Скачать fb2
Я – Малала

Я – Малала

Аннотация

    Малала Юсуфзай была дважды номинирована на Нобелевскую премию мира.
    Журнал «Таймс» включил ее в список 16 самых влиятельных подростков 2013 года.
    Журнал «Пипл» назвал Малалу Героиней года в 2013 году.
    Она стала лауреатом Национальной книжной премии Великобритании 2013 года в категории «Нон-фикшн».
    В день, когда ей исполнилось 16 лет, она произнесла речь в Организации Объединенных Наций и ее стоя встречали и провожали аплодисментами.
    Малала Юсуфзай – школьница из долины Сват в Пакистане, бросившая вызов движению Талибан и приговоренная талибами к смерти, – чудом выжила после покушения.
    «Я – Малала» – захватывающая история девочки, противостоящей международному терроризму. Эта книга заставит вас поверить, что даже один человек способен изменить мир…
    Впервые на русском языке!


Малала Юсуфзай Я – Малала

    Malala Yousafzai with Christina Lamb
    I AM MALALA
    Copyright © 2013 by Salarzai Limited
    This edition published by arrangement with Little, Brown and Company, New York, New York, USA.
    All rights reserved

    Jacket design by Mario J. Pulice and Ploy Siripant
    Jacket photographs by Antonio Olmos

    © Е. Большелапова, перевод, 2014
    © И. Иванов, перевод предисловия, 2014
    © Ю. Каташинская, карта, 2014
    © ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014
    Издательство КоЛибри®
* * *
    Посвящаю эту книгу всем девочкам, которые столкнулись с несправедливостью, но были вынуждены молчать.
    Вместе мы добьемся того, чтобы нас услышали
    Автор и издатель предприняли все усилия, чтобы информация в данной книге была представлена точно. События, места и беседы основаны на воспоминаниях автора о них. Некоторые имена и уточняющие подробности были изменены для защиты личной жизни этих людей.

Предисловие

    С момента выхода моей книги прошел год, и два года – с того октябрьского утра, когда боевики Талибана стреляли по мне в школьном автобусе, в котором я возвращалась домой после занятий. С тех пор моя семья пережила множество перемен. Нас вырвали из горной долины в пакистанской провинции Сват и переместили в кирпичный дом в Бирмингеме – втором по величине городе Англии. Иногда мне это кажется настолько странным, что хочется себя ущипнуть. Теперь мне 17, но одна моя особенность не изменилась: я по-прежнему не люблю вставать по утрам. Самое удивительное, что нынче меня будит голос отца. Каждый день он поднимается первым и готовит завтрак для меня, мамы и моих братьев Атала и Кушаля. Разумеется, бесшумно завтрак не приготовишь. Я слышу, как отец готовит свежевыжатый сок, жарит яичницу, разогревает лепешки и достает из кухонного шкафа мед. «Это всего лишь завтрак!» – поддразниваю я его. Впервые в жизни отец стал ходить по магазинам, хотя терпеть этого не может. Человек, не знавший, сколько стоит пинта молока, сделался завсегдатаем супермаркета и точно знает, что на какой полке лежит! «Я стал совсем как женщина. Настоящий феминист!» – говорит он, и я в шутку бросаюсь в него чем-нибудь.
    Мы с братьями ходим в разные школы. Наша мама Тор Пекай тоже учится. Для нее это самая грандиозная перемена в жизни. Пять дней в неделю она посещает языковой центр, где учится читать, писать и говорить по-английски. В детстве мама не получила образования и потому усиленно убеждала нас ходить в школу. «Нельзя, чтобы потом вы просыпались по утрам и понимали, как много вы упустили за эти годы», – говорит она. В повседневной жизни мама сталкивается со множеством проблем, поскольку ей и сейчас трудно объясняться в магазинах, на приеме у врача или в банке. Учеба придает ей уверенности в себе, ведь теперь она может общаться и вне дома, а не только с нами.
    Год назад я думала, что мы здесь не приживемся, но сейчас начинаем воспринимать Бирмингем как дом. Он никогда не станет провинцией Сват, по которой я тоскую каждый день. Мне приходится много ездить, и, возвращаясь в наш новый дом, я действительно ощущаю его своим домом. Я даже перестала волноваться из-за постоянных дождей, хотя мне смешны жалобы моих друзей на жару, если термометр показывает 68 или 77 градусов по Фаренгейту. Для меня это весенняя погода. В новой школе у меня появляются друзья, и все равно моей лучшей подругой остается Мониба. Мы часами болтаем с ней по скайпу, чтобы быть в курсе всех событий. Когда она рассказывает о праздниках в наших родных краях, я очень жалею, что меня там нет. Иногда я общаюсь с Шазией и Кайнат – двумя девочками, по которым тоже стреляли талибы. Сейчас обе учатся в Атлантик-колледже в Уэльсе. Им очень трудно жить так далеко от дома, в стране с совершенно другой культурой, но они сознают, что это дает им потрясающую возможность в осуществлении их мечтаний о помощи жителям родных мест.
    Английская система школьного образования сильно отличается от пакистанской. В моей прежней школе меня считали смышленой девочкой. У меня возникло представление, что так оно всегда и будет. Стану ли я учиться усердно или спустя рукава – положение умной, сообразительной ученицы мне обеспечено. Я искренне думала, что везде буду ходить в отличницах. Однако в Великобритании учителя предъявляют к ученикам более высокие требования. В Пакистане мы частенько писали длинные ответы. Можно было писать о чем угодно. Иногда экзаменаторы уставали читать нашу писанину и после нескольких абзацев просто ставили нам высокие отметки. Представляете? В Англии вопросы нередко длиннее, чем ответы. Возможно, требования в Пакистане были ниже, поскольку само хождение в школу уже считалось чем-то выдающимся. У нас не было хороших школьных лабораторий, компьютеров и библиотек. Учитель перед белой доской и учебники – вот и все, что у нас было. На родине меня считали начитанной девочкой, ведь я прочла восемь или девять книг. Приехав в Англию, я встретила девочек, прочитавших сотни книг. На будущий год я получу аттестат о среднем образовании, затем сдам экзамены повышенного уровня сложности, чтобы поступить в университет и изучать там политологию и философию.
    Я не оставляю надежды вернуться в родной Сват и вновь увидеть моих друзей, учителей, школу и наш дом. Возможно, должно пройти какое-то время, но я уверена: наступит такой день, когда мое желание станет осуществимым. Я мечтаю вернуться в страну, где родилась, и служить людям. Еще я мечтаю стать влиятельным пакистанским политиком. К сожалению, маулана Фазлулла – тогдашний командир сватских талибов, по приказу которого они стреляли в меня, – теперь командует всем пакистанским Талибаном. Это обстоятельство увеличивает риск моего возвращения в Пакистан. Но даже если бы мне ничего не угрожало, я все равно должна была бы сначала получить образование и как следует подготовиться к битве против невежества и терроризма, которую мы обязательно поведем. В мои планы входит основательное изучение истории, встречи с интересными людьми и выслушивание их мнений.
    Школьные занятия и события, в которых я участвую, отнимают почти все мое время, но я рада поболтать с друзьями за ланчем и на переменах. Они любят говорить о спорте, а я в это время читаю «Тайм» и «Экономист». Да и времени на разговоры у нас совсем немного. Учеба в английской школе – это сплошные нагрузки!
    Благодаря потрясающим английским врачам я не могу пожаловаться на здоровье. Когда меня только выписали из больницы, я раз в неделю ходила на сеансы физиотерапии (они помогали мне быстрее поправиться) и нуждалась в постоянной поддержке. Врачи говорят, что мои лицевые нервы восстановились на 96 %. Имплант, установленный в ухе, улучшил мой слух. Врачи считают, что в будущем они применят новейшие технологии. У меня перестала болеть голова. Я занимаюсь спортом, хотя ребята по-прежнему стараются не бросать мяч рядом с моей головой. Я очень неплохо играю в английскую лапту и крикет, с чем мои братья, конечно же, не согласны.
    Мои братья освоились на английской земле, хотя число моих стычек с Кушалем меньше не стало. Атал без конца нас смешит. У него очень образный язык и такое бешеное количество энергии, что мы все от него устаем. Недавно мы с ним повздорили из-за того, что брат взял подаренный мне айпод. «Малала, у тебя их целых два. Вот я и взял один». «Дело не в том, сколько их у меня, а в том, что нельзя брать чужие вещи без разрешения», – ответила я Аталу.
    Для Атала заплакать – пара пустяков. Вот и тогда он пустил слезу. «Мне нужны в жизни хоть какие-то развлечения, – всхлипывал он. – Я живу в этом доме, как в тюрьме. Тебя называют самой смелой девочкой в мире, но я скажу: ты, Малала, самая жестокая девчонка во всем мире! Привезла нас сюда и жалеешь отдать мне какой-то айпод!»
    Многие наши пакистанские друзья, возможно, считают, что нам очень повезло. Живем в Англии, в красивом кирпичном доме, ходим в хорошие школы. Наш отец работает в пакистанском консульстве атташе по вопросам образования и еще советником по глобальному образованию по линии ООН. Многие молодые амбициозные пакистанцы мечтали бы о такой работе.
    Но когда вас изгоняют с родины, где родились ваши отцы и деды и где сотнями лет жили ваши предки, это очень болезненно. Вам не коснуться руками родной земли, не услышать мелодичное пение рек. Роскошные отели и приемы во дворцах не могут заменить чувство родного дома.
    Это я очень отчетливо вижу на примере моей мамы. Физически она находится в Бирмингеме, но умственно – по-прежнему в Свате. У нее ужасная ностальгия. Иногда она почти весь день говорит по телефону с родными и подругами, оставшимися в Свате, тратя на это больше времени, чем на нас.
    Но недавно Королевское медицинское общество устроило в Лондоне церемонию чествования врачей, спасших мою жизнь. Мама впервые сидела на сцене. Для нее это было огромным событием.
    Все мы были глубоко тронуты теплым приемом, оказанным нам во многих странах, и прекрасными отзывами на книгу, которая помогла людям узнать и понять историю нашей семьи.
    Получая премии, я отправляю деньги в Сват, чтобы помочь детям учиться, а взрослым – заняться мелким бизнесом. Например, открыть магазинчик или купить такси, чтобы зарабатывать деньги для своей семьи. Мы получаем множество писем. Одно пришло от пожилого человека из Японии. «Я стар и беден, но я хочу помочь», – написал он и приложил к письму купюру в 10 000 иен. К сожалению, он не указал обратного адреса, и мы не смогли его поблагодарить.
    Вместе с «Фондом Малалы» я ездила в Кению, чтобы построить школу для детей народности масаи мара. Это удивительные люди: высокие, гордые. Их одежда состоит из ярко-красных покрывал. Масаи мара рассказывали потрясающие истории, в реальность которых мне было трудно поверить. Эти истории даже фантастичнее пуштунских сказок. Все масаи старшего поколения неграмотны, зато сейчас все их дети ходят в школу. Там есть свои трудности, поскольку правительство обеспечивает бесплатное обучение только до восьмого класса. А потом за учебу нужно платить.
    Масаи рассказывали нам, что вплоть до недавнего времени мальчик-подросток проходил обряд обрезания, после чего он должен был отправиться в саванну, убить двух или больше львов и принести их туши. После этого старейшины выдергивали ему два передних зуба (вы только представьте, как это больно!), и если он переносил испытание без единого стона, то становился масайским воином.
    Сегодня масайские обычаи изменились. Масаи рассказывали нам: если они убьют всех львов, то нанесут непоправимый урон дикой природе. Так что теперь воинами становятся не те, кто убивает львов, а кто получает высшее образование. Среди масайских воинов появились и женщины.
    Свой семнадцатый день рождения я встретила в Нигерии, чтобы выразить солидарность со школьницами, похищенными повстанцами группировки «Боко харам» в апреле этого года. Девочек похитили глубокой ночью, прямо из спальни их интерната. Они мои сверстницы. Они мечтали стать врачами, учителями, учеными. Эти девочки удивительные и очень смелые, поскольку в Северной Нигерии лишь четыре процента девочек оканчивает школу. Какие бы громкие события ни происходили в мире, они достаточно быстро забываются. Но мы не хотим, чтобы люди забывали про похищенных школьниц. «Фонд Малалы» обязательно осуществит в Нигерии еще один проект.
    В рамках деятельности «Фонда Малалы» мы побывали в Белом доме и встретились с Бараком Обамой. Мы также встретились с Мишель и их старшей дочерью Малией. Нас угощали медом с пасеки Белого дома. Затем мы посетили Барака Обаму в Овальном кабинете. Кабинет этот довольно небольшой. Американский президент вышел нам навстречу, а во время беседы внимательно нас слушал.
    Получив приглашение из Белого дома, мы сказали, что примем его, но при одном условии. Если предполагается всего лишь фотосессия, мы не пойдем. Но если Обама согласится выслушать то, что у нас на сердце, мы готовы прийти. Нам быстро ответили: вы можете свободно говорить на любые темы. И мы отправились в Белый дом! Встреча была достаточно серьезной. Мы говорили о важности образования. Мы обсуждали роль Соединенных Штатов в поддержке диктаторских режимов и атаки самолетов-беспилотников в таких странах, как Пакистан.
    Я сказала Обаме, что вместо уничтожения терроризма посредством войны ему бы следовало сосредоточиться на уничтожении терроризма посредством образования.
    Весь последний год я без устали работала как активист движения в поддержку образования и занималась организационными делами в «Фонде Малалы». Я ездила в зоны конфликтов, чтобы привлечь внимание мировой общественности к трагической судьбе детей, лишенных возможности учиться. Мы осуществили ряд проектов в Иордании, Пакистане, Кении и Нигерии. Я встречалась с мировыми лидерами и убеждала их повышать расходы на образование в их странах. Я убеждала руководителей развитых стран помочь в этом развивающимся государствам. Наша работа постоянно разрастается, но все равно нужно еще сделать очень и очень много. Я благодарю Бога, что у меня появилась такая площадка для проведения кампаний. Теперь это дело моей жизни, моя миссия и моя мечта.
    Задействовав «Фонд Малалы», я решила обратить внимание общественности на тяжелое положение с обучением детей сирийских беженцев в Иордании. Я ездила к сирийской границе и своими глазами видела десятки беженцев, торопящихся перебраться на иорданскую сторону. Они шли по пустыне; многие не успели ничего взять с собой. Одежда, которая на них, – это все, что у них было. Многие дети шли босиком. Зрелище их страданий так потрясло меня, что я не выдержала и расплакалась. В лагерях беженцев большинство детей не учатся. Иногда там попросту нет школ, а иногда ходить в школу небезопасно. Немало и таких семей, где отец погиб и детям не до учебы. Они вынуждены работать. Я видела этих ребят на обочинах дорог, под палящим солнцем. Чтобы прокормить семьи, они берутся за любую работу вроде переноски тяжелых камней.
    Участь беженцев отзывается острой болью в моем сердце. Чем провинились эти люди, что такого они сделали, что были вынуждены бросить дома и искать пристанище на чужбине? Почему маленькие невинные дети должны страдать от подобных трудностей? Почему они лишены возможности учиться в школе и жить в мирной обстановке?
    Я познакомилась с девушкой по имени Мизуна. Мы с ней одного возраста. Каждый день она ходит по палаткам и пытается убеждать взрослых отправлять их детей в школу. Она рассказала мне, что хочет стать журналисткой и своими статьями помогать людям понимать происходящее. Я спросила ее: «Если бы тебе была предоставлена полная свобода выбора, что бы ты выбрала?» Мизуна ответила: «Я бы хотела снова увидеть свой дом и прекратить эти войны».
    Мы обращались во многие организации и сумели привлечь внимание к трагической судьбе беженцев и увеличить их поддержку. Мы начали ряд проектов с участием «Фонда Малалы», направленных на то, чтобы интегрировать сирийских беженцев в иорданские школы.
    Я сама беженка, вынужденная жить далеко от родной страны. Как говорит мой отец, возможно, мы – самые привилегированные беженцы, имеющие прекрасный дом и все необходимое. Но это не уменьшает нашей тоски по родине. За прошедший год очень многое изменилось, однако я все та же Малала, что ходила в школу в Свате. Изменилась моя жизнь, но не я сама. Моя мама на подобные вопросы отвечает так: «Возможно, Малала и стала мудрее, а в остальном она такая же суматошная девчонка, у которой рубашки валяются в одном углу, а брюки – в другом. Я не знаю, куда у нее уходит время, потому что она постоянно кричит: „Я еще домашнее задание не сделала!“»… Есть мелочи, которые ничто не изменит.

Пролог
День, когда мой мир изменился

    Год назад я ушла в школу и не вернулась домой. В мою голову вошла пуля, выпущенная боевиком Талибана. В бессознательном состоянии меня вывезли из Пакистана. Некоторые люди считают, что я не вернусь домой уже никогда. Но я всем сердцем верю, что это не так. Навеки разлучиться с любимой страной – горе, которого не пожелаешь никому.
    Каждое утро, открывая глаза, я мечтаю увидеть мою прежнюю комнату, наполненную любимыми вещами, комнату, где на полу валялась моя одежда, а на полках стояли призы, которые я завоевала за отличную учебу в школе. Потом я вспоминаю, что мой родной дом в долине Сват далеко, что я живу теперь в другой стране и что время здесь на пять часов отстает от пакистанского. Но по развитию моя любимая родина отстает от этой страны на века. Здесь есть все удобства, какие только можно себе вообразить. Из каждого крана течет вода, хочешь – холодная, хочешь – горячая. Масляные лампы не нужны, потому что свет включается днем и ночью, стоит только нажать на выключатель. Покупать на базаре газовые баллоны тоже не нужно, потому что на кухнях стоят электрические плиты. Но если кто-то не хочет стоять у плиты, в магазине всегда можно купить готовую еду.
    Подходя к окну, я вижу высоченные дома, дороги, запруженные машинами, спешащими во всех направлениях, аккуратные зеленые изгороди, ровные лужайки и чистые тротуары. Я закрываю глаза и возвращаюсь в родную долину. Перед моим мысленным взором встают заснеженные горные вершины, прозрачные голубые реки, зеленые поля. Сердце мое радостно бьется, когда я представляю людей, среди которых жила прежде. Я мысленно возвращаюсь в свою школу, к любимым учителям и одноклассникам. Моя лучшая подруга Мониба подбегает ко мне, мы усаживаемся в сторонке и начинаем болтать и смеяться, словно я никуда не уезжала.
    Но это всего лишь мечты. На самом деле я живу в Англии, в Бирмингеме.
    Моя жизнь изменилась во вторник, 9 октября 2012 года. Школьные экзамены были в самом разгаре. Правда, я, лучшая ученица в классе, в отличие от большинства моих подруг экзаменов почти не боялась.
    В то утро мы, как обычно, приехали в узкий грязный переулок вблизи улицы Хаджи Баба. Как обычно, нас доставили туда ярко расписанные рикши, извергающие дизельные пары, причем в каждую повозку набилось по пять-шесть девочек. С тех пор как к власти пришло движение Талибан, на нашей школе не было никакой вывески. Посторонний человек никогда бы не догадался, что скрывается за резной медной дверью в глухой белой стене.
    Для нас, девочек, эта дверь была входом в другой мир. Проскользнув в нее, мы прежде всего срывали платки. Они исчезали с наших голов так стремительно, словно их уносил порыв ветра, разгоняющий тучи и открывающий солнце. Потом мы вприпрыжку бежали во внутренний двор, куда выходили двери всех классов. Побросав сумки на парты, мы вновь выбегали во двор для утреннего собрания. Мы замирали, стоя лицами на восток. Одна из девочек провозглашала «Ассаан баш!», что означает «Стойте спокойно!», и мы дружно щелкали каблуками и хором отвечали «Аллах». Потом она говорила «Ху ши яр!», что означает «Внимание!», и мы снова щелкали каблуками и повторяли «Аллах».
    Наша школа была основана моим отцом еще до моего рождения. Тогда на стене, окружавшей ее, гордо красовалась надпись, выведенная красными буквами «Школа Хушаль». Теперь этой надписи не было, но мы, девочки, по-прежнему ходили в школу шесть дней в неделю. Мне исполнилось пятнадцать, я занималась девятый год. На уроках мы составляли химические уравнения, изучали грамматику урду, писали по-английски сочинения на всякие назидательные темы вроде «Поспешишь – людей насмешишь» и рисовали схемы кровообращения у человека. В большинстве своем мои одноклассницы хотели стать врачами. Трудно представить, что кто-то видел в нашей школе угрозу. Тем не менее за глухой стеной, в шумной безалаберной Мингоре, главном городе долины Сват, правили талибы, которые считали, что девочкам учение ни к чему.
    Утро началось как всегда, хотя и немного позднее обычного. Так как шли экзамены, мы должны были быть в школе не в восемь, а в девять, чему я была очень рада. Я любила поспать, и сон мой не нарушали ни крики петухов, ни призыв к молитве. Наконец отец решил, что меня пора разбудить.
    – Пора вставать, – говорил он, подходя ко мне. – Хватит нежиться, джани мун.
    По-персидски «джани мун» значит «родная душа». Чаще всего отец звал меня именно так.
    – Еще несколько минут, аба, прошу тебя, – бормотала я, пряча голову под одеяло.
    После этого в комнату входила мама.
    – Пишо, – окликала она.
    Слово это значит «кошечка». Так мама называла меня с рождения.
    Тут до меня доходило, что уже поздно.
    – Бхаби, я опаздываю! – кричала я, вскакивая с постели.
    Согласно нашим обычаям, человек считает братом каждого мужчину и сестрой – каждую женщину. Так у нас принято относиться друг к другу. Когда отец впервые привел маму в школу, все учителя называли ее бхаби, что значит «жена моего брата». С тех пор так и повелось. Мы все стали звать ее бхаби.
    Я спала в большой комнате в передней части дома. Вся ее обстановка состояла из кровати и шкафа, который я купила на собственные деньги, полученные за участие в кампании за мир в нашей долине и право девочек на образование. На полках стояли золотистые пластиковые кубки и другие призы, которые я получила за успехи в учебе. Всего два раза я не смогла стать лучшей ученицей в классе, уступив почетное место своей сопернице, девочке по имени Малка-и-Нур. Я была полна решимости не допустить ее победы в этом году.
    Школа располагалась неподалеку от нашего дома, и раньше я возвращалась оттуда пешком, но с начала нынешнего учебного года стала ездить на автобусе вместе с другими девочками. Поездка занимала всего около пяти минут. Автобус шел вдоль зловонной реки, куда горожане швыряли всякий мусор, затем мимо гигантского рекламного щита Института по пересадке волос доктора Хумаюна. Тут мы неизменно отпускали шуточки насчет того, что один из наших учителей, на лысой голове которого неожиданно пробилась робкая поросль, стал клиентом этого заведения. Ездить на автобусе мне нравилось – во-первых, не приходилось потеть, шагая под палящим солнцем, во-вторых, я могла поболтать с подругами и шофером по имени Усман Али, которого мы все звали Бхай Джан, что значит «брат». Он был большим весельчаком, и мы смеялись до слез, слушая его невероятные истории.
    Я стала ездить на автобусе, потому что мама не хотела, чтобы я ходила по улицам одна. Весь год нам угрожали. Иногда мы получали анонимные письма, иногда угрозы печатали в газетах, иногда их на словах передавали нам люди. Мама боялась за меня, но я была уверена, что боевики Талибана не будут сводить счеты с девчонкой. Куда сильнее, чем за себя, я тревожилась за отца, ведь он постоянно выступал против талибов. Его близкий друг и единомышленник Захид Хан был тяжело ранен в августе этого года. Убийца выстрелил ему в лицо, когда Захид шел в мечеть на молитву. Я знала, что отец слышал со всех сторон: «Будь осторожен, ты следующий».
    По нашей улице автобус не ходил, и, возвращаясь домой, я выходила у реки, открывала железную калитку и по каменным ступенькам поднималась на другую улицу. Если на меня нападут, то непременно на этих ступеньках, считала я. От отца я унаследовала буйную фантазию и иногда на уроках, позабыв про объяснения учителя, представляла, как по пути домой меня подстерегает боевик. Как же мне поступить тогда, размышляла я. Может, стоит снять с ноги туфлю и ударить его прежде, чем он успеет выстрелить. Но если я так сделаю, между мной и террористом не будет никакой разницы. Наверное, надо попытаться его переубедить. Сказать что-нибудь вроде: «Хорошо, стреляйте в меня, но прежде выслушайте. Вы совершаете ошибку. Я ничего не имею против вас лично. Я просто хочу, чтобы у всех девочек была возможность ходить в школу».
    Нельзя сказать, что я была запугана. Но все же каждый вечер я проверяла, заперты ли ворота, а перед тем, как уснуть, спрашивала у Бога, какая участь ожидает тех, кто покидает этот мир. Обо всем, что творилось у меня на душе, я рассказывала Монибе. Мы с ней с детства жили на одной улице, вместе ходили в начальную школу и привыкли делиться всеми радостями и горестями. Вместе слушали Джастина Бибера и смотрели фильмы саги «Сумерки», вместе мазали лица кремом, осветляющим кожу. Мониба мечтала стать дизайнером одежды, но знала, что ее родные никогда не согласятся на это. Поэтому она говорила всем, что хочет стать врачом. Если женщина в нашем обществе и получает возможность начать работать, для нее открыты лишь две профессии – врача и учителя. Мое положение было особенным – мне ни к чему было скрывать свои желания, и когда я решила, что буду не доктором, а изобретателем или политиком, я откровенно сказала об этом родителям. Мониба была в курсе всех моих проблем и беспокоилась за меня.
    – Не переживай, – убеждала я ее. – Талибы не воюют с девчонками.
    Увидев автобус, все мы бросились к нему. Некоторые девочки, прежде чем выйти из дверей школы, непременно накрывали головы платками. В салоне автобуса, белой «тойоты таун эйс», из тех, что у нас называют «дайна», было три длинные скамьи – две вдоль стен и одна посередине. Двадцать девочек и трое учителей с трудом помещались на этих скамьях. Я сидела слева, между Монибой и девочкой из младшего класса, которую звали Шазия Рамзан. Школьные сумки мы поставили на пол, а папки с экзаменационными листами прижимали к груди.
    Мои воспоминания не слишком отчетливы, они словно подернуты пеленой. Помню, что в автобусе было очень жарко и душно. Жара никак не хотела отступать, и лишь далекие заснеженные вершины Гиндукуш напоминали о живительной прохладе. В задней части автобуса, где мы сидели, не было окон, только пластиковый люк в потолке, пожелтевший и покрытый пылью. Через него мы видели лишь кусочек голубого неба, раскаленный солнечный диск и пронизанные солнечными лучами облака пыли.
    Я помню, что автобус, как обычно, свернул с главного шоссе у контрольно-пропускного пункта и обогнул заброшенную площадку для крикета. Тут мои воспоминания становятся особенно путаными и обрывистыми.
    Пытаясь восстановить события в памяти, я почему-то неизменно вижу в нашем автобусе отца. В него тоже стреляют. Причем вижу это настолько отчетливо, что мне трудно поверить, будто это всего лишь игра воображения.
    На самом деле все происходило иначе. Автобус резко остановился. Слева возвышалась поросшая травой гробница Шера Мухаммеда Хана, министра финансов при первом правителе Свата, справа – фабрика кондитерских изделий. От контрольно-пропускного пункта нас отделяло метров двести.
    Какой-то молодой человек в светлой одежде, заросший бородой по самые глаза, подошел к водителю.
    – Это автобус школы Хушаль? – спросил он.
    Наверное, водитель удивился про себя глупости вопроса, ведь название школы было крупно написано на автобусе.
    – Да, – ответил он.
    – Мне необходима информация о некоторых ученицах, – заявил человек в белом.
    – Обращайтесь в школьное управление, – отрезал водитель.
    Тут к автобусу приблизился еще один молодой человек, тоже в светлой одежде.
    – Наверное, это журналист, – сказала Мониба. – Хочет взять у тебя интервью.
    С тех пор как я вместе с отцом стала бороться за право девочек на образование, журналисты, даже иностранные, часто брали у меня интервью, но никогда не делали этого прямо на дороге.
    На голове у второго молодого человека была бейсболка, которая делала его похожим на студента колледжа. Он вспрыгнул на откидной борт автобуса, вошел в салон и навис над нами.
    – Кто из вас Малала? – спросил он.
    Никто не отвечал, но некоторые девочки посмотрели на меня. Я, единственная из всех, сидела с открытым лицом.
    Тогда он вытащил черный пистолет. Позднее я узнала, что это был кольт сорок пятого калибра. Девочки завизжали. Я крепко вцепилась в руку Монибы.
    Мои подруги говорят, молодой человек выстрелил три раза. Первая пуля пробила мне лоб над левой бровью и вышла под левым плечом. Я повалилась на колени Монибы, из моего левого уха захлестала кровь. Две другие пули попали в девочек, сидевших рядом со мной. Одна – в левую руку Шазии. Другая – в правое предплечье Кайнат Риаз.
    Позднее подруги рассказали мне, что у стрелявшего дрожали руки.
    Когда мы добрались до больницы, мои длинные волосы и колени Монибы были насквозь пропитаны кровью.
    Кто из нас Малала? Я – Малала, и это моя история.

