала, что ты можешь быть таким известным и знаменитым.
    — По-моему, о том, что я очень известный и знаменитый, ни в одной из рецензий не сказано.
    — Нет, я о другом. Я думаю о том, что ты станешь очень известным и знаменитым.
    — О-о, когда это ещё будет, — отшутился Джон.
    — Дай мне прочитать все рецензии, а потом мы снова запечатаем их в конверт.
    — Стефани, неужели ты веришь всему тому, что пишут в этих статьях?
    — А почему я должна не верить?
    — Потому что люди на этих статьях зарабатывают деньги.
    — Правильно, ты зарабатываешь деньги на картинах, они — на статьях. Но ты же, Джон, делаешь свою работу на совесть? — спросила Стефани.
    — Во всяком случае, стараюсь делать на совесть. Правда, не всегда получается.
    — Вот и они, эти критики, тоже стараются делать свою работу на совесть.
    Мужчина и женщина помолчали, выпили по полстакана вина, принялись за рецензии.
    — Джон, неужели ты думаешь, что я вышла за тебя замуж, потому что ты такой, как пишут в этих статьях?
    — Нет, — ответил мужчина, — я думаю, что ты вышла за меня замуж не поэтому. А лучше сложи эти статьи в конверт и не читай.
    — Джон, многие ведь были бы счастливы прочесть такие слова о своих злополучных мужьях.
    — Я — не многие, — сказал Джон, — и, по-моему, я совсем не злополучный муж. Давай не будем об этом говорить.
    — Не будем? Почему? Разве тебе не нравится, когда я рассуждаю о тебе? — спросила Стефани.
    — Самое главное, Стефани, что я кое-что заработал на этой выставке.
    — Прекрасно, я очень рада. Но мы и так знаем, что эта выставка очень хорошая. И все твои картины прекрасны. Даже если бы эти критики написали отвратительные разгромные рецензии и твоя выставка не принесла бы тебе ни цента, я все равно была бы счастлива и горда.
    «А я — нет», — подумал Джон, но промолчал. Он продолжал читать рецензии, поочередно разворачивая вырезки и снова пряча их в конверт.
    Стефани вскрыла свои письма и читала их без всякого интереса. Потом она отвернулась к океану. Ее лицо было темное, коричневато-золотистого цвета, волосы она зачесала назад так, как они легли после купания. Там, где ее постригли совсем коротко, у висков, волосы выгорели и стали цвета белого золота, а смуглая кожа оттеняла их еще больше.
    Стефани смотрела на воду, глаза ее были грустными. Потом она снова принялась раскрывать конверты. Одно длинное, отпечатанное на машинке, письмо она прочитала очень внимательно, потом принялась за остальные.
    Джон, взглянув на нее, подумал, что она вскрывала конверты так, словно лущила горох.
    — Что там? — поинтересовался он.
    — Чеки.
    — На крупную сумму?
    — Два — на очень крупную.
    — Вот и хорошо, — сказал он.
    — Послушай, Джон, не делай вид, что тебе все равно, хоть ты и говорил, что деньги не имеют значения.
    — Разве я сказал что-нибудь?
    — Нет, ты просто сделал вид, что тебе не интересно.
    — Ну тогда извини, Стефани, — сказал он, — действительно, чеки на крупные суммы?
    — Нормальные, нам их хватит надолго. Все они — на мое имя, потому что я вышла замуж. Я говорила тебе, что нам следует пожениться. Деньги у нас есть, жить можно. Мы их потратим, но хуже от этого не будет. Для того они и предназначены. И все эти деньги, помимо постоянных поступлений — это деньги моей компании. Так что нам с тобой очень долго не о чем беспокоиться. Все очень просто.
    — Выставка покрыла часть аванса и принесла нам еще несколько тысяч долларов, — сказал он, явно обиженный разговорами своей очень богатой жены.
    — Ну разве, Джон, это не прекрасно? Ведь выставка еще немного будет работать и, возможно, что-то купят. Совсем неплохо.
    — Не выпить ли нам еще чего? — поинтересовался он.
    — Давай возьмем что-нибудь другое. Мне, честно говоря, это местное вино пить не хочется.
    — А сколько ты его уже выпила?
    — Всего бокал. И никакого эффекта.
    — А я, знаешь, два, еще до того, как ты пришла, и тоже уже забыл его вкус.
    — А есть у них что-нибудь посущественнее? — спросила Стефани.
    — Хочешь бренди с минеральной?
    — Это уже кое-что.
    — Отлично, тогда давай попробуем.
    — Ну что ж, давай.
    Тот же официант, который читал рецензии, принес бренди, а Джон попросил его принести бутылку холодной воды. Официант налил две большие порции бренди, а Джон положил в бокалы лед и добавил минеральной воды.
    — Это приведет нас в чувство, — сказал он. — Правда, пить этот дьявольский напиток до обеда небезопасно.
    Женщина сделала долгий глоток.
    — Хорошо, — сказала она. — Освежающий, оригинальный, полезный и в меру противный напиток.
    Она сделала еще один глоток.
    — Джон…
    — Что Стефани?
    — Я уже кое-что чувствую, а ты?
    — Да, — сказал он и глубоко вздохнул, — я тоже чувствую.
    Она выпила еще и улыбнулась, отчего вокруг ее глаз появились смешливые морщинки. С холодной минеральной водой, крепкое бренди бодрило.
