Скачать fb2
Воспоминания глупого кота

Воспоминания глупого кота


Луис Бланко Вила.
Воспоминания глупого кота.

    Кошки.
    Они приходят, и никто не знает – откуда.
    Они приходят из тоскливой, горькой, опасной темноты,
    кнутами хлещущей лесные дебри сельвы, черной, непроглядной ночью
    и остаются навсегда, беспородные и переменчивые.
    Они приходят из своего семейства,
    приходят из сельвы.
    Они приходят из чувственности, нежной и ласковой сущности,
    которая по приходе к человеку мило скрывается.
    В глубине их глаз – мертвые птицы,
    а в дремлющих когтях – растерзанные рыбы.
    Они приходят, и никто не знает, откуда…
    Они приходят…
Хосе Луис Идальго.
Из книги “Животные”.

Глава 1. Глупый кот.

    Меня зовут Ио, но также мне говорят “глупый кот”. И я не знаю, почему. В самый последний раз это было как раз вчера, на кухне, когда на улице, за окном крупными хлопьями валил снег. Снежинки были размером с мои уши. Отец – это тот, кто заправляет всем в доме, кто садится в самом удобном углу большого дивана в гостиной перед телевизором. Так вот, отец глядел в большое окно, выходящее в парк. Была еще ночь, и так охотно, с большим желанием, падал снег. Не знаю, почему он сидел в темноте. Обычно, самое первое, что он делает, войдя на кухню, – включает свет. Вчера он его не включил. Он подошел к окну и оперся локтями на белую мебель, протянувшуюся вдоль всей передней стены кухни, в которой, кстати, находятся шкафчики с едой – в том числе и моей, в консервных банках с разноцветными котами, – раковина и посудомоечная машина. Он все смотрел и смотрел на деревья парка, уже укрытые снегом, провожая взглядом отблески, похожие на блики Луны на спокойной, безмятежной водной глади пруда, но не такие спокойные.
    Всегда, в любое время, когда я слышу, что он, ну тот, кто командует, держит путь на кухню и собирается готовить завтрак для всей семьи, я спрыгиваю с кровати Ми́чу – так многие называют Хайме – у ног которого находится моя собственная постель, и уныло плетусь вслед за отцом.
    Дело не в том, что я испытываю какую-то особую симпатию к отцу, у которого нет привычки быть слишком уж любезным и внимательным ко мне. К примеру, он не выносит, чтобы я прыгал к нему на колени, когда он читает, сидя в гостиной (вот ведь скучища-то эти пресса и книги, просто жесть, я натыкаюсь на них повсюду). А если я все-таки пытаюсь забраться к нему на ноги, и к моему удивлению, мне это удается, он безо всякого снисхождения сбрасывает меня оттуда. Точно так же он поступает, если находит меня спящим на вращающемся кресле в своем кабинете перед столом, как всегда заваленном книгами и бумагами. Нет, я не скажу, что он плохо со мной обращается, вовсе нет. Но в любом случае, как говорится, я не в восторге, мне это не нравится, особенно потому, что мне никогда не удается узнать, как он поведет себя со мной. Это вызывает у меня большое подозрение.
    Однако, нужно быть деловыми и трезво смотреть на вещи. Каждое утро он поднимается самым первым и, следовательно, может быть самым первым, кто откроет дверь на балкон кухни, где у основания громадной стиральной машины стоит не всегда чистый лоток с песком, который служит мне для облегчения. Возможно, если отец захочет, то он может оказаться также самым первым, кто уделит внимание моему брюшку, которое в это время громко урчит, выпрашивая немножко еды.
    Разумеется, вчера, из-за того, что было темно, он не увидел меня до тех пор, пока я не захотел потереться спиной о его голые ноги, прикрытые банным халатом. При первом нежном и ласковом прикоcновении моей спинки, он испугался и очень быстро обернулся, словно хотел меня ударить. Но не ударил. Только немного разозлился и сказал мне:
    - Глупый кот!
    Потом включил свет и даже перед тем, как включить кофеварку (что он всегда делает прежде всего), он бросил мне в пластиковую миску изрядную долю корма со вкусом рыбы.
    Это не тот вкус, который нравится мне больше всего, но мой животик был ему благодарен, и я тоже. В этот раз, уже избалованный, я выгнул дугой свою спинку и несколько раз потерся о его ноги, когда он резал на ломтики хлеб, который собирался поджарить. Я уж и не знаю, сколько раз он назвал меня “глупым котом”, но теперь он говорил это, широко улыбаясь, и эта улыбка не сходила с его лица до тех пор, пока вода, закипев, не забурлила и кофеварка не начала фыркать.

    Michu – Миге́ль Пе́рес Куэ́ста, более известный как Ми́чу, испанский футболист, атакующий полузащитник и нападающий валлийского клуба “Суонси Сити”, выступающего в Премьер-лиге

Глава 2. Мне хорошо.

    Как я уже сказал, я – Ио и мне девять лет. Иногда я слышу разговоры о том, что я приближаюсь к старости, и она уже не за горами. Меня удивляет, что люди говорят подобные глупости. Экая чушь! Буквально через несколько дней после своего рождения я появился в этом доме. Всем, кроме двух малышей, было гораздо больше девяти лет от роду, но никогда я не слышал разговоры о том, что кто-то из них приближается к старости. Впрочем, я вру. Иногда я слышу от Хавьера, этого хулиганистого парня, большущего мошенника и плута, изучающего журналистику, что он называет “стариком” своего отца, и даже, как мне кажется, он говорил своей матери “старушка”. Однако, похоже, что на его губах это слово имеет другой смысл, который я не догоняю. Я чего-то не понимаю, но никто из них двоих не сердится, и более того, оба отвечают ему приветствием, типа: “Привет, детонька,” – говорит мать и “Ну что, бродяга,” – это тот, кто всем заправляет, то бишь, отец.
    Я отлично себя чувствую. Я не припоминаю серьезных заболеваний в моей истории болезни, а эту историю я недавно изучил сразу же после происшествия, действительно поганого, с Луисом Игнасио. Хотя время от времени меня носят к проклятущему ветеринару, который почти всегда меня колет. Ума не приложу, чем уж вызваны эти визиты, так меня раздражающие. Вот еще забота. Ведь это даже не совпадает с плохими моментами, которые могут быть у каждого. Ну, например, когда в горле застревает рыбья кость, или цыплячья косточка попадает в дыхательные пути.
    Этот самый цыпленок – одна из серьезных забот матери. Она сердится на меня, когда я вынюхиваю объедки со стола, выброшенные ими в зеленое ведро. Но я не понимаю, почему она злится, ведь она отлично знает, впрочем, как и я, – единственное, что я могу сделать, это обнюхать ведро снаружи, потому что оно – одно из тех ведер, что закрываются крышкой, как только перестают давить педаль, столь подходящую для того, чтобы оставить кое-кого с длинным носом… Но изредка, если мне удалось прихватить и умыкнуть обсосанное, худосочное крылышко цыпленка, оставленное на тарелке в раковине для мытья посуды, Бегония – это та, что зовется матерью и еще одна, кто всем распоряжается, – с воплями носится за мной. Рычащий пес и тот не проявил бы большего характера. Она гоняется за мной до тех пор, пока не отнимет мою добычу, ту, что мне пришлось выпустить из своих зубов. А именно, цыпленка, которого я так обожаю... Хотя я подозреваю, что она делает это из лучших побуждений, желая мне добра, потому что у нее имелся кое-какой пренеприятный опыт после одной из моих кражонок.
    Так что, у меня отменное здоровье, которое соответствует, должен вам сказать, жизни маркиза, которую я веду. Иногда у меня возникает такое чувство, что я должен был бы сделать нечто важное и значительное, но, откуда я знаю, что должен делать кот, если в доме нет мышей?
    График моей жизни весьма однообразен. По утрам я поднимаюсь вместе с тем, кто раньше всех встает, иными словами, с отцом, то есть с тем, кто всем заправляет. Я делаю свои дела и что-нибудь ем, если, конечно, мне что-то кладут. Мне немного неприятно пить вчерашнюю воду, и иногда я проливаю ее на пол, наблюдая, поменяют ли мне ее, а также для того, чтобы пожаловаться. Потом я возвращаюсь в кровать, чтобы устроить себе впридачу к завтраку отдых, поваляться и вздремнуть, коль уж повезло.
    Когда поднимается Ми́чу, другими словами, когда старшие наполовину позавтракали, я иногда снова сопровождаю его на кухню. Когда как. Мне это нравится, потому что, должен вам сказать, Ми́чу – мой друг, в отличие от остальных. Я слоняюсь за ним по всему дому. Я отираюсь под дверью ванной, поджидая, когда же он закончит делать свои дела, и направляюсь с ним на кухню. В это время там, обычно, уже очень многолюдно.

Глава 3. Семейный завтрак.

    Те, кто всем заправляют, сидят за столом. С ними также и Бегония-младшая, их дочура. И даже Луис Игнасио, уже оправившийся после того случая... Хавьер, шпанец этакий, всегда влетает, впопыхах съедает яйца, на бегу запивая их кофе с холодным молоком, а иногда второпях перехватывает какой-нибудь тост с маслом и мармеладом. Отец вечно его торопит, потому что не хочет опоздать в класс, как они опоздали вчера, потому что уже много времени... итд, почем мне знать? Отец немного нудноват. И постоянно грозит Хавьеру тем, что уйдет без него. Иногда Хавьер злится и отвечает ему несколько грубовато.
    Когда мы с Ми́чу приходим на кухню, я уже знаю, что меня там ожидает. Так что я принимаюсь за работу. Но они еще не расшевелились и смеются так вяло и лениво. И все же я не то, чтобы демонстративно, но использую момент, чтобы потянуться. Я потягиваюсь, вытягивая передние лапы, скользя ими по блестящей плитке кухонного пола и дугой выгибая спину. Я стремлюсь добиться гибкости, которую потерял, проведя столько времени, лежа на кровати, свернувшись клубком. Я зеваю, как можно шире. Полагаю, что от этого зрелища, от моего представления, становится немного веселее, и раздается смех.
    А еще я трусь спинкой о ноги Бегонии, матери Ми́чу, уделяющей мне больше внимания.
    Но я так поступаю не только потому, что мать более внимательна ко мне, но еще и потому, что она сбривает волосы на ногах. Я много раз видел ее в ванной в самый разгар этих трудов, потому что она никогда не закрывает дверь. Кожа Бегонии-матери такая мягкая и эластичная, что мне доставляет наслаждение тереться о ее ноги. Я трусь и трусь, прохаживаясь туда-сюда, и она мне позволяет. Более того, она легонько гладит меня по спинке своей белой рукой, и чего скрывать, ведь я не открою никакого секрета, мне это очень и очень нравится!
    И сразу же начинается целое шествие. Отец, малышка Бегония, Луис Игнасио и Хавьер все вместе поспешно уходят после телефонного звонка и ответа: “Сейчас спускаемся”. Я услышал комментарий по поводу того, кто звонил из подъезда и ожидает внизу. Это однокашница Хавьера по журналистике, или же студентка того, кто всем заправляет, точно не знаю… во всяком случае, какая-то подруга семьи. Уже не раз я слышал имеющее к ней отношение имя – Наталья. “Звонила Наталья?” – спросил отец. А бездельник Хавьер сказал: “ Вот черт, ведь еще нет пяти минут, еще меньше четырех…” Но эта самая Наталья уже внизу. Она слишком пунктуальна и ее громкий звонок по телефону является сигналом к немедленному выходу.
    Когда встает кроха Уксия и, почти всегда заспанная, босиком ползет на кухню, мать подбадривает ее, чтобы она позавтракала, и даже намазывает ей тосты. Но не слишком-то удачно она это делает. Не знаю, почему, но Уксия терпеть не может кофе с молоком. Ей также не нравится масло. Но вот долгими, терпеливыми уговорами матери удается заставить ее съесть йогурт и один-два тоста с мармеладом, и больше ничего. Хотя в последнее время она больше склоняется к омлету с беконом.
    Я так подозреваю, что Уксия не завтракает большей частью потому, что Бегония-мать, и я это видел, сам видел, дает ей деньги, чтобы она купила себе что-нибудь на перемене. И так все ясно, вот бы всем так… Я вот тоже предпочитаю консервам, купленным в супермаркете, рыбу, спрятанную в холодильник, да только мне-то ее не дают.
    Ну да ладно, иной раз что-нибудь, да свалится: несколько хамсинок, один-два анчоуса, или немножко тушки хека, в общем что-нибудь перепадает… Понятно, что от случая к случаю, не как Уксии, которая каждое утро получает двадцать дуро на свои причуды и капризы.
    Впрочем, я не хочу быть скотиной и неблагодарной свиньей, потому что Уксия очень хорошо ко мне относится и защищает меня от Луиса Игнасио, когда этот хулиган с воплями гоняется за мной, или самым жестким образом приказывает валяться на полу.
    Уксия злится и берет меня на руки, чтобы защитить. Короче, малышка очень даже заслуживает эти свои двадцать дуро, чтобы купить на них что-нибудь на переменке.

Глава 4. Спокойные дни и дни аврала.

    Иногда, когда все, кроме Бегонии-матери уходят, я возвращаюсь в кровать Ми́чу, чтобы снова немножко поваляться с закрытыми глазами. В это время я чувствую себя еще более довольным, и могу подумать. Пожалуй, даже больше, чем просто подумать – повспоминать. Бегония считает, что я сплю, но это вовсе не так. Иной раз она что-нибудь рассказывает, и даже поет о своих радостях и печалях, и я узнаю обо всем.
    Кровать Ми́чу обычно остается не застеленной, в беспорядке разбросанной, и даже хранит капельку тепла его тела. Так что, когда мать открывает окна, чтобы проветрить комнату (а нужно заметить, что проветривание – это уж слишком), я, прежде всего, сворачиваюсь клубком среди подушек и одеял и славно провожу время, наблюдая за ее похождениями, слушая ее шаги и даже телефонные разговоры, конечно помимо тех, что она ведет сама с собой, как я только что говорил. Как правило, она каждое утро разговаривает со своей матерью, она же и бабушка. Так ее величают все, кроме Бегонии, которая зовет ее мамой, так что я совершенно не знаю ее имени. Так вот эта мама-бабушка приходит к нам, когда никому и никуда не нужно уходить спозаранку, и мы поднимаемся гораздо позже, короче говоря, по субботам и воскресеньям. Эти дни самые веселые, потому что никому не нужно спешить, и просто глупо и бесчеловечно поднимать ребят с кровати.
    Отец же, наоборот, и в эти дни все также встает самым первым. После того, как примет душ и побреется, он готовит завтрак. Иногда, прежде чем кто-нибудь сунет на кухню нос, он уходит из дома и возвращается через час, или позднее, с сумками, полными еды.
    Признаю свою слабость, в эти дни я сажусь к нему поближе, потому что от сумок исходит такой превосходный запах, нет, не запах, а восхитительный, упоительный аромат мороженой рыбы, пробуждающий мои фантазии и мечты.
    Скверно то, что на следующий за вторым днем, проведенным без спешки, повторяется более привычная сцена: вечно суетливые, поспешные завтраки на бегу, опоздания Хавьера, резкие слова отца, громко выговаривающего ему, чтобы он поторапливался и не был лентяем, а самое худшее, когда все спокойно, – это появление Чон. Чон – это женщина, врывающаяся в дом, как сильный сквозняк, как ураган, и переворачивающая все вверх дном, как говорят, для того, чтобы навести порядок и чистоту. Закончились мир и спокойствие, тишина и покой. Чон не дает мне жизни, она толкает и задевает меня, стоит только зазеваться. Хотя я понимаю, что у нее нет злого умысла, и она не первый раз сталкивается со мной, отпихивая в сторону щеткой. Вдобавок ко всему, она, улыбаясь, грозит мне, но ее улыбка не внушает мне никакого доверия.
    Она приходит не каждый день, а дважды, между неторопливыми днями и днями со спешкой. А, да что там говорить, когда она приходит, у меня совсем нет времени на воспоминания, потому что первое, что она делает, это снимает постельное белье детей, вынуждая меня на бегство. Я не доверяю ей ни на одну шерстинку, так что на всякий случай убираюсь от нее подальше, едва завижу ее в коридоре. Она улыбается и ничего не говорит. Но есть улыбки, вызывающие опасения, ох уж эти улыбки! Я вовсе не говорю, что улыбка Чон была именно такой, но все же лучше стоит быть более осторожным, чем излишне доверчивым.
    Сейчас все ушли, я сказал – все, а Чон не пришла. Иногда так случается, и тогда дом остается в полной тишине, которую время от времени разрывает телефонный звонок, на который никто не отвечает. Я говорю плохо, поэтому с некоторых пор это делает аппарат, который находится в кабинете того, кто всем заправляет. Он всегда говорит одно и то же.
    Я думаю, что это голос Луиса Игнасио, прикрепленный к маленькой ленточке, которая начинает крутиться, как только телефон прозвонит три раза. Голос говорит: “ Это – автоответчик семьи…” и разное бла-бла-бла, а когда слышится одно длинное пи-и-и, бьющее по ушам, тот, кто звонит оставляет свой голос, прикрепленным к той же самой ленте, говоря вещи, типа: “Бегония (почему-то почти всегда сообщение – для какой-то из Бегоний), я – такая-то такая-то, или такой-то такой-то, хочу тебе напомнить о заседании родительского комитета… Перезвони, чтобы договориться о подготовке к школьному празднику”. Катушка со словами закончилась, и я слышу щелчок и больше ничего. И снова – тишина. В любое время в этом доме все без исключения, поднимают трубку больше для того, чтобы позвонить, нежели отвечать.
    Не знаю, хорошо ли будет сказать подобное, но по телефонным звонкам, как я недавно сказал, пальма первенства принадлежит Бегониям. На первом месте – молодая, у которой есть жених, правда не знаю, где, и несколько подружек, которые болтают часами, потом большая Бегония, у которой тоже есть несколько подруг, с которыми она разговаривает. Следом за ними идет Хавьер, который столько не разговаривает, но который звонит сам, и которому звонят довольно часто. Это забавно, потому что, у него смешная манера подходить к телефону. Первое, что он говорит, сняв трубку, это: “ В чем дело?” Так он говорит почти каждый раз.
    Думаю, потом я должен поставить Уксию, отца, Луиса Игнасио и Ми́чу в таком порядке.
    Не говоря уж обо мне, поскольку мне, естественно, никто не звонит. Я даже не знаю, спрашивает ли кто-нибудь обо мне. Сегодня, как я уже упомянул, я остался один. Какое-то время назад ушли Бегония-мать и Луис Игнасио. Они пошли не знаю зачем, но это имеет что-то общее с тем случаем, с его болезнью. Итак, я наедине с утренним лучом солнца, который проник через окно в комнату Хавьера и Ми́чу и заставляет меня щуриться, лениво прикрывая глаза. Снег сегодня не идет. Небо кажется чистым, и солнышко появилось над высокими зданиями, стоящими где-то там, за парком. Оно очень яркое, но еще не сильно пригревает. Как же мне нравится нежиться на солнышке! Так что я вполне могу себе позволить предаться меланхолии и воспоминаниям, начавшим шевелиться и оживать, поди пойми, почему, в таком странном механизме, как моя голова.
    Мне кажется, что Чон также не придет. Солнце уже так высоко, что обычно она в это время уже хлопает дверьми, носясь с места на место по всему дому, словно желая узнать его получше. Телефон тоже ни разу не звонил. Кажется, что сегодня день будет таким же спокойным и безмятежным, как я. И если бы солнце не поднималось все выше и выше, я мог бы подумать, что вокруг меня ничего не происходит. Я превосходно себя чувствую, удобно развалившись на кровати Ми́чу. Я не боюсь. Я чувствую, как время, (а может быть, и память?) щекочет мою переносицу.

Глава 5. Моя маленькая история.

    Я помню свою мать, но не знаю, есть ли у меня отец.
    Полагаю, есть, потому что, естественно, мы рождаемся от отца и матери, хотя сначала мать носит нас в своем животе. Но не помню, чтобы я видел какого-нибудь кота, который мог бы быть моим отцом.
    Я не знаю, ни как звали мою мать, ни какой она была. В последний раз, когда я ее видел, она глядела на меня издали с такой большой тоской в глазах. Я смутно представляю то место, где мы с ней находились, я даже не могу сказать, был это дом, или мы были на улице. Помню какие-то стены, да, стены, но я был такой маленький, что не смог бы сказать были это стены здания, или ограды. Сейчас мне четко пришло в голову, что это могли быть стены такие же, как в этом парке между деревьями и лестницей.
    Мама смотрела на меня с безграничной болью, когда тот мальчишка взял меня на руки и начал дрожать. Не знаю, почему он дрожал, ведь в тот момент я, вероятно, мало что соображал. Но главное, что держал он меня очень осторожно, а потом, немного поколебавшись, двинулся с места.
    Тогда моя мама издала жуткое, с подвыванием, мяуканье – смесь боли и угрозы. Когда это произошло, сеньора, как мне показалось, хозяйка моей мамы, сказала мальчишке:
    - Уходи скорее, пока она не рассвирипела.
    Она даже не назвала ее имени. Но моя мама, должно быть, была слаба телом, потому что она ничего не сделала, не рассвирипела, позволив мальчишке уйти, держа меня на руках
    Думаю, что я закрыл глаза, чтобы не смотреть на нее. Не могу объяснить, но почему-то я чувствовал себя легко и свободно в этих подрагивающих руках, которые так заботливо меня несли. Мне кажется, я был уверен в том, что меня ожидает счастье.
    Вероятно, некоторое время я жил в каком-то доме, но почти ничего не помню. Знаю только, что там было несколько телевизоров, потому что я вошел в комнату, а сверху на меня неслись лошади, пошел в другую, а там были странные существа, напугавшие меня. Я никогда не видел телевизора и не знал, что были такие маленькие окошечки, в которых появлялись и исчезали самолеты, корабли, дерущиеся люди, весь мир, не имевший ничего общего с моими едва открывшимися глазами. Однажды, поздно вечером, когда уже почти стемнело, мальчишка, который принес меня в свой дом, снова взял меня на руки. В этот раз он уже не дрожал, и понес меня на улицу. Неподалеку от кучи машин, поставленных в ряд, он встретился с Бегонией-дочерью, которая в то время была тощей, некрасивой девчонкой, словом, страхолюдиной, и сказал ей:
    - Подержишь его до конца недели? Мне нужно поехать с отцом, а мать сказала, что не хочет держать его в доме, если заботиться о нем придется ей.
    Потом я понял, что в том доме была только мать. Так что же, с мальчишкой произошло то же, что со мной, он не знал своего отца? Но он только что, без тени сомнения сказал, что дело касается его отца. Что бы это значило?
    Бегония протянула руки и парнишка положил меня ей на ладони. Она показалась мне не очень-то уверенной, пробормотав:
    - Не знаю, захотят ли мои родители.
    Но, видимо, я ей понравился, потому что она тут же принялась меня ласкать.
    - А чем его кормить? – уже уверенно спросила она, конечно же покоренная моей нежной шерсткой.
    Мальчишка почесал голову, прежде чем ответить. Я же вертел головой, глядя то на одного, то на другую, не принимая ничьей стороны. Хотя мне больше нравились девчачьи руки, не я решал свою судьбу.
    - Немного молока вечером, и еще немного утром. Он очень маленький, и я не думаю, что он может есть что-то еще. Мама давала ему только молоко. И все.
    Мне надоело молоко. Меня никогда его не лишали. С тех пор у меня к нему определенное отвращение.
    Вот и все, что я запомнил. Малышка Бегония направилась к своему дому. Она была похожа на пажа, несущего на вытянутых руках алую подушечку, с лежащей на ней королевской короной по случаю торжественной коронации, которую я видел в этих претенциозных и безвкусных фильмах.
    Время от времени она прижимала меня к своему телу, принимаясь мягко ласкать мою спинку пальцами правой руки. Я нежился и благодарил ее за ласку, подставляя голову.
    Думаю, что тогда я еще не умел выражать то, что чувствую. По крайней мере, я не помню того, что дал ей понять, что мне нравятся ее ласки. Особенно, когда она прижимала меня к своему тщедушному тельцу и я чувствовал торопливый стук ее сердца рядом с моим ртом.
    При встрече с матерью ее сердце забилось еще сильнее.
    - Но, доченька, что мы станем делать с котом?
    - Только до понедельника, мамочка. В понедельник, перед уроками, я должна отнести его Давиду. Он оставил мне его только до понедельника. Дело в том, что в конце недели он едет с отцом, а его мама...
    То, что Давид уезжал с отцом, вероятно, было очень веской причиной. Бегония-мать не сопротивлялась. Она только сказала, как делает это всегда, когда ее чувства борются с долгом:
    - Посмотрим, что скажет отец.
    Сказав, как всегда: “ни за что”, отец впоследствии ограничился напоминанием, что в понедельник Бегония должна будет непременно снова вернуть меня моему хозяину.
    Это были два очень странных и необычных дня. Лучше сказать более насыщенных. Я переходил с рук на руки, кочевал с коленей на колени, побывав у всех, кроме отца, который никогда не брал меня на колени. Несмотря на настойчивость детей, он так и не захотел попробовать мягкость моей шерстки. Но вот дети прекратили этот круговорот и череду своих начинаний. Они свалили в кучу ворох одежды в углу кухни, почти под микроволновкой и положили меня туда, чтобы посмотреть, как мое тельце уместится в этой груде. А на всякий случай, вдруг мать Давида забыла, с краю от меня они поставили желтенькое блюдечко с молоком. Но я чувствовал скорее любопытство, чем голод, так что я довольно долго медлил, прежде чем решиться лизнуть эту белейшую жидкость. Мне больше пришлась по душе компания, нежели пища. Множество глаз, жадно следящих за неповоротливыми и слишком неуклюжими движениями моих слабых лапок, ведь я еще не привык к полу. Кроме того, плитка на полу такая блестящая и сверкающая, что я неизбежно тыкался в нее мордочкой, как только пытался переставлять лапки одну за другой.
    Моя неуклюжесть и неповоротливость без конца вызывали у них смех, за исключением тех моментов, когда мое падение сопровождалось звуком удара. В этом случае они пугались и все, как один, разом бежали мне на помощь. Поэтому уже тогда я смекнул, что этим обстоятельством не мешало бы несколько позлоупотреблять. Я стал громко шлепаться, причем гораздо чаще, чем должен был.
    Вскоре я понял, что выйдя из кухни, я чувствовал себя увереннее, потому что во всех остальных комнатах, за исключением ванной, в которой тоже была плитка, пол был деревянный, его еще называют паркет. К тому же пол был застелен коврами, которые были мне наилучшими тормозами, когда я ударялся в бега от сильного испуга, играя, или паясничая.