Часть первая
До прихода талибов

Тапа, традиционное двустишие пушту

1. Дочь родилась

    Когда я появилась на свет, большинство наших знакомых сочувствовали моей матери и не считали нужным поздравлять моего отца. Я родилась на рассвете, как раз в тот момент, когда последняя звезда, мигнув, погасла. Мы, пуштуны, воспринимаем подобные вещи как благоприятное предзнаменование. У отца не было денег, чтобы отправить маму в больницу или пригласить акушерку, и маме помогала соседка. Первый ребенок моих родителей родился мертвым, а я известила о своем приходе в этот мир громким криком. Я родилась в стране, где в честь новорожденных сыновей открывают оглушительную ружейную пальбу, а новорожденных дочерей тихонько прячут в дальней комнате дома. Когда девочки вырастут, их ожидает один незавидный удел – стряпать и рожать детей, так что радоваться их появлению на свет нет никаких оснований.
    Большинство пуштунов считают черным тот день, когда в их семье рождается девочка. Из всех родственников моего отца лишь его двоюродный брат Джехан Шер Хан Юсуфзай пришел поздравить с рождением дочери, да еще принес в подарок деньги. И не только деньги, но и большой лист бумаги, на котором было изображено наше фамильное древо, идущее от моего прапрадедушки. Разумеется, на ветвях этого древа красовались только мужские имена. Мой отец, Зияуддин, отличался от большинства пуштунов. Взяв лист с родословным древом, он нашел кружок с собственным именем и провел от него линию, на конце которой вывел «Малала». Мой двоюродный дядя взирал на это с изумлением, но отцу было наплевать. Он утверждал, что влюбился в меня с первого взгляда.
    – Я сразу понял, это особенный ребенок, – повторял он и просил своих друзей бросать в мою колыбель сушеные фрукты, сладости и монеты, хотя подобные почести положены только мальчикам.
    Меня назвали в честь Малалай из Майванда, величайшей национальной героини Афганистана. Пуштуны – это гордый народ, состоящий из множества кланов, разбросанных между Пакистаном и Афганистаном. В течение веков мы живем, руководствуясь сводом жизненных правил, называемым Пуштунвали. Согласно этим правилам, мы должны оказывать радушный прием всем гостям без разбора, а самым главным нашим достоянием является нанг, то есть честь. Потеря чести – это самое худшее, что может случиться с пуштуном. Позор невыносим для мужчин нашего племени. «Без чести мир не стоит ни гроша» – гласит наша пословица. Внутриклановая вражда настолько распространена среди пуштунов, что слово «двоюродный брат» – «тарбур» – означает также «враг». Но когда дело доходит до того, чтобы дать отпор чужакам, претендующим на наши земли, мы забываем о раздорах. Все пуштунские дети с ранних лет знают историю о том, как Малалай подняла афганскую армию на бой с англичанами. Было это в 1880-х годах, во время второй англо-афганской войны.
    Малалай была дочерью пастуха, живущего в Майванде – маленьком городе, расположенном в пыльной равнине к западу от Кандагара. Когда она была подростком, ее отец и человек, которому она была обещана в жены, как и тысячи других афганцев, ушли сражаться с британскими захватчиками. Вместе с другими женщинами Малалай отправилась на поле боя, чтобы перевязывать раны и подносить воду. Потери афганцев были огромны. Когда Малалай увидела, что знаменосец убит, она привязала на древко свое белое покрывало и устремилась в гущу сражения.
    – Возлюбленные братья! – кричала она. – Если сегодня вы сумеете избежать смерти, по воле Аллаха ваши имена станут для потомков символом бесчестья!
    Через несколько мгновений Малалай упала, сраженная пулей, но ее слова и храбрость вдохновили афганских воинов, и они переломили ход битвы. Англичане понесли одно из самых сокрушительных поражений за всю историю британской армии. Афганцы были так горды, что последний афганский падишах воздвиг в центре Кабула монумент в честь победы при Майванде. Прочтя «Записки о Шерлоке Холмсе», я с радостью узнала, что доктор Ватсон, прежде чем стать помощником великого сыщика, принимал участие в этой битве и даже был ранен. В общем, Малалай – это наша Жанна д’Арк. Множество женских школ в Афганистане носят ее имя. Мой дедушка, богослов и сельский имам, не одобрил решения моего отца назвать меня в честь национальной героини.
    – Это скорбное имя, – сказал он. – Оно означает «погруженная в печаль».
    Когда я была маленькой, отец часто пел мне песню, написанную знаменитым поэтом Рахманом Шахом Саидом, уроженцем Пешавара. Последний куплет завершался такими словами:
О, Малалай из Майванда!
Восстань вновь, чтобы пуштуны услышали песню чести.
Твои вдохновенные слова перевернули мир.
Прошу тебя, восстань вновь!

    Отец рассказывал историю Малалай всем, кто приходил в наш дом. Мне нравилось ее слушать, нравилась песня, которую пел отец, нравилось, как звучит мое имя, когда его произносят люди.
    Место, в котором мы жили, представляется мне самым красивым в мире. Моя долина Сват – это сказочное королевство высоких гор, бурных водопадов и прозрачных, как хрусталь, озер. Неслучайно над въездом в нашу долину висит плакат «Добро пожаловать в рай». В древние времена долина Сват называлась Уддиана, что значит «сад». Здесь можно встретить луга, поросшие полевыми цветами, сады, в которых созревают самые изысканные фрукты, изумрудные копи и реки, где в изобилии водится форель. Сват часто называют Восточной Швейцарией – здесь организован первый в Пакистане лыжный курорт. Богатые люди приезжали в нашу долину со всей страны, чтобы насладиться чистым воздухом и прекрасными видами. Суфи, фестивали музыки и танца, которые проходят у нас ежегодно, тоже привлекали множество гостей. Среди них было достаточно иностранцев, которых мы зовем ангрезан – англичане, – из какой бы страны они ни приехали. Сама королева Англии однажды посетила нашу долину. Она останавливалась в Белом дворце, построенном из того же мрамора, что и знаменитый Тадж-Махал. Этот дворец был возведен по приказу нашего короля, первого вали, или правителя, Свата.
    У нашей долины есть своя собственная история. Сегодня Сват – часть провинции Хайбер-Пахтунхва, или ХПК, как называют ее многие пакистанцы. А когда-то она была княжеством, так же как и соседние земли – Читрал и Дир. В колониальные времена наши короли присягали на верность Британской империи, но при этом являлись полновластными правителями своей страны. В 1947 году, когда Британия предоставила Индии независимость и разделила ее на две части, Индию и Пакистан, долина Сват вошла в состав Пакистана, но сохранила автономию. В долине Сват имели хождение пакистанские рупии, но правительству Пакистана она подчинялась лишь в вопросах внешней политики. Вали вершили правосудие, примиряли враждующие племена, собирали ушхур – десятипроцентный подоходный налог – и использовали эти средства для строительства дорог, больниц и школ.
    Если соединить долину Сват прямой линией с Исламабадом, столицей Пакистана, получится расстояние всего в сто шестьдесят километров, но кажется, что этот город расположен в другой стране. Дорога занимает не меньше пяти часов и тянется через перевал Малаканд, колоссальную горную гряду, где в древние времена наши предки, возглавляемые священнослужителем по имени мулла Сайдулла (англичане называли его Безумный Факир), сражались с британскими войсками. Среди англичан был Уинстон Черчилль, который впоследствии написал об этом сражении книгу. До сих пор одна из вершин называется пиком Черчилля, хотя в своей книге он отозвался о нашем народе не слишком лестно. В конце перевала находится гробница с зеленым куполом, куда люди бросают монетки в благодарность за благополучное завершение путешествия.
    Многие из моих знакомых никогда не бывали в Исламабаде. До того как начались беспорядки, большинство жителей нашей долины, подобно моей матери, никогда не покидали Сват.
    Мы жили в Мингоре, самом большом и фактически единственном городе долины. Прежде это был совсем маленький городок, но впоследствии сюда перебрались многие жители окрестных деревень, и город стал многолюдным и грязным. Здесь есть отели, колледжи, площадка для игры в гольф и знаменитый базар, где можно купить наши традиционные вышивки, изделия из самоцветов и все, что душе угодно. Через город, петляя и извиваясь, тянется река Маргхазар. В нее швыряют пластиковые бутылки и прочий мусор, поэтому вода в ней мутная и коричневая, совсем не такая, как в горных речках или в реке Сват, которая протекает за городской чертой. В реке Сват водится форель, многие горожане выезжают туда на выходные. Дом наш находился в районе, называемом Гулкада, что означает «место, где растут цветы». Но чаще этот район называли Буткара – «место, где стоят буддийские статуи». Рядом с нашим домом раскинулось поле, покрытое загадочными развалинами – разбитыми колоннами, безголовыми фигурами, статуями готовящихся к прыжку львов и, что самое удивительное, многочисленными каменными зонтиками.
    Ислам пришел в нашу страну в XI веке, когда султан Махмуд Газневи, правивший в Афганистане, захватил долину Сват и подчинил ее себе. До этого жители Свата были буддистами. Буддисты прибыли в долину во II веке, и более 500 лет страну возглавляли буддийские правители. Согласно утверждениям китайских историков, на берегах реки Сват находилось 1400 буддийских монастырей, и чудный звон колоколов разносился по всей долине. Буддийские монастыри и храмы давно разрушены, но по всей долине вы можете обнаружить их руины, поросшие примулой и другими полевыми цветами. Мы часто устраивали пикники в компании каменных статуй улыбающегося Будды, со скрещенными ногами восседавшего на цветке лотоса. Некоторые легенды утверждают, что Будда посетил этот прекрасный и мирный край и частицы его погребального пепла до сих пор почивают в долине.
    Наше буддийское поле было отличным местом для игры в прятки. Как-то раз иностранные археологи, проводившие там раскопки, рассказали нам, что в прежние времена сюда стекались паломники из дальних краев. Здесь стояли прекрасные храмы с золотыми куполами, в которых были похоронены буддийские правители. Мой отец написал стихотворение «Реликвии Буткары», в котором объясняется, каким образом буддийские храмы и мусульманские мечети могут существовать бок о бок:
Когда голос истины возносится с минаретов,
Будда улыбается,
И разрозненные звенья исторической цепи
соединяются вновь.

    Мы жили в тени горы Гиндукуш, куда люди ездят, чтобы охотиться на диких козлов и золотых петухов. Одноэтажный наш дом был построен из бетонных плит, слева располагалась лестница, ведущая на плоскую крышу, которая служила нам, детям, площадкой для игр. В сумерках отец и его друзья часто сидели там, попивая чай. Я тоже любила сидеть на крыше, наблюдать, как из кухонных труб в соседних домах поднимается дым, и слушать неумолчное стрекотание сверчков.
    В нашей долине в изобилии растут фруктовые деревья, на которых вызревают самые вкусные на свете финики, гранаты и персики. В садах мы выращиваем виноград, гуавы и хурму. Никогда я не пробовала плодов слаще тех, что росли на сливовом дереве перед нашим домом. Птицам они тоже были по вкусу, и стоило нам зазеваться, они склевывали спелые сливы без остатка. Даже дятлы прилетали сюда, чтобы полакомиться сливами. Так что нам приходилось соревноваться с птицами.
    Моя мама любила разговаривать с птицами. За домом находилась веранда, где собирались женщины. Мы хорошо знали, каково приходится голодным, поэтому мама всегда готовила еду с избытком и раздавала нуждающимся. А если что-то оставалось, она кормила птиц. Вся пуштуны любят петь двустишья – тапы. Перебирая рис, мама всегда напевала:
Никогда не убивай голубей в саду.
Если ты убьешь одного, другие никогда не прилетят.