    — Для героев, — сказала она, — совсем неплохо быть героем. Мы ни на кого не похожи. Нам ни к чему называть друг друга «дорогой», или «моя дорогая», или «моя любовь», и еще как-то в этом роде, лишь бы подчеркнуть наши отношения. «Дорогой», «любимый», «ненаглядный» — ужасно пошло. Будем звать друг друга просто по имени, ты меня понимаешь? Зачем нам кому-то подражать?
    — Ты очень смышленая женщина.
    — Нет, правда, Джон, почему мы должны быть занудами? Почему нам не развлекаться и не путешествовать теперь, когда мы получаем от этого такое удовольствие? Ведь мы можем делать все, что захотим. Будь ты европейцем, по закону мои деньги принадлежали бы тебе тоже. Но они и так твои.
    — Да ну их к черту, эти деньги. Что ты завела о них разговор?
    — Ладно, Джон. Ну их к черту! Часть из них мы прокутим, и это будет прекрасно. А заняться живописью ты можешь и потом. По крайней мере мы успеем повеселиться до того, как у меня…
    — Что у тебя? Ты хотела о чем-то сказать, Стефани? — увидев ее напряженное лицо, поинтересовался Джон.
    — Да нет, мне уже стало скучно от этих разговоров. Давай просто развлекаться и поменьше говорить.
    — А если я все же начну работать? Стоит только тебе заскучать, и ты сразу же захочешь чего-нибудь еще.
    — Ну и работай себе, глупый. Ты и не говорил, что не будешь работать. Кто сказал, что ты не должен работать? Ну кто?
    И все же что-то похожее у нее вырвалось. Джон не мог вспомнить когда, потому что его мысли забегали вперед.
    — Хочешь работать — на здоровье, а я найду чем себя развлечь. Ведь не бросать же мне тебя из-за этого!
    — Ну и куда же мы отправимся теперь? Скоро здесь станет людно.
    — Куда захотим, Джон, туда и отправимся. Ты согласен?
    — И надолго? — поинтересовался Джон.
    — На сколько захотим: шесть месяцев, девять, год.
    — Будь по-твоему, — сказал Джон, — но как же все твои дела? Как же твоя компания?
    — При чем здесь компания? Там разберутся и без меня. Я и так всю жизнь отдала делу.
    — Действительно, Стефани, тебе не мешает отдохнуть. Может быть, еще пару месяцев.
    — Почему пару месяцев? Я сколько захочу, столько и буду отдыхать вместе с тобой.
    — Я думаю, тебе это скоро наскучит.
    — Джон, ты мне никогда не наскучишь. Ты такой славный… Если бы я уже не любила тебя, то теперь непременно влюбилась бы за такое гениальное решение — отдыхать.
    — Знаешь, Стефани, такие решения легко принимать, когда не знаешь, к чему это приведет.
    Джон и Стефани допили «напиток героев», который теперь уже не казался ни ему, ни ей таким хорошим, и заказали еще бутылку холодной минеральной воды, чтобы приготовить напиток покрепче — безо льда.
    — Налей и мне, — попросила Стефани.
    — Покрепче? Как себе?
    — Ну да, конечно, такой же крепкий, как у тебя. А потом закажем обед и начнем кутить.
    — Кутить? Так рано?
    — А почему бы и нет? Ведь мы же отдыхаем.
    — Хорошо, согласен.
    Джон сделал два стакана крепкого напитка. Стефани приподняла свой и чокнулась с Джоном.
    — Ну что ж, начинаем.
    — Начинаем, — сказал он и пригубил свой стакан. — Я всегда мечтал есть в каком-нибудь заведении, где много местного колорита. Не то что в этих роскошных международных ресторанах, — сказал Джон.
    Стефани вздохнула.
    — Я расспрашивала всех своих сиднейских друзей и они в один голос рекомендовали мне приехать именно в этот городок и обедать именно в этом кафе.
    — А что они здесь делали?
    — Кто?
    — Ну как же, твои сиднейские друзья.
    — О, у меня их так много, и они ездят по всему свету! Я просто расспросила их, и большинство посоветовали мне именно этот городок.
    — Знаешь, Стефани, мне почему-то не хотелось бы встречаться с ними, и именно здесь.
    — Мне тоже, Джон. В это время года мало кого из моих друзей можно встретить на побережье. Ведь вода еще не совсем прогрелась.
    Подошел официант и поинтересовался, не нужно ли им еще чего-нибудь. Джон заказал себе мартини, а Стефани предпочла скруд-райвер — водку с апельсиновым соком.
    Вскоре официант принес заказанное. Мартини был холодный, в запотевшем бокале.
    — Я пью скруд-райвер, — сказала Стефани, — потому что в нем больше витаминов, чем в твоем напитке.
    Она подняла бокал.
    — Не лучший выбор, — ответил Джон. — Мартини предупреждает цингу.
    — Цингу? — Стефани удивленно воззрилась на своего мужа.
    — Именно так, Стефани.
    — Неужели? По-моему, ты придумываешь.
    — Да, дорогая, мартини предупреждает цингу. Это одно из величайших открытий в истории медицины. Если бы в дальних парусных плаваниях у моряков был мартини, то цинга бы разом прекратилась.