Глава 6. Наконец-то, мой дом.

    Таким вот образом, немножко глуповато, я начал знакомиться с моим новым жилищем, показавшимся мне тогда огромным для моих слабеньких в то время силенок. Я терпеливо принялся за дело. Когда дети уходили в школу, а Бегония-мать направлялась в ванную, или возвращалась в кровать досыпать, я выглядывал на балкон через стеклянную дверь столовой, выходящую в парк. Если я видел, что дверь открыта, то опасливо выходил на балкон подышать, чувствуя нежный ветерок, игравший средь тополей. Этот парк с его зеленью и мощеными дорожками я открыл гораздо позднее, уже прожив в доме несколько недель и осмелившись забраться на подоконник комнаты Хавьера и Хайме с внешней стороны. Я отлично видел деревья до самых их верхушек, потому что они росли гораздо выше третьего этажа нашего дома. Однако ж, черт возьми, какой же я глупый! Ведь я забыл рассказать вам, как я окончательно остался в этом самом моем доме.
    Вот что произошло в тот самый день, когда я должен был вернуться к Давиду. Этот день был первым, когда снова нужно идти в школу, после двух дней, когда никто не встает на рассвете, кроме отца. Это Бегония-мать вспомнила, что меня должны отнести и отдать хозяину. Мать сказала, конечно, что нужно, но когда пришел тот, кто всем заправляет, он взял меня на руки и, не спеша, долго ласкал, не так, как прежде, и сказал мне:
    - Как жаль, что ты должен уйти…
    Я уже понял это. И даже приготовился к путешествию. Мне никогда не нужны были чемоданы. Поскольку я понимал, что должен уйти, я не стремился добиться ребячьей привязанности ко мне, кроме как непроизвольным скольжением, вызывающим бурю смеха, и моей естественной склонностью быть неможечко шутом. Это качество я открыл в себе очень быстро, вот только не знаю, на радость или на беду. Но, что тут поделаешь, вот такой уж я есть. Как только я вижу к себе расположение, я стараюсь, как могу, потому что мне очень нравится веселить людей, делая их счастливыми.
    Короче, я снова оказался на руках малышки Бегонии по дороге в школу. Девчушка елееле плелась, думаю, скорее потому, что хотела подольше подержать меня на руках, ощущая мое тельце, нежели из страха споткнуться о выступающие дорожные плитки. Когда она вошла в школьный дворик, я плохо понимал, что произошло, потому что тут же меня оглушили ребячьи крики. Все хотели меня потрогать и поносить на руках. Я испугался и даже подумал, что пришел мой последний час. Вероятно, я дрожал, как осиновый лист, как верхушки тополей, когда на них обрушивается сильный ветер, гуляющий над парком.
    Ветер гораздо более сильный, но, также, и более теплый, чем тот, что дует иногда с горных хребтов через окна, выходящие на шоссе. Испугавшись, я случайно ударился об урну, стоящую внутри маленькой закрытой комнаты. Я испугался еще сильнее и начал тихонько, жалобно плакать. Думаю, меня никто не услышал, потому что дверь довольно долго не открывалась, а затем в комнату вошла какая-то сеньора. Следом за ней снова появилась малышка Бегония. Она подхватила меня на руки и опять понесла в дом. Думаю, что в этой корзинке для бумаг, послужившей мне в это утро укрытием, я оставил еще кое-что, помимо своих слез. Надеюсь, что когда придет время выгребать мусор, никто не вляпается в этот пренеприятнейший сюрпризец.
    Все перипетии этой правдивой истории я узнал гораздо позднее, когда ее рассказывали всем любопытным, кто хотел знать о моем происхождении. Видимо, Давид тоже не был моим настоящим хозяином. Похоже, я был красавчиком, как в кино или на телевидении уже по прошествии нескольких дней после моего появления на этот свет. Я появился на экранах – больших или маленьких, не знаю точно – в какой-то там рекламе, или в одном из этих настоящих фильмов. Меня подарили Давиду, когда закончились киносъемки. А поскольку мое присутствие на съемках уже не имело смысла, меня подарили, как плюшевую игрушку, которую дарят ребенку, когда он уже сыграл свою роль в эпизоде.
    Вот так малышка Бегония и вернулась в дом, неся меня на руках. Отвечая на расспросы
    Бегонии-матери, она рассказала, что меня также не любили и в доме, который был моим первым домом, то есть, в доме Давида, который жил несколькими этажами выше нашего дома, ставшего теперь моим навсегда. Моя жизнь, стало быть, жизнь подобранного, полагаю, что из жалости, кота. Хотя, должен сказать, они сразу же стали гордиться мной, потому что с самого первого момента я стремился быть не только чистюлей, но также и ласковым котом, в чем и преуспел. А кроме того, все согласны с тем, что я очень даже красивый котик.
    Позже я смогу продемонстрировать это в моих редких конкуренциях с другими представителями моего вида. Но это происходило в основном в Мургии, гораздо позже того, как я познакомился с ним.

Глава 7. Мой истинный портрет.

    Поначалу я, вероятно, не мог описать, каким был. Поэтому, когда я слышал, что говорят, что я очень красив (особенно часто это говорила Бегония Большая) я оказывался в некоторой растерянности, но с огромным желанием узнать, что же это означает – быть красавчиком, и почему мне говорят, что я красив. До тех пор, пока однажды…
    Это была моя первая экскурсия. Прежде я никогда не совершал подобных вылазок в спальню старших, поскольку боялся. Спальня находится в самой глубине дома, справа от столовой по коридору. Когда дверь в нее закрывают, то ванная оказывается внутри спальни. В общем-то, эта ванная всегда была для этих двоих, хотя, на самом деле ребята пользуются ею, когда им приспичит, или когда детская ванная занята Хавьером, который, покуривая, часами восседает на унитазе с книгой в руках.
    Тем утром я был в доме один. На улице была весна, и распахнутые окна наполняли солнечным светом часть дома, выходящую в сторону парка. Я вкусно позавтракал, съев свою порцию молока… Возможно, что в ту пору мне давали уже более солидную еду, поскольку, помнится, что чувствовал я себя вполне удовлетворенным. Потянувшись без свидетелей широко и свободно, и направился в путешествие – исследовать территорию, являющуюся уже и моими владениями. Я шел по коридору, освещенному длинным лучом света, который проникал через окошко ванной для детей. Дверь в нее всегда открыта нараспашку. Дверь в комнату старших тоже была открыта. Слегка поколебавшись, я решил шагнуть в неизвестность.
    От самого порога я увидел огромную кровать, изголовье и ножки которой были сделаны из тонкой сетки, похожей на решетку. Кровать была застелена блестящим покрывалом, кажется, шелковым. Я сделал еще несколько шажков, и перед моими глазами предстала вся комната целиком, отлично освещенная потоком света, льющегося в открытое окно. И тотчас же мое внимание привлекла фотография того, кто всем заправляет, висящая справа от меня и прикрепленная к дверце одного из многих шкафов, находящихся в комнате. Он был моложе, но не сильно-то изменился с тех пор. Дверца шкафа была приоткрыта и пробудила мое и без того всегда довольно-таки большое любопытство.
    Передними лапками я настежь распахнул правую створку дверцы. И вдруг я застыл на месте, остолбенев. Там, за дверцей, внутри шкафа, был кто-то, и этот кто-то пристально таращился на меня. Моментально я сообразил, что это был другой кот. Не знаю, напугала ли меня встреча с тем призраком или какой-то услышанный шум, как мне показалось, со спины, только дело в том, что я бросился бежать к ближайшей стене почти до изголовья кровати. Уж и не пойму как, но я очутился под потолком, вися там, словно лампа. Я взлетел наверх, как молния по ткани, покрывающей стены комнаты. Бегония-мать смотрела на меня, стоя у двери. Она призывала меня спуститься, и с каждым разом голос ее становился все более серьезным и грозным. Впервые мне стало стыдно. Я спустился, как мог, и улизнул под кровать. Я начал быстро улепетывать и выкатился из комнаты, двигаясь по стеночке ванной комнаты. Бегония облегчила мне эту задачу, оставив свободным путь к отступлению.
    Через несколько дней, когда я снова остался один в доме, я осмелился повторить свое приключение, только на сей раз без лазанья по стенам. О том коте, прятавшемся за дверцей шкафа, я ничего не знал, так что решил выяснить эту тайну, заключенную в том удивительном видeнии. И к тому же, любопытно было узнать, кем был этот странный конкурент из моего народа. Очень осторожно и тихо я приблизился к шкафу и сунул голову в щелку между прикрытыми створками дверцы шкафа. Я снова увидел эту испугавшую меня фигуру и отступил. Напуганный в меньшей степени, чем в прошлый раз, я, тем не менее, спрятался под кровать и снова осторожно высунул голову. Оттуда я мог без всякого риска осмотреть дверцу. В этот раз я не увидел ничего, что меня напугало бы. Я был настойчив в своем желании раскрыть эту игру и смог заметить на поверхности дверной створки странный блеск и несколько странных точеных ног. Я сразу же понял, что они ужасно похожи на ножки ночного столика, находящегося над моей головой. Более того, они были точно такие же. Я вытянул вперед правую лапу и – о, чудо! – на полированной поверхности дверцы смог увидеть другую лапу, точную копию моей. Я несколько приободрился и выдвинул обе лапы, сделав небольшой прыжок вперед. Там были мои лапы и, как мне почудилось, я видел даже, что над лапами показались уши. Вот так я открыл для себя зеркало.
    Хорошо еще, что в тот раз никто не присутствовал при этой сцене. Они лопнули бы от смеха. Я провел несколько часов, корча рожи, которые зеркало мне же и возвращало. Я даже решил напасть на свое собственное отражение и ударился о холодную поверхность зеркала, повторявшего все мои ужимки. Черт возьми, ну разумеется, это же был я сам! Ну вот, это же были мои усы, все еще слишком короткие, и вот оно, мое черное пятно с правой стороны мордочки. Спереди мордочка была белой до самой макушки. От макушки по обеим сторонам очень симметрично располагались черные пятна, похожие на стальные пластины рыцарских шлемов.
    Вот так впервые я смог выяснить, как выглядит кот (а это был я), достойный похвалы.
    Ведь я был не просто котом, а красивым, хорошо сложенным черно-белым котом. Эти черно-белые цвета очень гармонично и привлекательно сочетались на моей коже. Мои глаза были золотистого цвета, а, быть может, цвета меда. В их медовой глубине ярко светились черные зрачки.
    Я не говорю, что с тех пор хожу посмотреть на себя каждый день, в том числе и потому, что обычно дверь закрыта. Хотя, в последнее время она открыта. Это обстоятельство заставляет меня думать, что сломался дверной замок. Впрочем, какая разница, смотрюсь ли я в зеркало на этой дверце или в зеркало, доходящее до самого пола, на двери ванной комнаты для старших. Да, частенько я подолгу разглядываю себя, даже вылизываю и приглаживаю торчащие на спине волосинки. Поскольку в ванной комнате взрослых такие зеркала со всех сторон, я вижу себя полностью и спереди, и сзади. Зеркала многократно отражают меня. Полчища котов, точно таких же, как я появляются один за другим, – хотя я всего один, – теряясь из виду в глубине отражения так, что я не могу их всех охватить. Это просто наслаждение!
    Когда кто-нибудь говорит, что я – красивый кот, а это происходит частенько, я притворяюсь, что не понимаю, но начинаю подтанцовывать, чему научился у Уксии. Она, к слову, тоже репетирует перед зеркалами. Так вот, я даже слегка покачиваюсь, уверенный в том, что в совершенстве овладел этими движениями, которые, как я слышал, называют кошачьими. Иногда они раскусывают мое тщеславие и бахвальство, и тогда кто-нибудь призывает меня к порядку:
    - Ио, глупыш, не будь таким самовлюбленным…

Глава 8. Изюминка моего имени.

    То, что я – Ио и ежу понятно, хоть я и притворяюсь, что не знаю этого, когда меня ругают или называют “глупым котом”. Некоторые считают, что я не понимаю, когда ко мне обращаются или говорят о моей красоте. Так вот, я отлично знаю, что зовут меня Ио, и знаю даже, как проходили мои крестины, и что за изюминка скрывается в моем имени. В этом я уверен.
    Это было аккурат тогда, когда меня впервые отнесли к ветеринару. Отнести меня на эту пытку поручили малышке Бегонии и Луису Игнасио. Но прежде чем меня нести, все дружно подыскивали мне имя. Занятно, смех, да и только. В тот самый момент, когда они перебирали всевозможные имена, отыскивая подходящее моей грациозности, я понял, что они считают меня кошкой, а не котом, хотя все говорили кот. Все это, разумеется, потому, что мужской род слова не обязывает к излишним уточнениям.
    - Мы назовем ее Ио, – очень уверенно заявил Луис Игнасио.
    - А почему? – спросила малышка Бегония.
    - Так звали одну из возлюбленных Зевса, – ответил этот малый, ничуть не сомневаясь в том, что знает то, о чем говорит.
    Вообще-то он всегда был не по возрасту заучкой, обожал историю и все такое в этом духе.
    - А если это кот?
    Должно быть, это сомневался Хавьер. Хотя, в тот момент я плохо их различал. Но это должен был быть он, потому что именно Хавьер столько раз бывал ни в чем не уверен.
    - Что ты говоришь? – спросил, в свою очередь, не знаю кто.
    - Мы назовем ее Ио, – с еще большим напором повторил старший из детей.
    Естественно, ветеринар, внимательно осмотрев меня, расставил все по своим местам.
    Для него было очевидно, что я – кот, причем со всеми причитающимися коту атрибутами.
    Или, точнее сказать, был котом с атрибутами, поскольку из этой проклятой дыры я вышел с некоторыми потерями и покалеченным. Не так уж сильно, но, без сомнения, вполне достаточно для того, чтобы предотвратить некие ночные налеты, мои и чужие, похоже свойственные представителям моего племени, оставшимся целыми и невредимыми, такими, какими родились. Короче, любителям крыш, террас и нежных мяуканий и мурлыканий под лунным светом. В этом я ничегошеньки не понимаю. И так никогда ничего и не узнал.
    За едой они снова непроизвольно вернулись к обсуждению разочарования, которое они пережили по поводу моего естества, да еще вдобавок по поводу имени, выбранному для меня Луисом Игнасио.
    - Теперь это имя не подходит, поскольку это самец, а не самка, – пояснила Бегония-
    малышка, будущий биолог.
    Тут на полном серьезе вмешался отец, словно на повестке дня обсуждался главный для семейства вопрос.
    - И какое же имя пришло вам в голову вместо Ио?
    Лица детей были одновременно и разочарованными, и глуповато-бессмысленными. Кое-
    кто пожимал плечами, подтверждая всеобщую восторженную ошибку. Тот, кто всем заправляет, внес удивительное предложение:
    - Вы можете оставить ему имя Ио.
    Теперь взгляды всех, включая и Бегонию-мать, выражали неподдельное удивление.
    - Поясняю, – добавил отец. – В итальянском языке “ио” – это личное местоимение “я”…
    Ио – значит я.
    Подрагивающим голоском из глубины кухни я издал свой робкий ответ.
    - Кажется, он икает, – сказал Ми́чу, которому в то время было около семи лет, и начал ухаживать за мной с видом белокурого ангелочка с челкой, спадающей на глаза.
    Мое имя было утверждено единогласно. И с тех пор именно это слово, часто повторяется в доме: “Где Ио? Иди, красавчик-Ио, глупыш. Где Ио?” И точно, я привык к этому имени, и ничего, оно мне нравится. Оно – короткое, яркое и неизбитое… А кроме того я отлично слышу это начальное “И” и почти нет никакой необходимости произносить “О”. Короче, я превосходно себя чувствую и рад тому, что имя мне не поменяли. Одному Богу известно, к счастью или к несчастью свалилось бы на меня другое имечко: Феликс, Черныш, Рамзес… А так у меня очень достойное имя.

Глава 9. Простите кота-негодяя.

    Мне совестно об этом говорить, но должен признаться, что я воришка и негодяй. После того, как я провернул какое-нибудь из своих делишек, меня отругают, обидят и пригрозят. А потом домочадцы обычно говорят, что все коты такие по своей природе, что все они мошенники. Это меня несколько успокаивает.
    Мне трудно понять, кто такой мошенник… Я знаю не больше тех, кому доверяли Лолу из клуба в Мургии, или кто привозил бабушку, когда она возвращалась из Катадьяно, из дома Рафаэлы, своей кузины. Теперь я понимаю, что мошенник, и негодяй представляют собой одно и то же. По крайней мере, в моем случае.
    Я много раз обещал самому себе две вещи: не гадить под стулом в углу столовой, между буфетом и большим окном на террасу, и не совершать ночных вылазок на кухню в поисках, как бы запустить зубы в ящик с мясом, который Бегония-мать достает из холодильника, чтобы готовить еду на следующий день. К тому же, я понимаю, что поступаю плохо, злоупотребляя доверием. Это в отношении мяса, а в отношении стула – делаю больше должного.
    Однако я не чувствую себя совсем виноватым, потому что есть нечто, что исходит из меня, и оно сильнее моих добрых побуждений. Помню, однажды, после получения небольшой взбучки, Уксия, которая была тогда совсем маленькой девчонкой, сказала матери: “Я ведь хочу быть хорошей, но кто-то будто заставляет меня быть плохой”… То же самое говорю себе и я, когда меня только что отчитали за один из моих мошеннических подвигов. Это на самом деле так. В столовой, под стулом в углу, стоит такой запашище, который сначала притягивает меня, а потом, когда я приближаюсь, и мою задницу. Но я уже не могу ничего исправить.
    Что касается кухни, дела обстоят еще хуже. Вот я на кровати, в ногах Ми́чу, и дрыхну без задних лап. Внезапно посреди сна, чувствую, как из мойки до моей мордочки досносится нечто нежное. Сработало. Так со мной происходит всегда, один рывок – и там, на кухне, я сталкиваюсь лицом к лицу с изумительным, необыкновеннейшим куском мяса, завернутым в серебристую бумагу – фольгу, или же оно лежит в пластиковой коробочке с крышкой, нагло бросая мне вызов: “Давай-давай, ну-ка съешь меня, давай быстрее”. Я его не ем, но вгрызаюсь в него зубами, и что самое худшее – неважно голоден я или нет. А ведь я не могу пожаловаться, что меня держат в черном теле, ограничивают порцию еды, едва я становлюсь чуть тяжелее. Но эта мечта, этот сон, овладевает мной, и я, как марсианин из телефильма, два-три раза кусаю коробку без толку, и возвращаюсь в кровать. Ну что я могу поделать?
    Если хорошенько подумать, у домочадцев имеется уйма причин, чтобы задать мне трепку.
    Но, признаюсь, что я – большой везунчик. Когда кто-нибудь собирается намылить мне шею, всегда есть кто-то, кто меня защищает. Как правило, это Уксия, которая собиралась быть ветеринаршей, что делало честь ее характеру защитницы животных. Хотя теперь мне кажется, все изменилось, и она мечтает о биологии.
    - Бедняжечка! – всегда очень ласково говорила Уксия. – Если сейчас вы его побьете, он никогда не поймет, почему вы это сделали.
    Ясный перец, что я молчу. Думаю, что теперь я понимаю, почему они злятся, но позволяю себе маленький обман. Если кто-нибудь из домашних бранит меня или грозит мне пальцем, я прикидываюсь ничего не понимающей невинной овечкой. Я смотрю на них с удивленно-испуганной мордочкой, словно спрашивая кого-то: “ну за что это все?”, и этого достаточно. Так что, что бы они там не говорили, в конце концов они признают правоту моей защитницы.
    Правда, со своей стороны я сделал все, чтобы оправдаться. Даже поставил настоящий цирковой номер, чтобы посмотреть, вернул ли я себе их ослабевшую от моих проказ симпатию. В течении нескольких секунд я разглядываю свой хвост, а когда понимаю, что домашние внимательно смотрят на меня, то начинаю прыгать, стараясь ухватить хвост зубами. Думаю, это – забавный спектакль, потому что все рассмеялись и, похоже, забыли, что я был ночным воришкой, впившимся в вареное, или жареное мясо зубами, или же оставил свое дерьмишко под стулом в углу столовой.
    Хотел бы я покончить с этим пиратством. С тем, что происходит, вот только не знаю, как это сделать. После каждого преступления у меня самые лучшие намерения. Мне больно от того, что они правы, сердясь на меня, но у них есть на это причины. А у меня нет способа добиться того, чтобы ко мне не приходил этот сон, эта слабость. До тех пор, пока тот, кто всем заправляет, и он же тот, кто больше всех злится, однажды не огрел меня по спине ботинком.