    Я любила сидеть на крыше, любоваться горными вершинами и мечтать. Выше всех выдавалась пирамидальная вершина горы Элум, которую мы считали священной горой. Она была так высока, что перистые облака окружали ее, подобно ожерелью. Даже в самые жаркие летние дни она была увенчана блистающей снежной короной. На школьных уроках истории мы узнали, что еще в 327 году до нашей эры, задолго до того, как в Сват пришли буддисты, долину захватил Александр Македонский, совершавший поход из Афганистана в Индию во главе своего огромного войска, насчитывавшего, помимо солдат, тысячи боевых слонов. Жители Свата скрылись в горах, надеясь, что там они будут ближе к своим богам и те защитят их. Но Александр был умным и опытным военачальником. Он приказал соорудить высокие деревянные помосты и установить на них катапульты. Стрелы и снаряды, пущенные с этих помостов, достигали горных вершин. Александр смог подняться на самую высокую гору и едва не коснулся рукой звезды Юпитер, символа царской власти.
    Сидя на крыше, я наблюдала, как окрестности изменяются в разные времена года. Осенью прилетали холодные пронизывающие ветры. Зимой все было бело от снега, с крыши свисали острые, как кинжалы, сосульки, которые мы, дети, любили отламывать. Мы резвились в сугробах, лепили снеговиков и снежных медведей, ловили ртом снежинки. Весной начиналось настоящее буйство зелени. Аромат цветущего эвкалипта наполнял дом, белые цветы, осыпаясь, покрывали все вокруг, ветер приносил острый запах рисовых полей. Я родилась летом, и, может быть, поэтому именно лето – мое любимое время года, несмотря на то что лето в Мингоре всегда жаркое и засушливое, а замусоренная река распространяет зловоние.
    Когда я родилась, семья наша жила очень бедно. Мой отец вместе с другом только что основал свою первую школу. Мы ютились в ветхой двухкомнатной лачуге вблизи школы. В одной комнате спали мы с отцом и матерью, другая была предназначена для гостей. Ни ванной, ни кухни у нас не было, мама готовила во дворе, разведя там костер, а стирать ходила в школу, где был водопровод. В доме у нас всегда было полно народу. Гостеприимство – важнейшая часть пуштунской культуры.
    Через два года после меня родился мой брат Хушаль. Как и я, он родился дома, потому что больница была для нас слишком дорога. И первому своему сыну, и первой своей школе отец дал имя Хушаль в честь пуштунского национального героя Хушаля Хана Хаттака, воина и поэта. Мама мечтала о сыне и, родив мальчика, была вне себя от радости. Мне братик казался маленьким и слабым, как былинка, но для мамы он был зеницей ока, ладла. Каждое его желание было для нее законом. Он постоянно требовал чая, нашего традиционного чая с молоком, сахаром и кардамоном. В конце концов маме надоело готовить чай, и она сделала его таким горьким, что у брата навсегда отбило вкус к этому напитку. Мама хотела купить для сына новую колыбель – когда я родилась, мы не могли себе этого позволить, и я качалась в старой колыбели, перешедшей к нам то ли из третьих, то ли из четвертых рук. На мамину просьбу отец ответил отказом.
    – Малала выросла в этой колыбели, – сказал он. – И для мальчика она тоже вполне сгодится.
    Почти пять лет спустя в нашей семье родился еще один мальчик – ясноглазый, непоседливый, как белка, Атал. После этого отец решил, что детей ему достаточно. Семья, где всего трое детей, по пуштунским стандартам считается очень маленькой, в большинстве семей по семь-восемь детей.
    Играла я по большей части с Хушалем, потому что он был всего на два года младше меня. Мы постоянно дрались, и при всякой ссоре он с плачем бежал к маме, а я искала поддержки у отца.
    – Что случилось, джани? – обычно спрашивал он.
    Я выкладывала ему все свои беды, а отец всегда находил слова, чтобы меня утешить. Мы с отцом были очень похожи друг на друга, и между нами всегда царило полное взаимопонимание.
    Моя мама очень красива, и отец обращается с ней бережно, точно с хрупкой фарфоровой вазой. В отличие от большинства мужчин он никогда не поднимает на жену руку. Мамино имя, Тор Пекай, означает «волосы цвета воронова крыла», но, несмотря на это, волосы у мамы каштановые. Мой дедушка Джансер Хан услышал это имя по афганскому радио незадолго до рождения дочери. Я бы очень хотела иметь такую же лилейно-белую кожу, как у мамы, такие же тонкие черты и большие зеленые глаза. Но, увы, я унаследовала от отца смуглую кожу, карие глаза и толстый нос. В нашей культуре принято давать людям прозвища. С самых первых дней мама звала меня пишо, «кошка», а двоюродные братья и сестры прозвали лачи, что по-пуштунски значит «кардамон». Вообще, смуглых у нас частенько называют бледнолицыми, а коротышек – высокими. Такое уж у нас оригинальное чувство юмора. Отца в семье звали хайста дада, что означает «красавец».
    Когда мне было года четыре, я спросила отца:
    – Аба, какого ты цвета?
    – Не знаю, – ответил он. – Во мне перемешаны белое и черное.
    – Значит, ты похож на чай с молоком, – заметила я.
    Отец рассмеялся. Много лет спустя он рассказал мне, что в подростковые годы так переживал из-за своей смуглоты, что мазал лицо молоком буйволицы, надеясь, что кожа посветлеет. Только встретив мою мать, он избавился от комплексов по поводу собственной внешности. Любовь красивой девушки вселила в него уверенность в себе.
    Согласно нашим традициям, брак устраивают старшие родственники, не слишком считаясь с чувствами молодых, но моих родителей соединила любовь. Я без конца могла слушать историю о том, как они встретились. Они жили в соседних деревнях, расположенных в отдаленной части верхнего Свата, называемой Шангла. В первый раз они увиделись, когда отец гостил у своего дяди. Достаточно было беглого обмена взглядами, чтобы понять – они понравились друг другу. Но откровенно выражать свои чувства они не могли, ибо это было под строжайшим запретом. Отец посылал маме стихи, которые она не могла прочесть, потому что не умела читать.
    – И все же я влюбилась в его ум, – говорила она.
    – А я – в ее красоту, – смеялся отец.
    Но существовало серьезное препятствие, мешающее их счастью. Мои дедушки не ладили между собой. И когда мой отец объявил о своем желании просить руки моей матери, Тор Пекай, родственники с обеих сторон воспротивились этому намерению. Дедушка с отцовской стороны смирился первым и согласился послать в дом невесты цирюльника, который, согласно нашим обычаям, всегда исполняет должность свата. Малик Джансер Хан, мой дедушка с материнской стороны, ответил на предложение отказом. Но отец оказался упрямым и сумел убедить своего отца послать цирюльника еще раз. Худжра Джансера Хана служила местом сбора мужчин, любящих порассуждать о политике. Отец стал часто бывать там, и они с дедушкой лучше узнали друг друга. Отец невесты протомил жениха девять месяцев, но в конце концов дал согласие.
    Моя мама происходит из семьи, где женщины были сильны, а мужчины – влиятельны. Ее бабушка – моя прабабушка – рано овдовела и осталась с маленькими детьми на руках. Ее старшему сыну, Джансеру Хану, было всего девять лет, когда он в результате клановой вражды оказался в тюрьме. Мать решила обратиться к могущественному родственнику, который мог поспособствовать освобождению мальчика, и для этого прошла пешком шестьдесят пять километров по горной тропе. Уверена, случись подобная беда с кем-нибудь из нас, моя мама сделает то же самое. Она не умеет ни читать, ни писать, но отец всегда делится с ней всеми своими проблемами, рассказывает обо всех событиях минувшего дня, печальных и радостных. Мама дает ему советы, подсказывает, на кого из друзей можно полагаться, а на кого нет. Отец утверждает, что у нее безошибочная интуиция. Большинство пуштунских мужчин никогда не советуются со своими женами, считая это проявлением слабости.
    – Он докатился до того, что обсуждает свои дела с женой! – говорят они с величайшим презрением.
    Но мои родители смеются, когда слышат нечто подобное. Они счастливы, и все вокруг сразу видят, какая у нас дружная и любящая семья.
    Моя мама очень набожна и молится пять раз в день, хотя и не ходит в мечеть, предназначенную только для мужчин. Она неодобрительно относится к танцам и считает, что они неугодны Богу. Но она любит украшения и красивую одежду, вышивки, золотые ожерелья и браслеты. Думаю, я слегка огорчаю ее тем, что нисколько не интересуюсь ни драгоценностями, ни нарядами. Ходить на базар я терпеть не могла, но зато обожала танцевать в компании своих школьных подружек, – конечно, когда никто нас не видит.
    Когда мы с братьями росли, то большую часть времени, естественно, проводили с мамой. Отец постоянно отсутствовал, у него было множество дел – он занимался не только школой, но и литературным обществом, делами джирги – совета старейшин, а также проблемами, связанными с охраной окружающей среды и спасением нашей долины. Мой отец родился в глухой деревушке, но благодаря силе своей личности он сумел получить образование, создать себе имя и обеспечить достойную жизнь своей семье.
    Людям нравилось слушать, как он говорит, и по вечерам у нас часто собирались гости. Мы все усаживались на полу вокруг огромного подноса, уставленного едой, и ели, согласно обычаю, только правой рукой, скатывая шарики из риса и мяса. Когда в комнате становилось темно, мама зажигала масляные лампы, и на стенах возникали огромные качающиеся тени. Душными летними вечерами нередко разражались грозы, и при каждом раскате грома и вспышке молнии я испуганно жалась к коленям отца.
    Затаив дыхание, я слушала рассказы отца об истории нашего народа, о враждующих кланах, о пуштунских героях и святых. Он часто читал стихи, голос его звучал протяжно и мелодично, а на глазах порой выступали слезы. Подобно большинству жителей долины Сват, мы происходили из клана Юсуфзай (иногда это название произносится как Узуфзай). Это один из самых больших пуштунских кланов, он берет свое начало в Кандагаре, и сегодня его представители живут и в Афганистане, и в Пакистане.
    Наши предки пришли в долину Сват в XVII веке. Прежде они жили в Кабуле, и с их помощью императору из династии Тимуридов, свергнутому соплеменниками с трона, удалось вернуть себе власть. Император отблагодарил своих помощников, назначив их на важные должности при дворе и в армии. Но друзья и родственники предупреждали его, что людям из клана Юсуфзай нельзя доверять, так как, получив слишком много власти, они могут свергнуть правителя. Император внял этим предостережениям и решил избавиться от своих недавних сторонников. Он созвал их всех на пир, а когда они ели, велел стражникам убить их. В ту ночь были зарублены насмерть около шестисот представителей клана Юсуфзай. Лишь двоим удалось спастись. Они бежали в Пешавар, туда, где жили их родственники. Спустя некоторое время они отправились в долину Сват, чтобы заручиться поддержкой родственников, проживающих там, и двинуться походом против вероломного императора. Но красота долины так поразила их, что они решили остаться здесь, изгнав прочь представителей всех остальных кланов.
    Таким образом, земля была разделена между представителями клана Юсуфзай – разумеется, только мужчинами. У пуштунов существовала своеобразная система, называемая веш. Согласно этой системе, каждые пять или десять лет семьи менялись своими деревнями, и земля перераспределялась между мужчинами клана. Благодаря этому каждый имел возможность поработать и на хорошей, и на плохой земле. Деревнями управляли ханы, а простые люди, крестьяне и ремесленники, являлись их арендаторами. Как правило, в качестве арендной платы они отдавали ханам часть своего урожая. В их обязанность входило также служить в ханской армии – каждая семья должна была предоставить правителю вооруженного воина. В распоряжении каждого хана находились отряды, насчитывающие сотни воинов, эти отряды участвовали в междоусобных сражениях и совершали опустошительные набеги на ближайшие деревни.
    Так как в долине Сват не было единого правителя, вражда между ханами, между семьями и даже внутри семей там не прекращалась никогда. Наши мужчины привыкли находиться в постоянной боевой готовности. До сих пор все они имеют винтовки, хотя не носят их с собой, как это делают мужчины, живущие в других районах. Мой прадедушка часто вспоминал, что в дни его юности редкий день обходился без перестрелки. В начале минувшего столетия жители нашей долины опасались, что их земли захватят англичане, державшие под контролем близлежащие районы. К тому же они устали от постоянного кровопролития. Для того чтобы прекратить междоусобицу, они решили найти справедливого и мудрого человека, который будет управлять долиной и разрешать все возникающие споры и проблемы.
    Двум первым правителям не удалось справиться со стоявшей перед ними задачей, но в 1917 году вожди клана избрали своим главой человека по имени Миангул Абдул Вадуд, более известного как Бадшах Сахиб. Несмотря на то что он был совершенно неграмотным, он сумел установить в долине мир. Забрать у пуштуна винтовку – все равно что забрать у него душу, и, понимая это, Бадшах Сахиб не стал разоружать кланы. Вместо этого он создал регулярную армию и построил в горах форты. В 1926 году англичане признали его главой государства, и с тех пор он официально считался нашим вали. В период его правления в долине была налажена телефонная связь и построена первая школа. С веш – системой перераспределения земель – было покончено, так как постоянное перемещение имело слишком много негативных сторон: люди не могли продавать и покупать землю, у них не было стимула строить хорошие дома и разбивать фруктовые сады.
    В 1949 году, два года спустя после создания Пакистана, Бадшах Сахиб сложил с себя все полномочия, передав их своему сыну, которого звали Миангул Абдул Хан Джеханзеб. Мой отец часто повторяет: «Бадшах Сахиб принес нам мир, а его сын – процветание». Правление Джеханзеба считается золотым периодом нашей истории. Он учился в британской школе в Пешаваре. Быть может, потому, что отец его был неграмотным, он очень заботился о народном образовании и построил множество школ, а также больниц и дорог. В 1950-х годах он положил конец системе арендных выплат ханам. Но свобода слова оставалась для нашей долины неведомым понятием. Всякий дерзнувший выразить недовольство действиями вали изгонялся из Свата прочь. В 1969 году, когда родился мой отец, вали отказался от власти, и наша долина стала частью Северо-Западной Пограничной Провинции Пакистана, которая через несколько лет получила название Хайбер-Пахтунхва.
    Итак, я с рождения была дочерью Пакистана и гордилась своей страной, хотя прежде всего считала себя жительницей долины Сват и никогда не забывала о своей принадлежности к народу пуштунов.
    На нашей улице жила семья, где была девочка моего возраста по имени Сафина и два мальчика, Бабар и Базит, ровесники моих братьев. Мы вместе играли в крикет на улице или на крыше. Но я знала: когда мы с Сафиной станем старше, нас, как и всех прочих девочек, обрекут на затворничество. Предполагается, что наша обязанность – убирать дом, готовить пищу и служить своим отцам и братьям. Мальчики и мужчины имеют право свободно разгуливать по городу, а женщины могут выйти со двора лишь в сопровождении родственника мужского пола, пусть даже пятилетнего мальчугана. Такова традиция.
    Я очень рано поняла, что не хочу следовать этой традиции. Отец часто повторял:
    – Малала будет свободна, как птица.
    Я мечтала, как, подобно Александру Македонскому, поднимусь на вершину горы Элум и коснусь Юпитера. Наблюдая, как мои братья носятся по крыше и запускают воздушных змеев, умело дергая их за леску и заставляя их то взмывать в небеса, то опускаться ниже, я размышляла о том, может ли девочка стать свободной.

2. Мой отец – сокол

    Я всегда знала, что у отца имеются проблемы с речью. Иногда слова застревали у него внутри, и он начинал заикаться, подобно испорченной пластинке, несколько раз повторяя один и тот же слог. Мы все терпеливо ждали, когда же он сумеет произнести слово до конца. Отец говорил, что в горле у него словно вырастает стена. Звуки «м», «п» и «к» были его злейшими врагами. Я иногда шутила, что отец зовет меня джани главным образом потому, что это слово ему легче произнести, чем мое имя Малала. Заикание – серьезная неприятность для всякого человека, в особенности для того, кто любит говорить и читать стихи. У моего отца этот дефект был наследственным – несколько его родственников страдали от заикания. К тому же, когда отец был маленьким, его отец, мой дедушка, значительно усугубил проблему, грозно возвышая голос всякий раз, когда сын начинал спотыкаться посреди слова.
    – Сплюнь дрянь, которая у тебя во рту! – кричал он, и сын в результате застревал на полуслове намертво.
    Моего дедушку с отцовской стороны звали Рохул Амин, что означает «честный дух». К тому же это священное имя архангела Гавриила. Дедушка так гордился своим именем, что, представляясь людям, всегда читал знаменитую суру, где это имя упоминалось. Он отличался вспыльчивым и нетерпеливым нравом и приходил в ярость из-за малейшей ерунды, например из-за разбитой чашки или забредшей в огород курицы. Лицо его наливалось кровью, и он начинал швырять на пол все, что попадалось под руку. Бабушку я не застала в живых, но отец вспоминал, как она иногда подшучивала над дедушкой.
    – За то, что мы видим тебя только хмурым и сердитым, пусть Аллах после моей смерти пошлет тебе жену, которая не умеет улыбаться, – говорила она.
    Заикание сына так тревожило бабушку, что, когда он был еще маленьким мальчиком, она повела его к некоему человеку, известному своей святой жизнью и способностью исцелять недуги. Сначала им пришлось долго ехать на автобусе, потом целый час подниматься пешком на холм, где жил целитель. Хорошо, что с ними был племянник бабушки, Фазли Хаким, который нес ребенка на плечах. Целителя звали Левано Пир, что означает «святой безумцев», потому что он помог многим лунатикам. Увидев отца, он первым делом приказал ему открыть рот и плюнул туда. Потом взял в рот комок гур, черной патоки, сделанной из сахарного тростника, обильно смочил собственной слюной и отдал бабушке, приказав каждый день отламывать по кусочку и давать сыну. Увы, лечение не помогло. Пожалуй, отец стал заикаться еще сильнее, по крайней мере, так считали некоторые родственники. Когда отцу было тринадцать лет, он сообщил моему дедушке, что собирается участвовать в публичном состязании ораторов. Дедушка был поражен.
    – Где уж тебе, заике, выступать на публике! – рассмеялся он. – Тебе требуется не меньше двух минут, чтобы просто поздороваться с человеком.
    – Не волнуйся, – ответил отец. – Напиши речь, а я ее произнесу!
    Дедушка был известен своим красноречием. Он преподавал богословие в государственной школе, расположенной в деревне Шахпур. К тому же он служил имамом в местной мечети. Когда он говорил, люди слушали как завороженные. Его проповеди по пятницам производили на молящихся такое сильное впечатление, что жители горных деревень специально приезжали на осликах или приходили пешком, чтобы послушать дедушку.
    Отец мой происходит из большой семьи. Правда, брат у него всего один, зато сестер пятеро. Мой дядя Саид Рамзан намного старше отца, я зову его хан дада. Баркана, деревня, где они жили, была очень маленькой и бедной. Семья ютилась в ветхом одноэтажном доме с глиняной крышей, которая во время дождя сильно протекала. Как в большинстве семей, мальчики ходили в школу, а девочки сидели дома.
    – Все, что оставалось моим сестрам, – ждать, когда их выдадут замуж, – вспоминал отец.
    Помимо школы, сестры отца были лишены и других благ и преимуществ, предназначенных исключительно для сыновей. По утрам мальчики пили сливки или молоко, а девочки – пустой чай. Яйца тоже доставались только мальчикам. Если к обеду готовили курицу, девочки обсасывали крылышки и шейку, а мой отец, дядя и дедушка лакомились грудкой.
    – С ранних лет я понял, что мне живется куда лучше, чем сестрам, – рассказывал отец.
    В деревне, где он родился и вырос, было трудно найти себе развлечение. Там не было даже крикетной площадки, а телевизор имелся только в одном доме. По пятницам отец и дядя ходили в мечеть, где дедушка произносил молитвы, стоя на кафедре, а собравшиеся благоговейно внимали ему. Иногда голос его возвышался и обретал такую мощь, что балки под куполом мечети сотрясались.
    Мой дедушка учился в Индии и видел там великих политиков и ораторов, таких как Мухаммед Али Джинна (основатель Пакистана), Джавахарлал Неру, Махатма Ганди, Хан Абдул Джафар Хан, пуштунский лидер, возглавивший борьбу нашего народа за независимость. Баба́, как называла я дедушку, был даже свидетелем великого события – провозглашения независимости Индии от британских колонизаторов, которое состоялось в полночь 14 августа 1947 года. У дедушки было старое радио, которое до сих пор висит в доме дяди, и он любил слушать по нему новости. В своих проповедях он неизменно проводил параллели между пророчествами Корана, высказываниями Пророка, да пребудет с ним мир, историческими событиями и ситуацией в современном мире. Политика была его излюбленной темой. Долина Сват стала частью Пакистана в 1969 году, и в этом же году родился мой отец. Многие жители Свата были недовольны присоединением, особенно сильные нарекания вызвала пакистанская система правосудия, которая, по всеобщему мнению, была медлительна и неэффективна. Дедушка хотел добиться, чтобы пропасть между богатыми и бедными сократилась, он боролся против классовой системы и власти ханов.