    — Я что-то не пойму, — сказала Стефани, — спиртное, вроде, не лечит никаких болезней.
    — Ну конечно, не лечит, а вот витамин С лечит. Поэтому я и беру мартини с лимонной корочкой, — и Джон показал на тоненькую светло-желтую полоску лимонной корки, которая плавала в бокале словно опавший лист в фонтане.
    — Фантазер! — рассмеялась Стефани.
    Но тотчас же опять немного посерьезнела.
    — А я-то, было, тебе уже поверила. А тут, оказывается, дело не в мартини, а всего лишь в тоненькой лимонной корочке, — Стефани отпила глоток из бокала. — Тебе не кажется, Джон, что нам стоит проветриться. Вредно все время торчать в четырех стенах, к тому же мы этим могли заниматься и в Сиднее. Так можно и цингу заработать. Твое здоровье!
    Джон подозвал официанта, и они сделали заказ. Вскоре тот исполнил его в точности, не разочаровав посетителей. Сперва он принес свежий салат, потом фазана и предложил сыры на выбор. На десерт — фрукты.

    Сгустились сумерки. Стефани и Джон вышли на безмолвную улицу. Ночной ветер освежал точно стакан чистой холодной воды. Черные волны океана плескались о сваи длинных причалов, возле которых покачивались рыбацкие лодки.
    Изредка тревожно вскрикивала какая-то разбуженная птица, очевидно чайка. Они медленно шагали по набережной. Из темноты доносились резкие сухие удары: это хлестал такелаж по стальным мачтам яхт.
    — Я люблю тебя, Джон, — тихо сказала Стефани, когда они уже подходили к отелю, и долго смотрела на него своими большими глазами.
    — И я тебя тоже, — тихо ответил Джон.
    Он наклонился, поцеловал ее бережно и осторожно. Она взяла его лицо в ладони и вернула ему поцелуй жадно, со страстью.
    Потом, в номере, когда Джон лежал, прижавшись щекой к ее груди, а ее пальцы перебирали его волосы бережно, ласково, он чувствовал себя словно волна, накатившая на берег.
    «Вот я и дома, — думал Джон. — Шум и хаос опасного пугающего мира остался позади».
    Ночью, в темноте своей большой спальни, они лежали в постели в сладкой полудреме.
    — Пожалуйста, пойми меня Джон, нам вовсе не обязательно грешить, — сказала Стефани.
    — Не обязательно? — переспросил Джон.
    — Да, не обязательно. Я понимаю тебя, Джон, мне и так хорошо. Я всегда буду твоей послушной женщиной. Ты не унывай, сам знаешь, я такая, как тебе хочется. Но иногда я хочу быть другой, и пусть нам обоим будет хорошо. Можешь не отвечать, я болтаю просто так, чтобы убаюкать тебя, потому что ты — мой добрый любимый муж и брат. Я люблю тебя и, когда мы отправимся дальше, стану твоей подружкой. А мы собираемся дальше?
    — А разве нет? Ты что, забыл? О чем же мы тогда весь день говорили?
    — Конечно, можно поехать еще куда-нибудь, но мне казалось, что мы хотели с тобой уплыть с континента на острова.
    — Почему же ты прямо мне не сказала об этом?
    — Я не хотела на тебя давить. Я же говорила, что мы поедем туда куда ты захочешь. Я всегда буду с тобой. Но, я думала, тебе самому туда хочется.
    — Сейчас не время ехать на острова. Там скоро начнется сезон дождей, а потом трава поднимется чересчур высоко и будет прохладно.
    — А мы с тобой, Джон, спрячемся в постели, согреемся и будем слушать, как стучит по железной крыше дождь.
    — По железной крыше? — переспросил Джон.
    — Ну да, по крыше нашего отеля.
    — Так ты хочешь поехать на остров, где есть шикарный отель?
    — Знаешь, Джон, это совсем не обязательно. Главное, чтобы на нас сверху не лилась вода. Мне так хочется лежать холодной ночью и слушать капли дождя.
    — Но там не просто капли, Стефани, там льет как из ведра.
    — Ну и черт с ним, пусть льет. Главное, чтобы нам было тепло и уютно.
    — На острова… — повторил Джон.
    — Да. Если хочешь, ты можешь там работать, как Гоген.
    — Как Гоген? — улыбнулся Джон.
    Но Стефани не заметила в темноте его странную мягкую улыбку.
    — Ну да, как Гоген. Ведь он же уехал от цивилизации на острова, где писал своих туземцев, а потом прославился.
    — Да, перспектива довольно заманчивая, но, я думаю, я еще долго не смогу работать.
    — Почему? Почему не сможешь? Разве я тебе мешаю?
    — Нет, Стефани, здесь дело не в этом.
    — А в чем же тогда дело?
    — Я не знаю как тебе объяснить… Но пока я не готов к тому, чтобы снова начать работать.
    — По-моему, Джон, ты очень устал после этой выставки.
    — Возможно…
    — Так мы поедем с тобой? Спрячемся в постель и будем слушать как стучит дождь по крыше…
    — Но я же тебе говорил, что ливень…
    — Хорошо, пусть будет ливень.
    — Стефани, в принципе, мне все равно куда ехать. Но на островах сейчас не очень… Все дороги размыты, никуда не поедешь, сядем на одном месте, как посреди болота… А трава там такая высокая, что ничего не увидишь.