Глава 10. Виртуоз отдыхает.

    О моих хитрости и ловкости говорилось множество вещей. Домашние рассказывают о них чужакам с неким удовлетворением, которое не перестает меня удивлять. Порой у меня создается такое впечатление, что они говорят об этом, словно укоряя меня за то, что является скорее результатом моего ума, и изворотливости, нежели достоинства и добродетели. А достоинство и добродетель вполне могли бы украсить такой персонаж, которому их приписывают, проще говоря, меня.
    К примеру, моя ловкость во время ловли птиц. Для меня поймать птицу – раз плюнуть, для них же это означает подвиг, хоть они это ненавидят и питают к этому отвращение. По утрам, когда жара, дверь на балкон распахнута настежь, и растянут тент, чтобы защитить от солнца мебель в столовой, я занимаю свою позицию, на самом верху серых металлических перил, спрятавшись за стенкой. В соседнем парке птицы перелетают с тополя на тополь. Как я уже говорил, некоторые деревья выросли так, что их верхушки находятся гораздо выше нашего третьего этажа. Иногда, стараясь спастись от жары, птицы садятся на перила, под навес. Я по-прежнему неподвижен, даже не дышу, словно один из многих предметов, находящихся на балконе. Когда птица успокаивается, она приобретает уверенность и перестает смотреть по сторонам, быстро вертя головой туда-сюда. Тогда мне и нужно-то – стремительно и резко протянуть лапу, и... Попалась птичка. Сначала я кусаю ее за шею, чтобы она обессилела. Затем крепко хватаю своими острыми зубами, и все ее усилия выжить бесполезны. Кроме того, жуткая паника ее парализует.
    Бегонии-матери эти бесхитростные сценки охоты представляются ужасными. В отчаянии она исступленно орет, когда застает меня за этой самой работенкой или когда птица уже в зубах, и она не может ничего предотвратить. Бегония гоняется за мной, преследуя повсюду, до тех пор, пока у меня не остается иного выхода, кроме как выпустить добычу, причем делаю я это добровольно. Ведь мое удовольствие заключается не в том, чтобы съесть животинку, а в самой охоте на нее и разве что в первом укусе, когда я слушаю, как рвутся сухожилия на шее летуньи. В любом случае, я не понимаю, из-за чего мать впадает в такую истерику, иной раз до смешного. В конце концов, ловля птиц не только один из моих инстинктов, но, ко всему прочему, и одно из самых редких моих развлечений, которые остаются мне жаркими утрами в пустом доме. Ах, эти провокаторши-птицы с их писками, визгами и чириканьем! Очень правильно говорит Уксия в мою защиту, я – хищник.
    И наоборот, когда я ловлю кротов или мышей в саду Мургии, все мне аплодируют. Но
    Мургия – это совсем другое дело, другой мир. Это – иная, особая жизнь, время моей настоящей свободы.
    В Мургии я бываю три-четыре раза в году. Это далеко. Несколько часов езды на машине. Вот уже несколько лет я провожу эти часы засунутым в проклятущую клетку, в жуткой тревоге и смятении. От волнения там со мной творится всякое – от слюней из пасти до струи по задней лапе, как в лучшие дни в углу столовой, под стулом. Раньше меня возили свободно в задней части машины. Но я понимаю, хоть это меня и бесит, что у них не было иного способа, кроме как закрыть меня в клетке, поскольку из-за скорости нервы мои пошаливали и я давал им волю, постоянно прыгая по обшивке салона, и не раз запрыгивал не только на переднее сиденье, но и на водителя (почти всегда на того, кто всем заправляет). Его испуг и закономерное раздражение выражалось в приказе, впрочем, невыполняемом, вышвырнуть меня на шоссе. Так что, я сам виноват и не жалуюсь, хотя от этого часы пребывания в машине не становятся приятнее. Я засажен за решетку, как обычный воришка, каким я, конечно, в какой-то степени и являюсь.
    Хорошо хоть, они обычно, дают мне таблетку от морской болезни, которая меня усыпляет, и на время я немного успокаиваюсь. Так эти мучительные часы переносятся немножко легче.
    Остановившись в Мургии перед металлической подъемной дверью гаража, самое первое, что делают домашние, перед тем, как выйти – открывают чертову клетку. Я знаю, что им тоже не доставляет удовольствия возить меня в таком состоянии, и они страдают почти также, как я. Они хотят предоставить мне свободу, и делают это, как только представляется возможность. Облегченно вздыхая, они выпускают меня из клетки, ожидая увидеть, как я развернусь из состояния клубка. Мне, разумеется, плохо. Я чертовски устал от напряжения и тошноты, изнурен и готов свалиться на траву в саду. Дело в том, что, иногда я так поступаю, чтобы отдышаться. Но я сразу прихожу в себя и окидываю взглядом тех, кто вскорости станут моими хозяевами на время каникул. Или ищу пути бегства... Поначалу с переменой места и дома, я чувствую себя немного странно. Дом в Мадриде ничем не похож на дом в Мургии, они совершенно разные. В Мадриде, где я живу большую часть времени, это – квартира в многоквартирном доме. В Мургии – деревенский дом без соседского шума и телефонных звонков.
    Мои первые шаги по траве сада неловки и бестолковы. В Мургии всегда по-ночному прохладный и влажный воздух. Он сразу же приводит мою голову в порядок. В общем, я приступаю к знакомству и чувствую себя властителем всей этой огороженной земли и даже немного больше. Это – моя территория, моя земля, и я стараюсь показать это, кому угодно, всем своим видом, гордо выпрямившись и очень быстро двигаясь некими зигзагами. Мои движения напоминают финты боксера перед боем, наносящего удары по воздуху, который хочет продемонстрировать, что этот ринг даже перед поединком уже принадлежит ему. Я знаком со всеми деревьями, хотя их не так много. Я помечал их ранее, помечу и теперь. Я отлично знаю, где понарыли ходы кроты, их старые и новые норы. Знаю, где я могу спрятаться от собаки, которая нет-нет, да и стремится цапнуть меня зубами. Знаю, где укрыться, когда хочу побездельничать, а меня зовут домой на ночь, потому что собираются закрыть гараж и хотят, чтобы я вернулся в свое логово, в подсобку, а ныне гостевую, расположенную между кухней и гаражом.
    Но особенно хорошо я знаю, где водится всякая живность, и какая часть парка была частенько посещаема соседскими котами в мое отсутствие. А также, где проросли новые травки, которые послужат мне для очищения желудка, удалив всю, проглоченную мною за месяцы пребывания в Мадриде, шерсть. Жаль, что в столице нет этих травок... Не знаю, как домашние этого не замечают, и не приносят в дом некоторые травы, ведь так приятно, когда тебя жалеют. Конечно, со слабительным я освобождаю тело от излишков, но делать это можно только на свежем воздухе. Ничего себе зрелище на полу в Мариде… Во всяком случае, мы могли бы прийти к соглашению: они носят мне травки, а я беру на себя обязательство избавляться от излишеств там, где скажут.
    Буквально через несколько минут после того, как я покинул машину и клетку, я –
    хозяин территории. Я радуюсь, как маленький котенок. Моя жизнь в Мургии совершенно дикая: я делаю, что хочу. Ношусь, где мне заблагорассудится, общаюсь, с кем вздумается, пугаю соседских коров, гоняю птиц, когда они, к вящему моему удовольствию, посиживают себе на свежей травке. А когда появляется какой-нибудь пес, коих имеется великое множество, я мельком, издалека, окидываю его взглядом, и, как правило, посмотрев ему в глаза, ударяюсь в бега. Конечно, иногда я принимаю меры предосторожности, потому что есть собаки, с чьим бойцовым искусством я уже имел дело. Но постепенно я узнал всех собак в долине. Все в порядке, когда дело касается Лаки. В самый последний раз я с ней и не встречался. Или трусишки Дани, или Пули, бедняжки, царствие ей небесное. Нет, вы только посмотрите, что за клички у собак в этой долине! Ведь эти собаки не были придворными дамами, или праздными бездельницами-сеньорами преклонных лет в юбках с кружевами и со скрипучими голосами.

Глава 11. Мургия, долина Зуя.

    Мургия... Это что-то!.. Разговоры о Мургии в моем мадридском доме привносят некое оживление. Бегония-мать вздыхает: Мургия для нее почти предел мечтаний, ее заветная цель. Тот, кто всем заправляет, невозмутим и бесстрастен. По нему невозможно узнать его пристрастия. Малышка Бегония просто в восхищении. Поездка в Мургию избавляет ее от писем и телефонных звонков. Я хочу сказать, что с некоторых пор у нее там есть жених, который ее ждет. Луис Игнасио молчит. У него, как всегда, свои далеко идущие планы. Хавьер не имеет привычку прыгать от радости, но охотно ездит в Мургию, поскольку там его ждут друзья. Ми́чу – большой молчун и пробухтит “вот черт”, лишь бы сказать что-то, что позволит ему выразить свой протест. Уксия прежде посовещается с подружками, поедут ли они в Бильбао и Виторию. А меня никто не спрашивает, но я слышу слово Мургия, и мои уши мгновенно оживают.
    Мургия – это спокойный, тихий и светлый городок на севере Испании, в стране басков.
    Люди живут там довольно зажиточно, нмея свои земли, лавчонки и дела. Летом спокойствие городка немного нарушается шумом машин приезжающих сюда на отдых людей. Раньше городок был несколько более оживленным, потому что посреди него проходило шоссе. Но с тех пор, как на окраине соорудили автостраду, в самом городе стало гораздо спокойнее и не так опасно, особенно для детей.
    По утрам городок оживает. Женщины долины и те, кто приехал к своим семьям на лето собираются в магазин за покупками или в аптеку. Несколько мужчин направляются к киоску Хулио купить газеты, и тот, кто всем заправляет, тоже скупает все газетенки. Но обычно жизнь отдыхающих остается в стороне от жизни поселенцев, вращаясь вокруг сельского клуба, находящегося, между прочим, чуть в стороне от нашего дома.
    Открыть клуб несколько лет тому назад, когда закрылась гостиница “Мария” рядом с городской площадью, было неплохой идеей. Самые старшие отличненько проводят там время за ужином, или перекидываясь в картишки. Женщины помоложе поигрывают в “чинчон”, их называют сеньорами, а дамы, как говорится, бальзаковского возраста, от сорока до пятидесяти – в “канасту”. Для молодежи это занятие мало подходящее, они обособляются и назначают друг другу свидания на хуторе Сарриа, расположенном по дороге к горному массиву Горбеа и превращенному в ресторан, где и тусуются в своей среде. Ресторанчик называется “Арлоби”. Я знаю его, как место встреч. Сколько раз я слышал: “Увидимся в “Арлоби”, старик”, “в четыре в “Арлоби”, я приду туда”, “сейчас предки ужинают в “Арлоби”.
    “Арлоби” – это всем известное место встреч и свиданий ребят и девчонок, потому что кроме него в Мургии нет классных развлечений для молодежи, разве что праздники в честь святых, продолжающиеся, ясно дело, допоздна. Оркестр, приходящий со стороны всегда оживляет подобные вечеринки.
    Иной раз старшие собираются в комнатке Хосе Антонио и Элисы (я должен был бы сказать Алайна и Урко, их детей, которые часто приходят, разыскивая Хави и Уксию, соответственно), или же в комнатушке Чемы и Чаро (вернее Амайи и Чемиты, по той же самой причине), но это случается крайне редко.
    Короче, клуб – это то, что нужно, это место непременных свиданий и встреч.
    Безусловно, я говорю то, о чем слышал, а не то, что знаю. Я многого не знаю, потому что знаком с городком только мимоходом из машины. Знаю, что это – столица долины Зуя, что здесь есть гора Горбеа, которую, к тому же, я хорошо вижу из сада. Она частенько скрыта за тучами, а на самой ее вершине лежит снег. Я не знаю и того, что представляет собой клуб изнутри. Я никогда не проходил за решетку, там, внутри, животных не принимают, и я не осмеливаюсь зайти туда даже на территорию вокруг бассейнов. Хотя в этом местечке, как мне кажется, тоже есть кое-кто блатной, поскольку я частенько видел бродившую там Луки, и ее никто не трогал. Впрочем, меня это не волнует, поскольку не вызывает особого интереса и не очень-то притягивает мое любопытство. Скорее всего, это опасение. Оттуда, где я находился, почти все просматривается достаточно хорошо: и пруды, и теннисные корты, и футбольные площадки, и кирпичные постройки с огромными стеклянными дверьми на первом этаже. Эти двери позволяют увидеть столики, за которыми играют в карты. Все остальное – это трава. А уж травы-то у меня предостаточно и у дома в саду, огороженном заборчиком из проволочной сетки. Я пролезаю через отверстия изгороди, находящиеся у самой земли. Для меня изгородь оборачивается замечательным укромным местечком, позволяющим, тем самым, водить собак за нос. И, как я уже говорил, высматривать кротов, когда они вылезают из своих нор, уверенные в моем отсутствии. Кротам я объявляю беспощадную войну. Какое удовольствие я получаю от этих мерзких, отвратительных, животных! Если только они высовывают свои морды, я до смерти их пугаю, а иногда, и вправду до самой смерти. Если же я вижу, что они не высовываются, я забавляюсь тем, что разрушаю их ходы в нору. Признаю, что я – свинья и мерзкая скотина, я сильнее их и глумлюсь и издеваюсь над ними.
    Я использую землю, которую они сами вытаскивают из норы, чтобы сузить ход и посмотреть, душу ли я их. Но мне кажется, что они чувствуют то же, что и я, и с большим удовольствием посиживают в своей норе. Хотел бы я познакомиться с их норкой. Но не могу, разве что попробовать ее разрушить. Я говорю себе, ведь есть же на свете всякие чумазые, грязнющие козявки, которые не умываются даже летом.
    Я тоже не образец чистоплотности, но, по крайней мере, умываюсь слюной в любое время. Вот воду я не выношу, если только не хочу пить. Сущее наказание, когда дождь застает меня в саду (что время от времени случается в Мургии), а домашние закрыли дверь в гараж. Как правило, я прячусь под крышей над лестницей, ведущей к главной двери, вот только прихожу я, обычно, уже промокший до мозга костей.
    Бильбао, Витория — города в Испании
    Чинчон, канаста — карточные игры

Глава 12. Мои любимые походы.

    Семейная жизнь в Мургии не такая, как в Мадриде. Едва мы приехали, как дети разбежались, как, собственно, и я. Ведь у меня нет багажа, следовательно, я вовсе не обязан заниматься какими-то там чемоданами и сумками. А вот ребятня взвалила все это дело на старших, потому что им необходимо сию же секунду встретиться со своими друзьями-приятелями. Заблаговременные беседы и увещевания, проводимые родителями до того, как машина, или машины, если их несколько, не остановятся ни к чему не приводят. Всех будто корова языком слизнула, едва лишь приехали. И только Луис Игнасио, самый спокойный, уравновешенный и ответственный из них, изо всех сил помогает закончить обременительную и неприятную процедуру. Беглецы же, как обычно, помчались в квартал, где живут их двоюродные сестренки-братишки и какие-то друзья. Это где-то в районе шоссе, ведущего в Оро и Биториано, судя по указателям.
    Бегония-дочь тоже умчалась, сломя голову, как обычно дождавшись, когда какая-нибудь из машин освободится от сумок и чемоданов. Машина нужна ей для поездки в Виторию, где ее поджидает жених. С тех пор, как малышка сменила мадридского жениха на виторианского, Мургия стала для нее не более, чем местом, где она спит и ест, причем спит не вовремя, а ест не всегда. С виторианских гулянок она приезжает, как правило, очень поздно. Отец всегда выговаривает ей, что не понимает, где они могут находиться поздно ночью в Витории, на что дочура постоянно отвечает, что столица Страны Басков (Эускади) – очень веселый город, и они с компашкой славно развлеклись. Вот так разговаривает наша сеньорита биолог.
    Частенько возвращаясь на рассвете, малышка до смерти меня пугает, особенно, когда входит через гараж, с силой хлопая металлической дверью. Я сплю рядом с дверью и в это время уже вижу десятый сон. От неожиданности я пугаюсь и подпрыгиваю иной раз чуть не до потолка. Ну ладно, положим, не до потолка, но потрясение сильное. В последнее время Бегония оставляет машину снаружи и входит через главную дверь. Так что никто не в курсе, во сколько же она возвращается. Да и какая разница, ведь потом, днем, малышка спит сколько хочет...
    Хавьер иногда тоже приходит поздно, но его будят в разумное время, поскольку у него скверная привычка – оставлять учебу на потом, как-нибудь после лета. Так что хвосты за ним до сентября, и мать обычно засаживает его за книги на полдня. К вечеру удержать его гораздо сложнее. Хотя в последнее время он стал, кажется, намного серьезнее. Должно быть, это любовь, как говорит тот, кто всем заправляет...
    Луис Игнасио, Ми́чу и Уксия по обыкновению ужинают в семейном кругу. Где-то около десяти вечера взрослые возвращаются из клуба, и Бегония-мать готовит ужин. Хотя в конце недели они, как правило, ужинают с друзьями. Затем эта троица безоговорочно направляется в гостиную и развлекается, глядя телевизор, который, кстати показывает довольно мерзко. Нет никакой разницы с Мадридом.
    Несколько лет тому назад, когда соседняя усадьба, принадлежащая кому-то из виторианцев, была отделена от сада только колючей проволокой, мои набеги на ту территорию были более осторожными из-за страха перед коровами, которых хозяин выпускал на волю с наступлением вечера. Эти злющие животные внушают уважение, поскольку вроде бы никому ничего не делают до тех пор, пока не поднимают голову и не мотают злобно своими рожищами с ужасно пакостными намерениями. Однажды я увидел, как одна из этих коров подкинула в воздух собаку, набросившуюся на нее.
    Теперь, когда сетка более плотная и у меня больше опыта, я перестал их бояться. Они тоже поближе со мной познакомились, и знают, что у меня нет ни малейшего намерения причинить им вред, хотя, по правде говоря, я и не знаю, как бы я мог это сделать. При первом моем приближении, они искоса на меня поглядывают, а потом позволяют бродить по усадьбе и не обращают на меня внимания. И все же я должен соблюдать осторожность и смотреть в оба, потому что почти в каждый приезд в Мургию я сталкиваюсь с какой-нибудь молоденькой телкой, которая со мной не знакома. Ведь она родилась, когда меня здесь не было. И эта коровенка всегда яростно набрасывается на меня, чтобы набить себе цену перед всеми остальными. По правде говоря, их движения настолько неуклюжи и медлительны, что не могут тягаться с моей врожденной грациозностью и пластикой тореро. Хоть коровки своенравны и смелы, но одно мое движение, и они остаются не у дел.
    Собаки меня уже знают, особенно те, о ком я уже говорил, а если и находится какая-нибудь, желающая подраться, я не удираю от опасности, а встречаю ее лицом к лицу. Я ощетиниваюсь, шерсть топорщится, как львиная грива – на собак это производит большое впечатление, потому что так я кажусь вдвое больше и сильнее – я издаю шипение и фыркаю, что удерживает их на расстоянии. Почти всегда они начинают пятиться назад и пускаются наутек. Если же собаки не улепетывают, а нагло ко мне приближаются, тогда я сам делаю ноги, выигрывая у них этот забег ровно на несколько метров. Ну да, я спасаю свою шкуру, но убегаю с изяществом, не теряя достоинства, не проявляя трусости, которую обычно проявляют, удирая, собаки, когда боятся.
    Иногда поздними вечерами, особенно летними, когда с небес спускается на землю ночь, я совершаю походы по окрестностям. Поначалу, когда это было только кошачьей прихотью, я не осмеливался на это, но теперь я открыл в себе призвание бродяги и гуляю по дубраве. Я дохожу до реки, протекающей в глубине этого густолиственного леса. Листва настолько густая, что порой мешает пробиться к земле солнечным лучам. Обычно здесь всегда пустынно, но не по воскресеньям, когда появляются стаи гуляющих, приезжающих из Витории, или Бильбао. Счастье еще, что они не устанавливают здесь свои палатки, а только долго прогуливаются, иногда обедают, или полдничают. А потом они уходят по дороге, ведущей вверх в Оро, туда, где находится часовенка Девы, покровительницы долины (эту дорогу не видно снизу), или пересекают автостраду и направляются на другую сторону селения в поисках прибежища в лесах на склонах высочайшей в этом краю горы Горбеа. Я слышал, что здесь собираются организовать заповедник. Это что-то вроде защищенной территории. И это просто необходимо, потому что неоднократно я слышал от Уксии и малышки Бегонии, вернувшихся из кемпинга, который расположен на вышеупомянутой территории, жалобы на мусор и грязь, повсюду оставляемые воскресными отдыхающими.
    И все же я отлично провожу время, бегая по берегу реки. Я так и не знаю, Байас это, или Садорра, или какая-то другая река. Чего-чего, а рек-то в Мургии с избытком. Раньше, несколько лет назад, вода была чистейшей, и говорят даже, что в реке обитало множество крабов, и форели – не меньше. Но в теперешние времена, как известно, ничто не почитается, и для туристов, поселяющихся в верховьях реки, как я уже говорил, по другую сторону автотрассы, нет ничего святого так же, как и для владельцев ферм по откорму свиней, как я полагаю. Все дело в том, что ниже по течению вода уже достаточно грязная, и крабы и раки не подают никаких признаков жизни. Как-то я увидел одного-двух малюсеньких, заблудившихся рачков. А уж форель-то и подавно удалилась искать более благополучные и спокойные места обитания.
    Я вижу каких-то очень смешных рыбешек. У них окраска под цвет речного дна, а большущая головища оканчивается абсолютно сплющенным ртом, который только и делает, что открывается, да закрывается, словно рыбам не хватает воздуха. Вот еще глупости, ясно же дело, что воздуха им хватает! Иногда виден их розовый рот, хотя, я думаю, не такой розовый, как у меня. Я говорю об этом, потому что мне нравится зевать перед зеркалом, и я вижу такое блестящее и очень мягкое и нежное на вид нёбушко у себя во рту.
    Иной раз, как говорится, в одном из таких похождений ночь нет-нет, да и застанет меня врасплох. Раньше мне было тяжело передвигаться впотьмах, потому что не так-то легко находить правильное направление посреди этой густой дубравы, чтобы вернуться домой.
    Но потихоньку-помаленьку я привык и уже не боюсь. Все прочие удирают при моем приближении, потому что мои ярко сверкающие в темноте глаза, очевидно, производят на них неизгладимое впечатление.
    Во всех этих случаях самое плохое начинается, когда я заявляюсь домой. Обычно все меня ищут, включая и Бегонию-мать. Бабуля ищет внутри дома, все прочие – в саду. Ищут все, за исключением того, кто всем заправляет, он не волнуется и абсолютно спокоен. Как-то раз я услышал, как он сказал: “Придет, куда он денется”. У меня складывается такое впечатление, что его не взволновало бы даже мое исчезновение. Потеряйся я, а он и не почешется.
    Я знаю, что перед тем, как ехать в Раль клуб, они меня ищут, потому что только и делают, что произносят мое имя. Это напоминает фальшивое пение совершенно разными голосами, и в этой песне одно коротенькое слово: Ио.
    Иногда они сердятся на меня, потому что я поздно прихожу. И они правы. Ведь мне достается не больше, чем ребятам, когда они возвращались домой позднее положенного и получали, теперь уже меньше, за это взбучку. Словом, справедливость для всех. И это мне нравится.
    Оро, Биториано — городки провинции Зуя в Испании
    Байяс, Садорра – реки на севере Испании

Глава 13. Мое семейство: тот, кто всем заправляет.