    Пакистан – молодая страна, но, к несчастью, ее история – это история войн и конфликтов. Моему отцу было восемь лет, когда к власти пришел генерал Зия-уль-Хак. До сих пор в Пакистане можно увидеть портреты этого жутковатого человека – гладко зачесанные назад волосы, темные круги под глазами, крупные, выдающиеся вперед зубы. По его приказу был арестован недавно избранный премьер-министр Зульфикар Али Бхутто. Его обвинили в государственной измене и повесили в тюрьме Равалпинди. До сих пор люди вспоминают о Бхутто как о выдающемся политике. Он происходил из богатой семьи, владел обширными манговыми плантациями. Тем не менее он стал первым пакистанским лидером, отстаивающим права простых людей. Его казнь потрясла всех и заставила весь мир воспринимать пакистанцев как кровожадных чудовищ. После этого трагического события Америка прекратила помощь Пакистану.
    Для того чтобы завоевать поддержку своего народа, генерал Зия-уль-Хак начал кампанию по исламизации. Он заявил, что намерен превратить Пакистан в истинно мусульманскую страну, где армия будет стоять на страже не только географических, но и идеологических границ. Генерал Зия постоянно повторял, что безоговорочное подчинение правительству – один из основополагающих принципов ислама. Более того, он решил учить народ правильно молиться. По его распоряжению во всех районах страны, включая самые отдаленные, были основаны комитеты по религиозным вопросам, так называемые салаты, и назначено около ста тысяч духовных инспекторов. До сих пор муллы не пользовались особым почетом – по воспоминаниям отца, даже на свадьбах они сидели с краю и уходили раньше других, – но при режиме Зия-уль-Хака они стали влиятельными фигурами. Теперь их вызвали в Исламабад для получения руководящих указаний. Даже мой дедушка ездил в столицу.
    В период правления генерала Зия в жизни пакистанских женщин появилось еще больше ограничений. Джинна, основатель Пакистана, говорил: «Борьба никогда не будет успешной, если женщины не примут в ней участие наравне с мужчинами. В этом мире есть две силы – сила меча и сила пера. Но их превосходит третья сила, сила, которой обладают женщины». Но генерал Зия ввел закон, согласно которому свидетельство женщины на суде значило вполовину меньше, чем свидетельство мужчины. Вскоре тюрьмы наполнились преступницами, осужденными без всякой вины. Одна из них, тринадцатилетняя девочка, подверглась изнасилованию, забеременела и была осуждена за внебрачную связь, так как не смогла предоставить четырех свидетелей мужского пола, подтверждающих, что это было именно насилие. Таких примеров можно привести множество.
    Без разрешения мужчины женщина не имела права даже открыть счет в банке. Пакистанские спортсменки достигли больших успехов в хоккее на траве, но по приказу генерала Зия они были вынуждены играть не в шортах, а в мешковатых длинных штанах. Многие виды спорта вообще оказались под запретом.
    При генерале Зия было открыто множество медресе, духовных школ, и во всех школах предмет, называемый дениат, то есть изучение всех религий, был заменен исламиатом – изучением ислама. Такое положение сохраняется в пакистанских школах и по сей день. Были введены новые учебники истории, авторы которых, словно забыв о том, что Пакистан был основан в 1947 году, утверждали, что наша страна испокон веков являлась «главным мировым оплотом ислама», охраняющим истинную религию от происков иудеев и индуистов. При чтении этих учебников создавалось впечатление, что три войны с нашим злейшим врагом, Индией, закончились не поражением, а победой Пакистана.
    В год, когда моему отцу исполнилось десять лет, все изменилось. Вскоре после Рождества 1979 года русские вторглись в Афганистан. Миллионы афганских беженцев хлынули через границу, и генерал Зия предоставил им убежище. Вокруг Пешавара возникли огромные палаточные лагеря беженцев, некоторые из них существуют по сей день. Наша служба военной разведки, называемая ПМР (Пакистанская межведомственная разведка), начала грандиозную программу подготовки так называемых моджахедов, бойцов сопротивления, которых набирали среди афганских беженцев. Хотя афганцы считаются прирожденными воинами, полковник Имам, возглавлявший эту программу, жаловался, что создать из них организованные отряды так же трудно, как «взвесить дым».
    Благодаря вторжению русских отношение к генералу Зия во всем мире изменилось – из международной парии он превратился в бесстрашного защитника свободы. Американцы снова стали друзьями Пакистана, а Россия в те дни считалась нашим главным врагом. Несколько месяцев спустя в соседнем Иране произошла революция, в результате которой шах был сброшен с престола. ЦРУ, лишившись своей крупнейшей базы на Востоке, сочло, что Пакистан может стать достойным преемником Ирана. В казну Пакистана хлынули миллиарды долларов из США и других западных стран. Пакистан получал также оружие, с помощью которого сформированные в нашей стране афганские отряды должны были разгромить коммунистическую Красную армию. Генерал Зия был приглашен в Белый дом, где встретился с Рональдом Рейганом, и на Даунинг-стрит, 10, где встретился с Маргарет Тэтчер. И американский президент, и премьер-министр Великобритании осыпали его похвалами и обещаниями помощи и поддержки.
    В свое время премьер-министр Зульфикар Бхутто назначил генерала Зия командующим армией, так как полагал, что тот недостаточно умен и не может представлять угрозу его правлению. Премьер даже называл Зия обезьяной. Но Зия доказал, что обладает хитрым и изворотливым умом. Он сумел извлечь максимум выгоды из афганской ситуации не только в игре с Западом, желающим всеми средствами остановить распространение коммунистической заразы, но в игре с Востоком. Мусульмане от Судана до Таджикистана всеми силами стремились помочь братской стране, подвергшейся вражеской агрессии. Со всего арабского мира, в особенности из Саудовской Аравии, в Пакистан шли денежные потоки и прибывали добровольцы, желающие помочь своим братьям в праведной войне. Среди них был и саудовский миллионер по имени Усама бен Ладен.
    Мы, пуштуны, народ, издавна проживающий на территории Афганистана и Пакистана, не признавали границы, проведенной англичанами более ста лет назад. При известии о советском вторжении кровь наша закипела от гнева, вызванного и религиозными, и национальными причинами. Во время проповедей в мечетях муллы часто говорили об оккупации Афганистана, проклинали русских захватчиков и призывали всех правоверных мусульман исполнить свой долг и принять участие в джихаде. Можно сказать, что при генерале Зия джихад стал шестым столпом ислама, помимо тех пяти, что всем нам известны с рождения. Каждый правоверный мусульманин обязан, во-первых, неколебимо верить в Аллаха; во-вторых, пять раз в день совершать намаз, то есть молитву; в-третьих, подавать бедным закат – милостыню; в-четвертых, в течение месяца Рамадан от рассвета до заката блюсти роза – воздерживаться от пищи; в-пятых, хотя бы раз в жизни совершить хадж, паломничество в Мекку, если этому не препятствует какой-нибудь тяжкий телесный недуг. Мой отец утверждает, что идея джихада стала столь популярна на Востоке благодаря усилиям ЦРУ. В лагерях беженцев даже арифметике детей учили по американским учебникам, где все задачи и примеры имели откровенно милитаризованный характер. «Если в отряде было десять русских и пять из них убили мусульмане, сколько осталось?» – спрашивалось в одной из таких задач.
    Многие молодые парни из отцовской деревни отправились сражаться в Афганистан. Отец помнит тот день, когда в деревню пришел маулана по имени Суфи Мухаммед и стал призывать молодых людей встать на защиту истинной веры и пойти на войну с русскими. Призыв его нашел горячий отклик, и вскоре отряд добровольцев, вооруженный старыми винтовками, топорами и базуками, двинулся в путь. Никто тогда и думать не думал, что много лет спустя организация, созданная этим мауланой, станет главным оплотом сватских талибов. Отцу тогда было только двенадцать, он был слишком мал, чтобы идти на войну. Но русская оккупация продолжалась более десяти лет, на протяжении почти всех 1980-х годов. За это время отец успел вырасти и воспылать желанием принять участие в джихаде. В зрелые годы он молился не слишком усердно, но в юности каждый день вставал на рассвете и отправлялся в соседнюю деревню, где была мечеть. Там он изучал Коран под руководством старшего талиба. В те времена слово «талиб» означало всего-навсего «студент-богослов». Вместе они изучили все тридцать глав Корана, причем не только читали, но и толковали их.
    Талиб говорил о джихаде с воодушевлением, которое передалось моему отцу. Наша земная жизнь коротка и быстротечна, часто повторял он; у молодых людей, родившихся в деревне, почти нет возможности выбиться в люди. Отец был полностью согласен со своим наставником. Многим его одноклассникам пришлось отправиться на юг и устроиться работать на угольные шахты, и отцу вовсе не хотелось следовать их примеру. Работа в шахте была очень тяжелой и опасной, и по нескольку раз в год в деревню привозили гробы с телами тех, кто погиб в результате аварий. Самое лучшее, что могли придумать деревенские парни, – отправиться в Саудовскую Аравию или Дубай и работать там на строительстве. Но отца подобная участь тоже не слишком привлекала. Более всего его манил рай, где каждого правоверного будут ублажать семьдесят две прекрасные девственницы.
    – О Аллах, прошу Тебя, устрой войну между мусульманами и неверными, чтобы я мог умереть за Тебя и стать мучеником, – молил он каждую ночь.
    В тот период ощущать себя мусульманином было для него важнее всего на свете. Он начал подписываться Зияуддин Панчпири (Панчпири – название религиозной секты) и всячески холил едва пробивавшуюся бороду. Порой ему даже приходила мысль стать террористом-смертником. Впоследствии отец вспоминал, что стал одной из многочисленных жертв кампании по промыванию мозгов. Но с ранних лет он был вдумчивым мальчиком, который не довольствовался тем, что лежит на поверхности. Отец все подвергал сомнению и любил задавать вопросы, хотя в государственных школах процветала зубрежка, а спрашивать о чем-либо учителей не полагалось.
    Примерно в то время, когда отец мечтал стать мучеником и отправиться на небеса, он познакомился с маминым братом, Фаизом Мухаммедом, начал общаться с семьей своей будущей жены и посещать худжру моего дедушки с материнской стороны. Семья дедушки принадлежала к сторонникам светской националистической партии и была против участия в войне. Знаменитый пешаварский поэт Рахман Шах Саил, в свое время воспевший подвиг Малалай, моей прославленной тезки, написал тогда поэму, посвященную событиям в Афганистане. В этой поэме он называл идущую там войну «битвой двух слонов» – США и Советского Союза, – а пуштунов сравнивал с травой, вытоптанной их громадными ногами. Когда я была маленькой, отец часто читал мне эту поэму, но я слушала, не понимая ее смысла.
    Фаиз Мухаммед много рассуждал о необходимости социальных перемен, о неизбежном крахе феодально-капиталистической системы, при которой все национальные богатства сосредоточены в руках нескольких семей, а бедные год от года становятся все беднее. Слова его произвели на отца сильное впечатление. Он чувствовал, что разрывается между двумя крайностями – с одной стороны, ему хотелось с оружием в руках защищать ислам, с другой – проводить мирные социальные реформы. В конце концов он остановился где-то посредине.
    Отец относился к своему отцу, моему дедушке, с благоговейным уважением и много рассказывал мне о нем. Но из его рассказов я поняла, что дедушка не всегда соответствовал тем высоким принципам, соблюдения которых неукоснительно требовал от других. Речи, которые произносил баба, оказывали на слушателей столь сильное воздействие, что он вполне мог бы стать выдающимся лидером, если бы обладал склонностью к дипломатии и уделял не так много сил соперничеству со своими многочисленными родственниками. Пуштуны, как правило, очень болезненно переживают, если их двоюродные братья добиваются большего успеха, богатства и влияния, чем они сами. У дедушки был двоюродный брат, ставший учителем в школе. Поступая на работу, он уменьшил свой возраст, что было нетрудно – в большинстве своем жители долины Сват не знают точной даты своего рождения и ведут отсчет лет по знаменательным событиям, таким как землетрясения. Но дедушка, узнав, что родич, который на самом деле был старше его годами, представился более молодым, пришел в ярость. Ярость эта была так велика, что он отправился в Мингору, целый день трясся на автобусе, а прибыв в город, отправился на прием к министру образования.
    – Сахиб, – сказал он. – У меня есть двоюродный брат, который на десять лет старше меня. В документах он неверно указал год своего рождения, и теперь он на десять лет меня моложе.
    – Этому делу можно помочь, маулана, – улыбнулся министр. – Давайте изменим дату вашего рождения. Чем плох, например, тот год, когда разразилось землетрясение в Кветте?
    Дедушка согласился, и в его документах появился новый год рождения – 1935-й. Таким образом, он снова стал моложе своего родича.
    Дети, естественно, тоже были втянуты в семейные разборки. Между отцом и его двоюродными братьями происходили постоянные стычки. Мальчишки знали, что отец отчаянно переживает по поводу своей неказистой внешности. То обстоятельство, что любимцами школьных учителей неизменно являлись красивые мальчики со светлой кожей, заставляло отца еще сильнее комплексовать по поводу собственной смуглости. Двоюродные братья неизменно подкарауливали отца по пути домой и дразнили коротышкой и горелой лепешкой. Согласно пуштунскому кодексу чести, за такие оскорбления нужно мстить, но отец был намного младше и слабее своих обидчиков.
    Он всегда чувствовал, что, как бы ни старался, он никогда не заслужит одобрения своего отца. У дедушки был прекрасный почерк, и отец упражнялся часами, до ломоты в пальцах выводя красивые буквы, но баба ни разу не похвалил его.
    Правда, моя бабушка умела подбодрить сына и вселить в него уверенность в себе – отец был ее любимчиком, и она не сомневалась в том, что его ждут великие свершения. Любовь ее к сыну была так сильна, что она отказывалась от мяса и молока, чтобы накормить его посытнее. Отец был прилежным учеником, но заниматься в деревне, где нет электричества, не так просто. Учить уроки приходилось при свете масляной лампы. Как-то раз отец заснул за книгой, а лампа опрокинулась. К счастью, бабушка обнаружила это прежде, чем вспыхнул пожар. Отец всегда говорил, что именно любовь и доверие матери помогли ему найти свой путь, по которому он зашагал с радостью и с гордостью. Этот путь он впоследствии указал мне.
    Но один раз бабушка рассердилась на своего обожаемого сына. В их краях находилось священное место, называемое Дерай Саидан, и проповедники, живущие там, иногда ходили по деревням, собирая подаяние, главным образом муку. Как-то раз один из них постучал в дверь дедушкиного дома. Взрослых не было дома, а отец взломал засов на деревянном ларе, где хранилась мука, и щедро оделил просившего. Вернувшись домой, родители пришли в великий гнев и выпороли сына.
    Пуштуны знамениты своей бережливостью, хотя по отношению к гостям их щедрость не знает пределов. Баба был скуповат и выходил из себя, стоило кому-нибудь из его детей нечаянно пролить молоко или суп. Сам он был очень аккуратным человеком и не понимал, почему остальные не могут быть такими же. Будучи учителем, он имел право получить для своих сыновей скидку при оплате школьных спортивных секций и клуба бойскаутов. Скидка была столь незначительна, что учителя в большинстве своем о ней просто забывали. Но дедушка не привык ничего упускать и заставил моего отца потребовать скидку. Разумеется, отцу вовсе не хотелось этого делать. Ожидая у дверей кабинета директора школы, он обливался потом, а когда наконец вошел, начал так сильно заикаться, что директор с трудом его понял.
    – Мне казалось, я продал свою честь за пять рупий, – вспоминал отец.
    Дедушка никогда не покупал сыну новых учебников. В конце года он просил своих лучших учеников отдать свои книги его сыну и посылал отца домой к этим мальчикам, чтобы он забрал учебники. Отец сгорал при этом со стыда, но иного выбора ему не оставалось. Учиться ему приходилось по книгам, на которых были написаны имена других мальчиков.
    – Не могу сказать, что передача учебников от старших учеников к младшим – плохой обычай, – говорил он. – Но мне ужасно хотелось иметь свои собственные книги, новенькие, купленные на деньги моего отца.
    Постоянная досада, которую вызывала у отца дедушкина бережливость, стала причиной того, что он вырос очень щедрым, причем не только на деньги, но и на душевное тепло. Он положил конец семейным разборкам и сделал все, чтобы жить в мире со своими двоюродными братьями. Когда жена директора школы тяжело заболела, отец сдал кровь, чтобы спасти ее. Директор был потрясен его поступком и попросил у отца прощения за все обиды, которые нанес ему в прошлом. Рассказывая мне о своем детстве, отец непременно подчеркивал, что, хотя баба обладал тяжелым характером, он дал своему сыну такое великое благо, как образование. Хотя баба был имамом, он отправил своего сына не в медресе, а в государственную школу, где тот получил современные знания и выучил английский. Надо сказать, многие осуждали дедушку за это, но баба был не из тех, кто обращает внимание на пересуды. Он привил сыну любовь к учению и к знаниям, а также глубокое уважение к правам человека, которое отец передал мне. В своих проповедях по пятницам дедушка говорил о том, что феодальные отношения не одобряются исламом, что пропасть, разделившая богатых и бедных, должна быть уничтожена. Речь его всегда была чрезвычайно выразительна, он умел находить точные слова и емкие образы. Дедушка свободно говорил по-персидски и по-арабски, он читал отцу творения таких поэтов, как Саади, Аллама Икбал и Руми, и делал это с таким воодушевлением, словно ему внимала толпа слушателей.
    Отец мой мечтал избавиться от заикания и обладать столь же звучным, красивым голосом, каким был наделен дедушка. Он знал, дедушка мечтает, чтобы сын его стал доктором. Но хотя отец был способным учеником и одаренным поэтом, ему плохо давались естественные науки и математика. Конечно, дедушка был этим разочарован, и поэтому отец решил заслужить его одобрение, приняв участие в ежегодном состязании ораторов, которое устраивалось в каждом округе. Когда он сообщил о своем намерении, все вокруг решили, что он сошел с ума. И учителя, и друзья пытались отговорить его, но отец твердо стоял на своем. Баба не сразу согласился написать речь для сына, но в конце концов все же поддался на уговоры. Отец тренировался без устали. Дома у него не было возможности уединиться, поэтому он уходил в холмы и там, под открытым небом, выступал перед деревьями и птицами.
    В округе, где они жили, развлечений было не много, поэтому состязание ораторов привлекло огромное количество людей. Выступили несколько юношей, известных своим красноречием. Наконец настал черед моего отца.
    – Когда я шел к кафедре, руки у меня тряслись и колени дрожали, – вспоминал он. – Ростом я был так мал, что голова моя едва возвышалась над кафедрой. От страха перед глазами стоял туман и лица слушателей расплывались. Ладони взмокли от пота, а язык стал сухим, как наждачная бумага.
    Отец с ужасом думал о коварных согласных, готовых застрять у него в горле и выставить его на посмешище. Но когда он заговорил, речь его полилась легко и свободно. Слова срывались с его губ, точно прекрасные бабочки. Конечно, голос его был менее звучным и раскатистым, чем у дедушки, но он говорил так увлеченно и страстно, что полностью овладел вниманием аудитории.
    По окончании его речи слушатели разразились одобрительными выкриками и аплодисментами. Но самой большой радостью для отца стала довольная улыбка, которую он увидел на лице дедушки, когда получал первый приз.
    – Мне впервые удалось сделать что-то, заставившее отца улыбнуться, – вспоминал он.
    После этого мой отец участвовал во многих состязаниях ораторов. Дедушка писал для него речи, и отец почти всегда получал первые призы. Он сумел превратить свою слабую сторону в сильную и завоевал репутацию красноречивого и пылкого оратора. Дедушка был так горд, что несколько раз похвалил сына в присутствии других людей.
    – Зияуддин – настоящий шахин (сокол), – сказал он. – Он взлетел высоко, выше всех прочих птиц.
    – Можешь подписываться Зияуддин Шахин, – говорил он сыну.
    Какое-то время отец так и делал, но потом прекратил, осознав, что сокол – жестокая хищная птица, хотя он и летает высоко. Тогда он стал называть себя Зияуддин Юсуфзай, по имени своего клана.