    — Так куда же тогда ехать?
    — Не знаю. Может быть, в Европу, в Африку, в Испанию, во Францию… Но, честно говоря, мне и туда не очень хочется. Мне нравится здесь.
    — Здесь? На этом побережье? Тебе еще не надоело?
    — Нет, не надоело.
    — Но, послушай, Джон, неужели нигде не найдется теплого уголка, где мы смогли бы плавать как здесь?
    — Почему нигде? Можно, например, поехать в Европу, и мы сможем плавать как здесь.
    — Какая скука! Тогда подождем с Испанией, я хочу загореть побольше.
    — А что ты там говорила насчет загара?
    — Я хочу загореть.
    — А зачем тебе быть такой темной?
    — Не знаю…
    — Почему тебе иногда чего-то хочется?
    — Сейчас больше всего на свете мне, например, не хватает загара. Конечно, из того, чего у меня еще нет. Разве тебе не хочется, чтобы я стала совсем черной?
    — Ну еще как! — прошептал Джон.
    — Ты думал, я не смогу так загореть?
    — Почему? Можешь загореть.
    — Вот я и смогла. У меня кожа такого же цвета как у львицы. А они иногда бывают очень темными. Но я хочу загореть вся и скоро своего добьюсь. И ты станешь смуглее индейца или туземца. И тогда мы будем совсем не похожи на других. Теперь понимаешь, почему это так важно?
    — Какими же мы будем?
    — Не знаю. Может быть, мы станем самими собой, но несколько другими. Такими мы и останемся, да?
    — Возможно.
    — Давай поедем по этому же побережью и найдем другое место, не хуже этого.
    — Так и сделаем. Есть много диких уголков, где летом никого нет. Возьмем машину и сможем добраться в любой уголок, куда наша душа пожелает. Стоит хоть раз в жизни загореть как следует, и мы навсегда останемся такими, если не будем жить летом в городах.
    — В городах? Неужели ты хочешь стать совсем черной, Стефани?
    — Да, насколько возможно. Жаль, что во мне нет туземной крови, а то я стала бы такой темной, что тебе не устоять. Скорее бы наступило завтра, и я снова пойду на пляж.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

    — Чак и Билли наконец-то выезжают в Редбридж. — Долгую дорогу может скрасить только разговор о женщинах. — Джилли, набитый автобус, тряская дорога и… — При свете шум волн не кажется таким загадочным. — Гараж мистера Томпсона. «Так вот почему Джон и Стефани так редко выходят из номера!» — догадался владелец гаража.

    Проехав миль двадцать в молчании, Чак и Билли посмотрели друг на друга.
    — Что ты такой невеселый, Чак?
    — Да не знаю, честно говоря, чему радоваться, Билли.
    — Я не о том говорю, что надо радоваться. Просто развесели меня чем-нибудь.
    — Тебя развеселить? Да ты что, с ума сошел? Что я тебе, клоун?
    — Хотя бы расскажи что-нибудь, дорога будет легче.
    Билли нервно барабанил тонкими пальцами по приборному щитку.
    — О чем тебе рассказать?
    — Расскажи о женщинах.
    — О женщинах? — Чак посмотрел на Билли, потом вновь уставился на дорогу. — О женщинах… О женщинах это ты мастер рассказывать, а я, признаться, их не очень люблю.
    — Да ладно тебе, не очень любишь… Эту, небось, трахнул ночью?
    Чак вновь взглянул на Билли и кивнул.
    — А что мне оставалось? Ты же ловил рыбу.
    — Так ты расскажешь или нет? А то от тоски сдохнуть можно. Если не будешь говорить, я начну пить виски.
    — Э нет, пить мы пока не будем. Только когда доберемся до Редбриджа.
    — Тогда рассказывай.
    Чак задумался. Дорога летела под колеса их зеленого форда.
    — Говоришь, о женщинах?
    — Ну да. Об убийствах я с тобой разговаривать почему-то не хочу.
    — Лучше бы я тебе рассказал об убийствах.
    — Нет, Чак, избавь меня. На работе, да еще о работе разговаривать, — это уж слишком!
    — Так и быть, я расскажу тебе одну историю, правда, она мне и самому кажется довольно странной.
    — Расскажи, я очень люблю всякие странные и загадочные истории, в особенности связанные с какими-нибудь извращениями.
    — Да ты что, Билли, с ума сошел? Разве я похож на извращенца?
    Билли посмотрел на Чака:
    — Нет, на извращенца ты, пожалуй, совсем не похож. Эдакий здоровый мужик. Извращенцы, обычно, такими не бывают.
    — Вот и я говорю, так что не надо ко мне цепляться с этим.
    — А я и не цепляюсь, Чак. Ты будешь рассказывать или я достаю виски?
    — Я тебе сейчас как достану, так ты забудешь, где находишься!
    — Ладно-ладно, Чак, успокойся. Рассказывай.
    Чак наморщил лоб:
    — Знаешь, Билли, начало я тебе не буду рассказывать, потому что это тебе все равно ни о чем не скажет. Итак, как-то я выехал по одному делу, выехал на рейсовом автобусе.
    — Ты на рейсовом автобусе? Разве такое бывает?
    — Это было очень давно, я был помоложе.
    Билли кивнул.