    Как мне кажется, я более-менее подробно рассказал обо всех членах моей семьи, о тех, кто живет в моем мадридском доме. Повторю еще раз по старшинству, это: тот, кто всем заправляет (я не уверен, что это его имя, но все называют его папа, или отец), Бегония-мать, Бегония-дочь, Луис Игнасио, Хавьер, Ми́чу(он же Хайме), Уксия, а в те дни, когда мы не поднимаемся спозаранку, еще и бабушка.
    В общем все ведут себя хорошо. За исключением, как я уже говорил, того, кто всем заправляет. Он не позволяет мне забираться к нему на колени, гоняет со своего кресла в кабинете, когда я его занимаю, и грозит мне, если я нахожусь на столе в столовой. Но все это очень и очень спокойно, и мне это по душе. Каждую ночь он закрывает дверь в гостиную. А если ложится в кровать раньше детей, то не забывает им сказать:
    - Не оставляйте его одного в гостиной, не то он расцарапает кресла когтями.
    И в самом деле, в этом он абсолютно прав. Когда я был совсем маленьким, мне нравилось точить когти о коричневую, искусственную кожу огромного мебельного гарнитура, стоящего в самом центре гостиной, перед телевизором. Я оставил на диване дыры, похожие на оспины. Два других кресла, входящих в комплект, отались в несколько лучшем состоянии. Впрочем, не намного. И потом ведь ясно, что ногти ребят или пальцы без ногтей, если их грызут, начинают впиваться, как шпильки, в подлокотники, когда телефильм достигает накала страстей, кульминации, так сказать. По реакции взрослых я понимаю, что в этом не было ничего хорошего, но я смотрел на это, не переставая, и, что хуже всего, почти получал от этого удовольствие. Было некое изящество в этой череде маленьких, темных дырочек, появляющихся на светлой искусственной коже кресел. Зато у этого бедолаги, в смысле у того, кто всем заправляет, настроение падало.
    - Мать, – услышал я однажды и не могу этого позабыть, потому что думал, что он исполнит свою угрозу. Я попытался избежать своей участи, спрятавшись под зеленым креслом. – Мать, ты только посмотри, что стало с диваном. Триста тысяч песет выброшены псу под хвост и все по вине этого проклятого кота. Я выброшу его из окна. –
    Он мрачно озирался по сторонам, выискивая меня, а я укрывался под креслом, накрытым зеленым чехлом. – Дай только я его поймаю, и я выброшу его в окно. Всему есть предел.
    Именно тогда я понял, почему в самый разгар неотложных дел, от моей кожи так воняет. Во всяком случае, видя, как он переживает, я пришел к выводу, что совершил что-то очень плохое. Я даже начал было выбираться из своего укрытия, сделав один шажочек вперед, чтобы сдаться без всякого сопротивления, и пускай бы отец поступил со мной так, как грозился. Я думал: “Будет лучше всего, если он выбросит меня с балкона в парк. Так я даже уцелею, благодаря тополиным ветвям”. Да, я так думал, но вовсе этого не желал. Что ж, по отношению к тому, кто всем заправляет, я проявил малодушие. В общем, я съежился, как смог, в своем укрытии и оставался там, пока не пронеслась гроза. Та гроза пронеслась, как проносятся и проносились еще многие и многие грозы в моей жизни. Ах, сколько же их было за всю мою жизнь!
    Тот, кто всем заправляет... Я так и не понял его до конца. Впрочем, думаю, я не единственный, кто жалуется на это. Бегония-мать, когда злится на него, каждый раз до сих пор говорит ему прямо в лицо:
    - Тридцать лет я сплю с тобой в одной постели, но с каждым днем понимаю тебя все меньше...
    Я живу с ним вроде бы только девять лет... Но он вовсе не кажется мне плохим человеком. Я протянул бы ему свою правую переднюю лапу, но мне боязно, поскольку никогда не предугадаешь, как все обернется. Порой от него ожидается гроза, а выходит весело, а иногда наоборот, открывается какая-то мелочь, которая ему не нравится, и он становится невыносим. Полагаю, и к гадалке не ходи – то, что он действительно не любит, так это сюрпризы.
    Но еще я заметил, что когда он остается дома только со мной, он ведет себя более нежно и ласково. Я думаю, так происходит, возможно, оттого, что в нем просыпается чувство ответственности. Он видит меня слабым, беззащитным и зависящим только от него. В определенном смысле, чувство ответственности заменяет собой нежность и теплоту семейных отношений. Он понимает, что я завишу от его защиты и заботы. И это на самом деле так. Существуют разные мелочи, безошибочно об этом свидетельствующие. К примеру, когда мы одни, он иногда разрешает мне забраться к нему на колени, но никогда этого не позволяет, если мы у кого-то на виду. Он терпит меня какое-то время. Правда, недолго, потому что ему это быстро надоедает. Когда он считает, что времени прошло более, чем достаточно, он берет меня подмышки, при этом очевидно, что практики ему явно не хватает, и с большой осторожностью водружает меня на пол.
    - Ну что, курносый, – я слышал, он не раз так говорил в случаях вроде этого, – ты такой тяжелый, что у меня затекли ноги. Так что, давай-ка, в темпе вальса, дуй на другое место.
    И прибавляет:
    - Вот что, Ио, ну тебя,– я не понимаю, что это значит, ну да ладно, – я должен идти в кабинет работать.
    И он уходит работать в свой уголок. А когда он проходит в кабинет, то там, в окружении книг, бумаг, аппаратов для письма, издающих короткие гудочки, он – другой, абсолютно новый, с телефоном, с этими засунутыми в аппарат бумагами. А когда бумаги начинают вылезать из аппарата, я слышу премерзкий, пренеприятнейший гудок... У него есть две корзины для бумаг, радиоустройства, дипломаты, чтобы носить бумаги по улице, карандаши, пригоршни карандашей и ручек, разложенных в разноцветные кожаные, каменные, деревянные пенальчики и стаканчики, и прочее... И как только все это ему не надоест. Когда, я пробираюсь под старый, тяжелый стол с резными ножками, или к своему излюбленному вращающемуся креслу, на котором так хорошо растянуться, развалившись на матерчатой подушке, и вздремнуть после обеда, он ничегошеньки не предпринимает. А когда кто-то из ребят появляется там, чтобы о чем-нибудь спросить, отец обычно делает вид, что никого не замечает. Если же сей упорный отрок настойчиво продолжает ждать, то папенька чаще всего выпроваживает его легким движением руки, сразу же возвращаясь к клавиатуре, всем своим видом показывая, что ему мешают, отрывая от важных дел. Но, даже когда он прерывает работу, то делает это не сразу. Нужно немножко молча подождать до тех пор, пока не перестанут появляться буквы на маленьком экранчике, и только когда машина начнет писать их на бумаге, отец снова повернет голову, чтобы узнать, почему его беспокоят. То же самое происходит и со старшими. Если Бегония-мать появляется в двери кухни и говорит “ужинать”, он, не поворачивая головы и не переставая стучать по клавишам, отвечает “уже иду” и продолжает дубасить по белым клавишам с буквами до тех пор, пока окончательно не покажется все, что было напечатано.
    Во всяком случае, в таких вещах, я думаю, что он обращается с детьми хуже, чем со мной.
    Конечно же потому, что он даже не замечает меня. Дело не в том, что он плохо к кому-то относится, не поймите это неправильно. Просто он ушел в себя, и ему вовсе не улыбается, когда его отвлекают. Единственное, что меня злит, так это то, что он не выносит, когда я сижу у него на коленях. Вот, собственно, и все.
    Я стремился поглубже вникнуть в его образ жизни. Я думаю, что отец относится к категории очень практичных людей, ищущих решения чужих проблем, не прибегая к помощи третьих лиц. Например, я уже говорил, что он, похоже, понимает, когда я хочу выйти на балкон в столовой, чтобы сделать свои дела. Он открывает дверь и ждет, деликатно ее прикрыв, когда я засыплю песком только что наложенную кучку. Воспользуясь случаем, скажу, что я очень застенчив, и мне не нравится оставлять это позорище на виду.
    Так что тот, кто всем заправляет, стоит и молча ждет, не говоря ни слова, которое меня потревожит. В подобных делах не остается ничего, кроме как оставаться спокойным, с прикрытой ли дверью или с полностью закрытой, если становится очень холодно. И он всегда беспокоится о том, покончил ли я со своими делами и хочу ли вернуться на кухню. То же самое происходит с моими просьбами поесть. Достаточно мне сказать, что я хочу есть, и на тебе, пожалуйста, он понимает это с полнамека, и сразу же начинает искать миску. Он мало смыслит в поисках, он нетерпелив и даже нервничает и ворчит, что вещи не остаются на своих местах. В этих сетованиях и ворчаниях есть доля правды, но верно также и то, что иной раз все находится у него под носом. Я принимаюсь жестами указывать ему, но он этого не видит. Когда он, наконец-то, находит миску, то накладывает в нее щедрую порцию. Одна ма-аленькая деталька – он часто моет красную пластиковую миску перед тем, как великодушно бухнуть в нее две-три полных ложки моей еды. Он моет два отделения миски – для еды и для воды. Не хватало бы еще… Потом, насытившись и получив удовольствие, я благодарю его, а как же иначе. А он всегда мне отвечает:
    - Ну что ты, не за что, Ио.
    И даже с любовью гладит меня по спинке рукой в знак любви. Он не тискает меня, не треплет по загривку, как делает это Бегония-мать, более склонная к телячьим нежностям.
    И все-таки я так и не понял его неприязни к моему пребыванию на его коленях. Как знать, быть может, у него и вправду затекают ноги? Но в любом случае, это, действительно, моя навязчивая идея, и я уже одержим ею.

Глава 14. Мое семейство: Бегония-мать.

    Во всех этих поцелуйчиках и чмоканьях, принятых в доме, есть нечто забавное. Мать такая, какая есть, нежная и ласковая. Она несколько сентиментальна и склонна к слезам.
    Слезы катятся градом даже тогда, когда она смотрит какой-нибудь фильм с душещипательным сюжетом. Особенно, если все хорошо заканчивается. Если же у положительных героев начинаются какие-то трудности, мать выскальзывает из гостиной под предлогом, что ей срочно нужно в туалет. Эти срочные надобности могут возникать и два и три раза за один разъединственный фильм. Иногда она меняет пластинку, говоря, что ей нужно гладить, и тут же возвращается на свое место, как только дети сообщают, что на экране дела улучшаются.
    Конечно, с глажкой она справляется плохо Ей она совсем не нравится, и она набирается побольше терпения. В остальном она ласкова со всеми и, конечно, со мной. У нее очень мягкие и нежные руки, которые так ласково гладят. Это просто блаженство. О детях мы не будем и говорить. Если у кого-то неприятности, все заканчивается объятиями с рассказами, или без. Обнимая, она целует детей, в то же время не упуская возможности усмотреть, не идет ли что в доме не ладно.
    С тем, кто всем заправляет, у нее тоже случаются более-менее романтичные сценки. Но он сдается не так-то легко. Однако, когда это все-таки случается, то он не позволяет, чтобы дети и дальше лицезрели эту любовную сцену с объятиями и поцелуями, как будто они увидели нивесть что.
    Должен сказать, что отец гораздо душевнее и мягче, чем кажется на первый взгляд. Я ничего не упускаю из виду, и не единожды заставал его со странным блеском в глазах. Он сидит в собсвенном уголке, читает и одновременно смотрит фильм. Право, не знаю, как ему это удается, но это так. И вот в какой-то из этих душераздирающих, слезливых моментов, которые заставляют Бегонию-мать уходить в туалет, косым взглядом я замечаю, как он беспокойно ерзает в кресле, даже тихонько вздыхая украдкой. Такие тайные вздохи не долетают до ушей остальных, но достигают моего тончайшего слуха. Иногда я даже даю ему понять, что все вижу, и тогда он бросает на меня убийственный взгляд. И в такой момент лучше не спрашивать его ни о чем, потому что тогда его голос срывается на крик, и это ужасно. То же самое происходит и с детьми. Пусть он кажется очень колючим, но… нет, это не так. Даже когда кто-то из них порой заваливается на экзамене, он не злится. Просто становится очень серьезным и осуждает за эту нелепость. Это означает, что они будут вынуждены отложить до пересдачи вопрос, который могли бы решить, немного подучившись. Но он никогда не терпит, если вину сваливают на преподавателя. Черт побери, еще бы, это и козлу понятно, ведь он сам преподаватель…
    На всякий случай, если кто-то удивлен моей осведомленностью в этих вроде бы слишком интимных делах, хочу ему сказать, что это самое “глупый кот” не более чем нарицательное, ласковое обращение, а на самом деле глупости во мне нет ни на йоту, ни на одну из моих многочисленных шерстинок. Вот уже девять лет я живу в центре всего семейства и отлично понимаю даже малейшую их реакцию. И ту, что выплескивается наружу, и ту, что остается внутри, проявляясь лишь слабым напряжением мускулов или же легкой грустью, или радостью, появляющейся во взгляде.
    Они не подозревают о моей способности подмечать подобные эмоции. Иногда это плохо для меня, потому что в опасные моменты я понимаю, что истинные помыслы и стремления глубже показных.
    Бегония-мать посвящена во все школьные дела, по крайней мере с тех пор, как я вошел в этот дом. Хотя, в дела начальной школы уже не посвящена, поскольку никто из семьи не учится в начальных классах, и это ее и не касается. Сейчас я имею в виду дела школьного родительского комитета,состоящего из родителей учеников. Порой кажется,что они везут на себе школу больше самих преподавателей.
    Боже, а сколько раз я присутствовал на собраниях родительского комитета, или на чемто подобном в домашней гостиной. Тому, кто всем заправляет, вовсе не нравится, что эти сборища устраиваются здесь, и, помнится мне, однажды он разозлился даже пуще прежнего и в гневе выбежал в парк. Особенно он не может простить, если эти встречи происходят без его на то ведома. Я его понимаю, хотя иной раз он перегибает палку.
    Обычно он приходит домой вечером и, уставший, садится ненадолго в гостиной, а потом принимается работать на машине для письма... Если домой должны прийти люди или уже пришли, он недоволен этим – ведь он должен поприветствовать собравшихся и вынужден слушать, как они разговаривают, причем не всегда тихо. Он не может сосредоточиться на том, что делает... Другими словами говоря, его планы идут коту под хвост. Особенно сильно он огорчается, если должен писать, хотя так бывает почти каждый день.
    - Я бы остался в своем кабинете, – услышал я его сетования. Он имеет в виду школьный кабинет, где работает по утрам. – Хоть бы предупредила, по крайней мере...
    Такое просходит не то, чтобы часто, но я-то понимаю, что эти посиделки ему мешают. Я уже говорил, что отцу не нравятся сюрпризы, во всяком случае подобного рода.
    Я хотел поговорить о Бегонии-матери, но отвлекся.Так вот она уйму времени уделяет школе. Она никогда не была большой любительницей поглядывать на часы. Мать редко ими пользуется. Вообще, в этих часах есть нечто забавное: они все лишают ее спокойствия, как только она наденет их на руку. Недавно в разговоре я услышал, что ход часов ее раздражает. Не понимаю, как такое возможно, но за то время, что я провел в этом доме была безвозвратно потеряна уже уйма разных часов. Они служат самое большее два-три года. После этого Бегония-мать вынуждена распрощаться с ними, такими новенькими на вид и совершенно сбрендившими внутри и отсчитывающими время по-своему, не так, как все остальные часы.
    Но, разумеется, говоря об отсчете времени, я имел в виду вовсе не наручные часы, этот достаточно дорогой каприз Бегонии-матери, а ее чувство времени и меры. Когда Бегониямать уходит из дома и говорит, к примеру, “пойду схожу за луком к Римини” – это название магазина, находящегося неподалеку от нас, – она может прекрасно проболтаться и вернуться через час. Позвонив в дверь, а это еще одна ее особенность – она никогда не берет ключи, Бегония-мать еще какое-то время остается стоять у открытой двери лифта, завершая явно долгую беседу с тем, кто находится внутри. “Я встретила Пепиту, Альберто, Хуана”...
    Дело в том, что Бегония-мать знакома со всеми на свете, и со всеми на свете она ведет беседы. Это – одна ситуация. То же самое происходит с членами родительского комитета, когда они приходят поговорить. Анхель, Елена, Марисоль, Энкарнита, Хуанхо… Кто там еще... Мне знакомы все имена. Они звонят по телефону, приходят домой (нечасто, не правда ли?), присылают записки и передают сообщения через Уксию и Ми́чу. Эти двое пока еще учатся. В этом доме имена этих людей так знакомы… Они настолько привычны, что, кажется, только тот, кто всем заправляет, не знает, с кем говорит, когда должен принять телефонное послание, случайно ли или если находится дома один. Он записывает его на белой досточке для сообщений, которую собственноручно повесил на кухне, под полкой, на которой громоздятся его книжки с рецептами.
    Однако, это совсем другое дело, и я не хочу углубляться в данную тему. С тех пор, как я пришел сюда жить, тот, кто всем заправляет, постоянно готовит еду по воскресеньям, за исключением отпуска. У него целая библиотека книг с рецептами, которая занимает всю заднюю часть самой кухни. На белом гвоздике висит передник, курточка, косынка, и высоченный колпак… По воскресеньям, с самого утра, отец часами проводит время на кухне, готовя еду, одетый во все белоснежное. Но нужно, чтобы его не отвлекали и не прерывали. Я сам видел, он становится хлеще пантеры, когда работает в кабинете.
    Ну понятно, я никак не могу сосредоточиться на персоне Бегонии-матери. Все потому, что меня больше интересует тот, кто всем заправляет. Мне не удается его раскусить. Он лучше других скрывает свои чувства, хотя и в меньшей степени, чем думает сам. Но как бы хорошо Бегония его не знала, а все же иной раз, как я уже упоминал, говорит ему прямо в глаза, что даже после тридцати лет не представляет, как он отреагирует. А ведь Бегония-мать семи пядей во лбу, она очень умна. И особенно у нее развита интуиция. Она сразу видит человека насквозь. И если кто-то с самого начала ей не понравился, то плохо дело. Дело не в том, что этот человек ей неприятен, и она испытывает к нему стойкую неприязнь, а в том, что, как правило, этот человек не оправдывает ее ожиданий. В этом Бегония-мать поразительна. Ясно, что у нее тоже есть недостатки, она тоже не без греха. Я говорю так не со зла, но эти вспышки ее плохого настроения просто ужасны. “Она, как газировка,” – говорит бабуля. Но все это впечатляет тех, кто с ней незнаком. Она орет, вопит, гоняется за тем из ребят, кто ее разъярил. Обычно, ребенок удирает, смеясь, поскольку великолепно знает, что как только мать устает вопить, верещать и носиться, ее гнев немедленно проходит. Я видел также ее угрозы тому, кто всем заправляет. Она говорит, что уходит из дома. И выходит на улицу, напоследок сильно хлопнув металлической входной дверью. Где-то там на улице она и пребывает какое-то время. Домой она возвращается с достоинством и довольно долго ни с кем не разговаривает. Но лицо матери уже спокойно, а взгляд уже светел и ясен.
    Она очень обаятельна. Так все говорят. Тот, кто всем заправляет, всегда сетует на одно и то же. Он упрекает ее, конечно же в шутку, что какой-то тип спрашивал о Бегонии, почему она не пришла. И пусть придет эта женщина, само очарование, такая красивая, обаятельная, божественная. Весь свет клином сошелся на ее красоте.
    - Они совсем не обращают на меня внимания, – жалуется отец. – Складывается такое чувство, что с тобой вовсе не знакомы…
    Что касается отца, он тоже время от времени впадает в ярость. Почти всегда из-за денег.
    Особенно когда приходят счета. Он разглядывает их снова и снова.
    - Ничего себе, семьдесят тысяч песет из “Английского Двора”… Это уведомления о том, что остался долговой счет… Но ведь я дал тебе двадцать тысяч дуро в купонах на распродажу в супермаркете…
    И принимается сопеть и цокать языком… И проверяет чек… Такое ощущение, что он хочет сказать что-то еще… И говорит:
    - Как бы дотянуть до конца месяца…
    Бегония-мать подпрыгивает. И даже впадает в ярость. Она способна наговорить отцу кучу гадостей:
    - Если у нас все идет так плохо, не понимаю, какого черта тебе приспичило это путешествие в Италию в прошлом месяце.
    И следом:
    - Зачем тебе понадобилось растранжирить все деньги на эти подарки к серебряной свадьбе? Зачем, ведь это было не то, что я хотела…
    Когда до нее доходит, уже ничего не исправить. Она жалеет об этом, но все уже сказано.
    Но, как я уже толковал, интуиция – ее главное оружие, ее козырь. Она необычайно впечатлительна, чтобы распознавать все оттенки интонаций, используемых ее мужем для возражений и ответа. В этом доме отцовы интонации всем давно уже отлично известны.
    Обычно, отец не кричит, он защищается голосовой палитрой, словно разнокалиберными пистолетами. Бегония-мать выходит из себя. Она бесится, потому что во всех их перепалках, начиная с самой первой, отлично умеет распознать силу и тяжесть обид и оскорблений, которую несет каждый из них.
    Во всяком случае, нужно сказать, что эти перебранки уже принадлежат истории. В последнее время при мне споров не было, сам не знаю почему. Возможно, стало лучше с деньгами, а может потому, как уверяет Бегония-мать, что тот, кто всем заправляет, достиг нирваны и почти что ни на что не злится. Последний раз, когда Бегония-мать сердилась на отца, был совсем недавно, но отец был уставшим и не отвечал. В тот день мать настаивала на том, что он должен больше есть, если не собирается заболеть, — думаю, что она произнесла анорексия, — и все из-за проклятого стремления похудеть.
    - Одиннадцать килограммов за месяц, — хвастался отец.
    Мать волновалась.
    - Хотя мне еще остается спустить два-три килограммчика, — удовлетворенно улыбаясь, подначивал жену тот, кто всем заправляет.
    - Вот редиска! — шумела она. — Ты сейчас же ее съешь...
    И. словно обращаясь к младенцу, придвинула к нему поближе тарелку с поджаренным до золотистой корочки филе. Не переставая улыбаться, отец отодвинул от себя тарелку, а мать снова придвинула ее.
    - И все потому, что этот дурак, – мать ткнула пальцем в Ми́чу, – сказал тебе утром:
    “ Папа, что это ты у нас носишь под галстуком?»
    Дети напрочь забыли об этом эпизоде. Тот, кто всем заправляет тоже. И только Бегониямать слегка разозлилась.
    Она такая, Бегония-мать, и останется такой до самого конца. Когда она злится, то входит в раж, ее даже бросает в жар, и она краснеет. Таких людей, как она, обычно причисляют к редкой плеяде людей благородных и порядочных. Я говорю – редкой, предвосхищая то, что произойдет с нами потом. Я услышал из разговоров, что это общество с каждым днем все более жестоко и агрессивно, оно превращает молодежь в безжалостных и бездушных людишек.
    “Мы только готовим их к тому, чтобы стать сильными, – услышал я однажды в разговоре. – Эта тема весьма щекотлива, – говорил как раз тот, кто всем заправляет, своей жене. – В этом вопросе все так сложно, ведь дети растут слишком быстро и слишком рано все понимают”.
    Но дети, особенно младшие, больше похожи на мать, и пока еще великодушны.
    El Corte Ingles, “Английский Двор” – один из крупнейших универмагов Барселоны
    la cuenta en numeros rojos – счета с красными цифрами означают задолженность
    vales del economato – чеки(купоны) на распродажу в супермаркетах (economato) для определенной группы людей

Глава 15. Мое семейство: дети.