3. Создание школы

    Моя мама пошла в школу, когда ей было шесть лет, но проучилась всего несколько месяцев. В деревне, где она жила, было большой редкостью, чтобы отец отправил дочь в школу. Мама оказалась единственной девочкой в классе. Ей нравилось идти по улице с сумкой, набитой учебниками, нравилось доказывать мальчикам, что она ничуть не глупее их. Но когда она видела, что ее двоюродные сестры целый день играют дома, ей становилось завидно. Стоит ли тратить время и силы на учение, если всю жизнь тебе предстоит нянчить детей, убирать и готовить еду. В конце концов мама продала свои учебники за девять анн, потратила деньги на сладости и больше никогда не переступала школьного порога. Отец не противился ее решению. Скорее всего, он даже не заметил, что дочь бросила школу. Каждое утро, позавтракав кукурузными лепешками со сливками, он вешал под мышку кобуру с немецким пистолетом и уходил из дома на весь день, чтобы вместе с другими мужчинами обсуждать политические события местного масштаба и разрешать споры. К тому же, помимо мамы, у него было еще семеро детей, так что забот хватало.
    Лишь познакомившись с моим отцом, мама пожалела, что осталась неграмотной. Отец прочел множество книг, а она не могла прочесть даже стихотворения, которые он ей посвящал. К тому же он хотел открыть собственную школу, и мама, став его женой, всеми силами стремилась помочь ему в осуществлении этой мечты. Для того чтобы открыть школу, требовались деньги и семейные связи, а у отца не было ни того ни другого, поэтому ему долго не удавалось реализовать свои планы.
    Отец был твердо убежден, что на свете нет ничего важнее знаний. Он помнил, как в детстве смотрел на реку, протекавшую через деревню, и с удивлением думал о том, почему вода в ней никогда не иссякает. Когда он узнал о круговороте воды в природе, это стало для него настоящим открытием.
    В деревне, где жил отец, школа располагалась в маленьком, тесном домишке. Иногда занятия проходили во дворе, в тени дерева. Туалетов не было, и для того, чтобы удовлетворить естественные потребности, ученикам приходилось бегать в поле. И все же отец был счастлив, что имеет возможность учиться. Его сестры – мои тетки, – подобно миллионам других пакистанских девочек, в школу не ходили. А отец с юных лет понял, что образование – это величайшее благо. Он был убежден, что корень большинства пакистанских проблем – в низком уровне образования. Благодаря господствующему повсюду невежеству политики дурачат людей, а недобросовестные чиновники безнаказанно творят произвол. Отец считал, что все дети, мальчики и девочки, богатые и бедные, должны получить необходимый минимум знаний. Он мечтал создать современную школу, где будут удобные парты, доски, компьютеры, библиотека, наглядные пособия на стенах и, что не менее важно, туалеты.
    Но у дедушки были другие планы на младшего сына – он хотел, чтобы мой отец стал доктором. Сыновей у дедушки было всего двое, и он рассчитывал, что они оба будут пополнять семейный бюджет. Брат отца Саид Рамзан был значительно старше и уже много лет работал учителем в местной школе. Он и его семья жили у дедушки. Со временем ему удалось скопить немного денег и пристроить к дому для гостей маленькую бетонную худжру. После окончания занятий в школе дядя ездил в горы за дровами или работал в поле – семье принадлежало несколько буйволов, служивших тягловой силой. Он также помогал баба во всех тяжелых домашних работах – например, расчищал двор от снега и сбрасывал его с крыши.
    Мой отец окончил школу с отличием, и ему предложили поступить в колледж Джеханзеб, лучшее учебное заведение в долине Сват. Однако дедушка отказался поддерживать сына материально. Сам он получил образование совершенно бесплатно – в качестве талиба жил в одной из мечетей в Дели, где местные жители снабжали студентов едой и одеждой. Учение в колледже Джеханзеб тоже было бесплатным, но отцу требовались деньги на жизнь. В Пакистане кредиты на образование не предоставляются, так что обращаться в банк не имело смысла. Колледж располагался в Сайду-Шарифе – городе, расположенном по соседству с Мингорой. Живя вдали от семьи, отец должен был рассчитывать только на себя. Никаких других колледжей в Шангле не было, и, откажись отец поступать в Джеханзеб, ему пришлось бы распроститься со своей мечтой покинуть деревню и открыть собственную школу.
    Отец не представлял, как разрешить возникшую проблему, и едва не плакал от отчаяния. Его горячо любимая мать умерла незадолго до того, как он окончил школу. Он не сомневался, будь мать жива, она взяла бы его сторону. Что касается баба, он был неумолим, все попытки переубедить его были безуспешными. У отца оставалась последняя надежда – муж сестры, живущий в Карачи. Дедушка считал, что отец может поселиться у него и поступить в тамошний колледж. Сестра с мужем должны были вскоре приехать к дедушке, чтобы вместе оплакать кончину бабушки.
    Отец с нетерпением ждал их приезда и молился о том, чтобы они дали согласие. Но дедушка неудачно выбрал время для разговора. Едва его зять, измученный трехдневным путешествием на автобусе, переступил порог дома, дедушка предложил ему принять в семью своего младшего сына, и тот ответил решительным отказом. Дедушка пришел в такую ярость, что за все время их пребывания не сказал ни слова ни зятю, ни дочери. Отец чувствовал, что последний шанс упущен и ему придется повторить судьбу старшего брата и стать учителем в местной школе. Школа, где работал Саид Рамзан, располагалась в горной деревне Севур, примерно в часе езды на лошади от дедушкиного дома. У этой школы не было даже своего здания. Более сотни учеников, в возрасте от пяти до пятнадцати лет, собирались в холле местной мечети.
    В деревне Севур жили представители трех племен – гуджар, кохистани и миан. Представители миан испокон веков пользовались уважением как благородные люди, владеющие обширными землями, но гуджары и кохистани были простыми крестьянами, способными только ухаживать за буйволами. Дети их вечно ходили чумазыми и возились в пыли. Пуштуны, даже самые бедные, смотрели на них свысока.
    – Этим грязным тупицам грамота ни к чему, – часто говорили крестьяне.
    Учителя, разумеется, были очень недовольны, получив назначение в столь глухое место. Как правило, они договаривались между собой работать по очереди, чтобы избавиться от необходимости ездить в школу каждый день. Если в школе было двое учителей, каждый работал по три дня. Если трое – по два дня. Учителя были убеждены, что образование их подопечным совершенно не нужно, и главную свою обязанность видели в том, чтобы утихомирить детей при помощи палки.
    Правда, мой дядя относился к своей работе более ответственно. Он уважал жителей горной деревни и ту суровую трудовую жизнь, которую они вели. Дядя не только ездил в школу каждый день, но и изо всех сил старался передать своим ученикам хоть какие-то знания. Когда мой отец кончил школу, у него не было другого выбора, кроме как помогать старшему брату. Но неожиданно ему улыбнулась удача. Еще одна из его сестер вышла замуж за человека, живущего в деревне Севур. Как-то раз к ним приехал родственник по имени Насир Паша. Он много лет провел в Саудовской Аравии, где работал на стройке, а деньги посылал семье. Насир Паша зашел в школу, увидел, как работает отец, и разговорился с ним. Отец рассказал ему, что ему предложили поступить в колледж Джеханзеб, но умолчал о том, что у него нет средств жить вдали от семьи, так как не хотел бросать на дедушку тень. Но Насир Паша все понял без слов.
    – Почему бы тебе не поселиться у нас? – предложил он.
    Отец ответил, что сделает это с радостью. Насир Паша и его жена Джаджай стали для него второй семьей. Дом их находился в Спал Банди, горной деревне, расположенной по пути к Белому дворцу. Судя по воспоминаниям моего отца, это было очень красивое и романтическое место. Отец рассказывал, что, сойдя с автобуса, был поражен размерами этой деревни, многократно превосходящей его собственную. Ему даже показалось, что он попал в большой город. В семье Насира Паши он жил на положении гостя, а это означало, что хозяева окружали его всяческими заботами. Джаджай до какой-то степени заменила ему покойную мать. Когда один из деревенских жителей пожаловался ей, что отец флиртует с соседской девушкой, Джаджай горой встала на его защиту.
    – Зияуддин чист, как горный родник, – сказала она. – Смотри лучше за собственными дочерьми.
    В Спал Банди отец впервые увидел женщин, которые пользовались куда большей свободой, чем жительницы его деревни. Женщины в Спал Банди имели обыкновение встречаться в красивом месте на вершине горы и вести там долгие разговоры. Раньше отец и представить себе не мог, что женщины могут собираться за воротами своих домов. Здесь отец познакомился также с человеком по имени Акбар Хан, который одолжил ему денег. Подобно моей матери, Акбар Хан не получил образования, но был наделен истинной мудростью. Отец считал его своим наставником. О доброте, которую проявили к нему Акбар Хан и Насир Паша, он часто вспоминал, рассуждая о том, что помощь может прийти к каждому из нас с неожиданной стороны.
    Мой отец поступил в колледж, когда Пакистан переживал один из судьбоносных моментов своей истории. В то лето, когда он учительствовал в горах, диктатор Зия-уль-Хак погиб в загадочной авиакатастрофе. Многие считали, что причиной катастрофы стала бомба, спрятанная в ящике с плодами манго. Вскоре после того, как отец поступил в колледж, были проведены национальные выборы. Беназир Бхутто, дочь премьер-министра, несколько лет назад казненного диктатором, одержала на этих выборах убедительную победу. Впервые не только в Пакистане, но и во всем исламском мире пост премьер-министра заняла женщина. Во многих пакистанцев это событие вселило оптимизм и уверенность в будущем.
    Студенческие организации, запрещенные режимом Зия, возродились и начали активную деятельность. Мой отец вступил в одну из них и быстро получил известность как талантливый оратор и полемист. Он стал генеральным секретарем Пуштунской студенческой федерации (ПСФ), которая требовала предоставить пуштунам права наравне с пенджабами. Традиционно пенджабы, выходцы из богатых и влиятельных провинций, занимали ключевые посты в армии и государственном аппарате.
    Еще одна крупная студенческая организация называлась Ислами Джамаат-и-Талаба и представляла собой студенческое крыло религиозной партии Джамаат-и-Ислами. Во многих университетах Пакистана эта организация пользовалась большим влиянием. Она обеспечивала студентов бесплатными учебниками и предоставляла им гранты, но взгляды ее членов отличались крайней нетерпимостью. Занимались они в основном патрулированием университетов и срывом музыкальных концертов. Партия Джамаат-и-Ислами была близка к генералу Зия и на выборах потерпела сокрушительное поражение. Президента студенческой организации в колледже Джеханзеб звали Исхан-уль-Хак Хаккани. Хотя они с моим отцом были соперниками, относились они друг к другу с уважением и впоследствии стали друзьями. Хаккани говорил, что, происходи отец из богатой семьи, он наверняка стал бы президентом ПСФ, а со временем – крупным политиком. Для того чтобы стать лидером студенческой организации, достаточно было обаяния и увлеченности, но большая политика требовала больших денег.
    В первый год пребывания отца в колледже предметом самых жарких споров стала книга «Сатанинские стихи» Салмана Рушди, изданная в Бомбее. Книга эта представляла собой пародию на жизнь Пророка, да пребудет с ним мир. Мусульманский мир счел ее оскорбительной и кощунственной. Книга вызвала такую вспышку ярости, что, казалось, люди забыли обо всех прочих проблемах. Странность состояла в том, что, выйдя из печати, книга почти не привлекла внимания – в Пакистане она вообще не продавалась. Волна негодования поднялась после того, как в газетах, выходящих на языке урду, появилась серия гневных статей. Автор их, мулла, близкий к военной разведке, заявил, что книга является оскорблением Пророка, да пребудет с ним мир, и призвал всех правоверных мусульман выступить против ее публикации. Вскоре муллы по всему Пакистану осыпали книгу проклятиями и требовали ее запрещения. Устраивались даже демонстрации протеста. Самая сильная вспышка возмущения произошла в Исламабаде 12 февраля 1989 года. В этот день разъяренная толпа сожгла напротив Американского центра американские флаги, хотя Рушди и его издатели были англичанами. Полиция стреляла по митингующим, пять человек были убиты. Гневом был охвачен не только Пакистан. Два дня спустя аятолла Хомейни, лидер Ирана, издал фатву, призывающую убить Рушди.
    Отец вспоминал, что, когда книгу обсуждали в его колледже, в аудитории яблоку было негде упасть. Страсти накалились до предела. В большинстве своем студенты заявляли, что книгу необходимо запретить, все ее экземпляры сжечь, и поддерживали фатву. Отец тоже считал, что эта книга является оскорблением для всех мусульман. Но все же он сказал:
    – Во-первых, прежде чем говорить об этой книге, необходимо ее прочесть. Во-вторых, почему бы не ответить на нее другой книгой – той, что напишем мы?
    В заключение он вопросил звучным голосом:
    – Разве ислам настолько слаб, что покачнется от какого-то пасквиля? Нет, мой ислам слишком силен, чтобы обращать внимание на столь жалкие выпады!
    Если бы дедушка услышал его в эту минуту, он наверняка гордился бы сыном.
    В первые годы после окончания колледжа Джеханзеб мой отец работал учителем английского языка в престижной частной школе. Но зарплата была низкой, всего 1600 рупий (около 19 долларов) в месяц, и дедушка был недоволен, что отец не помогает семье. К тому же отец был не в состоянии откладывать деньги на свадьбу со своей любимой Тор Пекай.
    Одним из коллег моего отца был его друг, человек по имени Мухаммед Наим Хан. Он любил знания так же страстно, как и мой отец. Они вместе получили степени сначала бакалавра, а потом магистра. Работа в школе не удовлетворяла обоих, потому что порядки там были строгие и постоянный контроль руководства распространялся на все сферы жизни. Ни ученикам, ни учителям не позволялось иметь собственное мнение по какому-либо вопросу. Владельцы школы неодобрительно относились даже к дружбе между учителями. Отец мой задыхался в душной атмосфере, где превыше всего ставились покорность и послушание. Он мечтал о том времени, когда у него будет собственная школа, в которой основное внимание будет уделяться развитию независимого мышления и творческих способностей учеников. И когда Наим, чем-то не угодив школьной администрации, потерял работу, они с отцом решили, что настало время организовать свою школу.
    Первоначально они предполагали открыть школу в Шахпуре, родной деревне отца, где своей школы не было. Но когда они отправились туда, чтобы подыскать подходящее здание, в глаза им бросились плакаты, извещающие об открытии школы, и они поняли, что кто-то сумел их опередить. Тогда они решили открыть в Мингоре школу, где будет преподаваться английский язык. Туристов, приезжающих в долину Сват, становилось все больше, а это означало, что изучение английского языка становилось насущной необходимостью.
    Отец продолжал работать в школе, а Наим расхаживал по городским улицам и подыскивал подходящее помещение. В один прекрасный день он сообщил отцу, что нашел идеальное место. Это был первый этаж двухэтажного здания, расположенного в престижном районе Ландикас. В доме имелся внутренний двор, где могли собираться ученики. Предыдущие арендаторы тоже устроили там школу, которая называлась Рамада. Названием школа была обязана тому, что ее владелец когда-то побывал в Турции и жил там в отеле «Рамада». Но школа приносила одни убытки, и ее владельцы вынуждены были отказаться от своей затеи. Это обстоятельство, разумеется, несколько настораживало. К тому же здание стояло на берегу реки, куда люди бросали мусор, и в жаркие дни от воды шла нестерпимая вонь.
    После работы отец отправился осматривать помещение. Вечер был чудный, небо усыпано звездами, над верхушками деревьев сияла полная луна. Отец счел это добрым знаком.
    – Я был невероятно счастлив, – вспоминал он. – Моя мечта становилась явью.
    На аренду помещения Наим и отец потратили все свои сбережения – 60 000 рупий. Они взяли также в кредит 30 000 рупий для того, чтобы отремонтировать помещение и снять хижину, расположенную по соседству. В этой хижине поселились они сами. Когда все было готово, они принялись ходить по домам в поисках учеников. К несчастью, выяснилось, что желающих изучать английский язык вовсе не так много, как они предполагали. К тому же вскоре у них возникли непредвиденные расходы. Мой отец продолжал активно участвовать в политической жизни. Каждый день его товарищи являлись в школу пообедать.
    – Мы не можем кормить столько нахлебников! – жаловался Наим.
    Вскоре стало ясно, что дружба и деловое партнерство – это совершенно разные вещи.
    В довершение ко всему из Шанглы потянулся нескончаемый поток гостей. Теперь, когда у отца было собственное жилье, все друзья и родственники считали своим долгом его навестить. Мы, пуштуны, радушно встречаем всех гостей, даже если их визит чреват для нас большими неудобствами. Право человека на частную жизнь не пользуется у нас большим уважением, и в гости мы отправляемся без всякой предварительной договоренности. Друзья и родственники могут нагрянуть, когда им этого хочется, и оставаться столько, сколько пожелают. Для отца и его компаньона постоянные гости стали настоящим кошмаром. Наим был в смятении. В шутку он говорил отцу, что за каждый родственный визит будет брать с него штраф. В ответ отец лишь разводил руками и предлагал Наиму поквитаться с ним, пригласив в Мингору своих собственных родственников.
    Через три месяца Наим заявил, что с него хватит.
    – Мы хотели организовать школу, которая приносит доход, а в результате получился бесплатный отель! – сказал он. – Мне это совершенно ни к чему!
    К этому времени бывшие друзья почти не разговаривали друг с другом. Для того чтобы разрешить возникшую проблему, им пришлось обратиться к посредничеству местных старейшин. Отец так не хотел отказываться от своего начинания и расставаться со школой, что согласился выплатить Наиму деньги, которые тот вложил в аренду и ремонт. Как это сделать, отец не имел ни малейшего понятия. К счастью, еще один его давний друг, Хидаятулла, согласился стать компаньоном отца вместо Наима и вложить свои деньги. Вместе с новым партнером отец опять отправился по домам. Отец мой наделен удивительным обаянием и умением располагать к себе людей. Хидаятулла часто говорит, что стоит отцу побывать у кого-нибудь в гостях, друзья хозяина становятся его друзьями. Но в данном случае отцовское обаяние оказалось бессильно. Люди с интересом слушали его и продолжали посылать своих детей в государственные школы.
    Школе они дали название Хушаль, в честь одного из любимых героев моего отца, Хушаля Хана Хаттака, поэта и воина, родившегося в южной части долины Сват, Акоре. Он жил в XVII веке и пытался примирить враждующие пуштунские племена и объединить их для борьбы с монголами. Над входом в школу они повесили плакат, гласивший: «Мы здесь для того, чтобы вы сумели ответить на вызовы новой эпохи». Над дверями висело также изображение щита, на котором было написано знаменитое высказывание Хана Хаттака: «Я взял в руки меч, дабы защищать афганскую честь». Отец часто говорил, что мы должны следовать примеру наших национальных героев, но защищать честь своей страны в соответствии с законами нашего времени – с авторучкой, а не мечом в руках. Хаттак хотел объединить пуштунов для борьбы с иноземными захватчиками, а отец мечтал объединить их для борьбы с невежеством.
    Увы, его призыв не находил широкого отклика. Когда школа открылась, в ней было всего три ученика. Тем не менее отец настоял на том, чтобы каждый учебный день начинался с пения национального гимна. После этого его племянник и помощник Азиз поднимал пакистанский флаг.
    Учеников было так мало, что обеспечить школу необходимым оборудованием никак не удавалось. Вскоре компаньоны остались без средств. Ни у того ни у другого не имелось возможности занять деньги у родственников. Хидаятулла был неприятно удивлен, узнав, что отец мой по уши увяз в долгах и постоянно получает от своих кредиторов письма с требованием вернуть деньги.
    Но самая серьезная неприятность подстерегла отца, когда он отправился официально зарегистрировать школу. Прождав несколько часов в приемной, он оказался в кабинете чиновника, восседавшего за столом, на котором громоздились горы бумаг. Тут же сидели какие-то люди, попивавшие чай. Прочтя прошение, поданное отцом, чиновник расхохотался.
    – Что это вы выдумали? – спросил он. – Не школа, а полная ерунда! Всего трое учителей, и все неквалифицированные! Удивительные времена настали. Всякий воображает, что открыть школу – это самое плевое дело.
    Люди, сидевшие в кабинете, подобострастно засмеялись. Отец едва не задохнулся от гнева. Было ясно как день, что чиновник рассчитывает получить взятку. Пуштуны не выносят, когда их унижают, к тому же отец не собирался платить за то, что имел право получить бесплатно. Но даже если бы он решил удовлетворить вымогателя, возможности дать взятку у него не было – им с Хидаятуллой едва хватало на еду. Тем не менее негласная такса за регистрацию школы составляла примерно 13 000 рупий, а если чиновники считали, что владелец достаточно богат, такса эта возрастала. К тому же владельцам школы следовало время от времени приглашать чиновников на обед и угощать их цыплятами и свежей форелью. Отец знал об этом обычае, но не собирался ему следовать.
    – У нас школа, а не ресторан, – говорил он.
    Столкнувшись с вымогателем, отец набросился на него со всем пылом человека, закаленного в публичных дебатах и выступлениях.
    – На каком основании вы позволяете себе разговаривать со мной в подобном тоне? – прогремел он. – Я что, преступник, который стоит перед судом?
    После этого случая он решил отстаивать права владельцев частных школ и защищать их от вымогательства и коррупции. Делать это в одиночку было невозможно, поэтому отец вступил в Сватскую ассоциацию частных школ. В те дни она насчитывала всего пятнадцать членов, и отец быстро стал ее вице-президентом.
    Все прочие владельцы школ считали взятки неизбежным злом, но отец мой был убежден, что совместными усилиями коррупцию можно победить.
    – Иметь школу – не преступление! – говорил он. – Почему же мы должны платить? Ведь мы же не бордели содержим, мы даем детям знания. И мы совершенно не обязаны подкармливать государственных чиновников. Они воображают себя нашими начальниками, на самом деле они наши слуги. Они получают жалованье за то, чтобы помогать нам. К тому же, не будь нас, их дети остались бы неграмотными.
    Через некоторое время отец стал президентом ассоциации. Под его руководством она быстро расширялась и вскоре насчитывала уже 400 членов. Владельцы частных школ приобретали силу и влияние. Но отец мой всегда был романтиком, а не бизнесменом. Дела у них с Хидаятуллой шли все хуже. Они так много задолжали в ближайшем магазине, что там уже отказывались отпускать им в кредит, и они сидели без чая и сахара. Пытаясь увеличить свой доход, они стали продавать в школе сладости и всякие лакомства, любимые детьми. Отец покупал на базаре кукурузу и до поздней ночи собственноручно делал попкорн и расфасовывал его по пакетикам.
    – Проблем было столько, что у меня порой опускались руки, – вспоминал Хидаятулла. – А вот Зияуддина трудности только закаляли. Он никогда не унывал и поддерживал меня.
    В голове у отца постоянно зарождались грандиозные замыслы. Однажды Хидаятулла вернулся домой, утомленный безуспешными попытками найти новых учеников, и увидел, что отец беседует с представителем пакистанского телевидения. Как только сотрудник телевидения ушел, Хидаятулла разразился смехом.
    – Зияуддин, у нас тобой даже нет телевизора, – напомнил он. – Если мы дадим рекламу по телевидению, то сами не сможем ее посмотреть.
    Мой отец в любых обстоятельствах сохранял несокрушимый оптимизм и не обращал внимания на досадные мелочи.
    Как-то раз отец сказал своему компаньону, что ему нужно на несколько дней съездить в родную деревню. Он собирался жениться, но держал это в секрете от своих друзей в Мингоре, так как не имел возможности пригласить их на свадьбу. Согласно нашим обычаям, свадьба длится несколько дней. Мама часто пеняла отцу, что он отсутствовал большую часть собственной свадьбы и появился лишь в последний день, когда устраивается завершающая церемония: головы новобрачных накрывают покрывалом и кто-нибудь из родственников держит перед ними зеркало, чтобы они увидели в нем свое совместное отражение. Нередко бывает так, что именно в этот момент новобрачные видят друг друга первый раз. Потом на колени им сажают маленького мальчика, чтобы у них рождалось больше сыновей.
    По традиции в подарок от собственной семьи невеста получает мебель или какую-то бытовую технику, например холодильник, а в подарок от семьи жениха – золотые украшения. Дедушка был скуповат на подарки, и отцу, и без того увязшему в долгах, пришлось занять еще денег, чтобы купить невесте золотые браслеты. После свадьбы мама переехала в дом моего дедушки с отцовской стороны, где также жил мой дядя с семьей. Отец каждые две-три недели приезжал в деревню, чтобы повидаться с женой. Он собирался перевезти ее в город, когда дела со школой наконец пойдут на лад. Но баба постоянно жаловался, что ему трудно содержать невестку, и мама чувствовала себя несчастной в его доме. У нее было немного собственных денег, которые они с отцом потратили, чтобы нанять фургон и перевезти мамины вещи в Мингору. Молодые супруги наконец поселились вместе. Но они не представляли, как свести концы с концами.
    – Мы знали одно: мой отец не хотел, чтобы мы жили в его доме, – вспоминал отец. – В то время я был на него обижен. Но потом понял, что должен его благодарить, ведь из-за его суровости я стал более независимым.
    Он не считал нужным докладывать компаньону о своих семейных делах, и Хидаятулла был поражен, когда отец вернулся в Мингору с молодой женой.
    – Разве у тебя есть возможность содержать семью? – спросил он у отца. – Где будет жить твоя жена?
    – Ничего, место найдется, – ответил отец. – Она будет для нас готовить и стирать.
    Мама была очарована Мингорой. Для нее это был большой современный город. Она рассказывала мне, что, когда она была девочкой, они с подружками часто собирались на берегу реки и делились своими мечтами. Все девочки мечтали об одном: выйти замуж, нарожать побольше детей и заниматься хозяйством. А когда наставала мамина очередь, она говорила:
    – Хочу жить в большом городе и не стряпать самой, а посылать за готовыми кебабами и наанами (лепешками).
    Конечно, городская жизнь не оправдала ее ожиданий. В крохотном домике, где жил отец с компаньоном, было всего две комнаты. В одной отец и Хидаятулла спали, в другой располагался маленький офис. Ни кухни, ни уборной не было. После приезда мамы Хидаятулла был вынужден перебраться в офис и спать в жестком деревянном кресле.
    Отец обсуждал с мамой все свои дела.
    – Пекай, помоги мне решить эту проблему, – часто говорил он.
    И она действительно помогала ему, причем не только советом. Даже когда отец с компаньоном собственноручно белили стены школы, мама стояла рядом и держала масляную лампу – в те дни часто бывали перебои с электричеством.
    – Зияуддин создан для семейной жизни, – говорил Хидаятулла. – Я никогда прежде не видел, чтобы человек был так близок со своей женой. Мужчины обычно устают от своих жен, а он не мог со своей наговориться.
    Через несколько месяцев выяснилось, что мама беременна. Их первый ребенок, девочка, родился мертвым. Это случилось в 1995 году.
    – Думаю, беда была в том, что мы жили в грязной дыре, не отвечавшей никаким санитарным нормам, – вспоминал отец. – Я считал, что женщине необязательно отправляться для родов в больницу. Моя мать дома родила десятерых детей, и сестры тоже обходились без медицинской помощи.
    Школа продолжала приносить убытки. Месяц проходил за месяцем, а денег по-прежнему не хватало даже на арендную плату и жалованье учителям. Ювелир требовал, чтобы ему вернули деньги за мамины свадебные браслеты, но отец мог предложить ему только чашку чая с бисквитами.
    – Ты думаешь, ему этого достаточно? – смеялся Хидаятулла. – Он приходит к тебе за деньгами, а не чаи гонять.
    Ситуация была настолько безвыходной, что отцу пришлось продать золотые браслеты. В нашей культуре принято считать, что украшения, подаренные на свадьбу, – залог связи между супругами. Тем не менее женщины часто продают свои свадебные украшения, чтобы помочь мужьям начать бизнес или оплатить поездку за границу. Мама и раньше предлагала отцу продать браслеты, чтобы оплатить обучение отцовского племянника в колледже, – отец опрометчиво пообещал ему помочь. К счастью, необходимые деньги выделил двоюродный брат отца Джехан Шер, и мама так и не узнала, что отец купил браслеты в долг. Поэтому, когда их все же пришлось продать, она очень сердилась, что отец не смог выручить за них достойную цену.
    В довершение ко всему в районе начались наводнения. Как-то раз проливной дождь зарядил на целый день, и к концу этого дня власти предупредили об опасности наводнения. Всем жителям предписывалось незамедлительно покинуть район. Мама в то время гостила у своих родных в деревне. Хидаятулла начал перетаскивать вещи на второй этаж дома, чтобы спасти их от быстро прибывающей воды, но вещей оказалось слишком много, и он понял, что в одиночку ему не справиться. Меж тем отец куда-то запропастился. Хидаятулла вышел на улицу и стал звать отца: «Зияуддин, Зияуддин!» Это едва не стоило ему жизни. Узкая улица, где стояла школа, быстро наполнялась водой, и вскоре Хидаятулла стоял в воде чуть не по пояс. Он оцепенел от страха, увидев, что оборванные электрические провода, раскачиваемые ветром, едва не касаются воды. Если бы это случилось, его убило бы током.
    Когда он наконец нашел отца, тот рассказал ему, что услышал плач какой-то женщины и выбежал на улицу. Выяснилось, что муж этой женщины не может выйти из затопленного дома. Отец бросился на помощь и спас не только мужа, но и главную драгоценность супругов – холодильник. Хидаятулла был в ярости.
    – Ты спас чужой холодильник, а на собственное добро тебе наплевать! – орал он. – По твоей милости мы окончательно разорились.
    Наконец вода схлынула, оставив школу и дом, где жили компаньоны, в плачевном состоянии. Мебель, ковры, книги, одежда, аудиосистема – все было покрыто толстым слоем зловонной тины. Отцу и Хидаятулле негде было спать. Им не во что было переодеться. К счастью, сосед, человек по имени Аман-уд-дин, приютил их у себя на ночь. Для того чтобы привести школу в порядок, потребовалась целая неделя. А десять дней спустя, когда дома не было ни отца, ни Хидаятуллы, разразилось второе наводнение, которое свело все их усилия на нет. Вскоре после этого их посетил официальный представитель водопроводной и электрической компании. Он заявил, что они специально вывели из строя счетчик, и потребовал взятку. Отец отказался платить, и вскоре пришел счет, где была начислена огромная пеня. Заплатить по этому счету они не могли, и отец обратился за поддержкой к своим влиятельным друзьям.
    Все обстоятельства складывались против школы, но отец был не из тех, кто легко расстается со своей мечтой. К тому же ему надо было заботиться о семье. Я родилась 12 июля 1997 года. Разрешиться от бремени маме помогала соседка, которая уже не раз принимала роды. Отец ждал в школе и, узнав, что ребенок появился на свет, вихрем ворвался в комнату. Мама переживала, как он примет известие о том, что она родила ему дочь, а не сына. Но, едва взглянув на меня, отец просиял от счастья.
    – Малала принесла нам удачу, – часто говорил Хидаятулла. – После ее рождения судьба стала к нам благосклоннее.
    Но это произошло не сразу. 14 августа 1997 года, в день, когда отмечалась пятидесятая годовщина образования Пакистана, по всей стране прошли парады и торжественные собрания. Но мой отец и его друзья считали, что радоваться нечему, ведь слияние с Пакистаном неблагоприятно сказалось на судьбе долины Сват. В праздничный день они вышли на улицу с черными повязками на рукавах и во всеуслышание объявили, что не видят никаких оснований для торжества. В результате все они были арестованы и подвергнуты штрафу, который не могли выплатить.
    Через несколько месяцев после моего рождения освободились три комнаты, расположенные над школой, и мы переселились туда. Это был каменный дом с водопроводом, так что по сравнению с прежней глиняной хижиной наши жилищные условия значительно улучшились. Но мы по-прежнему жили очень стесненно – места для семьи из трех человек и Хидаятуллы было маловато, к тому же у родителей постоянно гостили родственники. Количество учеников в школе постепенно росло. К тому времени, как я родилась, их насчитывалось около сотни, каждый платил сто рупий в месяц. Учителей было пять или шесть, отец исполнял не только обязанности директора и учителя, но и бухгалтера. Помимо этого, он мыл полы, белил стены и убирал туалеты. Он собственноручно укрепил между двумя электрическими столбами кусок материи, на котором было написано название школы. Для этого ему пришлось вскарабкаться на лестницу, хотя он очень боялся высоты, и когда он стоял на верхней ступеньке, ноги его предательски дрожали. Если водопроводный насос выходил из строя, отец спускался в люк и чинил его. Всякий раз, увидев это, я заливалась слезами, потому что боялась, что отец исчезнет в люке навсегда. Хотя учеников теперь было больше, почти все деньги уходили на выплату аренды и зарплату учителям. На содержание семьи почти ничего не оставалось. Нам приходилось экономить на еде. Чай мы, например, пили только зеленый, потому что черный полагается пить с молоком, которое мы не могли себе позволить. Но теперь школа хотя бы не приносила убытков. Отец стал подумывать о том, чтобы открыть вторую школу. Он даже придумал для нее название – Академия Малала.
    С самых ранних лет я воспринимала школу как площадку для игр. Отец рассказывал, что, едва научившись ходить, я забредала в классы и лопотала что-то на своем детском языке, изображая из себя учителя. Иногда учительницы-женщины, такие как госпожа Ульфат, сажали меня на колени, и я, присмирев, сидела так весь урок. Когда мне было года три-четыре, я частенько усаживалась за парту рядом со старшими детьми и, открыв от изумления рот, слушала объяснения учителя, иногда непроизвольно повторяя его мимику. Так что, можно сказать, я выросла в школе.
    Мой отец давно уже понял, что соединить дружеские отношения и деловое партнерство очень и очень не просто. Попытка вести совместное дело стоила ему дружбы с Наимом. Второй его компаньон, Хидаятулла, тоже в конце концов решил открыть собственную школу. Они с отцом поделили учеников, каждый взял себе по два класса. Об этом они предпочитали не распространяться. Пусть люди думают, что школа расширяется и ей понадобилось второе здание, рассуждали они. Дружба их дала трещину настолько широкую, что они перестали разговаривать друг с другом. Тем не менее Хидаятулла так скучал по мне, что время от времени приходил со мной повидаться.
    В сентябре 2001 года, когда пришло известие о том, что два небоскреба в Нью-Йорке подверглись воздушной атаке, Хидаятулла как раз был у нас. Сразу начали прибывать другие гости, потрясенные, взволнованные. Мне было тогда всего четыре года, и я, естественно, ничего не понимала. Разумеется, я и слыхом не слыхивала ни о Нью-Йорке, ни об Америке. Мой мир ограничивался тогда стенами школы. Даже взрослые не могли вообразить, каким образом самолеты врезались в дома, – самые высокие здания в долине Сват, отели и больницы, насчитывали не больше трех этажей. Никто из нас тогда не сознавал, что 11 сентября мир изменился и в результате этих перемен в нашу долину придет война.