    — Ну-ну, так я слушаю историю, а ты городишь какую-то ахинею.
    — Меня должны были ждать на вокзале. Я вышел из автобуса с саквояжем в руке и осмотрелся. Меня пригласила одна старушка, она хотела уладить дело со своим наследством. Но старушка встречать меня не пришла, я бы ее узнал. Я подумал, что она где-то рядом, и начал осматривать всех встречавших. Но перед автовокзалом никого не было и мне показалось, что обо мне забыли.
    Я тогда подумал, что старушка слегка сумасшедшая и зря я трясся в этом мерзком рейсовом автобусе целых сто миль. Тогда стояла страшная жара. Я как сейчас помню, как вспотел в этом разбитом автобусе.
    Я стоял посреди площади, потом вытащил из кармана платок и вытер вспотевшее лицо. Солнце, Билли, пекло вовсю, ты даже не можешь себе представить, какая жара стояла в этом городке. Я уже решил спросить про дорогу и добираться собственными силами, но в этот момент заметил молодую девушку, которая пряталась в стенной нише.
    Меня тогда удивило, что она так просто стояла в этой нише и смотрела на меня. Мне даже показалось, что она прячется. А может быть, ей было нечего делать и она проводила время, рассматривая приезжающих.
    — Чак, это никакая не история, это просто ахинея. И от нечего делать ты несешь мне всякую ерунду.
    — Нет, ты послушай дальше. Так вот, эта девчонка смотрела мне прямо в глаза, и я подошел к ней. Еще там, на площади, мне подумалось, что она слишком любопытна для своего возраста. Я посмотрел на нее, отвернулся и пошел на поиски какого-нибудь человека, чтобы разузнать, как добраться до дома этой сумасшедшей старушки, которая вызвала меня. И, знаешь, когда я уже вошел в здание автовокзала, кто-то довольно робко дотронулся до моего рукава.
    Я оглянулся; это была та самая девушка. Она мне сказала, что ее зовут Джилли и что ей велели встретить меня. Знаешь, Чак, все время, когда она говорила, ее глаза были опущены.
    Я спросил, не мать ли прислала ее, и она сказала, что да. И тут же добавила, что нам надо сесть еще на один автобус и ехать. Я тогда удивился, что у старушки такая юная дочь. Правда, и я тогда был еще довольно молодым.
    Девушка смущенно поглядывала на меня, а я поинтересовался, далеко ли ехать. Она отрицательно покачала головой, так и не подняв глаз. А я, сам не зная почему, заподозрил, что девушка что-то задумала.
    «Ну что ж, — говорю я, — на автобусе так на автобусе. Поехали».
    Она кивнула и легко зашагала впереди меня. Я молча следовал за ней и все время рассматривал ее фигуру. На ней, Билли, было простенькое красное платье, слишком короткое для нее. Оно едва закрывало колени. Руки и икры были обнажены, кожа золотилась от солнца.
    Я отметил про себя, что у нее какая-то кошачья поступь. Ее черные волосы, зачесанные назад и собранные в хвост, доходили ей до талии. У нее было почти совсем созревшее, уже тяжелое тело, а лицо… Знаешь, Билли, бывают такие лица у женщин, очень детские, но что-то не вязалось с ее лицом, скорее глаза. Это были глаза уже взрослой женщины.
    Я тогда спросил, как она меня узнала. Она посмотрела на меня и ответила: «Мама описала вас».
    На площади перед вокзалом стояла очередь на автобус. Очередь была очень длинной. Я и Джилли оказались в этой бесконечной очереди последними. Я предложил взять такси, но Джилли покачала головой и сказала, что надо ехать на автобусе.
    Каким-то чудом мы смогли втиснуться в этот автобус. Джилли смотрела перед собой как бы в пустоту и по-прежнему не поворачивалась ко мне. Я тогда подумал, что ей не хочется со мной разговаривать, но мне нравилось, что она не пытается нарушить наши отношения, что она относится ко мне с каким-то уважением. Возможно, мать рассказала ей, зачем она вызвала меня.
    — Послушай, Чак, это было в то время, когда ты работал частным детективом?
    — Да, я как раз только начинал.
    — Тогда все понятно.
    — Но у меня тогда еще не было даже лицензии. Кое-как я втолкнул Джилли на подножку автобуса, а сам примостился за ней. Я не мог сделать ни шага. У меня была только одна возможность, поставить ногу и обеими руками ухватиться за поручни. Так вот, Билли, я думал, что навряд ли удержусь до следующей остановки, но кто-то крикнул: «Подвинь-ка ноги еще!» Я не мог этого сделать, потому что мне мешали ноги Джилли.
    Тогда какой-то здоровенный мужик толкнул меня в спину, начал кричать и ругаться. Он попытался просунуть свою ногу между мной и Джилли. Я изловчился и немного подвинулся к девчонке. И, представляешь, мое бедро оказалось зажато между бедрами Джилли. Дверь с трудом захлопнулась. Мне показалось, что я задыхаюсь. Я пробовал занять лучшее положение, увлекая за собой плотно прижатую ко мне Джилли. Опять послышались недовольные голоса. Спина Джилли так плотно прижалась ко мне, что я сквозь тонкую ткань ощутил всю горячую жизнь ее тела.
    Представляешь, Билли, молоденькая девушка плотно-плотно прижимается ко мне в душном автобусе?