    Дети – это мой мирок. Я хочу сказать, что вырос на их руках, играю с ними и, конечно же, много раз злился и злюсь на них. В том случае, когда я зол, наружу выползает мое кошачье естество. Ах, как красиво звучит – кошачье естество! Так вот, когда кошачье естество выползает наружу, я кусаю их за руку, или за икру, а, что первым подвернулось, за то и цапнул. Или же они уносят мои нежности и ласку в виде царапины на том месте, куда я могу дотянуться. Все это так, но как бы сильно зол я ни был, я никогда не бросаюсь лапами в лицо. За этим я всегда слежу. По крайней мере, с давних пор. Хотя в моем арсенале имеются совершенно разные наказания в час расплаты.
    Не помню, но Бегонию-дочь, я, по-моему, никогда не царапал. Если только, когда мы были совсем маленькими... Вероятно, это на самом деле так, ведь я также не припоминаю и того, чтобы она заставила меня злиться. Она всегда великолепно со мной обращалась, с самого первого дня, как только взяла меня на руки. А вот Луису Игнасио я отвешивал какогоникакого тумака лапой, да и царапал его с большой охотой, потому что этот здоровенный толстяк – хотя теперь он не такой толстый, поскольку, проведя несколько месяцев в больнице после того случая, он сильно похудел, – так вот он зачастую нагонял на меня страх. Он частенько устраивал истерики, с силой вытягивал руку, и нехило швырял меня на пол так, что мне казалось, вот и смерть пришла. Да уж мало, не покажется. Ему нравилось смотреть, как я качусь по плиткам кухонного пола. Когда я осознал, что единственным его стремлением было поиграть со мной, я перестал сопротивляться. Хотя несколько раз я все-таки протестовал. Правда, очень редко, особенно в последнее время, и мне так жаль.
    Мало того, что вернувшись из больницы, Луис Игнасио казался тенью прежнего здоровяка, теперь он еще и передвигался с трудом. Он ходил по стеночке, передвигая ноги, как эти железные куклы, мелькающие с экранов телевизоров.
    Сейчас он ходит получше и, когда он, лаская, поглаживает меня, я понимаю, что после возвращения его руки потеряли былую силу и крепость. Бедняга, как же ужасно то, что с ним произошло! И даже теперь...
    Но я никогда не слышал от него жалоб. Только иногда, когда он играет за компом в своей комнате, а я развалился у окошка на диванной подушке, нежась на солнышке, я слышу, как он злится от своей неловкости. Он полагает, что я сплю.
    В подобных притворствах я – виртуоз. Ха, стоит мне прикрыть глаза, и все тотчас же думают, что я в ручонках снов и в лапках сновидений. Они говорят, что я только и делаю, что дрыхну всю жизнь. Да, уж, конечно, как бы не так! Первостатейное вранье! Когда я валяюсь на солнце, я заставляю свою память вертеться. Мне нравится прокручивать воспоминания. Они плавно текут в моей голове, сталкиваясь и налезая одни на другие. Моя лень дает возможность сталкиваться этим воспоминаниям, и я ровным счетом ничего не делаю, чтобы этого избежать.
    Но, когда хочу, я выстраиваю по порядку картины прошлого, как в кинофильме. Что и говорить, в моей памяти хранится множество вещей, о которых никто даже не подозревает. Вдобавок я использую эти воспоминания в своих тайных хитростях. Вот, например, домочадцы очень сильно удивляются, когда видят, что я открыл плохо закрытую дверь, какой бы тяжелой она ни была. Я знаю, как заставить ее приоткрыться чуть пошире, а потом усилием лапы сдвинуть ее еще больше. Дело в том, что они и понятия не имеют о том, какую силу я могу развить, когда нужно.
    Конечно, им и в голову не приходит, что я могу понимать все, что они говорят, ну-у-у... почти все. Порой, тот, кто всем заправляет, говорит, что нет никого, кто понимает его слова.
    Видимо, потому что говорят, что он очень образованный. Естественно, они и понятия не имеют, что у меня есть свое собственное мнение о вещах, которое далеко не всегда совпадает с их. На протяжении многих дней я слушал их, и в моей голове постепенно откладывалось то, что они говорят, какие-то мелочи, которые они и сами-то не помнят, какие-то мало что означающие жесты. Я – немой свидетель всяческих их выходок, которые они совершают, думая, что находятся одни и не замечая моего присутствия. Они не принимают меня во внимание, я для них – пустое место, ноль без палочки. Когда они находятся только со мной, то думают, а, пожалуй, даже и не думают, что они и в самом деле одни. Думаю, я уже сказал, что, когда что-то намечается, предположим, какая-то поездка, никто не учитывает моего мнения. Меня вообще никто не спрашивает, а жаль, поскольку я мог бы, пожалуй, подсказать им, что надвигается плохая погода. Весь мир знает, что кошки очень чувствительны к таким вещам. Только дело-то в том, что домочадцы никогда не удосуживаются спросить меня.
    Во всяком случае, порой, они подозревают, что я чувствую чье-то приближение гораздо лучше их. Они не перестают удивляться тому, что прежде чем прозвонит домофон в столовой, я подхожу к двери и усаживаюсь там в ожидании.
    - Идет Ми́чу, – говорит в таком случае тот, кто всем заправляет, поскольку он больше остальных обращает внимание на мои повадки.
    Полагаю, он подозревает, что я знаю множество вещей, гораздо больше, чем показываю. И поэтому он больше всех сердится, когда я выкидываю свои штучки. Он не верит в простодушную невинность моих инстинктов.
    Так вот, продолжаю рассказ. Когда отец видит, что я неторопливо направляюсь к входной двери и произносит это свое “идет Ми́чу”, и в самом деле Хайме тут же звонит в домофон. Я и сейчас все делаю точно так же, вот только Ми́чу уже не звонит в домофон. Тот, кто всем заправляет, с некоторых пор дал ему ключи от квартиры. Как мне кажется, это самый верный способ признать, что он стал большим.
    Совсем недавно Бегония-мать перенесла большое потрясение. Она была жутко расстроена и пребывала в растрепанных чувствах, потому что Ми́чу, которому вот-вот должно было стукнуть семнадцать, пришла повестка из муниципалитета*явиться на медосмотр перед предстоящей военной службой. Бедняжка Бегония все никак не могла поверить, что ее милый малыш, стал таким взрослым.
    Зато я абсолютно уверен в том, что тот, кто всем заправляет, и понятия не имеет о множестве других вещей, что бродят в моей голове, и даже о том, что я вытворяю, когда меня оставляют одного. Вот он испугался бы, например, если бы узнал, что я научился управлять этой штуковиной, к которой приклеивается голос, и которую называют еще магнитофоном. Вне всякого сомнения, это очень легко. Раза три-четыре я видел, как им пользовался Хавьер, чтобы сделать интервью к уроку. Хлоп! Сразу же, как только я сел. Дело в другом, дай Бог, чтобы им удалось когда-нибудь понять мой язык. Это будет стоить им больших усилий. Я очень боюсь, что когда они захотят расшифровать эти мемуары, плод моих ежедневных наблюдений, я уже дам дуба и буду выращивать мальвы в райских кущах. Н-да уж, премиленькое выраженьице – “дать дуба”... Однажды я услышал его от Хавьера, заядлого трепача и сквернослова, болтающего на смеси сленга и какого-то малопонятного, зашифрованного языка, в который с ходу-то и не въедешь. Смело, ничего не скажешь. Так что, даже и не знаю, не начнут ли вскоре также изъясняться Ми́чу и Уксия, особенно Уксия, которая выражается, как шофер. Дело в том, что она играет в гандбол, и это накладывает свой отпечаток.
    Как я уже говорил, Хавьер изучает журналистику, если можно так выразиться. Да уж, изучает... Не понимаю, как он ухитряется ее изучать, лоботрясничая и ни черта не делая. Когда он не поет, и не играет на гитаре, хотя в этом нет ничего плохого, да и делает он это весьма вдохновенно, он развлекается за компьютером. Или же, сломя голову, несется на улицу, потому что кто-то, кто бы это ни был, позвонил ему по телефону, или по домофону снизу, приглашая выйти. Женщины – вот его слабость. Вне всякого сомнения, Хавьер – истинный джентльмен до мозга костей. К девушкам он проявляет живой интерес, жить без них не может. Он сопровождает их повсюду, угощает, оказывает знаки внимания, смешит их, и сам охотно смеется. Словом, с девушками он ведет себя великолепно. Хотя, как мне кажется, в последнее время, в его судьбе прочно обосновалась некая особа, вонзив в него пламенные бандерильи любви. Ах, амуры, амуры с огненными стрелами…
    Лишь в то время, когда Луис Игнасио находился в больнице, я увидел Хавьера до неузнаваемости серьезным и молчаливым. Долгое время он проводил в своей комнате в обнимку с гитарой. Я думаю, нет, уверен, песнями он пытался отогнать страх, сдавивший его горло. Он пел их с такой неистовой яростью, что даже песни, родившиеся веселыми, всегда становились горькими. Он очень тяжело переносил несчастье, случившееся с Луисом Игнасио. Я услышал, как он говорил кому-то из семьи, что у него не хватает смелости пойти в больницу навестить брата.
    Однажды, не помню кто, то ли брат, то ли кто-то из сестер даже упрекнул его в этом. Но я уверен в том, что это было не от недостатка смелости, а от избытка нежности. Сама мысль увидеть Луиса, – имя Игнасио всегда опускают, поскольку тому, кто всем заправляет оно не почему-то не нравится, – беспомощно лежащим на высокой кровати, с мрачной перспективой полного паралича на всю жизнь, была не выше его сил, но сильнее его чаяний. Он просто не хотел смириться с действительностью, принять ее.
    На самом деле Ми́чу тоже был не готов к частым посещениям, но у него другой характер, более скрытный, менее взрывной. Я думаю, что Ми́чу закрывал глаза и перемещался в будущее, не слишком-то задумываясь над тем, что они переживали. Ведь он тоже не был готов поверить в то, что все это было непоправимо. Он даже не до конца осознавал, как все это произошло. В этом он был недалек от остальных домочадцев, которые и в мыслях не допускали, что все это могло бы произойти и произошло именно с Луисом Игнасио, смирным и спокойным тихоней, который никогда не командовал и не имел желания этому учиться, с этим паинькой, который и из дома-то совсем не выходил... Кроме той ночи, ясно дело, в Мургии, когда он не справился... Луис Игнасио всегда был серьезным человеком, вот уж только не со мной. Он внушал наибольшее уважение, после отца, конечно.
    Я сразу же понял, что на семью обрушилась беда. С самой первой секунды того почти наступившего летнего рассвета, когда кузина Ана позвонила в дверь дома в Мургии, разбудив меня самым первым и изрядно напугав. Я еще пребывал где-то в неожиданно прерванном сне, но, видимо навсегда запомнил ее искаженное от страха лицо. Она только и знала, что твердила о том, что произошел несчастный случай…
    С той самой теплой ночи, свидетелем скольких пролитых в тишине слез я был, свидетелем скольких глухих ударов кулаком по столу кабинета не смирившегося с несчастьем того, кто всем заправляет, скольких вопрошающих взглядов, направленных в пустоту. Ну почему, почему, за что?.. Но я также смог убедиться в том, что в подобные тяжелые, затяжные, критические моменты существуют какие-то доводы рассудка, недоступные моему пониманию, которые в конечном счете смягчают боль, в корне меняя поведение, и еще крепче сплачивают семью. Моя семья даже в эти бесконечно долгие, самые отчаянные, безнадежные моменты, порожденные ужасающим диагнозом, не потеряла свое лицо. На протяжении этих нескольких месяцев жизнь в доме проходила в атмосфере тишины и спокойствия. Тот, кто всем заправляет, время от времени повторял, что жизнь должна протекать по возможности в обычном русле.
    Обычная жизнь… Думаю, что только моя жизнь протекала, как обычно, и то не совсем, потому что я тоже глубоко страдал. Иначе и быть не могло. Я видел их бегающие взгляды, беспокойный сон, руку, хватающуюся за телефонную трубку, – особенно в самые первые, после случившегося, дни, – и какие-то, охваченные мягкой тоской, тихие шаги по паркету.
    С другой стороны, никто и представить себе не может, насколько мне не хватало Луиса
    Игнасио. Хотя со своей стороны я получил покой.
    По правде говоря, за месяцы отсутсвия этого парнишки, все остальные были гораздо более ласковы со мной, уделяя мне массу времени. Все они гладили и гладили меня по спине руками, ища во мне невозможного для них утешения. И хотя им так не хватало шуток и игр, они смеялись, когда я, сознавая то, что им необходимо забыться, снова начинал блистать своим мастерством шута. Они смеялись, хотя в глазах их была такая печаль, что я сам немножко стыдился своего поведения. Они отлично понимали все мои старания и усилия отвлечь их, и долго ласкали меня, благодаря более светлой улыбкой. Они принимались целовать меня в голову, как целовала меня Уксия с самых первых дней моей жизни в семействе, и за что ее столько раз осуждали.
    На протяжении всех этих нудно текущих месяцев, ребята вносили в жизнь семьи некую неразрывность. Ведь с несчастным случаем жизнь не прервалась, она продолжалась.
    Казалось, они по-прежнему вели размеренную, нормальную жизнь, о которой просил их тот, кто всем заправляет. Они не отлынивали от занятий, начали добросовестно учиться, судя по первым предрождественским экзаменам и зачетам. Но ритм жизни был другим, хотя бы из-за того, что всегдашние самые близкие друзья, да и другие, не перестали приходить в дом для того, чтобы узнать новости из больницы, или для того, чтобы каждый вечер по очереди вместе с домочадцами навещать Луиса Игнасио, когда его выздоровление вошло в нормальное русло, хоть и не лишенное драматизма.
    Взрослых почти никогда не было дома, и дети отвечали на телефонные звонки и записывали сообщения, потому что телефон звонил все время, не умолкая.
    * До 2001г в Испании военнообязанными становились мужчины с 17 лет (призыв с 19), с 2001г – служба только по контракту

Глава 16. Ночь чуда.

    Через два дня после несчастного случая с Луисом Игнасио, мы покинули Мургию.
    Домашний телефон, не смолкая, звонил целыми днями, а иногда еще и по ночам. И так практически до самого Рождества, а вернее, до тех пор, пока мы не вернулись на рождественские праздники в долину Зуя. Возможно, я несколько преувеличиваю, но, уверяю вас, что в этом доме никто из нас не ложился спать раньше двенадцати, и телефон обычно трещал даже позднее этого.
    Тот, кто всем заправляет, достаточно плохо переносил эти ночные звонки. Он не допускал, что можно звонить так поздно даже при таких особых обстоятельствах. Это было делом принципа. Если нет чего-то действительно очень срочного и неотложного, если речь не идет об очень близкой семье, привычки которой известны, если между собеседниками нет какой-то негласной, или очевидной договоренности, то, начиная с половины одиннадцатого, не следует звонить ни в один “порядочный дом”. Интересно знать, до какой степени он верен своим убеждениям. Когда он отвечал на телефонный звонок после одиннадцати, – по моему мнению правило нарушено на полчаса, – на лице его отражалось недовольство, которое, правда, исчезало сразу же, как только он начинал разговор.
    Я уверен, что, помимо обычного неприятия этих ночных звонков, его изначальное недовольство ими было плодом нежности и заботы о жене. Он так старался, чтобы Бегония-мать могла бы отдохнуть после своих неустанных метаний целый день из дома в больницу, из больницы домой. Я говорю это, потому что видел сам, как он убрал телефон с ночного столика в их комнате и закрыл его поблизости в шкафу, чтобы звонок не нарушил ее сон.
    Другое дело – посещения. Пока парнишка находился в медицинском центре, повидаться с ним приходило множество друзей. Особенно, его собственных друзей. Было большущей и приятной неожиданностью узнать, что у этого парня, который почти никогда не рассказывал о своих приятелях, было море замечательных друзей. Одноклассники, те, кто учится вместе с ним на курсах Права при Университете, соратники по “Движению за права человека во всем мире”, соседи и просто закадычные друзья по жизни… Все старались помочь Луису Игнасио скоротать его долгие, мучительные часы страданий, перекидывались с ним картишки, когда он смог спускаться в инвалидном кресле в больничный вестибюль. Они были ласковы с ним, шутили, особенно девчонки, чтобы хоть немного отвлечь его от боли. Они от чистого сердца предлагали ему свою помощь в улаживании формальностей накануне начала учебы на курсах.
    Также и друзья семьи, друзья взрослых, с самой первой минуты были очень внимательны и предупредительны. Их было меньше, но приходили они чаще. Некоторые из них вынуждены были покинуть палату через несколько минут в полуобморочном состоянии, вызванном тем, что они увидели: неподвижно распростертое тело с головой, охваченной железяками, с которых почти до самого пола свисали мешки с песком… Я этого, естественно, не видел, но грузы с песком, прикрепленные железками к теменным костям, безусловно производили впечатление. Это очень бурно обсуждалось в самые первые недели пребывания Луиса Игнасио в больнице. Другие быстро выбежали в коридор, чтобы суметь там выплакаться. Они помнили сильное, плотно сбитое, мускулистое тело. Теперь же они видели перед собой неподвижное тело, с каждым разом все больше исхудалое, и глаза, погруженные в тишину, которую не могли нарушить даже его всегда краткие ответы.
    Обстановка в этой палате с шестью койками и другими парализованными тяжелобольными с повреждениями мозга была крайне напряженной. Давид, Артуро и Маноло, его сотоварищи по несчастью, находились в еще более тяжелом состоянии. У них троих была тетраплегия, и говорят, что никто из них не сможет в дальнейшем снова ходить. Трое отличных парней, ни одному из которых еще не исполнилось и двадцати лет, окончательно лишившиеся способности свободно передвигаться.
    Затем, на протяжении долгих недель, поступали и другие, тоже очень молодые, чья участь была не лучше судьбины стариков. Каменщик-поляк (как же его звали-то? ведь говорили), который, к счастью для него, пролежал недолго, его болезнь была излечима.
    Еще Лоренсо, Луис и Константино и без того происходивший из семьи инвалидов. Их истории, как я услышал из рассказов дома, были и самые обычные, и ужасающие одновременно. Давид , студент Мадридского ФармакологическогоУниверситета, едет на праздники в свой город в провинции Ла-Манча. Возвращаясь, он истратил все деньги и добирался “автостопом”. На свою беду Давид был подобран в дымину пьяным водителем, который даже не дал ему времени попросить остановиться. Несчастный случай положил конец его праздничному побегу. Не уверен, но кажется, я слышал, что водитель отделался едва заметными синяками и ушибами, а вот Давиду досталось по полной.
    Артуро, галисийца из Арбо, земли благословенных, славненьких миног, сбили, когда он с полным правом переходил по пешеходному переходу одну из широких улиц Мадрида.
    Ужасным ударом его отбросило метров на тридцать, хотя он и съюморил: “Меня как ложкой откинуло”. Он выдавливал слова из горла толчками, и его голос шелестел, как ветер. Он поступил в больницу четыре месяца назад. Он потерял голос, потерял счет операциям, но ни одна из них, разумеется, не была по удалению рака. Сильный, стойкий, живой, с хорошим аппетитом, Артуро был постоянным объектом шуток его товарищей. На взгляд тех, кто не находился в этой атмосфере, эти шутки, порой, казались безжалостными и жестокими. Особенно шутки Давида. Когда Луиса Игнасио уже перевели домой, и в больницу тон ходил только на осмотр, то я слышал, как он рассказывал, что к Артуру, снова прооперированному, вернулся голос. “Самое забавное, – комментировал парень, – то, что у него сильный галисийский акцент”.
    Маноло – это просто восхитительное создание. Он – житель Ла Манчи, как и Давид, поздней весной в один из знойных вечеров нырнул в бассейн. Уровень воды был ниже положенного, и он очень сильно ударился головой о цементное дно. У него оказались сломанными шейные позвонки, и что хуже всего, поврежден спинной мозг. Все отлично отзывались об этом замечательном Маноло, о его легком характере, чувстве юмора, его веселости. Это веселость человека, осужденного провести всю свою жизнь, прикованным к инвалидной коляске.
    Лоренцо, уроженец земель Эль-Бьерсо провинции Леон – “сеньор Бембибре”, как литературно называет его тот, кто всем заправляет, — утром спускался под горку на велосипеде в своем городке Бембибре, когда понял, что отказали тормоза. На свою беду он не смог предотвратить падения. Похоже на обман, не так ли? У Лоренцо, кроме того, все осложнилось флебитом и жидкостью в легких. Я плохо в этом разбираюсь, поэтому говорю то, что понял из услышанного.
    Еще один Луис, большой, поступил гораздо позднее, и в самые первые недели для всех был просто невыносим. Думаю, что потом он сильно изменился. Луис – студент из
    Алкалы, это совсем рядом с Мадридом. Когда он ехал, то врезался в бок пассажирского автобуса. Первый взгляд на его внешний вид, очевидно, производил большое впечатление.
    Какое-то время бедняга выбивался из общего настроения. Излишне сильный и жеский по характеру он постоянно выражал свой протест, находясь в атмосфере теплоты, сердечности и взаимной поддержки со стороны оставшихся больных. Но, тем не менее, сил у него было недостаточно, чтобы сдержать слезы, вздохи, печаль и тоску, охватившую эту “тяжелую” палату.
    Константино поступил последним, и я плохо помню, какой несчастный случай привел его на больничную койку. Думаю, что это была автомобильная авария неподалеку от нашего дома, и конечно же на дороге, ведущей в Эль-Пардо. У Константино, которого многие называли Тино, был самый заурядный случай.
    В первые недели пребывания Луиса Игнасио в больнице Давид и Артуро, которые уже могли передвигаться и даже выходили на прогулку на улицу, всегда ему помогали. Помогал и Маноло, но ему приходилось тяжелее, и он очень быстро уставал. Когда у него появилось больше сил, оказалось просто потрясающим видеть его вместе с Давидом и Артуро, устраивающим заезд на креслах по коридору третьего этажа. Этот его заезд заканчивался шутками, наездом на медсестер, с которыми у него были доверительные отношения, с кем-то больше, с кем-то меньше.
    Луис Игнасио присоединился к ним после долгих недель растяжки позвоночника, после более чем пятичасовой операции и тяжелых, мучительных испытаний, когда он должен был лежать на кровати с подвешенным грузом, постепенно приподнимаясь все выше почти до вертикального положения. Теперь они передвигались уже вчетвером и начали играть в карты в вестибюле главного входа. Тогда же Луис Игнасио рассказал своим друзьям о том, что произошло той ночью с восьмого на девятое сентября, которую тот, кто всем заправляет, всегда называет “ночью чуда”.
    Эта история проста в своем драматизме. Луис Игнасио вышел из дома в Мургии, чтобы попрощаться с друзьями, поскольку каникулы заканчивались, и на следующий день он должен был возвращаться в Мадрид. Они выпили чего-то прохладительного в Арлоби, как и всегда. Было около половины третьего утра. Кто-то сказал, что в ближайшем городишке праздник. Луис Игнасио отказался идти, он хотел вернуться домой и лечь спать., поскольку на следующий день нужно было рано вставать и отправляться в путь. Но все тот же вышеупомянутый кто-то настоял на своем: “Только заглянем посмотреть что почем, и сразу же уйдем”.
    Все произошло именно тогда, когда он возвращался. На одном плохо спроектированном повороте, как я услышал из разговора с Бегонией-матерью, на который она его все-таки вынудила. Машина плохо вписалась в поворот, ее занесло, и она завалилась капотом в кювет. Друзья, ехавшие следом, без промедления кинулись на помощь пострадавшим. В разбившейся машине было пять человек: водитель, один парень, сидевший рядом с ним, Луис Игнасио на заднем сиденье посредине, и две девчонки по обеим стороны от него. Девушки не сильно пострадали, как я думаю, они отделались ушибами и царапинами. Водитель сломал себе ключицу, или что-то в этом роде. Его приятель получил серьезные травмы лица, особенно это касается левого глаза, он все еще до конца не поправился, и поправляется с трудом. А поскольку его родители являются большими друзьями старших, я слышал об этом в доме неоднократно. Луис Игнасио сразу же понял, что не мог пошевелить ногами.
    Когда той ночью, после трезвона в дверь кузины Аны, тот, кто всем заправляет, помчался в
    Виторию, все уже знали, что дело очень серьезное. Знали или предчувствовали. Несколько часов спустя после рентгенологического обследования дежурные невролог и травматолог сообщили тому, кто всем заправляет, окончательный диагноз: перелом двух позвонков шейного отдела…
    Они сказали об этом отцу в коридоре сразу в лоб, без подготовки. Я слышал, как он тысячу раз говорил о том, что никогда полностью в это не верил. В сопровождении медсестры он несколько раз входил в отделение интенсивной терапии и старался подбодрить Луиса Игнасио, поглаживая ступни его ног. “Ты щекочешь мне левую ногу… А сейчас правую”, – говорил паренек.
    - Да, как машина, оставшаяся без бензина, еще проезжает вперед триста метров по инерции, – не соглашался один из врачей, поставивший диагноз самым первым.
    Тот, кто всем заправляет, молчал и при каждом удобном случае снова приходил в реанимацию. “В правой ноге, – сообщал Луис Игнасио полурадостно-полусмиренно. – А
    теперь в… опять в правой”.
    Тот, кто всем заправляет, гораздо позднее с удовольствием рассказывал, что он выходил из реанимации, не смиряясь с диагнозом, надеясь на чудо. Это было непросто, но, по его словам, единственное, что он мог сделать, это надеяться на чудо, вопреки очевидности.
    - Да, да – в довершение говорил он – машина, которая осталась без бензина, но продолжает катиться по инерции…
    - В любом случае, – пояснил он однажды, – несмотря на мою надежду и в ответ на мою щекотку, питавшую эту самую надежду, врачи с уверенностью ставили диагноз, не оставляющий никаких сомнений о необратимом характере травмы. И сутки спустя после происшествия они еще говорили о целесообразности перевода Луиса Игнасио в отделение для инвалидов, где ему, по крайней мере, помогут с протезами, и он сможет научиться на них передвигаться…
    Кому-то может показаться странным, что тот, кто всем заправляет, всегда говоря о той ночи, хотя и делает это редко, называет ее “ночь чуда”. Ночь чуда… Ему видней. Я, наоборот, никогда не воспринимал эту ночь подобным образом. Для меня это были долгие, мглистые ночи, я видел уходящую и приходящую надежду в глазах ребят и, конечно же, взрослых. Я всегда чутко реагирую на их взгляды, ведь через них до меня долетают отзвуки новостей о течении болезни Луиса Игнасио, как отражение его постоянных сомнений и тревог. Я говорю о Мадриде, не о Мургии,потому что два первых тамошних дня прошли в почти непрерывных слезах. Случившаяся беда казалась непоправимой, и все, едва перестав плакать, принимались рыдать снова. Очень странно, но я даже не помню, как мы ехали обратно. Припоминаю, что в тот самый день, когда произошла авария, уезжали Хавьер, кузина Моника и малышка Бегония, поскольку Хавьер и Моника должны были сдавать экзамен, подчищая хвосты, висящие с прошлого курса. Машину вела малышка. И тот, кто всем заправляет еще спросил ее, в состоянии ли она сесть за руль, или хочет вернуться на поезде, или автобусе. Она ответила, что готова вести машину, и что все будет хорошо. Глаза Бегонии-дочери были покрасневшими от слез, но я уверен, что этот смелый поступок был точкой отсчета в преодолении несчастья.
    На следующий день должны были вернуться все остальные, следуя за машиной скорой помощи, которая перевозила Луиса Игнасио из Витории в мадридскую больницу “Ла Пас”. Именно здесь, в больнице “Ла Пас”, вопреки всем прогнозам, насмехаясь над самыми первыми ужасающими диагнозами, поставленными в больнице Витории, и начало происходить чудо, которое тот, кто всем заправляет, относит к ночи самой аварии. Как тому не быть! Теперь я отчетливо понимаю, конечно, это было чудо, то, что могло стать, но не стало бедой.
    Арбо - Арбо (Понтеведра) муниципалитет в Испании, входит в провинцию Понтеведра в составе автономного сообщества Галисия. Муниципалитет находится в составе района Параданта
    Бембибре – муниципалитет в провинции Леон в районе Эль-Бьерсо в Испании
    флебит – острое воспаление венозной стенки в силу ряда различных причин
    Эль-Пардо – город в Испании, в Новой Кастилии, в провинции Мадрид, на р. Мансанарес, в горах Монте-Пардо. Около 3 тыс. жителей. Одна из резиденций испанских королей
    Вербена – популярный праздник с музыкой и танцами под открытым небом накануне какого- либо праздненства
    Виториягород на севере Испании, административная столица провинции Алава и автономного сообщества Страна Басков