4. В деревне

    У пуштунов есть обычай, согласно которому на седьмой день после рождения ребенка устраивается праздник, который называется Вома (что означает седьмой). Родственники, друзья и соседи собираются, чтобы пожелать новорожденному всех благ. Когда я появилась на свет, родители не смогли устроить такой праздник, потому что у них не было денег, чтобы купить козлятины и риса, которыми полагалось угощать гостей. Дедушка не стал им помогать – он считал, что радоваться рождению девочки нечего. После того как родились мои братья, баба хотел дать денег на праздник, но отец отказался их принять.
    – Раз ты не дал денег моей дочери, нечего давать их и сыновьям, – сказал он.
    Но хотя баба не слишком радовался моему рождению, он был моим единственным дедушкой – мамин отец к тому времени уже умер, – и постепенно мы с ним сблизились. Родители говорили, что я унаследовала некоторые качества обоих дедушек: от маминого отца взяла мудрость и чувство юмора, от баба – громкий голос. С годами борода у баба поседела, а характер смягчился, и я любила ездить к нему в деревню.
    Едва увидев меня, он запевал песню. В свое время дедушка был против того, чтобы меня назвали именем Малала, означающим «погруженная в печаль», и, распевая, он словно хотел отогнать от этого имени грустные тени.
    – Малала Майванд вала да. Па тоол джехан ке да хушала да, – пел дедушка.
    В переводе это означает: «Малала родилась в Майванде, и она самая счастливая девушка на свете».
    Мы всегда ездили в деревню на праздники Ид. Надевали самую лучшую одежду, проталкивались в рейсовый микроавтобус с ярко расписанными бортами и оглушительно фыркающим мотором и ехали на север, в родную деревню моего отца. Ид празднуется дважды в год – Ид аль-Фитр, или «малый Ид», знаменует конец месяца Рамадан, во время которого мусульмане соблюдают пост. Празднуя Ид аль-Адха, или «большой Ид», мусульмане вспоминают о пророке Аврааме, который, повинуясь указанию свыше, был готов принести в жертву Богу своего старшего сына Исмаила. Даты обоих праздников определяются особым советом духовных лиц, которые следят за фазами луны. Сразу после того, как дату объявляли по радио, мы начинали собираться в путь.
    Ночью, предшествующей отъезду, мы плохо спали от возбуждения. Путешествие обычно длилось часов пять, если только дорогу не размывали дожди и не разрушали оползни. Автобус отправлялся в рейс рано утром. Мы спозаранку шли на автобусную станцию, волоча сумки, битком набитые подарками для родных – вышитыми шалями, сладостями, фисташками, лекарствами, которые невозможно было достать в деревне. Некоторые пассажиры везли в деревню мешки с мукой и сахаром. Багаж обычно укрепляли веревками на крыше автобуса. Потом мы все забивались внутрь, сражаясь за места у окна. Правда, стекла покрывал такой толстый слой пыли, что разглядеть хоть что-нибудь было невозможно. Автобусы в долине Сват обычно покрывают яркой росписью – на их бортах разгуливают оранжевые тигры, белеют горные вершины, красуются розовые и желтые цветы. Встречаются, правда, автобусы, на которых нарисованы реактивные самолеты и ракеты. Такие особенно нравились моим братьям, но отец всегда морщился, глядя на подобную живопись. Если бы наши политики не тратили такую пропасть денег на атомное оружие, в стране было бы больше школ, говорил он.
    Мы проезжали мимо базара, мимо вывесок дантистов, с которых скалились белозубые улыбки, мимо ювелирных магазинов, в витринах которых сверкали золотые свадебные браслеты. Автобус лавировал между повозками, на которых громоздились клетки с попискивающими цыплятами. Но вот оживленные улицы оставались позади, и мы оказывались в северной части Мингоры, застроенной убогими деревянными домишками, которые, казалось, опирались друг на друга. Наконец мы выезжали на шоссе, построенное по распоряжению последнего вали. Слева от шоссе тянулась широкая река Сват, справа возвышалась гряда холмов, где находились изумрудные копи. На берегу реки попадались нарядные рестораны с большими стеклянными окнами, предназначенные для иностранных туристов. Никто из нас там никогда не бывал. Иногда нам встречались чумазые дети, согнувшиеся под тяжестью огромных мешков с травой, которые они тащили на спинах, и стада облезлых коз, не слушавших пастуха и разбредавшихся во все стороны.
    По мере того как автобус отъезжал дальше от города, пейзаж менялся. Теперь за окнами мелькали зеленые рисовые поля, от которых исходил свежий аромат, абрикосовые и финиковые рощи. Мы проезжали небольшие мраморные копи, расположенные у самой реки. Поблизости от них вода была белой от химикатов. Отец всегда хмурился, глядя на это.
    – Что они творят с нашей прекрасной долиной! – говорил он. – Ведь это настоящее преступление.
    Дорога сворачивала от реки в сторону и, петляя между лесистыми холмами, поднималась все выше и выше, так что у нас начинало закладывать уши. На некоторых вершинах сохранились развалины крепостей, построенных первым вали. Автобус фыркал, медленно ползя в гору, водитель чертыхался перед очередным резким поворотом, за которым открывался крутой обрыв. Моим братьям нравились эти виражи, от которых захватывало дух, они дразнили нас с мамой, указывая на обломки потерпевших аварию автомобилей и автобусов, валявшиеся внизу.
    Наконец мы подъезжали к так называемому Небесному Повороту, воротам Шанглы, горному перевалу, который, казалось, был расположен на самой вершине мира. Теперь мы были выше скалистых горных выступов, вдали белели снега Малам-Джабба, нашего горнолыжного курорта. Здесь автобус обычно останавливался. Все пассажиры выходили, чтобы выпить чаю, и жадно вдыхали кристально чистый воздух, пропитанный ароматом сосны и кедра. Около самой дороги били прозрачные ключи и искрился небольшой водопад. Шангла – это нагромождение гор, вершины которых едва не касаются неба. После перевала дорога начинает спускаться вниз, тянется вдоль реки и постепенно становится все уже, превращаясь в каменистую тропу. Единственный способ переправиться через реку – подвесной мост или же фуникулер – железные вагонетки, скользящие над водой на канатах. Иностранцы называют фуникулер смертельным аттракционом, но нам с братьями этот аттракцион нравился.
    Если вы посмотрите на карту Свата, то увидите, что к большой вытянутой долине, подобно ветвям, растущим на одном стволе, примыкает несколько маленьких. Эти долины мы называем дара. Наша деревня расположена на востоке, в дара Кана, со всех сторон окруженной скалистыми горами. Клочок земли, на котором теснятся дома, так узок, что в деревне нет места даже для крикетной площадки. Мы называем нашу деревню Шахпур, но на самом деле в долине располагается три деревни: Шахпур, самая большая; Баркана, родная деревня отца, и Каршат, родная деревня мамы. С южной стороны долины возвышается Тор-Гар, Черная гора, с северной – Спин-Гар, Белая гора.
    Обычно мы останавливались в Баркане, в доме дедушки, где вырос мой отец. Он ничем не отличался от большинства домов в этой местности – плоская крыша, стены из обмазанных глиной камней. Мне больше нравилось жить в Каршате, у родственников с материнской стороны – дом у них был бетонный, с ванной. К тому же там было полно детей, так что товарищей для игр хватало. Мы с мамой располагались на женской половине, которая находилась на первом этаже. Женщины целыми днями занимались тем, что присматривали за детьми, готовили пищу и подавали ее мужчинам на второй этаж, в худжру. Я спала в одной комнате со своими двоюродными сестрами Аниисой и Сумбул. На стене там висели часы в форме мечети, а в шкафу вместе с пакетами краски для волос хранилась винтовка.
    В деревне день начинается рано, и даже я, любительница поспать, просыпалась от крика петухов и звона посуды, который поднимали женщины, готовя завтрак. По утрам лучи солнца отражались от заснеженной вершины Тор-Гар. Когда мы становились на молитву фаджр, первую из пяти ежедневных молитв, слева в лучах восходящего солнца золотилась вершина Спин-Гар, подобная красавице, на белоснежном лбу которой сверкает джумар тика – золотая цепь.
    В этих краях часто случались проливные дожди, и после них природа сверкала чистотой и свежестью. Тучи отдыхали на зеленых террасах холмов, там, где люди разбивали огороды. Рядом росли каштаны, среди которых стояли пчелиные ульи. Я обожала мед. Мы ели его с каштанами. Внизу, у реки, располагалось место, куда пригоняли на водопой буйволов. Там же, под навесом, находилась водяная мельница. Ее каменные жернова без устали перемалывали пшеницу и кукурузу в муку, которую работавшие здесь молодые парни собирали в мешки. В сарае поблизости от мельницы стояла панель, от которой тянулись бесчисленные провода. Правительство не обеспечивало деревню электричеством, и местных жителей выручали подобные самодельные электростанции.
    Когда день разгорался и солнце поднималось выше, большая часть Белой горы начинала плавать в золотистой дымке. Вечером на Белую гору падала тень, а закатные лучи играли на вершине Черной горы. Глядя на горы, мы определяли, когда наступает время читать молитвы. Мы знали: если солнечные лучи достигли определенной скалы, пора читать полуденную молитву – аср. Вечерами, когда белоснежная вершина Спин-Гар становилась еще красивее, чем по утрам, мы произносили вечернюю молитву – маккам. Белая гора была видна отовсюду, и отец говорил мне, что считает ее символом мира и благоденствия нашей земли, белым флагом, реющим над нашей долиной. Когда он был маленьким мальчиком, он был уверен, что долина – это весь мир и за обступившими ее со всех сторон горными грядами скрывается бескрайнее пустое пространство.
    Хотя я родилась в городе, я разделяла любовь отца к природе. Я любила плодородную почву, зеленые склоны, поля, буйволов и желтых бабочек, которые порхали у меня над головой, когда я шла на прогулку. Деревня была очень бедной, но в честь нашего прибытия в семье устраивался грандиозный праздник. На кострах, разложенных во дворе, женщины готовили цыплят, говядину с пряностями, рис и овощи – все в огромных количествах. Разумеется, застолье не обходилось без сладких пирогов, порезанных на дольки яблок и бесчисленных чайников с чаем. Ни у кого из детей, живущих в деревне, не было ни игрушек, ни книг. Мальчики играли в крикет в овраге, а мячи мастерили из пластиковых пакетов, скрепленных клейкой лентой.
    Блага цивилизации в деревне полностью отсутствовали. Воду здесь носили из родников. Бетонных домов было мало, и все они принадлежали семьям, где отцы или же сыновья уехали работать на шахтах или же перебрались в страны Персидского залива, откуда присылали домой деньги. От отца я узнала, что из сорока миллионов пуштунов десять проживают за рубежом. Они вынуждены жить вдали от родных мест, чтобы обеспечить своим семьям средства к существованию, объяснил отец. Очень печально, что во многих семьях отцов видят не чаще раза в год. Через девять месяцев после их визита домой обычно появляется на свет очередной ребенок.
    По склонам домов лепились домишки-мазанки, такие же, как дом дедушки. Весной их часто смывало наводнением, а зимой в них было так холодно, что маленькие дети порой замерзали насмерть. Единственная на всю округу больница находилась в Шахпуре, и если кто-нибудь из жителей других деревень заболевал, родственники доставляли его туда на деревянных носилках, которые мы в шутку называли «скорая помощь» Шанглы. Если болезнь оказывалась серьезной, больному приходилось совершать длительное автобусное путешествие в Мингору. Исключение составляли лишь редкие счастливчики, у которых были знакомые, имевшие машину.
    Политики появлялись здесь исключительно во время предвыборных кампаний. Они не скупились на обещания, утверждая, что в самом скором времени построят дороги, больницы и школы, проведут электричество и водопровод. Помимо обещаний, они давали денег наиболее влиятельным местным жителям, и те разъясняли всем прочим, как надо голосовать. Разумеется, это касалось только мужчин; женщины в наших краях не голосовали. После выборов политики оседали в Исламабаде или же в Пешаваре, в зависимости от того, были они избраны в Национальную или же в Провинциальную ассамблею. Путешествий в глушь они уже не совершали, и никто в деревне более не слыхал ни о них самих, ни об их обещаниях.
    Мои городские привычки казались двоюродным братьям и сестрам ужасно забавными. Мне не нравилось расхаживать босиком, зато я любила читать книги. Говорила я тоже по-городскому, не так, как они, вставляла в речь непонятные им сленговые словечки, которые использовали в Мингоре. Моя одежда была куплена в магазине, а все мои родственники ходили исключительно в самодельной. Я отказывалась убивать кур, заявляя, что мне их жалко. Конечно, в деревне я казалась «городской штучкой», ультрасовременным ребенком. Моим двоюродным братьям и сестрам не приходило в голову, что жители Исламабада или Пешавара сочли бы меня отсталой и провинциальной.
    Иногда мы, дети, отправлялись гулять в горы, иногда спускались к реке. Летом, когда снег в горах таял, река становилась полноводной и быстрой, и ее нельзя уже было перейти вброд. Мальчики ловили рыбу удочками, используя в качестве наживки дождевых червей. Некоторые из них при этом беспрестанно свистели, надеясь таким образом привлечь рыбу. В основном их улов состоял из рыбы, которую мы называли чакварти. Она была ужасно невкусной, костлявой и жесткой. Мы, девочки, любили устраивать на берегу пикники, на которых угощались принесенными из дома рисом и шербетом. Нашей любимой игрой была игра «в свадьбу». Мы разделялись на две группы, каждая из которых представляла собой семью, и изображали свадебную церемонию. Все хотели заполучить меня в свою семью, ведь я была горожанкой, приехавшей из Мингоры, современной и необычной. Самой красивой девочкой среди нас считалась Танзела, ей чаще других доставалась роль невесты.
    Разумеется, свадьба не могла обойтись без украшений. Мы приносили серьги, браслеты и ожерелья и надевали их на невесту. Наряжая ее, мы распевали песни из болливудских фильмов. Ради такого случая мы выпрашивали у матерей немного косметики, чтобы сделать невесте макияж. Руки ей протирали горячим лимонным соком и содой, чтобы отбелить кожу, ногти красили хной. После того как невеста была готова, она начинала плакать и причитать, а мы все гладили ее по голове и всячески утешали и успокаивали.
    – Свадьба – дело житейское, – наставляли мы невесту, подражая взрослым. – Будь ласкова со свекром и свекровью, и они полюбят тебя, как родную дочь. Заботься как следует о своем муже, и вы оба будете счастливы.
    Время от времени в деревне праздновались настоящие свадьбы, которые длились четыре дня и вынуждали семьи молодоженов залезать в долги. Невесту наряжали в роскошные одежды, увешивали золотыми ожерельями и браслетами, которые дарили родственники с обеих сторон. Я читала, что Беназир Бхутто выходила замуж в стеклянных браслетах, чтобы показать людям, что в лишних тратах нет никакой необходимости. Но традиция украшать невесту золотом по-прежнему сильна.
    Случались и горестные события. Несколько раз я была свидетельницей того, как из шахты прибывал фанерный гроб с телом погибшего шахтера. Женщины собирались в доме вдовы или матери покойного и заводили погребальный плач, такой горестный, что у меня по коже бегали мурашки.
    Ночью деревня погружалась в темноту, лишь в окнах домов светились масляные лампы. Никто из моих взрослых родственниц не умел ни читать, ни писать, но все они знали множество увлекательных историй и рассказывали наизусть стихи, которые мы называем тапа. Моя бабушка знала их особенно много. В большинстве своем они были посвящены любви или горькой участи пуштунов.
    – Ни один пуштун не покинет родную землю по своей собственной воле, – говорила бабушка. – Двинуться с места его могут заставить только любовь или бедность.
    Мои тетки любили пугать нас рассказами о привидениях. Героем многих страшных историй был Шалгватай, человек с двадцатью пальцами, который ночью пробирается в дома и залезает к детям в постели. Мы визжали от ужаса, представляя этого урода, и при этом забывали, что пальцы у нас имеются не только на руках, но и на ногах, так что в наличии у Шалгватая целых двадцати нет никакой патологии. Для того чтобы заставить нас умыться перед сном, нам рассказывали о некоей колдунье по имени Шашака, которая приходит к чумазым детям, хватает их своими грязными руками, напускает на них вшей и превращает их волосы в крысиные хвосты. Какую-нибудь особенно аппетитную замарашку она может даже убить и съесть. Зимой, когда дети рвались на улицу поиграть в снегу, а родители хотели удержать их дома, в ход шли истории о львах и тиграх, которые должны оставить на снегу первый след. Только после того, как они это сделают, дети могут выйти на улицу.
    Когда я подросла, деревенская жизнь стала казаться мне скучной. Во всей деревне не было ни одного компьютера, а телевизор имелся в одном-единственном богатом доме.
    Деревенские женщины строго соблюдали правила пурда – женского затворничества. Покидая женскую половину, они закрывали лица и разговаривали только с теми мужчинами, которые являлись их близкими родственниками. Я, став подростком, не следовала этому обычаю и продолжала носить одежду современного покроя. Одного из моих родственников это очень сердило.
    – Почему она не закрывает лицо? – спросил он у моего отца.
    – Она моя дочь, не твоя, – последовал ответ. – Занимайся собственными делами и не лезь в чужие.
    Но некоторые жители деревни продолжали относиться к нашей семье неодобрительно и говорить, что мы не следуем пуштунскому кодексу чести, Пуштунвали.
    Я очень горда тем, что принадлежу к народу пуштунов, но иногда мне кажется, что в нашем кодексе чести немало излишне жестоких правил, особенно в отношении женщин. Работавшая у нас женщина по имени Шахида, мать трех маленьких дочерей, рассказала мне, что, когда ей было всего десять лет, отец продал ее старику, пожелавшему иметь молодую жену.
    Порой девушки бесследно исчезают, и далеко не всегда потому, что выходят замуж. В нашей деревне жила очень красивая пятнадцатилетняя девушка по имени Сиима. Все знали, она влюблена в одного молодого парня – когда он проходил мимо, она всегда стреляла в него взглядом из-под густых темных ресниц, которым завидовали все прочие девушки. У пуштунов считается, что девушка, позволяющая себе кокетничать с мужчиной, покрывает свою семью бесчестьем. При этом мужчина может флиртовать, сколько ему угодно. Когда Сиима внезапно умерла, нам сказали, что она, не вынеся позора, которым сама себя запятнала, покончила жизнь самоубийством. После выяснилось, что девушку отравили ее собственные родственники.
    У нас есть обычай, называемый свара, согласно которому в знак прекращения вражды один клан дарит другому девушку. Обычай этот официально запрещен, тем не менее подобная практика продолжается. В нашей деревне жила вдова по имени Сорайя. Она вышла замуж за вдовца, принадлежавшего к клану, враждовавшему с ее семьей. Пуштунвали гласит, что никто не имеет права жениться на вдове, не получив от ее семьи разрешения. Когда родственники Сорайи узнали о ее замужестве, их гнев не знал границ. Они осыпали родственников ее мужа самыми яростными угрозами. Для разрешения этой ссоры была созвана джирга, совет старейшин. Они постановили, что семья человека, без разрешения родственников женившегося на вдове, нарушила закон и должна понести наказание. Согласно решению старейшин, они должны были выдать свою самую красивую девушку за самого незавидного мужчину из враждебного клана. Судьба девушки, не имеющей к ссоре ни малейшего отношения, ровным счетом никого не волновала.
    Как-то раз я призналась отцу, что нахожу подобные законы несправедливыми. В ответ он сказал, что в Афганистане женщинам живется еще тяжелее. За год до моего рождения движение под названием Талибан, возглавляемое неким одноглазым муллой, захватило в этой стране власть и сожгло все женские школы. Мужчин они заставили отрастить длинные бороды, а женщин – носить паранджи. Ходить в таком плотном коконе с узкой прорезью для глаз – сущее мучение, особенно в жаркие дни, когда паранджа превращается в подобие духовки. По крайней мере, я твердо решила, что не буду носить паранджу никогда. Отец рассказал также, что Талибан запрещает женщинам громко смеяться и носить белую обувь, потому что белый – это «цвет, который принадлежит только мужчинам». Если женщина покрасит ногти лаком, ее подвергают побоям. Я слушала все это с содроганием.
    Я читала такие книги, как «Анна Каренина», романы Джейн Остин, и никогда не забывала слова отца: «Малала будет свободной, как птица». Рассказы об ужасах, творившихся в Афганистане, заставляли меня еще сильнее гордиться своей страной.
    – Как хорошо, что девочки у нас могут ходить в школу, – часто повторяла я.
    Но движение Талибан набирало силу и у нас, объединяя таких же пуштунов, как мы. Для меня родная долина оставалась самым солнечным местом в мире, и я не замечала, как за горами собираются темные тучи. Мне не о чем было волноваться, ведь я верила словам отца:
    – Я стою на страже твоей свободы, Малала. Ты сумеешь исполнить все свои мечты.

5. Почему я не ношу серьги, а пуштуны никогда не говорят «спасибо»

    – Малала у нас просто гений, – говорили мои одноклассницы.
    Еще я славилась тем, что принимала участие абсолютно во всех начинаниях – занималась в драмкружке, в изостудии, играла в крикет и бадминтон, даже пела, хотя и без особого успеха. Когда в наш класс пришла новенькая, девочка по имени Малка-и-Нур, я поначалу не обратила на нее особого внимания. Ее имя означало «королева света». На вопрос о том, кем она хочет быть, она ответила: первой в Пакистане женщиной-военачальником. Ее мать была учительницей, работала в другой школе, что, конечно, было необычно – больше ни у кого в нашем классе мамы не работали. В школе она не слишком выделялась, говорила мало, и я по-прежнему считала своей главной соперницей Монибу, которая, несмотря на это, являлась моей лучшей подругой. У Монибы был красивый почерк, тетради ее отличались безупречной аккуратностью, что, разумеется, нравилось учителям, но я знала, что по содержанию ее работы уступают моим. Когда после ежегодных экзаменов выяснилось, что первой ученицей в классе стала Малка-и-Нур, я была потрясена. Вернувшись домой, я залилась слезами, и маме долго не удавалось меня утешить.
    К тому времени мы переехали в другой дом. Раньше мы жили на одной улице с Монибой, а на новом месте у меня не было друзей. Вскоре я познакомилась с живущей по соседству девочкой по имени Сафина. Она была немного младше меня, и мы часто играли вместе. Сафину в семье очень баловали, у нее было множество кукол и украшений, которые она хранила в коробке из-под обуви. Но она положила глаз на мою единственную игрушку – розовый мобильный телефон, который подарил мне отец. Подражая отцу, я вела длинные разговоры по своему игрушечному телефону, делая вид, что решаю важные дела. Но однажды игрушка исчезла.
    Несколько дней спустя я увидела у Сафины игрушечный телефон, как две капли воды похожий на мой.
    – Где ты его взяла? – спросила я.
    – Купила на базаре, – ответила она.
    Теперь я понимаю, что это вполне могло быть правдой, но тогда я ей не поверила. Раз Сафина так подло поступила со мной, я отплачу ей тем же, решила я. Теперь, оказавшись у нее дома, я при всяком удобном случае совала в карман ее игрушечные серьги и ожерелья. Поначалу сердце у меня замирало от страха, но это быстро прошло. Вскоре воровство вошло у меня в привычку. Я уже не могла остановиться.
    Однажды, вернувшись домой из школы, я, как обычно, первым делом побежала в кухню, чтобы перекусить.
    – Привет, бхаби! – крикнула я. – Я умираю с голоду.
    Ответом мне было молчание. Мама, сидя на полу, толкла куркуму и тмин, наполнявшие воздух пряным ароматом. Она не поднимала головы, избегая встречаться со мной взглядом. Чем я провинилась? Ломая над этим голову, я, грустная и подавленная, пошла в свою комнату. Открыв шкаф, я увидела, что все вещи, которые я утащила у Сафины, исчезли. Меня разоблачили.
    В комнату вошла моя двоюродная сестра Риина.
    – Твои родители знали, что ты занимаешься воровством, – сказала она. – Они долго ждали, когда ты прекратишь и сознаешься во всем. Но ты так и не сделала этого.
    Внутренности мои болезненно сжались. Понурив голову, я поплелась к маме.
    – Как ты могла взять чужие вещи, Малала? – спросила она. – Или ты хотела, чтобы люди презирали нас за то, что мы не можем купить украшения своей дочери?
    – Ничего я не брала, – солгала я.
    Но мама в ответ лишь укоризненно покачала головой.
    – Сафина первая начала, – попыталась оправдаться я. – Она украла розовый телефон, который подарил мне аба.
    Мама пристально посмотрела на меня:
    – Сафина младше тебя, а значит, ты должна учить ее, как себя вести. Должна подавать ей хороший пример.
    Мне оставалось лишь расплакаться.
    – Пожалуйста, ничего не говори аба, – упрашивала я.
    Мысль о том, что отец разочаруется во мне, была для меня невыносима. Больше всего на свете я боялась упасть в его глазах.
    Воровством я грешила не в первый раз. Когда я была совсем маленькой, мы с мамой пошли на базар, и я, увидев на прилавке гору миндаля, не смогла устоять и захватила целую горсть. Мама дернула меня за руку и извинилась перед торговцем. Но он пришел в ярость и никак не желал успокоиться. Денег у нас тогда было совсем мало, и мама, вытащив кошелек, пересчитала его содержимое.
    – Десяти рупий будет достаточно за то, что она взяла? – спросила мама.
    – Нет, – ответил торговец. – Это очень дорогой миндаль.
    Мама была очень расстроена. Вернувшись домой, она рассказала о случившемся отцу. Он немедленно отправился на базар, купил у торговца кулек миндаля и высыпал его на стеклянный поднос.
    – Миндаль очень полезен, – сказал он. – Тот, кто ест его перед сном, запивая молоком, станет умным.
    Но я прекрасно понимала, что миндаль для нас слишком дорог и отец купил его вовсе не затем, чтобы я выросла умной. Миндаль, лежавший на стеклянном блюде, должен был напоминать о моей провинности. В тот раз я пообещала себе, что больше никогда не возьму чужого. И не сдержала обещания. По настоянию мамы мы с ней пошли к Сафине, чтобы извиниться перед ней и ее родителями. Это было для меня тяжелым испытанием. Сафина ни словом не обмолвилась о моем телефоне, а я не стала напоминать, хотя и сознавала, что это до некоторой степени послужило бы мне оправданием.
    Когда эта неприятная история наконец осталась позади, я вздохнула с облегчением. С этого дня я ни разу не солгала и ни разу не взяла чужого. Не солгала даже в мелочи и не позарилась даже на те мелкие монеты, которые отец оставлял где ни попадя. А еще я прекратила носить украшения. Спросила себя: «Разве мне нужны эти дурацкие побрякушки? Неужели я позволю, чтобы они вводили меня в искушение?» – и твердо ответила: «Нет». И все же я долго не могла избавиться от чувства вины и каждый день молилась, чтобы Бог простил мой грех.
    У моих родителей не было друг от друга секретов, и отец скоро узнал, почему я в таком подавленном настроении.
    По его глазам я видела, что он расстроен моим поступком. А я хотела, чтобы он мной гордился, как в те дни, когда я приносила домой призы за успехи в учебе.
    Отец утешал меня, рассказывая об ошибках и промахах, которые в детстве совершали даже великие герои. Он часто повторял слова Махатмы Ганди: «Свобода – замечательная вещь, за исключением свободы делать ошибки». В школе мы читали рассказы о Мухаммеде Али Джинне, основателе Пакистана. Когда он был мальчиком и жил в Карачи, ему приходилось учиться при свете уличных фонарей, потому что дома у него не было лампы. Он посоветовал другим мальчикам играть не в камешки, а в крикет, потому что во время этой игры не пачкаются одежда и руки. На дверях своего офиса отец повесил вставленное в рамку письмо, которое Авраам Линкольн написал учителю своего сына (разумеется, переведенное на пушту). Это было замечательное письмо, изобилующее хорошими советами:

    Научите его, если можете, понимать, какое это чудо – книги. Но также предоставляйте ему досуг, во время которого он может созерцать вечную мистерию, творимую небом и птицами, пчелами, солнцем и цветами на зеленых склонах. Объясните ему также, что лучше потерпеть неудачу, чем потерять честь и унизиться до обмана.