    — Ну что ж, ты ее и трахнул прямо в автобусе?
    — Да нет, Билли, я не о том. Слушай дальше.
    — Давай-давай. Уже интересно.
    — Автобус покатил вперед. И, знаешь, мне было не до того, чтобы смотреть в окошко. От этой Джилли исходил такой сильный запах… Знаешь, запах этот мне понравился, хотя я не люблю запахов духов и одеколонов.
    На затылке, у самой границы волос, у этой девчонки была маленькая такая родинка. Она, наверное, даже не знала о ней. Но кто-то, конечно, ей об этом расскажет, и я ощущал всю ее чувственность, словно стекавшую с плеч. Ниже, там где они соприкасались совсем тесно, тело ее жило какой-то смутной жизнью. Она совсем не пыталась отстраниться.
    Когда автобус подпрыгивал на выбоинах, мы еще теснее прижимались друг к другу, и у меня возникло неясное ощущение, что она легонько сжимает мое бедро. Она была в каком-то нервном напряжении.
    — Ну давай, давай, быстрее рассказывай, Чак, не тяни!
    — Не спеши, Билли, все по порядку. Постепенно пассажиры утрамбовались, и вдруг мне показались, что наше тесное соприкосновение вот-вот закончится. Но девушка не пыталась не только освободиться, наоборот, постепенно свыклась с этой близостью, сживалась со своим бесстыдством.
    Наконец, она выбрала нужное положение, воспользовавшись дикой давкой. Я решил, что такое насильное объятье ей нравится, и не увидел в этом ничего плохого.
    Автобус остановился. Несколько пассажиров сказали, что им надо выйти, и пришлось их пропускать. Я с каким-то сожалением отделился от Джилли, затем спустился на землю. А Джилли и еще несколько человек вышли.
    Когда я вновь влез в автобус, то не сразу понял, почему Джилли стояла лицом ко мне. Хотя давка стала меньше, мне показалось, что она усилилась. Лицо девушки было рядом с моим лицом, она немного отвернулась и, не зная куда смотреть, опустила глаза.
    Иногда ее лоб касался моей щеки. Я заметил, что на ней не было лифчика; ее груди, чуть распластанные на моей груди, были твердыми и горячими. Из-за выбоин на дороге, соски ее, как два жестких желудя, впивались мне в кожу.
    Я почувствовал, что у меня возникает желание. А Джилли не сразу осознала это. Я спросил сам себя — представляешь, Билли, я тогда был еще наивным — я спросил у себя, понимает ли она, что происходит с нами. Но ее взгляд убегал в сторону.
    Еще у вокзала я заметил, что невинности во взгляде этой девчонки не было. Иногда я чувствовал, как вздрагивает ее живот, в какое-то мгновение она прижималась ко мне самым низом живота, а я ощущал всю ее скрытую, но пока еще сдерживаемую силу.
    Мое желание, Билли, ты представляешь, стало явным. Его выдавали мои джинсы. И тогда я подумал, что теперь ничто не может скрыть от этой девчонки мою страсть. А она могла быть смущена внезапным откровением моего желания.
    Мне показалось, что все в ней вспыхнуло, всем своим тесно прижатым ко мне телом она стала искать нового сближения. А лицо ее по-прежнему оставалось далеким и невозмутимым. И хотя глаза ее были опущены, она, искоса поглядывая на меня, заметила, что я не свожу с нее взгляда.
    Быть может, ей не нравилось, что я нарушил ее затворничество, и тогда я подумал: «Ей, вероятно, кажется, что я ее презираю». А потом, после того как она на мгновенье прикрыла глаза, словно засыпая, понял: ей хочется остаться наедине со своим желанием.
    — Ну ты, Чак, рассказываешь!
    — Нет, Билли, это на самом деле было со мной.
    — Ну ладно, давай дальше, по-моему, ты дошел до самого интересного.
    — Так вот. Тело Джилли было каким-то медленным, и оно принялось совершать едва заметные движения: она то отходила, то вновь прижималась ко мне. Мне захотелось посмотреть на ее лицо. Я глянул: оно застыло, только подрагивали ноздри, а глаза были полуприкрыты, как будто она хотела выдать свою сонливость за действие жары.
    Это длилось до того мгновенья, пока ищущая друг друга плоть не вошла в тесное соприкосновение: Джилли напряглась и застыла без движения, словно без оглядки покоряясь мне. Автобус остановился. Она без всякой спешки оторвалась от меня и сказала; «Мы приехали».
    — Не понял, Чак. Как приехали?
    — Ну автобус остановился, и мы приехали.
    — Так что, ты даже ее не трахнул?
    — А как я ее мог трахнуть в набитом людьми автобусе?
    — Чак, ну и истории ты рассказываешь, полная ерунда!
    — Знаешь, Билли, я ее трахнул все-таки, но уже потом, в доме этой старухи, на конюшне. Но это уже совсем другая история.
    — Слушай, Чак, лучше бы ты рассказал мне вторую историю, про конюшню, эта какая-то скучная и неинтересная.
    — Самое странное, Билли, что именно эта близость с Джилли мне помнится куда больше всех других встреч. Я запомнил ее, а остальное забылось.
    — Ну конечно, — вздохнул Билли, — я тоже многих женщин забываю, а какие-то из них запоминаются почему-то на всю жизнь.