Глава 17. Нашествие дураков.

    У меня имеется свой взгляд, на некоторые вещи, а раз так, то я его и выражаю. Что касается Луиса Игнасио, мне не хотелось бы приплетать чувства чужих людей, всегда сдержанных и великодушных.
    Яговорю о множестве гостей, которые своим присутствием “оказали честь” нашей семье после того, как мы вернулись из Мургии с парализованным Луисом Игнасио, с призрачными надеждами и робкими ожиданиями его выздоровления. Особенно много их стало после того, как парень был выписан из больницы и начал путь к выздоравлению дома.
    Люди, не появлявшиеся у нас годами и долгое время не дававшие о себе знать, похоже, вспомнили дорогу в этот дом и оказались каким-то вечерком, а то и не одним, в гостиной, попивая кофеек, или пивко. В этом доме отродясь не водилось ни пива, ни кока-колы, но на протяжении этих месяцев, приходилось таскать его в изрядных количествах. Люди потягивали пивко, болтали, нагоняя тоску, по крайней мере, на меня, засиживаясь до последнего. Они тщательно изучали Луиса Игнасио сверху вниз, рассматривая его так, словно он был редким экземпляром дрессированного циркового животного. Они досконально изучали его длинный шрам на затылке, приговаривая “ как хорошо, чудесно, это просто чудо”, снова и снова разглядывая рубец от операции. Похоже было, они собирались усесться за стол поужинать, посудачить и вынести свой вердикт с тем же самым спокойствием и безразличием, с каким они воспринимали эту беду. Старшие извинялись, прося прощения за то, что вынуждены отвечать на телефонные звонки, по очереди уделяя внимание подобного рода непрошенным гостям. Ребята удирали из комнаты сразу же, как только могли, едва поприветствовав визитеров и извинившись перед ними, ссылаясь на учебу. У них не было иного способа улизнуть и не было сил выносить эти длинные, занудные посиделки, выслушивая комментарии незваных пришельцев.
    Я делал все, что мог. Иногда я видел подавленное состояние Бегонии-матери, которая больше всех была связана по рукам и ногам. Ведь у того, кто всем заправляет, в конце концов, была его работа в классе по утрам, а иными днями и по вечерам. Вот я и говорю, что тогда я появлялся из-за двери гостиной своей вальяжной и чувственной походкой, располагался на спинке одного из кресел зеленого мебельного гарнитура, нагло зевая перед скучным визитером. Если Бегония-мать не укоряла меня и не приказывала убраться восвояси подобру-поздорову, я упорно продолжал дерзить, поскольку это казалось мне самым лучшим способом продемонстрировать свое отношение к этому гостю, который и в самом деле был, что называется, первостатейным занудой. Совсем другое дело, если она жестом или словом показывала мне, чтобы я покинул гостиную.
    Очевидно, что ей по вкусу собеседник, и она готова продолжать болтовню.
    По мере своих хилых возможностей, я делал все, что мог, чтобы разрядить вереницу этих зануд, коих было предостаточно. Говорю же вам, я вовсе не собирался входить в гостиную, рассвирепевшим, словно зверь, с ремнем из верблюжьей кожи, висящим в кабинете того, кто всем заправляет, и готовым к атаке... Так что, я тоже был не шибко-то деятелен и полезен. Порой мое присутствие и дерзкие выходки даже приводили к обратному, нежелательному результату, поскольку всегда находился кто-то (почти всегда это были дамы, впрочем хватало и джентльменов), кто восклицал: “Ах, какой милый, ну просто лапочка!” и развлекался, лаская и тиская меня под любыми предлогами, лишь бы продолжать приставать ко мне и надоедать своими телячьими нежностями. Они гладили меня, сюсюкая разные глупости, так что у меня не было иного выхода, кроме как испариться. Как же я был зол! Я прятался под столом в столовой и, притаившись, ждал, кипя от гнева, когда же смоется, убравшись восвояси эта очередная зануда. Гораздо лучше, если кто-то страдает аллергией или просто впадает в панику от представителей моего племени. Такие, едва завидев меня, теряли всякую сдержанность и, крича, выскакивали вон, в то же время неловко оправдываясь: “Ладно, милочка, я должна идти, уже поздно и мне пора”. Когда дверь квартиры закрывалась, я направлялся прямиком в гостиную и с удовольствием со всего размаху прыгал на ноги Бегонии матери. Она долго и нежно ласкала меня. – Боже, как мне нравятся ее ласки! – и все казалось маленьким праздником, так что на какое-то время я даже забывал о случившемся несчастье и о том, что сейчас мы находимся в полосе невезения. Показывались и ребята, привлеченные тишиной, и говорили с облегчением: “Отлично, что они ушли”. Такие вот дела.
    Конечно, я насмехаюсь над этими людьми, которые, учуяв запах беды, слетелись, как мухи на мед, поглазеть на этот ужас. Друзья, настоящие друзья, даже те, с которыми и виделись-
    то раз в год по обещанию, и разговаривали редко, все они были желанными гостями и с первой минуты были готовы прийти на помощь, не докучая: “Позвони мне, если что-нибудь нужно”, “чем я могу помочь?”, “Присылайте ко мне ребят, пусть они придут поесть и поспать, кровати у меня есть”, “почему бы вам не поговорить с доктором Х по моей рекомендации?”, “у меня есть один близкий друг...”, “я могу сходить за продуктами”. Все это предлагалось по дружбе, от души и, естественно, без назойливости. Они звонили каждый день на протяжении всего времени, проведенного в больнице, ежедневно были готовы помочь в решении административных вопросов. И когда парень вернулся домой, ковыляя на своих ногах, (вопреки единогласному прогнозу врачей, костыли остались в машине), друзья искренне продолжали успокаивать его после всего случившегося. Ясно, что друзья никогда не надоедают, как говорит тот, кто всем заправляет. У них мягкий, бархатный голос и огромное, как вселенная, сердце, в котором умещается вся вложенная тоска, тоска, наполнявшая этот дом на протяжении многих месяцев. Как бы на нас ни накатывало, только мы подсознательно чувствуем наше отношение друг к другу, особенно я. Я говорю так не из глупого тщеславия, просто я лучше других улавливаю биение сердца каждого из членов семьи.
    Иногда я задаю себе вопрос, как бы им жилось без меня, ну, если бы я не вошел однажды в их дом, став частью их жизни. Думаю, мое присутствие в этом доме было важным и сыграло свою роль в формировании характера детей, смягчив какие-то острые грани в оношениях старших. Как бы то ни было, я уверен, без меня жизнь семьи была бы другой. Уверен, мое отсутствие, когда это произойдет, привнесет в семейство чувство неполноценности. “Тот день, когда Ио умрет, это...”, - услышал я однажды слова Бегонии-матери. Дело в том, что несмотря на все мои шалости и проказы, я постоянно присутствую в их повседневной жизни, являясь лекарством от их маленьких печалей. Я настраиваюсь на волну их чувств и ощущений без особенных усилий. Я смог это проверить и доказать во время тех месяцев, что Луис Игнасио играл бесспорно печальную главную роль.

Глава 18. “Неисчерпаемый кладезь”.

    Нет, совсем нелегко измерить температуру чувствам. Даже когда они обостряются. Как мне кажется, особенно это касается детей. Эмоциональный накал усиливается благодаря ласке, которую получает человек, и благодаря тесной связи, которая со временем образуется между нами. Я наблюдал за реакцией всех и каждого в отдельности. Я мог бы поведать о грустных моментах в жизни всех детей, потому что, как я уже говорил, в моем присутствии они не чувствуют себя обязанными скрывать даже свои слезы. Излияния тянулись недели, месяцы, почти год, и всегда они заканчивались лаской, которую я получал, и которую в свою очередь, возвращал, по мере своих возможностей. Ласка была своего рода счастливой дорожкой, ведущей к выходу, окончанием напряженного момента, неким пинком маленькому камешку, который вдруг попался на пути... Вот в чем я не уверен, так это в возможности измерить, в чьем же сердце спрятано больше всего грусти, чье из них печальнее всех.
    Малышка Бегония, более мягкая, домашняя, чем ее братья и сестра, пролила много слез, плача до жуткой икоты (а она очень к ней склонна), до ужасных, синяков под глазами. Это были месяцы беспокойного, тревожного сна. Она подпрыгивала в кровати, как от удара, от приснившегося кошмара, к несчастью, оказывавшегося более точным, чем любая иная действительность. Иногда я видел ее заплаканную, всю в слезах, не признающую очевидность. Она тяжело качала головой, приговаривая срывающимся голосом: “Не может быть, не может быть”... Но это было. Теперь я уже понимал, что это – жестокая, безжалостная реальность.
    Глупейшая ошибка водителя вдребезги разбила семейное счастье, разрушила веселый водоворот головокружительной радости пятерых ребят, которые и горя не знали. В отличие от родителей, у которых, понятное дело, имелись свои проблемы, свои опасения и которые всегда были начеку, ребята до сих пор и понятия не имели об изнанке жизни, о ее другой, более суровой и шершавой стороне.
    О Бегонии-дочери я не могу сказать много, могу только повторить, что она себе на уме.
    Что это означает? Хорошо это, или плохо? Не знаю до конца. Ее характерные особенности: настойчивость и упорство, предприимчивость и личная инициатива, прилежность и усидчивость, – ни одной серьезного промаха в учебе, которую она только что блестяще завершила. Она уверена в себе гораздо сильнее, чем кажется, и способна без проблем совершенствоваться в любой области. Она свободно говорит по-английски, по-немецки, немного знает французский. Бегония-дочь в меру ласкова, элегантна, cентиментальна. Отсюда и те черты ее характера, которые можно было бы назвать отрицательными: она излишне самостоятельна и независима, конкурентоспособна, несколько эгоистична, с обостренным чувством долга. Она знает свои обязанности и особенно права. Малышка Бегония благоразумна, сдержанна, порой даже замкнута. Она всегда знает, куда идет, не слишком-то интересуясь, что находится на ее пути и может остаться позади... Без сомнения, иногда она ведет себя противоречиво: самоувереноость сменяется беззащитностью, сила оборачивается слезами, а уверенность в правильности выбранного пути – клубком сомнений. Возможно, это проистекает из ее последнего, указанного мной положительного качества, ее сентиментальности. Я думаю, из-за этого случая с Луисом Игнасио мы все выиграли в великодушии. И она тоже. Я вдруг обнаружил, что теперь она стала гораздо ласковее и более открыта проблемам остальных, стала менее уверенной в своих поступках и менее эгоистичной.
    “Неисчерпаемый кладезь тайн и загадок” – называют Луиса Игнасио. И впрямь, в его загадочной душе поселилась тайна. Он всегда был одной из моих слабостей в часы, когда я предаюсь размышлениям, но теперь, с момента той аварии, я ни на миг не выпускаю его из вида, за исключением тех моментов, конечно, когда он выходит на улицу. Ведь я-то туда не выхожу, кроме тех случаев когда меня волокут в клетке к проклятущему эскулапу, этому врачевателю котов и собак.
    Так вот я говорю, что душа Луиса Игнасио всегда казалась мне бездонным колодцем.
    Рассудительный, молчаливый, скрытный в своих чувствах, но имеющий тягу к взаимному обмену мнениями. Три года назад, по времени это совпало с его поступлением в Университет, он очень быстро созрел, как личность. Его ум был благодатной почвой для самых разнообразных идей, а душа была открыта нараспашку. Впрочем, в основных вопросах он был скептиком и всегда во всем сомневался. Его собственные взгляды боролись с иными убеждениями, полагаю, противоположными. Он никогда не подпадал под влияние эмоций ни своих, ни чужих. Его глубокий рационализм служит ему своего рода защитой, подобно зонтику, защищающему нас от дождя. По ходу, я, возможно, запутался в словах, и не уверен в том, что не только правильно, но хотя бы приблизительно изложил идеи и описал моральные качества этого парня. Я бы хотел к этому вернуться и попытаться охарактеризовать его простыми словами: он великодушный и добрый, готов прощать и даже оправдывать поступки и поведение, которые могут поражать обычных людей, то есть, иными словами говоря, он способен самостоятельно анализировать и осмысливать общепринятые ценности, но очень требователен к самому себе. Он – ярый приверженец рациональности, которая является неизбежной точкой отсчета в его скептическом и дотошном анализе вещей. Он ничего не принимает на веру только лишь потому, что так принято, или кто-то так говорит, но в то же самое время он готов водрузить на операционный стол рациональности – слово-то какое, м-рр, аж в дрожь кидает – свои собственные убеждения, проще говоря, пересмотреть свои взгляды. Все это плоды его доброго, мягкого, открытого, тихого и спокойного характера, его неспособности причинить кому бы то ни было боль, даже в минуты легкого раздражения. Конечно, в последнее время, у меня складывается впечатление, что из больницы он вернулся более раздражительным, хотя нужно все же сказать, что его раздражение сейчас улетучивается со скоростью воздуха.
    Его чувство справедливости легендарно... Я хотел сказать, что оно чуть ли не семейное предание. Оно проснулось в нем, когда он был совсем еще малышом, едва ли не с пеленок.
    Уже давно тот, кто всем заправляет, его отец, в шутку, любя, назвал его “приверженцем справедливости”, вспоминая, вероятно, свои собственные уроки детства, когда все главные герои комиксов и более-менее сносных фильмов, взвалив на себя груз имперской политики, были “приверженцами справедливости”. Начиная с Роберто Алькасара с Педрином и Хорхе с Фернандо, почти фалангистом, и заканчивая Эль Койотом с Майорки и Рыцарем в маске, который провел свою жизнь в Сантьяго, совершая убийства и освобождая красивых христианок из когтей сарацинов.
    Несмотря на это чувство справедливости Луис Игнасио с пониманием относится к тем, у кого его нет. Он ненавидит все, что используется для того, чтобы карабкаться по головам, помыкая прочими людьми: продажность, лицемерие и двуличие, вранье, надувательство, насмешки над законом, которые обосновываются демократией. Кажется, что с той аварии он повзрослел и стал мягче. Он проявляет себя более душевным, и его откровенность порой граничит с ребяческой непосредственностью, которая меня удивляет.
    В моем анализе есть один большой пробел, касающийся его общения с Богом, в чьем существовании он нисколько не сомневается. Это я неоднократно слышал в его разговорах с родителями. Сдается мне, что это убеждение – единственный причал в его разрушительном пути полного переосмысления всего своим особенным аналитическим чутьем, которое уже давно решило просеять все через решето разума.
    Бегония-мать надеялась на то, что это чудо было своего рода отвлекающим маневром духовной сущности, чем-то, что подтолкнуло его в любящие объятия Бога, которого он познал с детства. Здесь до сих пор еще находятся фотографии с его первого причастия. В церкви, находясь в смятении чувств, облаченный во все белое, Луис Игнасио упал в обморок из-за головокружения. По совету врача он еще довольно долгое время приходил в себя, лежа на траве, снаружи храма.
    Надежда его матери оказалась тщетной. Мы не знаем, что происходит в его душе, но внешне он продолжает оставаться интеллектуалом в полном расцвете сил, который все уважает, почти ни перед чем не преклоняясь.
    Прежде всего я хотел бы немного подробнее остановиться на том мрачном и беспросветном для всех времени, которое последовало за этим несчастным случаем. Лицо
    Луиса Игнасио не выдавало боли, хотя врачи уверяли, что эта боль от грузов с песком, подвешенных с двух сторон от него, была очень сильной. Для всех он был примерным больным без жалоб и стонов, всегда извиняющийся и за все благодарящий. Луис Игнасио никогда не чувствовал себя парализованным окончательно и бесповоротно. Было в нем что-то такое, что с ним немедленно согласились его товарищи по палате. “Ты скоро встанешь на ноги”, – говорили они ему, он же в ответ слабо улыбался.
    Однажды психолог, тоже помогавшая парализованным, разговаривала с ним и еще с одним парнишкой. Она посоветовала обдумать положение и постараться найти какие-то преимущества жизни в инвалидном кресле. Луис Игнасио дал ей договорить, а в конце сказал: “Я не останусь в этом кресле”. И случилось что-то бесконечно загадочное, тайна, которую он носит в своей душе.
    Роберто Альсaсар и Педрин, Хорхе и Фернандо – герои популярных испанских комиксов
    dar repelus - нагнать страху, бросить в дрожь
    фаланга(фалангист) – крайне правая партия в Испании, фалангист — ее сторонник
    Эль Койот(Койот) – главный герой книги Хосе Майорки
    Рыцарь в маске – герой популярных испанских комиксов

Глава 19. Скверное последнее лето.