    Я думаю, нет такого человека, который ни разу в жизни не совершил ошибку. Самое главное – делать из собственных ошибок верные выводы. Именно поэтому мне так трудно следовать нашему кодексу чести Пуштунвали. Согласно правилам, которые в нем утверждаются, мы должны мстить за причиненное нам зло. Но кто же тогда положит злу конец? Если члены одной семьи убьют или ранят человека, принадлежащего к другой семье, между этими семьями вспыхнет настоящая война, которая может закончиться гибелью чуть ли не всех мужчин и с той и с другой стороны. Наша пословица гласит: «За обиду, нанесенную твоей семье, никогда не поздно отомстить».
    Пословиц у нашего народа множество. Вот еще одна: «Пуштунское железо не ржавеет даже в воде». Эта пословица означает, что наш народ ничего не забывает и ничего не прощает. Мы очень редко говорим «спасибо», манана, потому что верим: пуштун никогда не забудет сделанное ему добро и непременно отплатит за него тем же, точно так же, как отплатит злом за зло. За доброе дело необходимо отблагодарить добрым делом, считает наш народ, просто сказать «спасибо» будет недостаточно.
    Многие пуштунские семьи живут в домах, окруженных высокими стенами и снабженных сторожевыми башнями, с которых ведется наблюдение за окрестностями. Мы знали многих людей, ставших жертвами междусемейной вражды. Один из них, Шер Заман, когда-то учился с моим отцом в одном классе и был первым учеником. Дедушка и дядя доводили отца до исступления, упрекая его в том, что он уступает Шеру Заману. «До Шеру Замана тебе далеко», «жаль, что ты не так умен, как Шер Заман» – эти слова отец слышал едва ли не каждый день, и от них у него сводило скулы. Но Шер Заман не стал поступать в колледж и удовольствовался должностью фармацевта в деревенской аптеке. Между его семьей и семьей его дяди вспыхнул спор из-за небольшого участка леса. Как-то раз, когда Шер Заман и два его брата шли работать в поле, их подстерег дядя и его сыновья. Все три брата были убиты.
    В качестве уважаемого члена общества мой отец часто получал приглашение разрешить семейный спор и примирить враждующих. Он не верил в необходимость мести – бадаль – и пытался убедить враждующих, что разжигание взаимной ненависти губительно для обеих сторон. В нашей деревне жили две семьи, которые не вняли его убеждениям. Они враждовали уже много лет и, кажется, успели позабыть, что послужило причиной конфликта. Возможно, то была сущая ерунда, но пуштуны обидчивы и злопамятны. В результате искра обиды разгорелась в пожар, погубивший несколько жизней.
    Пуштуны утверждают, что именно благодаря законам мести уровень преступности у нас намного ниже, чем в других, не-пуштунских районах. Но я думаю, если кто-то убил твоего брата, ты не восстановишь справедливость, лишив жизни его убийц или их братьев. Куда разумнее объяснить им, что они совершили зло, от которого должны воздерживаться впредь. Подтверждение своим мыслям я нахожу в рассуждениях Хана Абдула Гаффара Хана, философа, которого иногда называют предшественником Ганди. Он исповедовал принципы ненасилия и стремился преодолеть жестокость, свойственную нашей культуре.
    То же самое и с воровством. Некоторые люди, подобно мне, после того как их уличают, дают зарок больше никогда не брать чужого. Другие говорят: «Подумаешь, важность – взял какую-то мелочь». Но постепенно вещи, которые они воруют, становятся все более ценными. В моей стране многие политики не считают воровство грехом. Они богаты, а страна наша бедная, тем не менее они не упускают случая нажиться нечестным путем. Многие из них не платят налоги, но это еще самое малое. Они берут в государственных банках займы и не возвращают их, обеспечивают государственные контракты своим друзьям или компаниям, которые платят им щедрое вознаграждение. Многие из них имеют роскошные дома и квартиры за границей.
    Я не знаю, как они успокаивают свою совесть при виде голодных людей и темных домов, где из-за перебоев с энергией отключено электричество. Не знаю, какими глазами они смотрят на детей, которые не могут ходить в школу, потому что с ранних лет вынуждены работать. Мой отец часто говорит, что нечистые на руку политики стали настоящим проклятием для Пакистана. Если сравнить всю страну с самолетом, можно сказать, что политики не желают находиться у штурвалов в кабине, хотя их место именно там. Они предпочитают нежиться в мягких креслах бизнес-класса, услаждать себя изысканной едой и напитками и не думать о тех, кто теснится в эконом-классе.
    Я родилась в демократический период. В течение десятилетия правительства Беназир Бхутто и Наваза Шарифа сменяли друг друга, причем ни одно из них не сумело удержаться у власти в течение всего выборного срока. Взаимным обвинениям в коррупции не было конца. Через два года после моего рождения к власти снова пришли военные. Этому предшествовали события столь драматические, что на их основе можно снимать кино. Наваз Шариф, тогдашний премьер-министр, поссорился с командующим армией, генералом Первезом Мушаррафом, и снял его с должности. В это время генерал Мушарраф находился на борту самолета нашей национальной авиакомпании, совершавшего перелет из Шри-Ланки. Наваз Шариф так боялся реакции генерала на известие об отставке, что решил помешать самолету приземлиться в Пакистане. По его приказу в аэропорту Карачи были погашены сигнальные огни, а на взлетно-посадочную полосу согнаны пожарные машины. Самолет, на борту которого, помимо генерала, находились еще 200 пассажиров, лишился возможности совершить посадку. У экипажа оставался один выход – перелет в другую страну, но самолет не располагал необходимым для этого запасом топлива. Через час после того, как по телевизору было объявлено об отставке генерала Мушаррафа, на улицы вышли танки, а войска захватили редакции газет и аэропорты. Отряд под командованием генерала Ифтихара взял штурмом аэропорт Карачи, и самолет, на котором летел Мушарраф, смог приземлиться. Мушарраф захватил власть и незамедлительно отправил Шарифа в тюремное заключение. Многие люди радовались этому и поздравляли друг друга, так как Шариф не пользовался в народе популярностью. Но мой отец заплакал, услыхав эту новость. Он не сомневался, что в стране теперь установится военная диктатура. Шариф был обвинен в государственной измене. Жизнь его была спасена лишь благодаря вмешательству влиятельных друзей, представителей саудовской королевской семьи. Они добились того, что бывшему премьер-министру разрешили покинуть страну.
    Генерал Мушарраф стал четвертым военным диктатором Пакистана. Как и его предшественники, он первым делом обратился к нации по телевидению.
    – Мере азиз хамватано – мои дорогие соотечественники, – начал он свое обращение и разразился длинной обличительной тирадой против Шарифа. Он обвинил бывшего премьер-министра в том, что за время его правления Пакистан «утратил честь, достоинство и уважение». Генерал клялся, что положит конец коррупции и по заслугам накажет тех, кто «разворовывал национальные богатства». Он обещал также, что будет ежегодно публиковать собственную имущественную и налоговую декларацию. В завершение своей речи генерал заявил, что намерен править страной недолго, но этому никто не поверил. Генерал Зия-уль-Хак тоже обещал навести порядок в стране в течение девяноста дней и сложить с себя все полномочия. В результате он оставался у власти одиннадцать лет, пока не погиб в авиакатастрофе.
    История повторяется, сказал отец, прослушав выступление Мушаррафа. Он был совершенно прав. Мушарраф обещал положить конец старой феодальной системе, при которой несколько десятков семей контролировали всю страну, и влить в правительство свежую кровь, включив в свой кабинет молодых, энергичных, ничем себя не запятнавших политиков. Все обещания оказались пустыми, и новый кабинет мало чем отличался от прежнего. Пакистан в очередной раз был исключен из Содружества Наций и стал международным парией. Америка приостановила помощь нашей стране еще год назад, когда в Пакистане начались ядерные испытания, но сейчас бойкот Пакистану объявили почти все страны.
    Полагаю, теперь вы понимаете, почему жители долины Сват не слишком радовались тому, что их земли стали частью Пакистана. Каждые несколько лет Пакистан посылал в Сват нового полномочного представителя, который должен был управлять долиной. В точности так же делали англичане в колониальный период. Создавалось впечатление, что правительственные чиновники приезжают в наши края лишь с одной целью – обогатиться. Достигнув этой цели, они возвращались домой. У них и в мыслях не было защищать интересы долины Сват и способствовать ее развитию. Наш народ привык повиноваться, потому что при режиме вали всякая критика беспощадно подавлялась. Любой человек, позволивший себе неуважительно отозваться о правителе, высылался из долины Сват вместе со всей своей семьей. Правительственных уполномоченных, прибывающих из Пакистана, считали новыми ханами и, естественно, не требовали от них никакого отчета. Пожилые люди с ностальгией вспоминали о былых временах, о правлении последнего вали. В то время горы были покрыты лесами, школы имелись в каждой деревне, и любой человек мог обратиться со своей проблемой к сахибу, представителю вали.
    После происшествия с Сафиной я поклялась, что больше никогда не буду обижать своих друзей. Отец всегда говорил, что это очень важно – уметь дружить с людьми и помогать им. Когда он учился в колледже, у него часто не хватало денег на еду и книги. Его выручали друзья, и он до сих пор был им благодарен. У меня были три хорошие подруги – Сафина, живущая по соседству, Сумбул, с которой мы встречались только летом, когда я приезжала в деревню, и Мониба, моя одноклассница. С Монибой мы прежде жили на одной улице, и я уговорила ее поступить в нашу школу. Она с детства отличалась умом и рассудительностью, но мы с ней частенько ссорились, особенно во время школьных экскурсий. Мониба росла в большой семье, у нее было три сестры и четыре брата. Я привыкла считать ее своей старшей сестрой, хотя на самом деле я на полгода старше, чем она. Тем не менее правила всегда устанавливала Мониба, а я пыталась им следовать. Мы делились друг с другом секретами, которые скрывали от всех прочих. Ей не нравилось, когда я слишком много болтала с другими девочками. Мониба считала, что не нужно общаться с людьми, которые не умеют себя вести или обладают плохой репутацией.
    – У меня четыре брата, и стоит мне совершить малейшую оплошность, они запретят мне ходить в школу, – часто повторяла она.
    Я так стремилась завоевать всеобщее одобрение, что с готовностью выполняла поручения чужих людей. Как-то раз соседи попросили купить им кукурузы. Когда я шла на базар, в меня врезался мальчик на велосипеде. Левое мое плечо пронзила такая боль, что на глазах выступили слезы. Но я все же дошла до базара, купила кукурузы, отнесла ее соседям, вернулась домой и только тогда расплакалась. Вскоре я нашла отличный способ вернуть себе уважение отца. В школе повесили объявление, извещающее о публичном состязании ораторов. Мы с Монибой решили участвовать. В памяти моей жила история о том, как отец поразил своим успехом дедушку. Я мечтала последовать его примеру.
    Когда мы получили тему выступления, я глазам своим не поверила. «Честность как основная линия поведения» – было написано на листке. Более актуальной темы для меня в те дни не существовало.
    До сих пор у меня не было опыта публичных выступлений. Во время утренних собраний мы читали вслух стихи, и этим моя практика исчерпывалась. Но в старшем классе училась девочка по имени Фатима, которая считалась отличным оратором. Она была красива, говорила живо и убедительно. Фатима не теряла уверенности даже перед многочисленной аудиторией, она умела держать внимание так, что слушатели ловили каждое ее слово. Мы с Монибой надеялись, что сумеем стать похожими на нее.
    У нас принято, что речи для публичных выступлений школьников пишут их отцы, дяди или учителя. Как правило, речи эти пишутся не на пушту, а на урду или английском. Выступление по-английски обычно ценится выше. Я считаю, это неверный подход. Не важно, на каком языке ты говоришь, важно, насколько ясно и доходчиво ты выражаешь свои мысли. Речь для Монибы написал один из ее старших братьев. Там многократно цитировались стихи Алламы Икбала, нашего национального поэта. Для меня речь написал отец. Он развивал мысль о том, что к добру нельзя идти порочными путями, ибо добро, во имя которого творятся злые дела, превращается в зло. Если же кто-то попытается сотворить добро во имя злой цели, такое добро тоже обернется злом. Заканчивал он словами Линкольна: «Лучше потерпеть неудачу, чем потерять честь и унизиться до обмана».
    Настал день состязания, в котором приняли участие восемь или десять мальчиков и девочек. Мониба говорила очень хорошо – она держалась спокойно, речь ее была эмоциональна и богата поэтическими образами. Этим она выгодно отличалась от моей. Впрочем, по части содержания моя речь ничуть не уступала, а возможно, даже превосходила речь Монибы. В отличие от своей подруги я ужасно нервничала, руки у меня тряслись, колени подгибались. В зале присутствовал мой дедушка, специально приехавший из деревни ради такого случая. Я знала, он очень хочет, чтобы я стала победительницей, и это заставляло меня нервничать еще сильнее. Отец учил, что перед тем, как начать говорить, надо глубоко вдохнуть. Но когда я увидела множество устремленных на меня глаз, все наставления вылетели у меня из головы. Я пропускала целые абзацы, листочки с речью трепетали у меня в руках, строчки плыли перед глазами. Произнеся наконец слова Линкольна, я взглянула на отца. Он улыбался.
    Когда жюри объявило результаты, выяснилось, что Мониба заняла первое место, а я – второе.
    Это было не важно. В том самом письме Линкольна, которое я цитировала, есть еще одна фраза. «Научите его достойно проигрывать» – просит Линкольн учителя своего сына. Я привыкла быть первой ученицей и полагала, что так будет всегда. Но даже если ты одержал несколько побед подряд, ты не застрахован от поражения. Это мне пришлось осознать на собственном опыте. Каждая новая победа требует новых усилий. А еще я поняла – убедительно и красноречиво говорит тот, кто произносит собственные слова. С тех пор я сама пишу все свои речи и выступления и говорю от сердца, не заглядывая в бумажки.