    — Да, Билли, вот так произошло и у меня. Ты, конечно, можешь сказать, что такая история больше подходит мальчику, чем мужчине, но в том-то ее и прелесть.
    Чак пристально всмотрелся в дорогу, которая летела под колеса их зеленого форда. Билли откинул голову на спинку сиденья и стал смотреть в низкий потолок машины.
    — Чак, — наконец сказал он.
    — Что? Ты хочешь еще одну историю? Они же тебе не нравятся.
    — Да нет, я вот все время думаю о ночи, когда мы с тобой ловили рыбу.
    — Это ты ловил рыбу, а я был с Нолой.
    — Ну и как она, ничего?
    — Ты же сам ее попробовал.
    — Ай, Чак, я не про это. Помнишь про наш разговор? Помнишь, я тебя еще спросил, можешь ли ты кого-нибудь убить просто так, для удовольствия?
    Чак качнул головой.
    — Я же сказал тебе, что нет.
    — А я все время возвращаюсь к этим мыслям, — задумчиво проговорил Билли. — Я, наверное, начинаю стареть, Чак, и что-то меняется в моей душе, хотя, я думаю, мы с тобой навсегда останемся прежними. Единственное, что меня останавливает, так это боязнь тюрьмы.
    — Да, я тебе не завидую, — проговорил Чак.
    — Да, я бы хотел вычеркнуть эти четыре года из своей жизни, забыть о них, но ничего не получается.
    — Да хватит тебе, Билли, грустить. Не так уж все и плохо.
* * *
    Стефани так и заснула, запрокинув голову, задрав подбородок словно лежала под солнцем на пляже. А потом повернулась к Джону и свернулась калачиком.
    Джон не спал. Он прислушивался к ее ровному дыханию и думал о прошедшем дне.
    «Возможно, ты все равно не смог бы начать работать сегодня и, наверное, лучше всего, что не вспоминаешь о работе и наслаждаешься тем что есть. Когда будет нужно, тогда и начнешь. И ничто тебе не помешает. Последняя выставка удалась, и ты сможешь написать картины для новой, картины, которые будут лучше прежних.
    Конечно, сегодняшнее сумасбродство — забавное, хотя кто знает, что в этой жизни баловство, а что — всерьез. Пить бренди днем — никуда не годится, конечно, а простые аперитивы уже кажутся пустяком. Это скверный признак.
    Но как красива Стефани во сне! И ты тоже заснешь, потому что на душе у тебя спокойно. Ты ничего не променял на деньги. Все, что она говорила о деньгах, — правда, все до последнего слова. Какое-то время ты сможешь жить беззаботно. Что там она говорила о крахе?»
    Потом он устал вспоминать, посмотрел на нее и легко, чтобы не разбудить, коснулся губами щеки. Он очень любил ее и все, что с ней связано, и уснул, думая о ней и о том, как завтра они загорят еще сильнее, какой смуглой станет ее кожа и какой загадочной может быть Стефани.
    Он чувствовал, что любит ее всем своим сознанием, всем своим телом, каждой клеточкой своей кожи, каждым прикосновением пальца.
    Мужчина и женщина сладко спали, а за окном шумел ветер. Тяжелые волны океана накатывали на берег, с шумом разбивались о него и медленно отходили назад. Скрипели у причала рыбацкие шхуны, стучал о мачты и о борта такелаж яхт, плескались волны.
    Они не слышали, как затемно к берегу шли, негромко переговариваясь, рыбаки, как тихо скрипели уключины лодок, когда те отчаливали от берега. Они сладко спали. Джону снился необитаемый остров с высокими раскидистыми деревьями. А Стефани видела Эдем, видела огромное поместье, видела своих детей.
    Она даже плакала во сне. Но ни Джон, ни Стефани не видели этих слез: мягкая подушка легко впитывала влагу. Женщина все теснее прижималась во сне к мужчине. Она инстинктивно подбиралась к нему, а Джон, положив свою горячую ладонь ей на плечо, видел во сне, как раскачиваются в далеком синем небе кроны высоких деревьев. И ему тоже казалось, что он лежит на пляже под лучами палящего солнца.
    Наутро Стефани и Джон опять-таки были голодны. Они не спешили подниматься с кровати. Стефани долго лежала, глядя в потолок, смотря на яркие солнечные блики, которые причудливым узором ложились на идеально ровную белую поверхность.
    — Ты голоден? — наконец, спросила Стефани, продолжая глядеть в потолок.
    — Конечно, как всегда, — ответил ей, улыбаясь, Джон.
    — Ну тогда в чем дело? Чего же мы лежим?
    Стефани нехотя поднялась с кровати, накинула халат и прошла в душ. Джон, лежа в постели, видел сквозь приоткрытую дверь, как Стефани стоит под упругими струями воды, запрокинув назад голову. Он видел, как она улыбается и все пытался угадать ее мысли.
    «Интересно, о чем она думает? Почему она никогда не заговаривает первой о своих детях? Такое впечатление, что она осталась в мире совсем одна. Но и я же не очень-то откровенен с ней. Мы, кажется, говорим обо всем, кроме как о своей жизни, о своей прежней жизни, — уточнил для себя Джон Кински. — А может, у нас и не было прежней жизни? Может, мы, прежние, уже мертвы? А я и Стефани — это сейчас совсем другие люди, у которых нет ни прошлого, ни будущего, а есть только сегодняшний день. Ведь, в самом деле, существует только сегодня. А завтра… завтра нет. Каждое завтра после полуночи становится сегодня, и оно никогда не наступает. И все сделанные картины существуют только в прошлом.