    Весь мой последний отдых в Мургии был явно отмечен налетом меланхолии. Пожалуй, лучше было сказать, что отдых был отмечен смесью усталости и тихой грусти о былом. Я никоим образом не понимаю причины подобной слабости, упадка душевных сил, которые, определенно, не имеют ничего общего с силами жизненными, безусловно идеальными, для такого независимого парня, как я. На протяжении более чем двух месяцев я имел столь желанную свободу, но не знал, что с ней делать. Я устал, мне скучно. Я ошеломлен этой суетой, хлопотами, криками и беготней по большому деревенскому дому. Господи, какое замечательное лето в этом году подарили небеса Мургии. Эти утренние, предрассветные туманы, заставляющие бабушку говорить эту свою поговорку: “туман к вёдру падает, с утречка туман посля полудня распогодится”. Или эти грозы, когда на землю опускается ночь. Но все вымотало меня до предела. Пожалуй, я скажу, что скучаю по Мадриду, даже если никто не воспринимает мои слова всерьез, сочтя их настоящим бредом, сказанным тем, кто в Мадриде не ходил никуда дальше соседнего кабинета этого самого ветеринара. Без сомнения, это ощущение какой-то тоски неоднократно одолевало меня во время моего чуткого, беспокойного сна в Мургии, что-то не совсем необычное, что я никак не могу понять. Я принялся размышлять о возможных причинах моей безграничной тоски и скуки. Возможно, виной всему эти нескончаемые вереницы приезжающих и отъезжающих незнакомых людей, побывавших в нашем доме в долине Зуя.
    Я имею в виду не только семью, которой принадлежит дом, и августовские недели, во время которых по фантастической случайности безустанно отмечаются именины и дни рождения. Как будто кто-то свыше нарочно устроил, чтобы дни рождения и именины проходили с конца июля по начало сентября, облегчая таким образом совместные празднования этих торжественных дней. Бегония-мать приезжает в Мургию всегда самой первой. В только что открытый ею дом с самых первых летних дней, после последних экзаменов и отъезда малышей в Англию, начинают стекаться друзья и подружки ребят. Однипроездом по дороге куда-то еще, другиечтобы отдохнуть несколько светлых дней после продолжительной учебы. На протяжении этих недель побывало пятнадцать-двадцать человек, привычное полчище людей в мургийском доме. Во время обеда кухонный стол оказывался мал и, чтобы уместить столько гостей, всегда приходилось торжественно накрывать огромный стол в столовой, что обычно очень не нравилось бабуле, словно это какая-то запретная зона в доме. Посудомоечная и стиральная машины не выключались все эти недели. Та, что на кухне, иногда работала даже по ночам, с присущими ей неожиданными подскоками. С видом разъяренного механизма машина начинает подпрыгивать и пыхтеть, как будто ее заставляют выпрыгивать из двери, словно ее вытолкнули на линию старта и она должна стартовать. А еще меня смущают и приводят в замешательство неожиданные ласки незнакомых рук. Рук, прикосновение которых я никогда не ощущал на своей спине.
    К счастью, никто не воспринимал плохо то, что я избегал желанных нежностей. Все, даже те, кто встречался со мной много лет, исходят из предположения, что мы, коты – народ подозрительный и немножко ненадежный. Наши дерзкие выходкии мои в том числесоставляют часть черной легенды, которая подходит нам как нельзя лучше, когда мы хотим избавиться от взбучки. Так что я провел добрую часть каникул в Зуе, ускользая от мурлыканий и воркований приезжавших людей, которые исчезали, почти не оставляя следа, но которые, не знаю почему, чувствовали себя обязанными посылать мне полудюжину нежных взглядов и телячьих нежностей, полагаю, из-за отсутствия в семье детей.
    Эти тоска и скука смешиваются с замешательством, если принять во внимание весь этот кошмар семейного расписания жизни в Мургии. Это просто какое-то безумие, но этого достаточно для того, чтобы я мельтешил и суетился бoльшую часть дня. Я уж не говорю о Бегонии-дочери, которая живет, как правило, в Витории. Вернее, которая обычно засыпает на рассвете, и просыпается незадолго до завтрака. Онаночная королева Витории, или, как теперь говорят по-баскски, Гастейса. Парни со своими друзьями тоже уходят после ужина и возвращаются около трех-четырех, а то и около пяти утра, почем мне знать, до смерти меня пугая. Где только они шляются. А, какая, черту, разница! Все равно с праздника ли, с гуляний ли в ближайшем селении, или из самого Бильбао, у которого есть своя Большая Неделябаскский фольклорный фестиваль Асте Нагусия(Большая Неделя по-баскски), о котором теперь много говорится в Мургиив середине августа. Подобный праздник Девы Марии Бланка проводится в Витории в первых числах августа, в ресторанчике “Арлоби”, надежном прибежище на ночь для тех, у кого нет аппетита, или мало денег. “Арлоби”, как материнские колени, в которые тычутся в случае беспомощности.
    Дело в том, что ночью, во время обычного сна (мой режим, понятное дело, установлен старшими и привычной жизнью в Мадриде), кровати пусты и прекрасны, если кто-то
    (вещь достаточно частая, несмотря на крики Бегонии-матери) не оставил свою кровать разбросанной, подобно смерчу Эндрю, прошедшему по Флориде и разрушившему ее в прошлом августе. Так что в подобных обстоятельствах, я жду в стратегически важном местев просторной прихожей на верхнем этаже, возвышаясь над лестницей. Если же того, кто всем заправляет, нет дома (он, кстати, в этом году редко появлялся в Мургии), я с грациозностью и изяществом мультяшной розовой пантеры тайком проскальзываю в супружескую опочивальню и свертываюсь клубком в ногах Бегонии-матери, которая, несмотря на свои вопли, очень снисходительна, и я даже не пугаюсь. На рассвете, примерно около двух, я начинаю слышать шаги на полированном деревянном полу, скрипит, или тихо хлопает какая-то дверь, фыркает мотор, прежде чем умолкнуть в саду. Этот домкоробка звуков.
    Самым первым обычно приходит Луис Игнасио, я узнаю его по все еще неуверенным шагам. Июль он провел в длительном путешествии по Европе с тремя своими друзьями, вероятно, для того, чтобы доказать самому себе, что он здоров и окреп. Бедняга, как же он этого хотел! В его движениях до сих пор еще большая неуверенность. Иногда, когда он спотыкается, он злится на самого себя. Кроме того, я знаю, что он не уходил бы из дома чисто из интереса. Почти каждую ночь он уходит потому, что, вне всякого сомнения, стремится вести обычную, нормальную жизнь. Бывают дни, когда видно, что ему больнее обычного, особенно, когда появляются утренние туманы, которые проникают в его кости, оставляя его почти таким же уставшим и обессилевшим, каким чувствовал себя я все это время в Мургии.
    Потом, сообщив о точном времени приезда, появляются малыши, Хайме и Уксия, с кем-то из кузенов. Эта парочка провела июль в Ланкастере, на севере Англии. Домой они вернулись с явным желанием побыстрее забыть суровость английской жизни в лоне семьи. Хайме даже пробыл несколько дней на средиземноморском побережье в летнем домике приятеля, который находился вместе с ним в Мургии в начале августа. Уксия, напротив, весь месяц почти не выходила из дома, поскольку у нее были кое-какие нерешенные делишки на сентябрь, и у нее не было иного способа решить их, кроме как посвятить несколько часов учебе, повинуясь непреклонному материнскому приказу под ее же неусыпным оком. Хотя, по правде говоря, она делала все возможное, чтобы улизнуть от скучной учебы в чудесную компанию на дни рождения подружек. Как бы ни так, она выходила из-за рабочего стола и направлялась в клуб, или какой-нибудь соседний дом по заманчивым призывам друзей, по весьма уместным, своевременным телефонным звонкам под каким-нибудь вымышленным предлогом. Сбежать по утрам ей было гораздо сложнее и не оставалось ничего другого, как сдаться, смириться с очевидностью – скука, а не лето! Тем более заявился мадридский дядюшка, почти весь август дававший ей по меньшей мере полуторачасовые уроки каждое утро перед походом в бассейн. Со всех этих дней рождения друзей, соседских праздников, клубных вечеринок, ночных домашних сборищ и посиделок Бог знает у кого она тоже много раз возвращалась на рассвете, внося свой вклад в мои ночные испуги и нагоняя на меня во сне страху.
    У Бегонии-дочери, похоже, нет часов. Она возвращается не ко времени, частенько, когда солнце находится уже высоко над горами, мешающими нам любоваться аэропортом
    “Форонда”, тем самым, из которого она летала на отдых в Париж, пробыв во Франции восемь дней. Ясный перец, потом она с восхищением рассказывала об этом, особенно о
    Евро-Диснейленде, или, как он там называется.
    В общем, временами я не мог заснуть и уверен в том, что эти постоянные внезапные испуги имеют большое отношение к моему душевному смятению, о котором болтается все это лето. Столько приездов и отъездов, столько новых людей, этот вечно прерываемый сон, постоянный всеобщий кавардак, царящий в доме – я так этого боюсь. Всего этого было более, чем достаточно, чтобы расшатать мою нервную систему до такой степени, что ничуть не соврав, могу вас заверить, что гораздо спокойнее вздохнул дома, в Мадриде.
    Хоть это спокойствие и было относительным, но уж, конечно же, более милостивым по отношению ко мне.
    На протяжении этих мургийских месяцев я частенько слышал разговоры о том, что я старичок. Об этом говорили с таким убеждением. Но это неправда. В любом случае, причиной некоторой моей нервозности все это время были не прожитые годы. И не их вина была в том, что я провел скверное лето. Несколько раз я встречался с кошечкой Элизой, за которой носился с большим удовольствием. И уж, конечно же, ничуть не чувствовал себя обессиленным после пробежки. Между прочим, хочу внести ясность, что хоть я и гонялся за ней, но никогда не валил с ног потому, что она попросту не позволяла себя схватить , а я так никогда и не догнал ее. Да, не догнал, что с того, но не по причине своей ущербности, как я уже говорил, а потому что она гораздо моложе меня и больше привыкла бегать по траве. Хотел бы я посмотреть, как она носится по кухонным плиткам этого мадридского дома, или хоть по деревянному паркету в коридоре, на котором нет ковра… Уверен, что она шмякнулась бы на первом же повороте или ударилась бы о дверь ребячьей ванной.
    А, да что там, Мургия была не для меня этим летом, которое уже заканчивается. И вот он, долгожданный бальзам на раны – так необходимая передышка от свободы, которая была в предыдущие годы. К тому же в Мургии, именно там, поблизости от места трагедии, еще сохранилась густая, вязкая атмосфера, содержащая запахи больничной палаты интенсивной терапии. Я понимаю, что все это чистой воды сентименты, но, даже по истечении года, я возвращаюсь к тому несчастному случаю с Луисом Игнасио, когда увидел Бегонию-мать, вскочившую от испуга во сне, – когда тот, кто всем заправляет, вернулся в Мадрид, а я свернулся на кровати у нее в ногах, – и бросившуюся к комнате ребят, боясь, что кто-то из них не вернется вовсе. Я до сих пор вижу ее осунувшееся лицо в мягкой полумгле, колышущейся на ветру, залетевшем в комнату из сада через слегка натянутые жалюзи.
    Эти дети расстраивают меня. Они знают, что их мать переживает, в то время, как они, несмотря на это, по ночам не спеша развлекаются по полной программе, не делая ровным счетом ничего, чтобы успокоить ее тревоги и вывести из отчаяния. Наоборот, этим летом, совсем недавно, в начале августа, они задержались дольше обычного на празднике в честь виторианской Девы Марии Бланки и вернулись на автобусе уже в девять утра. Задерживаются они и сейчас, так и будет вплоть до праздника Святого Мигеля в конце сентября. А ведь должны были хоть немножко мать пожалеть…
    В общем, как говорится, лето не было особенно спокойным ни для Бегонии-матери, ни для меня. Как я уже говорил мне тоже пришлось терпеть эти неустанные уходы-приходы ребят, и мои страдания были не только из-за этих вышеупомянутых ночных страхов, но также и из-за волнения, которое я разделяю вместе со взвинченной матерью, хоть она этого и не замечала. И я не испытываю ни малейшего неудобства, рассказывая об этом, потому что это на самом деле так. Все ее страхи были и моими страхами тоже.
    Поэтому я повторяю, что возвращение в Мадрид было благом, снова вернувшим нам тишину и покой. Сейчас, когда, несмотря на летние дни, почти наступила осень, но еще не началась бессмысленная свистопляска столичной жизни, в доме существует определенное спокойствие. Долгие часы тишины, особенно по вечерам, я разделяю с тем, кто всем заправляет. Он кажется приклеенным к стулу своего кабинета. Я его понимаю. Дело в том, что он борется со временем. Он должен сдать какую-то неприятную работу, которую никак не мог закончить к своему вящему удовольствию. Тогда он водружается на стул, и кажется, что он шевелит только руками, руками и немножко головой. То же самое когда он поворачивается к столу, чтобы писать на этой громадной машине, которая ежесекундно строчит, как пулемет.
    Вот тебе раз, поскольку я рассказываю о нем, должен сказать, что в последнее время нахожу, что он стал гораздо ласковее со мной. Я заметил в нем уже в те редкие дни, когда он сопровождал нас на отдыхе, большую мягкость, светлую любовь и привязанность к моей скромной персоне. Он забирался на низкую стенку, отделяющую сад от дороги, ведущей в Биториано, а затем шел вверх к чудесной часовенке Пресвятой Девы Марии Ороанской, подрезая запущенную матерью зеленую изгородь, растущую безо всякого предела почти каждый год. Или же снаружи забора, очищал кюветы от высокой травы, почти что скрывающей его. Отец, потный и усталый, проводил так долгое время,словно его отдых был предназначен именно для того, чтобы истощить силы. Жизнь Реал Клуба едва ли имела с ним что-то общее. По утрам, в это время его друзья собирались вокруг бассейна, по вечерам – в бильярдной, чтобы поболтать. Он же приходил точно ко времени, чтобы пропустить стаканчик аперитива, или разделить с друзьями неизбежный ужин.
    Я подходил к месту его работы, и во время перерыва, к которому вынуждала его усталость, или во время его хождений в поисках инструмента к гаражу и обратно, у него всегда находились для меня жест, ласка, или нежные слова, сказанные мимоходом, хотя бы это самое “привет, глупый кот”. Но тон, каким он говорил со мной был пропитан нежностью и любовью.
    Только я видел его напряжение и частое раздражение в отношениях с Бегониейдочерью. Он никак не понимает ее внезапной жизни наперекор старшим. Без сомнения, это происходит оттого, что он думает, что дочь уже стала взрослой, и ждет от нее большего сотрудничества, в отличие от парней. Особенно он не выносит, если она использует совместную семейную жизнь исключительно в своих собственных интересах. Он считает, что машина, деньги, телефон, прочие коммунальные услуги, все это без отдачи находится в полном распоряжении ее причуд и капризов, а взамен – почти ничего. По его мнению –
    ничего. Я слышал много раз короткие, напряженные диалоги, которые он вел с дочерью:
    - Не может быть, просто невозможно, чтобы ты была такой эгоисткой.
    - Я уже закончила учебу. Я что, не могу повеселиться?
    - Но жизнь в семье имеет свои правила. Ты не можешь подниматься к обеду и утихомиривать свою совесть, помогая накрывать стол, или вытирая посуду. Необходимо выполнять какие-то поручения, помогать, чтобы твоя мать и тети могли чуть раньше сходить в бассейн. Они тоже закончили учебный год в заботах и трудах более тяжелых, чем твоя учеба. И они тоже имеют право отдохнуть и развлечься даже немного больше нас.
    Дело в том, что он никогда не отличался длинными, скучными речами, но идеи были занудны. Я, потративший гораздо меньше красноречия в своей жизни, обладаю искусством облекать нравоучения и проповеди в красивые слова.
    В смысле красивости слов я больший классик, чем ребята. Не было случая, но теперь он представился. Родители на бумаге защищают слова песен своего времени.
    “Послушай, – возможно скажет мне тот, кто всем заправляет, – ведь наше время такое”.
    Конечно же, я имею в виду песни двадцатипятилетней давности, которые, по сути дела, они сами же и сочиняли. Я говорю, что я с ними, потому что должен признать, что самая красивая песня та, что “стала частью моей души”, которую исполняет каталонка Серрат (Монсеррат Кабалье), а не эта “эй, пацан, задыми косячок, давай, курни марихуану, ведь на этой тусовке нужно быть крутым”, – которую поет группа, называющая себя кем-то вроде похотливых горлопанов.
    Но относительно отношений отца с малышкой Бегонией могу сказать, что они не оченьто хорошие. Однажды я услышал их разговор:
    - Я всегда старался показать, что великодушие и доброта – самое большое богатство, которым может обладать человек. Но, боюсь, что мне не удалось доказать это тебе.
    И была в его словах большая грусть и искренность, которую, скорее всего, малышка
    Бегония не могла понять. А если и понимала, то в этом случае, это было одно и то же, потому что никогда не создавалось впечатления, что она пытается изменить свои привычки.
    Гастейс - баскское название г. Витория
    Semana Grande (Aste Nagusia), Великая Неделя в Бильбао - главный праздник Бильбао, ежегодно проводящийся в течении 9 дней, начиная с субботы после 15 августа в праздник Успения Пресвятой Богородицы
    Blanca de Vitoria праздник в честь Девы Марии Бланка, проводящиеся ежегодно в Витории с 4 по 9 августа

Глава 20. Очищение.

    Недавно я услышал разговор о том, что каникулы и отдых существуют, помимо прочего, для очищения. Возможно, это и так, раз все так говорят, вот только что-то на самом деле я не вижу, как они очищаются, поскольку наша жизнь в Мургии отличный пример всего прямо противоположного, иными словами, загрязнения. Я никогда не видел такого варварства и безрассудства за столь короткое время.
    Самые старшие, возможно, из-за жуткого скопления всех совпавших по времени именин, праздников и дней рождения, проводят день, предаваясь обжорству. Не то, чтобы они объелись морепродуктов, у которых, насколько мне известно, баснословные цены, совершенно непозволительные для семейного бюджета, и которые, следовательно, появляются на столе лишь от случая к случаю, в виде омаров, или каких-то иных моллюсков с их раковинами например альмех, которые, конечно же, не являются моей слабостью. Стол ломится от изобилия различных канапе и бутербродов, начиная с колбасы и ветчины и заканчивая паштетами и сырами из соседней Франции, потому что всегда есть кто-то, кто наведывается в Биариццу и Сан-Хуан де Лус, чтобы потратить лишние деньжата на покупку различных гастрономических яств, подумывая об очередном праздненстве.
    С большой охотой подается также морсилья(кровяная колбаса) по-арсиньегски, которая, варясь в кастрюле, источает восхитительнейший аромат. И сколько бы остатков я ни пробовал, они не доставляют такого наслаждения.
    Ну, салаты являются каждодневным блюдом: салат-латук и свежие помидоры, обычный репчатый лук, воняющий чем-то водянисто-кислым. Эти продукты выращиваются на своих собственных участках земли некоторых соседей и друзей. Встречаются на столе также и огурцы, но только для некоторых их ценителей и почитателей, правда таких мало.
    Ну и конечно же, итальянская паста, которая обычно ограничивается спагетти в самых разных вариациях. Это самое любимое блюдо молодежи подвергает немалым испытаниям кулинарные фантазии их матерей, к слову сказать, трех родных сестер, ответственных за угощение. Изредка бывают тортильи. Я имею в виду тортилью по-испански, с картофелем, которая требует времени и трудов. По этой самой причине она и готовится на ужин очень редко. Обычное блюдо на ужин – яйца, вернее, яичница-глазунья, как они говорят, омлет по-французски, или же просто поджареная. И в том, и в другом случае яичница, должно быть, восхитительна, поскольку Бегония-мать говорит, что нужно видеть, как хороши деревенские яйца, которыми торгуют монахини из монастыря, эти бедняжки, зарабатывающие себе право на жизнь в молитвах и тишине, продавая продукты со своих садов, огородов и скотных дворов, выполняя художественную штопку рубашек, прожженных горячим пеплом сигареты, и безупречно отстирывая и отутюживая льняные скатерти и салфетки, которые появляются на столе в дни больших торжеств и заляпываются пятнами от различных соусов и вин.
    Это и есть обычное, внутреннее загрязнение домашнего очага. Но ведь жизнь-то по большей части протекает не внутри семейного очага, а снаружи. Ребята живут дома только во время завтрака, обеда или ужина за вечно шатающимся, скрипучим кухонным столом, который для этого то раскладывается, то складывается, или во время частых трапез не ко времени. Я имею в виду не бутерброды по вечерам и даже не эти вкусные сдобные булки, которые обычно приносит тот, кто всем заправляет, и которые ребята уничтожают по утрам за поздним завтраком. Я говорю об этих вечеринках, визитах и о той гадости, которую они постоянно приносят в этот дом, сам не понимаю почему. Одной только шелухи от семечек всегда в избытке. Гости чаще всего приходят с пакетами этой жареной картошки, имеющей различные вкусы, с фисташками и, особенно, с какой-то пакостью в малюсеньких разноцветных пакетиках, имеющих странные названия, которые я так никогда и не смог запомнить. Уксия и Хайме тратят уйму денег на подобного рода продукты редкостную гадость ядовитого желто-оражевого цвета, имеющую вид жирных дохлых червяков. В этой столице не меньше грешат этим и взрослые. Тот, кто всем заправляет, в последнее время довольно безотказный, всегда был против часто повторяющихся дружеских посиделок за ужином. На его лице ясно написано явное нежелание подобных мероприятий, когда Бегония-мать, большущая энтузиастка и зачинщица подобных сборищ с обжираловкой, сообщает ему об ужине в клубе или о празднично-гастрономическом экскурсе, устроенном ею в Бильбао, или Витории в дни тамошних праздненств. Впрочем, она никогда не ставит это себе в заслугу. Я услышал язвительный комментарий того, кто всем заправляет, что он не столько ужинает, сколько оплачивает ужин. Однако теперь он с ней не воюет, поскольку это уже закономерность, и он отлично знает, что его жена использует на этих гастрономических сборищах. В один из вечеров основой является треска, в другой жареная яичница с копченой колбасой, или же они прибегают к помощи карнавалов с переодеваниями. И уж, конечно, все это щедро сдабривается риохским вином, а завершается несколькими бокалами кавы.
    Так что я не понимаю, как производится очищение во время такого отдыха. По крайней мере, в Стране Басков точно не лечатся похуданием, которое убирает накопившиеся за зиму жиры. Ох уж эти люди, едят они много и все подряд, включая всякую гадость, которую тот, кто всем заправляет, всегда решительно отвергает.
    Я думаю, что в этом очищающем месте единственное разумное существо это ваш покорный слуга. Я исключение, подтверждающее правило. Ведь мой режим питания абсолютно не изменился. Меня не коснулась даже праздничная добавка к порции, хотя, по правде говоря, должен признать, что когда в доме есть рыба, мне тоже кое-что достается в виде остатков и рыбьих костей. Точно так же, как в Мадриде, только побольше, поскольку перепадает и от посетителей тоже.
    Если я что-то и делаю регулярно, так это принимаю очистительное; самое малое раз в неделю, а то и чаще, в зависимости от требований моего тела. Этим средством нельзя воспользоваться в Мадриде, я по нему скучаю, потому что нет ничего лучше этого для легкости и комфорта тела и для здоровья, в частности для желудка. В Мургии у меня под рукой в изобилии имеются самые разнообразные, удивительные травы для очищения. Если кто-то не знает, то процесс, создающий необходимость очищения весьма прост. Мы, коты не слишком-то большие друзья воды, а что касается чистоты, так мы и без нее обходимся. Поплевав на правую лапку, мы неторопливо и обстоятельно умываемся слюной с завидным постоянством. Поэтому люди говорят, что мы большущие чистюли, хотя меня удивляет их суждение по этому вопросу и те остроты, что они отпускают по поводу нашей чистоты. Ведь я сам много раз видел, как взрослые, и не такие взрослые, ругают малышей за то, что они используют свою слюну, чтобы отчистить комочек грязи, который забрызгал им лицо или руку. А что тут такого? Мой случай доказывает, что это самый надежный и, как бы то ни было, единственный для меня способ, привести себя в порядок, который подсказывает мне инстинкт. Как-то раз я хотел попробовать умыться водой в туалете, но самое большее, чего я добился, так это напился ее. И когда кто-то из семейства застал меня за этим занятием, что же он сделал? Да не больше, не меньше, как выгнал меня из туалета, вопя при этом: “Ах, ты, свинья этакая!”
    Вы должны понимать, что о своей, скажем так, задней части я должен заботиться так же, как люди заботятся о своей. Следовательно мои умывания воспринимаются, как неотъемлемая часть меня самого и не нуждаются в посторонней помощи. Но во время умывания изрядная доля моих шелковистых волос осядет в желудке, потому что мой язык дотягивается туда, куда не достает лапа. Язык мой, как тележка, везущая в рот вырванные волоски. Проходят дни, и волоски образуют в кишечнике шар, который не только не выходит через мою, мягко говоря, заднюю часть, когда я делаю свои дела, но и превращается в повод для серьезных беспокойств вплоть до тошноты. В Мадриде у меня нет иного способа, кроме как терпеть, когда же терпеть больше нет сил, все заканчивается тем, что меня сильно рвет, выворачивая наизнанку. В Мургии же, наоборот, есть замечательные, отвлекающие травки, благодаря которым я сам могу избавиться через рот от шариков шелковистых волосков, причем, могу делать это на просторе, в чистом поле, не доставляя ни работы, ни отвращения бабуле, которая, обычно, бoльшую часть времени проводит дома и, следовательно, является свидетелем моих затруднений, если дверь закрыта. Конечно, очистительное для меня не тарелка с рыбой, но оно делает свое дело, и после очищения, здесь, в Мургии, я гораздо спокойнее, чем в Мадриде.
    Прошедшим летом я перенес очищение хуже обычного. Оно не принесло нормального результата. Полагаю, причина в том, что я провел много месяцев с желудком, набитым волосками, и это привело к тому, что в нем образовалось несколько инородных, странных тел, которые, в конце концов, прочно обосновались там, и исторгаются с трудом. Когда я вызывал тошноту, травки оказались малоэффективны. Во всяком случае, поначалу. Потом мне стало получше. Но некоторое время спустя, еще не раз на меня накатывала тошнота, это продолжалось дольше, чем должно было быть. Меня прихватывало неожиданно, когда я находился в гостиной или на кухне. Хорошо еще, если я был там не один, потому что тогда мне открывали дверь, и я облегчался в саду. Самое худшее, что много раз в эти критические моменты я был совсем один, открыть дверь было некому, а у меня не было сил просить о помощи. В таких случаях я получал всякого рода эпитеты, меня по-всякому обзывали и давали чеснок с петрушкой. Но что я мог поделать, если все эти жуткие позывы настигали меня не ко времени, и не было сил открыть дверь? Хотелось бы мне овладеть искусством открывания двери, но я не знаю, как это сделать. Если двери неплотно прикрыты, открыть их не составляет большого труда, но двери в Мургии, мало того, что тяжелые сами по себе, так они еще обычно плотно закрыты кроме, разве что, дверей на кухню и в гараж. Ко всему прочему, я уже сказал, что этим летом даже очистительные травки были не совсем подходящи для меня. То, чего я всегда ждал с радужными надеждами, на этот раз превратилось в источник беспокойства, поскольку очистительный эффект наступал поздно, и я не мог себя контролировать в этот момент.
    В любом случае, справедливости ради, я должен сказать, что понимание взрослых возрастало с каждым разом. Они знают, что со мной творится что-то неладное и сочувствуют мне. Они уже смирились, и убирают плоды моих очищений с меньшим отвращением. Правда, бабуля не смирилась. Какого черта! Уж если говорить так все. Ну и ведьма же она... Сколько нежностей, сюсюканий на людях. А сколько разговоров о том, что я провожу свою жизнь на ее коленях, вранье, как же, а когда она застает меня забравшимся на кресло в гостиной, то премиленько вытряхивает меня оттуда. Даже говорить не будем, что происходит, если она застает меня в тот момент, когда меня рвет. Она запускает в меня веник, если он у нее в руках, или же орет на меня. Мне наполовину плохо, наполовину страшно, от этих воплей я нахожусь на краю гибели. А потом много-много ласки... Да-да, много, если я ябедничал, рассказывая всем остальным о визитах бабули на кухню и к холодильнику... Хотя мне кажется, что все и так это знают. Я слышу их комментарий о способности есть, есть и есть без конца, которой обладает наша бабуля, которая как ни в чем не бывало, славненько идет себе к своему девяностолетию. Однажды я услышал, как тот, кто всем заправляет, сказал: “Она нас всех переживет”.
    Думаю, что взрослые, я возвращаюсь к себе самому, приписывают все мои недомогания моим годам. Их посетила идея-фикс. Они думают, что я превратился в пенсионера, или что-то в этом духе. Там, в Мургии, они с этой своей навязчивой идеей на самом деле относились ко мне с сочуствием. Я заметил, что в этот последний год они, в общем-то, стали более нежными и ласковыми. Не из-за того ли случая с Луисом Игнасио? Возможно, что и так.
    яичница по-французски – глазунья, поджаренная вместе с кусочком хлеба
    Риоха(Ла-Риоха)провинция на севере Испании
    кава испанское игристое вино
    отвлекающее средствомедицинский термин, вещества, вызывающие раздражение и применяющиеся для уменьшения боли или неприятных ощущений, эпицентр которых расположен более глубоко

Глава 21. Конец первой части.

    К вечеру небо затянуло облаками, и в кабинете того, кто всем заправляет, похолодало.
    Пришла осень, и столбик термометра колеблется между высокими и низкими значениями температуры в предзнаменовании грядущей стужи. Иными словами говоря, погода сошла с ума и в большей, или меньшей степени, но далека от той восхитительной, прелестной мадридской осени, которая, как говорят старики, была когда-то. Слесарь по отопительным системам, должно быть, до сих пор в отпуске, поскольку еще ни разу не включал отопление, несмотря на жалобы соседей. Понятно, что это не его решение, а президента сообщества. Но в доме теперь постоянно холодно, потому что он просторный.
    Я один в доме. Эта дряхлая развалина, которая, очевидно, записывает мои воспоминания несколько раз как-то странно прошелестела, словно у нее внутри поселился ветер, и остановилась. Уверен, что закончилась пленка. Да и пора уже. Так что на этом я заканчиваю свою историю. Если бы я знал, как это делается, я прокрутил бы пленку назад и смог бы послушать собственные глупости. Я боюсь, записалось ли на самом деле то, что я оставил на пленке, и я не согрешил тщеславием, думая, что могу управлять этой бандурой. Даже не знаю, почему мне полегчало, я чувствую себя более спокойным, словно я показал что-то важное для меня, да и для всех остальных.
    Слышится царапанье ключа в двери. Я оставляю магнитофон на столе и направляюсь в сторону кухни, но не вхожу туда. Тот, кто всем заправляет включает свет в кабинете и удивленно разглядывает магнитофон, нажимает на кнопку, и лента магнитофонной кассеты приходит в движение, со всей скоростью прокручиваясь назад. Он нажимает другую кнопку и лента останавливается. Еще одно касание, и лента снова начинает двигаться, но теперь она крутится более размеренно и спокойно. Слышен какой-то шум и тихое мяуканье: это – я, я узнаю себя, слушаю и удовлетворенно киваю головой, выражая согласие, вот оно, точно – “Меня зовут Ио, но также мне говорят глупый кот” – сказал я, начиная трансляцию своих воспоминаний. Но тот, кто всем заправляет, кажется, ничегошеньки не понимает, потому что трясет магнитофон так, словно хочет разобраться с тем, что плохо работает внутри этой коробки. Шипение и нечто похожее на мяуканье продолжаются. Совершенно ясно – он ничего не понимает.
    Ну что тут можно сделать…
    Отец оставил магнитофон на столе и направился на кухню, то есть ко мне. Он смотрит на меня, стоя, как и я, почти прислонившись к дверному косяку. Он наклоняется и проводит своей громадной ручищей по моей спине:
    - О чем же ты рассказываешь, глупый кот?
    Если бы он только знал…

Глава 22. Пять лет спустя.

    И в заключение – комментарий того, кто всем заправляет, с Вашего позволения.
    Прошло пять лет с того самого вечера наступившей уже осени, когда я нашел маленький магнитофон на столе. Он был не на своем обычном месте на этажерке. Я перемотал пленку назад, не придавая этому особого значения, но пленка, которая должна была бы выдать какие-то остатки разговоров, или обрывки моих монологов, которые я иной раз записываю, чтобы не потерять какую-либо идею, сюжет повести, или рассказа, предложила странную мешанину гортанных звуков и нежных мурлыканий, которые, без сомнения, принадлежали Ио, наблюдающему за мной от кухонной двери, прислонившись к косяку. Я счел, что кто-то из ребят, играя с котом записал все на магнитофон, сам того не замечая. На следующий день, когда я собрался вернуть магнитофон на его законное место на словаре Касадо, я позабавился, продолжая начатое вчера вечером прослушивание. Это была все та же вереница прерывистых горловых звуков и мяуканья со слабеньким придыханием. Все эти звуки не принадлежали никому из людей.
    Прошло несколько недель и наш славный красавчик Ио покинул нас навсегда. Это случилось восьмого ноября, накануне моего дня рождения. Как вы легко можете себе представить, этот день был совсем нерадостным. В этот день, посетив с ребятами и Бегонией могилку, выкопанную нами в тот самый вечер смерти Ио, в которой мы его и похоронили, я положил кассету в центральный ящик своего стола вместе с ярлычком, надписанным моей рукой. Надпись гласила: “последний монолог Ио”.
    Прошло без малого пять лет с тех пор, как умер Ио, но никто не занял его место в нашей семье. Бегония-дочь вышла замуж, она – ботаник и работает в горах Эускади,
    Страны Басков. Луис Игнасио полностью вылечился и отошел от того ужасного случая, который и послужил причиной воспоминаний Ио. Он учится в Дипломатической Школе, главным образом для того, чтобы преуспеть на своем поприще. Хавьер работает, как и хотел, журналистом на радио. Хайме четвертый год учится в Архитектурном, а Уксия с серьезными трудностями по математике переходит на второй курс Биологического. Мы с
    Бегонией-матерью продолжаем стареть, что уж тут поделать, но благодарим Бога за то, что осень нашей жизни оказалась мирной и безмятежной.
    Около трех месяцев назад в одном научном журнале я прочел о грандиозном скачке вперед, сделанном в изучении способа выражения мыслей животными и их речи с интереснейшими результатами и пояснениями. Мышление и речь животных рациональнее наших. В конце концов, все инстинктивное тоже рационально. А ведь наше тщеславие “хомо сапиенс” не позволяет нам это даже допускать. В статье говорилось о Центре анализа языка животных в окрестностях Мадрида. Я отыскал номер телефона Центра и связался с одним из научных сотрудников, движимый любопытством лингвиста, которое всегда мной руководило. К тому же я подозревал, что в моих руках находится, несомненно, очень важный и выразительный для этих, проводящихся здесь, исследований документ и направился в эту “обитель мудрецов”.
    После короткой беседы я вручил пленку профессору Арлона, самому первому моему собеседнику, и вернулся к своим делам. Неделю спустя ученый позвонил мне в кабинет по телефону, чтобы сообщить, что результат исследований был просто ошеломляющий. Я попросил его рассказать обо всем поподробнее, и он назначил мне встречу вечером в лаборатории Центра. Меня поразил вид этого технологического комплекса с настоящим частоколом постоянно работающих высоченных устройств и системой контроля, состоящей из светящихся приборчиков, в первый момент ослепляющих вас.
    Перед одним таким устройством мы и расположились.
    - Не удивляйтесь, скоро Вы услышите голос своего кота. Как, Вы говорите, его звали?
    Ах, да, Ио. Он говорит это в самом начале своих воспоминаний. Это очень странный, необычный голос, не имеющий ничего общего с мяуканьем и фырканьем, которые были
    Вам знакомы. Этот преобразователь, – профессор указал налево, – совершает чудо, соединяя звуки и преобразовывая их в звуки человеческой речи, в данном случае – кастильской. Преобразование совершается автоматически. Наше исследование состояло в том, чтобы подготовить инструменты, посредством которых можно осуществить переход от кодов кошачьего языка к человеческому слову. Все дальнейшее – это дело кота.
    Меня бросило в возбужденно-паническую дрожь, когда я услышал пронзительно-
    горловой голос. Я трясся от переполнявших меня эмоций – у меня не было ни малейшего сомнения в том, что прибор обращался ко мне голосом Ио. С самой первой страницы текста перед нами предстала столь значительная фигура, что я решил издать воспоминания, приурочив их к пятой годовщине со дня смерти Ио.
    Профессор Арлона прервал запись, но не убрал руку с переключателя, заставляющего пленку крутиться:
    - Хочу Вам сказать, прежде чем продолжить, что эта запись содержит обороты кошачьей речи не только выразительнее и эмоциональнее тех, которых добились мы, но они также и более понятны. Поразительного качества запись! Простите меня за излишнюю эмоциональность. Больше того, содержание записи нас поразило, восхитило, да что там, привело в восторг. Были моменты, когда мы подумали, что это обман, чистой воды надувательство. Но это невозможно. Никто, ни один человек не был бы способен так хорошо и так долго имитировать кошачью речь. Уверяю Вас, сейчас Вы увидите эту запись, которая является маленьким литературным произведением с глубокими психологическими наблюдениями. Она рассказана языком, свидетельствующим о серьезном изучении и хорошем знании человеческого языка.
    Арлона повернул переключатель, испытывая противоречивые чувства, и мы продолжили слушать… голос Ио. Это продолжалось больше двух часов. Все это – правда. Я сам на протяжении всей нашей встречи не переставал удивляться, восхищаться и пугаться одновременно. Тогда-то я и решил опубликовать воспоминания этого “глупого кота”, который так хорошо нас знал. Что могло произойти? Разозлилась бы малышка Бегония на то, что Ио назвал ее эгоисткой? Но я сам столько раз называл ее так… Пострадали бы чувствительность и скромность Луиса Игнасио от этих непроизвольных воспоминаний, невзначай пробужденных к жизни проделкой “глупого кота”? Не думаю.
    По поводу публикации я посоветовался с профессором Арлона, и эта идея показалась ему очень хорошей, особенно если я и дальше дам возможность его группе изучать с научной точки зрения воспоминания Ио. Да никаких проблем.
    Я обсудил этот вопрос с Бегонией-матерью. Сначала она мне не поверила. “Это все твои уловки”, – сказала она мне. Потом, слушая запись, которая начала преобразовываться в листки, усомнилась в напечатанном. И в самом конце сказала мне, что я сам должен все решить. Она даже позволила себе поиронизировать на этот счет, заявив:
    - Он же называл тебя “тот, кто всем заправляет”, разве не так?
    Однажды, записывая все на бумагу, я снова позвонил профессору Арлона, чтобы разрешить одно сомнение. Он с легкостью решил проблему и спросил:
    - А кстати, от чего умер Ио?
    - От открытой язвы желудка, так сказал нам ветеринар. Внутреннее кровотечение открылось прямо во время сна. Ио спал в ногах Луиса Игнасио.
    - Я подозревал, что эти проблемы с очищением желудка были серьезными.
    Я заканчиваю свои комментарии и пояснения к этой истории на самом деле с грустным чувством. С нами всегда происходит одно и то же, когда от нас навсегда уходят наши любимые, близкие нам души. Человек признает, что был скуп в выражении своих чувств, в проявлении любви к живущим вместе с ним на протяжении его жизни. Мы вообще не щедры на любовь. Публикация воспоминаний Ио, кроме всего прочего, еще и попытка загладить свою вину за холодность, сдержанность и сухость, за недостаток нежности в прошлом. В его воспоминаниях сквозит неприкрытая, огромная любовь и безграничная нежность в изучении и оценке семьи, которая являлась и его семьей. Что касается меня, со мной он тоже был ласков и любил меня, возможно, чуточку на расстоянии. Хотя, взглянув хорошенько, было бы более справедливым сказать, что его отзывы о моей персоне более критичны, чем отзывы об остальных. В конечном счете, я понимаю, что в его воспоминаниях я едва ли был кладезем добрых побуждений. И какой я теперь?
    chivato (dispositivo que sirve para avisar cualquier anormalidad o llamar la atencion sobre algo) – приборы контроля и оповещения
    magdalena proustiana(es cuando cualquier estimulo nimio, abre tu mente a todo un sinfin de recuerdos) – что-то, пусть незначительное, невольно пробуждающее воспоминания
    Словарь.
    Глава 1
     significa que algo o alguien no te gusta: недовольство чем-то, или кем-то
    Глава 3
    mola(=Me gusta ) - сленговое выражение в Испании, «мне нравится»
    Глава 4
    APA(Asociacion de Padres de Alumnos) – родительский комитет школы(колледжа)
    santas pascuas: здесь (=y nada mas) – и больше ничего
    hablar por los codos – выражение, означающее долгие разговоры.
    Глава 5
    amasijo (=mezcla desordenada de cosas diferentes) – мешанина разных вещей
    Глава 9
    correr la bola (=dar a conocer una noticia o un rumor falsos) – врать, распространять слухи, ложную информацию
    hacer el sueco – прикидываться не понимающим
    Глава 12
    Pasarlo pipa(=divertirse mucho) — славно повеселиться
    de aupa(=muy grande, fuerte o intenso) – сильное, очень большое
    ponerse al tajo(=empezar a trabajar) — приступать к работе
    andar con ojo(=andarse con mucho cuidado, cautela) — передвигаться с осторожностью
    quiebro — движение тореро в сторону при приближении быка, и бык проносится мимо
    plantar cara – решать проблему напрямую, не уклоняясь от нее.
    Глава 13
    hay que fastidiarse – устойчивый оборот, используемый для выражения приятного удивления
    corto – здесь: мало сведующий
    Глава 14
    tarifar (=Discutir o enfadarse dos personas por una cosa) – злиться
    al corriendo (=Informado con detalle y exactitud) – сообщать о чем-то, ставить в известность
    borde (=Se aplica a la persona que tiene mal caracter o que esta de mal humor) — человек с тяжелым характером
    Indica que una cosa se estropea o no llega a realizarse) — неосуществимые планы
    desquiciar (=Alterar o quitar a una persona la tranquilidad o la paciencia ) — лишать спокойствия
    sacar de quicio (=poner nervioso, molestar o hacer enfadar a alguien) — раздражать, мешать
    Ser mas listo que el hambre (=ser muy inteligente) – очень умна
    salir rana (indicar que algo no ha salido como esperabamos o que directamente nos salido mal) – не оправдать ожиданий, надежд, когда все наперекосяк
    no hacer ni caso – не обращать ни малейшего внимания
    El Corte Ingles, “Английский Двор” – один из крупнейших универмагов Барселоны
    la cuenta en numeros rojos – счета с красными цифрами означают задолженность
    vales del economato – чеки(купоны) на распродажу в супермаркетах (economato) для определенной группы людей
    proverbial (= Que es muy conocido por todos o desde siempre ) - отлично всем известное
    llevarselo el diablo o los diablos (= enfadarse mucho) – сильно злиться, беситься
    Глава 15
    Zarpazo – удар лапой, или царапина от этого удара
    seguir (o llevar) la corriente (= mostrar aparentemente conformidad con todo lo que se hace o dice) соглашаться
    un cero a la izquierda(=cuando se le dice a una persona, quiere decir que no vale nada o que no vale para nada)ничего не стоящий человек, ноль без палочки
    criar malvas (=estar muerto y enterrado) умереть и быть похороненным, сленговое выражение типа «дать дуба, отбросить копыта»
    deslenguado (Se aplica a la persona que habla con descaro y sin cortesia, respeto ni consideracion) здесь: говорящий на сленге
    ser valiente, atreverse a hacer algo) осмелиться на что-то, быть храбрым
    no dar ni golpe (se dice que alguien no hace nada, es un vago, no trabaja nada de nada) – лоботрясничать
    Глава 16
    estar al quite (= Estar preparado o estar atento) – здесь: быть внимательным, предупредительным
    tetraplejia – тетраплегия, частичный, или полный паралич рук и ног, вызванный повреждением спинного мозга
    hacerse lenguas (=alabar, hablar muy bien de ello) – хвалить, хорошо отзываться о ком-то
    a bocajarro (=de improviso, sin preparacion alguna) – сразу, без предварительной подготовки
    UCI (unidad de cuidados intensivos) – отделение интенсивной терапии, реанимация
    Глава 17
    hecho una fiera - злой, рассвирепевший
    dar la vara (=cansar y aburrir a alguien, normalmente con algo repetitivo) – надоедать, утомлять одним и тем же
    estar al cabo de la calle (estar al cabo) — разг: быть в курсе дел
    Глава 18
    Pozo + de + сущ. - указывает на обладание в полной мере какими-либо свойствами
    dar repelus - нагнать страху, бросить в дрожь
    rebuno (una bola informe hecha) – здесь: смятение чувств
    Глава 19
    manana de niebla, tarde de paseo – испанская пословица, приблиз. «туман падает — к вёдру»
    Estar para el arrasre o dejar a alguien para el arrasre: utilizada para expresar agotamiento moral o fisico. - моральное, или физическое истощение
    echar de menos - недосчитаться, тосковать, скучать(о ком-л.), ощущать недостаток (кого-либо)
    de perlas - как нельзя лучше
    la sin hueso – болтливый язык
    desfondar ( en competiciones deportivas, hacer perder las fuerzas) – терять силы
    Глава 20
    Purga (fam: liminacion o limpieza de cosas inutiles, viejas o malas) – чистка, избавление от хлама
    escapada – здесь: приход, визит
    echar la primera papilla(echar (arrojar) hasta la papilla)разг. сильно рвать, выворачивать наизнанку
    saque(capacidad para comer o beber mucho ) способность много есть, или пить
    perra (idea fija) – идея-фикс
    Глава 21
    estar como una cabra (=loco) – сойти с ума
    cacharro (fam.=maquina, aparato o mecanismo que esta viejo o en mal estado o que funciona mal) – развалина, колымага и т.п.
    afirmar con la cabeza(=decir que si mediante expresiones o gestos) – выразить согласие жестом, или словами, сказать “да”
    Глава 22
    chivato (dispositivo que sirve para avisar cualquier anormalidad o llamar la atencion sobre algo) – приборы контроля и оповещения
    magdalena proustiana(es cuando cualquier estimulo nimio, abre tu mente a todo un sinfin de recuerdos) – что-то, пусть незначительное, невольно пробуждающее воспоминания
Top.Mail.Ru