    Почему я опять подумал о картинах? — остановился Джон, — почему я вновь и вновь возвращаюсь к ним? Я же ведь поехал сюда, чтобы забыться и не думать о них, а они вновь встают в моих глазах, и я уже представляю себе, как нарисовал бы то или другое, как засветился бы на моих полотнах океан, каким глубоким и прозрачным было бы небо… Но эти мои картины, они же никому не нужны, кроме меня самого. А все, что пишут о них критики, — ерунда. Это все нужно им, а не мне. Я сам знаю себе цену, знаю, на что способен, знаю свой потолок, знаю, выше чего мне не подняться. Хотя очень хочется… Вот это-то и угнетает меня, от этого я и хочу убежать, и бегу на край света. Может, это и свело меня со Стефани?»
    Но тут грустные мысли Джона прервал голос Стефани, которая, перекрывая шум воды, крикнула:
    — Джон, а тебе нравится по утрам мыться горячей водой?
    — Почему горячей? — лениво ответил Джон, — если утром помыться горячей водой, то вновь захочется спать. Я всегда моюсь только холодной водой.
    — Но холодная вода — это же ужасно! — сказала Стефани.
    — Не более ужасна, чем кипяток.
    Джон поднялся и подошел к приоткрытой двери ванной. Стефани переступила край низкой ванны и, не закручивая краны, прошла в комнату. Джон некоторое время молча стоял, глядя на то, как Стефани оставляет влажные следы на паркете.
    «Нет, нужно быстрее помыться и идти есть. Так недолго и умереть, — подумал Джон, становясь под душ и улыбаясь своей мысли. — Это будет не лучшая из смертей».

    За завтраком Стефани и Джон одновременно пришли к выводу, что местное вино — лучший напиток. Лучший в том смысле, что идеально подходит для местного климата. Плотно позавтракав, Джон спросил у официанта:
    — А нельзя ли где-нибудь взять напрокат автомобиль?
    — Да, в гараже Томпсона. У него есть три машины. Правда, не ахти какие, но для местных дорог вполне подойдут. Вы же не собираетесь ехать по автостраде?
    — Конечно же нет, — рассмеялась Стефани, — мы поедем вдоль побережья.
    — У него есть машина с приводом на все четыре колеса? — поинтересовался Джон.
    — У него есть небольшой джип, довольно, правда, потрепанный, но, думаю, он не подведет.
    — А где это? — спросила Стефани.
    — Да тут совсем неподалеку, за гаванью, — официант показал рукой в открытое окно туда, где за частоколом мачт шхун и яхт виднелось приземистое здание белого цвета. — Это вон там, видите?
    — Да, спасибо, мы непременно воспользуемся вашим советом.
    Джон и Стефани не спеша пошли вдоль набережной. Шум волн уже не казался таким загадочным, крики чаек только раздражали и сделались назойливо-будничными.
    Наконец, они миновали гавань и вышли к тому месту, где городок кончался. Дальше расстилалась выжженная солнцем равнина, с редкими куполами холмов. Невысокое белое здание лишь отдаленно напоминало гараж: у него было всего лишь три стены. А крышу легко можно было назвать навесом.
    В полутемном помещении тускло поблескивали бамперы трех подержанных машин. Владелец гаража, мистер Томпсон, сидел в тени навеса на колченогом стуле и лениво покуривал дешевую сигарету.
    «Какой живописный тип, — подумал Джон, — его легко было бы написать».
    Владелец гаража приоткрыл один глаз и искоса глянул на Джона и Стефани. Мистер Томпсон узнал их по описанию. Ведь в городке в это время года туристов почти не было, а те немногие отдыхающие, которые решились провести отпуск на побережье, были известны всем.
    Он только удивился, почему эта пара так поздно пришла к нему, ведь по его расчетам на исследование Редбриджа у тех должно было уйти максимум день или два.
    Мистер Томпсон не спешил начинать разговор. Он любовался Стефани, ее длинными загорелыми ногами, тяжеловесным бюстом, который угадывался под свободной рыбацкой блузой.
    «Повезло же ему, — мистер Томпсон покосился на Джона, — вот мне бы такую женщину! Я бы знал, что с ней делать, а этот тип, по-моему, только скучает рядом с ней. Хотя теперь ясно, — признался сам себе мистер Томпсон, — почему они так долго не появлялись у меня. С такой женщиной не стоит отходить далеко от постели. С ней можно вообще провести несколько месяцев под одеялом».
    Стефани словно бы отгадала тайные помыслы мужчины и взяла Джона под руку. Тот, наконец вспомнив, зачем они забрели в этот живописный уголок городка, обратился к владельцу гаража:
    — Это вы мистер Томпсон?
    — Конечно я. Правда, у нас есть еще один Томпсон, но вряд ли он вам может понадобиться. Он — ветеринар, а такие люди, как вы, по-моему, к ним никогда не обращаются.
    — Почему вы так решили?
    — Потому что с вами нет ни собаки, ни кошки, а лошадей вы, конечно же, сюда с собой не привезли.