6. Дети в мусорной куче

    Дела в школе Хушаль шли все лучше, так что наша семья смогла снова переехать на новую квартиру и наконец купить телевизор. Вскоре у меня появился любимый сериал – «Шакалака Бум Бум». Он был снят в Индии и посвящен приключениям мальчика по имени Санью, у которого был волшебный карандаш. Все, что он рисовал этим карандашом, становилось настоящим. Стоило ему нарисовать яблоко или, скажем, полицейского, его рисунок оживал. Как-то раз он случайно нарисовал змею, и она тут же ожила. Для того чтобы от нее избавиться, Санью стер рисунок, и змея исчезла. Мальчик использовал карандаш, чтобы помогать людям: так, например, он спас своих родителей от разбойников. Больше всего на свете я мечтала получить такой же волшебный карандаш.
    Перед сном я всякий раз молилась:
    – Милостивый Аллах, пошли мне такой же карандаш, как у Санью. Пусть он появится в ящике моего стола. Я никому не скажу, что у меня есть. Но с помощью карандаша буду делать людей счастливыми.
    Едва закончив молитву, я бежала к столу и, затаив дыхание, открывала ящик. Но волшебный карандаш не появлялся. Тем не менее я уже знала, кому надо помочь, как только он окажется у меня в руках. В конце улицы, где мы жили теперь, находился небольшой пустырь, который использовали как свалку – вывоз мусора в Мингоре не был организован и никаких мусороперерабатывающих заводов не существовало. На пустыре выросла огромная куча, от которой исходило такое зловоние, что я старалась к ней не приближаться. Над этой горой отбросов постоянно кружили вороны, а иногда мы замечали, как там шныряют огромные крысы.
    Как-то раз, когда братьев не было дома, мама попросила меня отнести на свалку картофельные очистки и яичную скорлупу. Подходя к свалке, я сморщила нос. Мухи кружились над моей головой, я отмахивалась от них и в то же время смотрела под ноги, опасаясь испачкать свои новые красивые туфли. Выбросив мусор, я заметила, что у подножия мусорной горы кто-то копошится, и в испуге отскочила. Это была девочка примерно моих лет. Волосы ее свалялись, как войлок, кожа была покрыта расчесами и болячками. Выглядела она в точности так, как, по моим представлениям, должна была выглядеть Шашака, грязная колдунья, про которую нам рассказывали в деревне, чтобы заставить умываться перед сном. Девочка сортировала мусор, раскладывая в отдельные кучи консервные банки, пластиковые бутылки, стекло и бумагу. Рядом два мальчика, вооружившись магнитами, выуживали из мусорной кучи металл. Мне хотелось поговорить с этими детьми, но я была так испугана и растеряна, что не знала, как начать разговор.
    В тот же день, когда отец пришел из школы домой, я рассказала ему о детях, рывшихся на свалке, и упросила пойти туда вместе со мной. Отец попытался заговорить с детьми, но они бросились наутек. Отец объяснил мне, что найденное на свалке дети продадут старьевщику и выручат несколько рупий. А старьевщик потом перепродаст весь этот хлам с выгодой для себя. Когда мы возвращались домой, я заметила, что в глазах у отца стоят слезы.
    – Аба, прошу тебя, прими их в нашу школу без всякой платы, – взмолилась я.
    Отец грустно усмехнулся. Благодаря нашим с мамой просьбам он уже принял в школу нескольких девочек, которые учились бесплатно.
    Хотя мама была неграмотной, она отличалась практической сметкой и очень деятельным характером. Она не сидела дома, потому что с утра до вечера помогала людям. Отца это даже сердило. Иногда он приходил из школы, кричал с порога: «Тор Пекай, я пришел» – и не получал никакого ответа. Через минуту выяснялось, что жены нет дома, а обед не готов. Вернувшись, она рассказывала, что навещала в больнице кого-нибудь из своих заболевших друзей или относила еду семье бедняков, и отец переставал хмуриться. Одно дело – если жена занимается добрыми делами, и совсем другое – если она ходит по базарам, выбирая себе наряды.
    Где бы мы ни жили, дом наш всегда был полон людей. Я делила комнату с двумя девочками. Первой была моя двоюродная сестра Анииса, которая приехала из деревни и поселилась у нас, чтобы ходить в школу. Еще с нами жила девочка по имени Шехназ, чья мать, Султана, когда-то у нас работала. После смерти отца Шехназ ее семья осталась в такой бедности, что им с сестрой тоже приходилось собирать отбросы. Один из ее братьев был психически болен и от него вечно приходилось ждать всяких странных выходок. Как-то раз он сжег одежду матери и сестер, в другой раз продал электрический вентилятор, спасавший всю семью в жаркие дни. Султана отличалась вспыльчивым характером, и они с мамой не очень ладили. Отцу удалось пробить для нее небольшое пособие, а Шехназ и ее братьев, за исключением, разумеется, больного, он принял в свою школу. До этого Шехназ никогда не училась, и хотя она была на два года старше меня, ей пришлось пойти в первый класс. Она стала жить у нас, и я могла помогать ей в учебе.
    Какое-то время у нас жила девочка Нурия, чья мать, Хару, помогала нам с уборкой и стиркой. У Халиды, женщины, помогавшей маме готовить, была дочь по имени Алишпа, которая тоже поселилась в нашем доме. Халиду еще девочкой продали в жены старику, который бил ее. В конце концов она сбежала от мужа, забрав с собой трех дочерей. Семья Халиды отказалась ее принять, ибо, согласно нашим законам, женщина, покинувшая мужа, покрывает свою семью позором. Дочерям Халиды тоже какое-то время пришлось промышлять на свалке. История ее жизни могла бы стать сюжетом романа – из тех, что я в ту пору полюбила читать.
    Школа так разрослась, что занимала уже три здания. В Ландикасе находилась начальная школа, где учились дети обоих полов, на улице Яхья – средняя школа для девочек, и в розовом саду поблизости от развалин буддийского храма – средняя школа для мальчиков. Общее число учеников приближалось к 800, и хотя доход, приносимый школой, был не особенно велик, отец принял около сотни бесплатных учеников. Один из них был сыном Шарафата Али, человека, который помог отцу, когда тот был нищим студентом. Они выросли в одной деревне; Шарафат Али, окончив школу, устроился работать в электрическую компанию, и, если у него заводилось несколько свободных рупий, он отдавал их моему отцу. Теперь отец был счастлив, что может отплатить ему добром за добро. Еще одна бесплатная ученица, девочка по имени Каусар, училась в моем классе. Ее отец занимался вышивкой – ремеслом, очень популярным в нашем регионе. Тем не менее ему не удавалось как следует обеспечить семью. Когда в школе устраивались экскурсии или поездки в горы, Каусар не могла внести за них плату, и я платила за нее из своих карманных денег.
    Принимая в школу бедных детей, отец нес не только убытки, связанные с платой за обучение. Некоторые богатые родители забирали из школы своих детей, так как не хотели, чтобы они сидели за одной партой с детьми уборщиц и вышивальщиков. Они полагали, что их детям зазорно общаться с беднотой. Мама понимала, что детям, которые живут впроголодь, тяжело учиться, и некоторые из бедных учеников приходили к нам домой завтракать. Отец шутил, что наш дом превратился в пансион.
    Когда в доме столько народу, найти место для занятий непросто. Я была счастлива, когда у меня появилась собственная комната с письменным столом. Но вскоре в этой комнате поселились еще две девочки.
    – Нам будет тесно! – хныкала я.
    Но затем я поняла, что не имею никакого права жаловаться. В конце концов, жить втроем в одной комнате – это не так уж плохо. По сравнению с детьми, копошащимися на свалке, нам просто повезло. Мысли мои вновь и вновь возвращались к этим несчастным детям, их чумазые лица стояли у меня перед глазами. Я надеялась, что сумею уговорить отца принять их в школу.
    В ответ он попытался объяснить, что эти дети добывают для своих семей пропитание. Если они будут учиться в школе, пусть даже бесплатно, их родным придется голодать. Тем не менее он убедил одного богатого благотворителя, Азадая Хана, выпустить листовки, на которых было написано: «Киа хасул и елум ин бачун ка хак нахе?» – «Разве не все дети имеют право на образование?» Было напечатано несколько тысяч таких листовок, отец приносил их на собрания и распространял по городу.
    К тому времени мой отец стал в долине Сват заметной фигурой. Хотя он не был ханом и не относился к числу богатых людей, люди к нему прислушивались. Все знали, что на семинарах и симпозиумах он всегда выступает интересно и убедительно. Он не боялся критиковать власти, даже военных, которые управляли нашей страной. Друзья рассказывали отцу, что один из армейских начальников во всеуслышание назвал его «смертником». Отец так и не понял, что именно имел в виду этот человек. Так или иначе, в стране, где военные обладали неограниченной властью, такое высказывание не предвещало ничего хорошего.
    Отец постоянно боролся с так называемыми призрачными школами, существующими только на бумаге. Влиятельные люди получали у правительства субсидии на устройство школ в отдаленных районах, а вместо этого строили себе дома. Был даже случай, когда один пройдоха ухитрился пробить себе учительскую пенсию, хотя в жизни не провел ни одного урока. Еще одним вопросом, волновавшим моего отца, была охрана окружающей среды. Мингора быстро разрасталась и насчитывала уже около 175 000 жителей. Воздух, некогда кристально чистый, ныне загрязнялся множеством машин и кухонных очагов. Прекрасные леса на склонах гор безжалостно вырубались. Отец утверждал, что только половина городского населения пользуется чистой питьевой водой, другая же половина, и в том числе наша семья, использует воду, которая не соответствует санитарным нормам. Вместе с друзьями отец создал организацию, получившую гордое название Всеобщий мировой совет. Несмотря на свое название, организация эта занималась исключительно местными проблемами. Название звучало иронично, и отец всегда усмехался, когда его слышал, но цели, которые ставила перед собой организация, были более чем серьезными: сохранить природу долины Сват, обеспечить ее жителям мирное существование и возможность учиться.
    Отец любил писать стихи. Некоторые его стихотворения были посвящены любви, но чаще всего он обращался к таким острым темам, как права женщин или убийство в защиту чести. Однажды отец даже ездил в Афганистан, на поэтический фестиваль, который проходил в Кабуле, в отеле «Интерконтиненталь». На этом фестивале отец прочел стихотворение, посвященное борьбе за мир. В выступлении, подводящем итоги фестиваля, стихотворение отца было упомянуто как самое яркое. Собравшиеся попросили его прочесть стихотворение вновь и, слушая, приветствовали наиболее удачные строки возгласами «Вах! Вах!», заменяющими в восточных странах крики «Браво!». Даже дедушка был доволен и горд.
    – Сын, ты стал настоящей звездой на небосклоне образования, – говорил он.
    Мы, разумеется, тоже гордились отцом. Но по мере того как росло его влияние, он проводил с семьей все меньше времени. Маме приходилось самой покупать нам одежду и вести к врачу, если кто-то из нас заболевал. Но в нашем обществе не принято, чтобы женщина занималась такими вещами одна, и кому-нибудь из отцовских племянников приходилось сопровождать маму. Если отец был дома, они с друзьями сидели на плоской крыше и вели бесконечные разговоры о политике. Самой главной темой их разговоров было одиннадцатое сентября. Событие, которое произошло в тот день, перевернуло весь мир, и мы оказались в эпицентре этих перемен. Усама бен Ладен, лидер террористической организации Аль-Каида, во время атаки на Всемирный торговый центр находился в Кандагаре. Американцы послали в Афганистан многотысячные отряды, чтобы схватить бен Ладена и свергнуть режим талибов.
    В Пакистане по-прежнему держалась военная диктатура. Но Америка нуждалась в нашей помощи, как и в 1980-х годах, когда русские вторглись в Афганистан. Точно так же, как советское вторжение изменило отношение других стран к генералу Зия-уль-Хаку, так и генерал Мушарраф после одиннадцатого сентября перестал быть международным парией. Джордж Буш пригласил его в Белый дом, Тони Блэр – на Даунинг-стрит. Но существовала одна серьезная проблема. Движение Талибан фактически было создано Пакистанской межведомственной разведкой, ПМР. Многие офицеры ПМР были близки к лидерам Талибана, знали их в течение многих лет, разделяли их убеждения и стремления. Полковник ПМР Имам хвастался, что подготовил 90 000 боевиков, и, когда Талибан пришел к власти в Афганистане, стал пакистанским генеральным консулом в Херате.
    Мы не были сторонниками Талибана, потому что знали: талибы закрывают женские школы и разрушают буддийские статуи. В Пакистане таких статуй было множество, и мы ими гордились. Но многих пуштунов возмущали бомбардировки Афганистана. Многим не нравилось также, что Пакистан оказывает помощь Америке, хотя помощь эта заключалась лишь в том, что наша страна перестала снабжать движение Талибан оружием и предоставила американским самолетам право пересекать пакистанское воздушное пространство. О том, что генерал Мушарраф разрешил американцам использовать наши военные аэродромы, мы тогда не знали.
    Некоторые религиозные люди считали Усаму бен Ладена героем. На базаре продавались плакаты, где он красовался верхом на белом коне, и коробки сладостей с его портретами. Его приверженцы утверждали, что одиннадцатого сентября Америке пришло возмездие за все то зло, что она творила в мире. Тот факт, что люди, погибшие в разрушенных небоскребах, ни в чем не были виноваты и не имели отношения к американской политике, эти фанатики игнорировали. О том, что Священный Коран запрещает убийство, они тоже предпочитали забыть. Те, кто привык повсюду искать еврейский заговор, обвиняли в произошедшем евреев, которые, спровоцировав нападение на небоскребы, обеспечили Америке предлог для войны с мусульманским миром. Некоторые газеты утверждали, что ни один из евреев, работающих во Всемирном торговом центре, в тот день на работу не вышел. Мой отец считал, что это полная чушь.
    Генерал Мушарраф в своих публичных выступлениях утверждал, что у Пакистана нет и не может быть другого пути, кроме сотрудничества с Америкой. По его словам, американцы поставили его перед выбором: «вы или с нами, или с террористами». В случае, если бы Пакистан попытался воспротивиться воле США, американцы прибегнули бы к бомбардировкам и «загнали бы нас назад в каменный век» – так, по крайней мере, утверждал наш президент. Но говорить о настоящем союзничестве вряд ли было возможно – ПМР по-прежнему вооружала бойцов Талибана и предоставляла его лидерам убежище в Кветте. Глава ПМР уговорил американцев отложить нападение на Афганистан, пообещав съездить в Кандагар и убедить лидера Талибана муллу Омара выдать американцам бен Ладена; вместо этого он предложил талибам помощь.
    В провинции муфтий Суфи Мухаммед, сражавшийся в Афганистане против русских, издал фатву, направленную против США. В Малаканде, где наши предки сражались против англичан, он устроил грандиозный митинг. Правительство Пакистана не смогло ему помешать. Губернатор нашей провинции принял постановление, согласно которому всякий пожелавший сражаться в Афганистане против сил НАТО имел полное право это сделать. 12 000 молодых людей, уроженцев Свата, отправились на помощь афганским талибам. Многие из них так и не вернулись домой. Скорее всего, они погибли, но так как никаких подтверждений этому не имелось, их жены не могли считаться вдовами. В результате эти женщины оказались в крайне тяжелом положении. Брат близкого друга моего отца Вахида Замана и его шурин были среди тех многочисленных бойцов, что поспешили на помощь Афганистану. Их жены и дети ждут их до сих пор. Помню, посещая их дома, я всегда ощущала витавшую там атмосферу тоски. Но, несмотря на все это, казалось, что трагические события очень далеки от нашей мирной цветущей долины. Всего каких-нибудь сто шестьдесят километров отделяли нас от Афганистана, но для того, чтобы попасть туда, требовалось пересечь Баджаур, расположенный между границами Пакистана и Афганистана район, населенный кочевыми племенами.
    Бен Ладен и его люди скрылись в Восточном Афганистане, в горах Тора Бора, где во время войны с русскими была построена целая сеть тоннелей. Через эти тоннели они добрались до Куррама, еще одного района, где обитали кочевники. Никто из нас тогда не знал, что бен Ладен тайком перебрался в Сват и целый год прожил в отдаленной деревне, пользуясь законами гостеприимства, на соблюдении которых настаивает Пуштунвали, наш кодекс чести.
    Все видели, что Мушарраф ведет двойную игру, берет американские деньги и продолжает помогать боевикам – «стратегическому резерву», как называли их руководители межведомственной разведки. Американцы утверждали, что выделили Пакистану миллионы долларов за помощь в кампании против Аль-Каиды, но мы, простые граждане, не видели ни единого цента. Зато генерал Мушарраф построил себе роскошный особняк на берегу озера Равал в Исламабаде и купил огромную квартиру в Лондоне. Естественно, высокопоставленные американские чиновники были недовольны тем, что Пакистан оказывает США помощь более на словах, чем на деле. Но внезапно Америке удалось поймать крупную рыбу. Халид Шейх Мухаммед, один из вдохновителей одиннадцатого сентября, был схвачен в Равалпинди, в доме, расположенном всего в миле от официальной резиденции командующего армией. Тем не менее президент Буш продолжал водить дружбу с Мушаррафом, возносить ему хвалы и приглашать его в Вашингтон. Мой отец и его друзья с отвращением наблюдали за этими политическими играми. Они были убеждены, что американцам нравится, когда власть в Пакистане принадлежит диктаторам, потому что с диктаторами проще иметь дело.
    Я с детства интересовалась политикой и, сидя на коленях отца, прислушивалась к жарким дебатам, которые он вел с друзьями. Но еще сильнее меня волновали проблемы, связанные с повседневной жизнью нашей улицы. Я рассказала своим друзьям о детях, которые роются в мусорных кучах, и заявила, что мы обязаны им помочь. Не все были со мной согласны. Некоторые одноклассницы заявили, что их родителям не понравится, если они будут ходить в одну школу с грязными детьми, которые наверняка больны какими-нибудь заразными болезнями. Они считали, что нам эту проблему не решить. Но я стояла на своем.
    – Мы с вами можем сидеть и ждать, пока правительство решит эту проблему, а эти несчастные дети не могут, – сказала я. – Если все мы попытаемся им помочь, никто из них не останется на свалке.
    Я понимала, что обращаться к генералу Мушаррафу совершенно бессмысленно. Мой жизненный опыт показывал: если отец не может помочь, остается один-единственный путь. И я написала письмо Богу. «Дорогой Бог, – говорилось в этом письме. – Я знаю, что Ты видишь все. Но наша земля такая большая, что, может быть, Ты не успеваешь за всем уследить. Особенно сейчас, когда у Тебя так много хлопот с этой войной в Афганистане. Но я знаю, Ты бы очень расстроился, если бы узнал, что есть дети, которым приходится жить на свалке. Бог, прошу Тебя, дай мне сил и смелости. Сделай меня лучше, потому что я хочу сделать лучше этот мир. Малала».
    Проблема состояла в том, что я не знала, как отправить письмо. Наконец я решила, что надо зарыть его в землю, и закопала в саду. Потом я испугалась, что письмо в земле сгниет, вырыла его, поместила в пластиковый контейнер и опять закопала. И все же такой способ казался мне ненадежным. Вспомнив, что священные тексты обычно пускают в речные потоки, я свернула свое послание в трубочку, привязала к дощечке, сверху укрепила цветок одуванчика и бросила в ручей, впадавший в реку Сват. Надеюсь, письмо дошло до адресата.

7. Муфтий, который хотел закрыть нашу школу

    На улице, где я родилась, прямо напротив школы Хушаль стоял дом, где жил с семьей высокий красивый мулла. Его звали Гуламулла, и он называл себя муфтием, ученым-богословом и знатоком исламских законов. Отец мой часто говорил с усмешкой, что муфтиев и маулан в последнее время развелось великое множество и стоит человеку надеть чалму, он начинает величать себя муфтием. Школа наша процветала, и отец пристроил к зданию средней школы для мальчиков просторную приемную с арочным входом. У мамы наконец появилась возможность покупать красивую одежду и даже посылать за готовой едой в ресторан, о чем она мечтала с детства. Муфтий пристально наблюдал за жизнью школы, и в особенности за девочками, каждый день входящими и выходящими из школьных ворот. Некоторые из них уже достигли подросткового возраста, и, думаю, это казалось ему недопустимым.
    – Этот маулана наверняка спит и видит, как бы закрыть школу, – сказал однажды отец.
    Вскоре выяснилось, что он был совершенно прав.
    Муфтий явился к женщине, которой принадлежало здание, арендованное для школы, и заявил:
    – Школа, которую устроил Зияуддин в твоем доме, харам. Жить рядом с такой школой – позор для всей махалля. Этим девочкам следует соблюдать пурда, – сказал он. – Прогони его из своего дома, и я арендую его для медресе. Так что ты не потеряешь арендную плату и к тому же получишь награду в ином мире.
    Женщина ответила отказом, а сын ее тут же прибежал к отцу.
    – Этот маулана затеял войну против вас, – предупредил он. – Мы не собираемся отнимать у вас здание, но все равно будьте осторожны.
    Отец мой пришел в гнев.
    – Есть такая пословица: «Ним хаким хатрай джан» – «Недоученный доктор опасен для жизни», – сказал он. – Если ее продолжить, можно сказать: «Ним мулла хатрай иман» – «А недоученный мулла опасен для веры».
    Я горжусь тем, что наша страна считается первым в мире государством для мусульман, но мне кажется, мы часто забываем о смысле нашей религии. Священный Коран учит, что обязанностью каждого мусульманина является сабар – терпение, но мы не желаем думать о том, что это значит. Нам кажется, что ислам – это пурда, женщины в паранджах, безвыходно сидящие дома, и мужчины, рвущиеся развязать джихад. Мухаммед Али Джинна всю жизнь боролся за права мусульман в Индии, где большая часть населения исповедует индуизм. Мусульмане и индуисты были подобны двум братьям, которые в результате постоянной вражды решили жить в разных домах. В 1947 году Индия, до тех пор являвшаяся британской колонией, была разделена на две части, и в результате было создано независимое мусульманское государство. Увы, это повлекло за собой массовое кровопролитие. Миллионы мусульман устремились в Пакистан из Индии, миллионы индусов – в противоположном направлении. В результате при попытке пересечь границу было убито почти два миллиона человек. Поезда, прибывавшие в Лахор и Дели, были полны окровавленных тел, потому что многих убивали в пути. Когда мой дедушка, который учился в Дели, возвращался домой в Пакистан, на его поезд напали индусы, и он чудом избежал смерти. Сейчас в нашей стране проживает 180 миллионов человек, и более 96 % населения исповедуют мусульманство. Примерно два миллиона жителей Пакистана являются христианами и примерно столько же – ахмадитами. Последние считают себя мусульманами, но наше правительство утверждает, что они таковыми не являются. К сожалению, эти религиозные меньшинства часто подвергаются притеснениям.
    В молодости Мухаммед Али Джинна жил в Лондоне и учился на юриста. Он хотел, чтобы Пакистан стал страной толерантности. У нас часто цитируют его знаменитую речь, произнесенную несколько дней спустя после провозглашения независимости. «В государстве Пакистан всякий может свободно посещать храмы, мечети и прочие культовые места по собственному выбору. Это не имеет никакого отношения к делам государства», – заявил Джинна. Отец мой считал, что главная проблема состояла в том, что Джинне удалось получить для нас земельную территорию, а не создать государство. Год спустя после провозглашения независимости он умер от туберкулеза, и с тех пор мы практически не знаем мира. Три раза мы воевали с Индией, что же касается внутринациональных конфликтов, они в Пакистане практически не прекращаются.
    В мусульманстве есть два течения – сунниты и шииты. Они разделяют догматы, сформулированные в Священном Коране. Несогласия между ними связаны с вопросом о том, кто стал нашим религиозным вождем в VII веке, после смерти Пророка, да пребудет с ним мир. Человека, избранного вождем и калифом, звали Абу Бакр, он являлся близким другом и советником Пророка, да пребудет с ним мир. Лежа на одре болезни, Пророк сам повелел Абу Бакру возносить молитвы. Слово «сунни» означает по-арабски «тот, кто следует традициям Пророка, да пребудет с ним мир». Но определенная группа людей полагала, что вождь должен непременно происходить из семьи Пророка, да пребудет с ним мир, и что главой мусульман следует провозгласить Али, его двоюродного брата и зятя. Эти люди образовали течение, называемое Шиа, сокращенное от Шиа-т-Али, партия Али.
    Каждый год шииты отмечают день гибели внука Пророка, да пребудет с ним мир, Хуссейна Ибн Али, убитого в 680 году в сражении при Карбале. В память об этом событии устраивается праздник, называемый Мухаррам. Во время этого праздника шииты до крови хлещут себя цепями и режут себе кожу бритвами, так что улицы заливают потоки крови. Один из друзей моего отца принадлежал к шиитам. Рассказывая о гибели Хуссейна в Карбале, он всякий раз заливался слезами. Глядя на него, можно было подумать, что это трагическое событие произошло вчера, а не 1300 лет назад. К шиитам принадлежал и Мухаммед Али Джинна. Мать Беназир Бхутто тоже принадлежала к иранским шиитам.
    Наша семья, как и большая часть пакистанцев (около 80 %), принадлежит к суннитам. Но внутри этого течения есть несколько групп. Самая большая из этих групп называется Барелви, в честь знаменитой медресе XIX века, расположенной в городе Барейли, в индийском штате Уттар Прадеш. Еще одна группа, Деобанди, получила название в честь другой знаменитой медресе, которая тоже находилась в Уттар Прадеш, в деревне Деобанд. Представители этой группы очень консервативны, и большинство современных медресе принадлежит именно ей. Группа, называемая Ахль-и-Хадис (люди Предания), принадлежит к течению салафистов. Они находятся под сильным арабским влиянием и отличаются даже бо́льшим консерватизмом, чем все прочие. На Западе их называют фундаменталистами. Они не признают ни наших святых, ни гробниц, в то время как большинство пакистанцев имеют склонность к мистике и справляют ритуалы у гробниц Суфи. Каждая из этих групп имеет множество ответвлений.
    Муфтий, живущий рядом с нашей школой, был членом Таблиги Джамаат, группы Деобанди, которая каждый год устраивает в Райвинде, поблизости от Лахора, грандиозный съезд, на который собираются миллионы людей. Наш прежний диктатор, генерал Зия-уль-Хак, тоже посещал эти съезды. В 1980-х годах, при его режиме, Таблиги обладала большим влиянием. Почти все армейские имамы, проповедующие в казармах, принадлежали именно к этой группе, и многие армейские офицеры находились под их влиянием.
    Потерпев неудачу с нашей домовладелицей, муфтий не успокоился. Он собрал нескольких влиятельных человек и старейшин, проживающих по соседству, и во главе этой делегации направился к нашему дому. Делегация состояла из семи человек – несколько старших таблигов, смотритель мечети, бывший участник джихада и владелец магазина. Все они едва сумели втиснуться в наш маленький дом.
    При виде нежданных гостей отец очень встревожился и приказал нам с братьями уйти в другую комнату. Но дом был таким маленьким, что мы слышали каждое слово.
    – Я ученый богослов, представляю Талибан и Таблигиан, – заявил мулла Гуламулла.
    Чтобы придать себе весу, он прибегнул к авторитету сразу двух исламских организаций.
    – Я представляю также всех правоверных мусульман, которые считают, что ваша школа для девочек – харам и богохульство. Ее следует незамедлительно закрыть. Девочкам незачем ходить в школу, – продолжал он. – Женщина не должна покидать женскую половину дома, дабы избежать посторонних взглядов. Вспомни, что в Священном Коране не упомянуто ни единого женского имени, ибо женские имена – это сокровенная тайна, которую Аллах не пожелал нарушать.
    Отец более не мог это слушать.
    – В Коране много раз упоминается имя Мариам, – перебил он. – Разве она не была женщиной, и женщиной весьма достойной?
    – Коран упоминает о ней лишь с одной целью – доказать, что Иса (Иисус) был сыном Мариам, а не сыном Божьим, – возразил мулла.
    – Может быть, – кивнул отец. – Тем не менее в Коране Мариам называется по имени, и ты не можешь это отрицать.
    Муфтий хотел продолжить спор, но отец решил, что в этом более нет смысла. Он повернулся ко всем прочим и сказал, указав на муллу:
    – Когда я встречаю этого человека на улице, я всегда его приветствую, а он лишь склоняет голову, не отвечая ни слова.
    Мулла смущенно потупился, так как ислам настаивает на том, что люди должны приветствовать друг друга подобающим образом.
    – Твоя школа – харам, – упрямо повторил он. – Именно поэтому я не желаю тебя приветствовать.
    Тогда голос подал один из тех, кого мулла привел с тобой.
    – Мне сказали, ты принадлежишь к неверным, – обратился он к отцу. – Но я вижу в твоем доме Священный Коран.
    – А как же иначе! – воскликнул отец, пораженный тем, что его веру поставили под сомнение. – Я – мусульманин.
    – Вернемся к разговору о школе, – заявил муфтий, недовольный тем оборотом, который принял разговор. – Школы для мальчиков и девочек находятся рядом, мальчики постоянно видят девочек, и это очень плохо.
    – Нет, не видят, – ответил отец. – Я нашел решение. Девочки входят через другие ворота.
    Это решение, разумеется, не удовлетворило муфтия. Он хотел закрыть школу для девочек во что бы то ни стало. Но остальные вовсе не разделяли его непримиримых взглядов и, удостоверившись в том, что мальчики и девочки не видят друг друга, покинули наш дом.
    Отец догадывался, что на этом дело не кончится. К тому же он знал, что племянница муфтия тайком посещает школу, – об этом муфтий, кстати, не счел нужным сообщать членам своей делегации. Через несколько дней отец позвонил старшему брату муфтия, отцу девочки.
    – Ваш брат меня достал! – сказал он. – Что он за муфтий, хотел бы я знать? Нам всем он надоел до смерти. Не могли бы вы его угомонить?
    – Боюсь, тут я ничего не могу поделать, Зияуддин, – ответил отец девочки. – Дома у меня тоже проблемы. Брат живет с нами и сумел превратить жизнь нашей семьи в настоящий ад. Следит, чтобы женщины соблюдали пурда, никогда не покидали женской половины, требует, чтобы его жена никогда не попадалась мне на глаза, а моя жена не попадалась на глаза ему. В таком маленьком доме, как наш, это до крайности неудобно. И какой в этом смысл, ведь жена брата для меня все равно что сестра. В общем, настоящее безумие.
    Отец оказался прав. Его противник был не из тех, кто легко сдается. При режиме генерала Зия-уль-Хака в стране проводилась кампания по исламизации, и муллы стали очень влиятельными фигурами.
    В некоторых отношениях генерал Мушарраф принципиально отличался от генерала Зия. Обычно он ходил в военной форме, но иногда позволял себе появляться на публике в европейском костюме. Он называл себя президентом, а не главой военной администрации. К тому же он держал дома собак, которых мусульмане считают нечистыми животными. Если генерал Зия проводил кампанию по исламизации, генерал Мушарраф решил провести кампанию по модернизации Пакистана. Он предоставил относительную свободу средствам массовой информации, разрешил открывать частные телеканалы, на которых дикторами работали не только мужчины, но и женщины. Было позволено также отмечать европейские праздники, такие как Новый год и День святого Валентина. Мушарраф даже разрешил ежегодно в День независимости устраивать грандиозный концерт поп-музыки, который транслировался по телевидению на всю страну. В общем, он решился на такие послабления, на которые не решались даже демократические правители, включая Беназир Бхутто. Он отменил закон, согласно которому женщина, подвергшаяся изнасилованию, для возбуждения уголовного дела должна предоставить четырех свидетелей преступления, причем непременно мужчин. Он впервые в истории страны назначил женщину президентом государственного банка, позволил женщинам работать пилотами и сотрудниками береговой охраны. Он объявил даже, что вскоре женщины будут стоять в почетном карауле у гробницы Джинны в Карачи.
    Тем не менее в Северо-западной пограничной провинции, на землях пуштунов, все было по-другому. В 2002 году Мушарраф провел там выборы путем «управляемой демократии». Это были странные выборы, потому что основные партийные лидеры, Наваз Шариф и Беназир Бхутто, были высланы из страны. В нашей провинции в результате этих выборов к власти пришло так называемое правительство муфтиев. Организация Муттахида Маджлис-и-Амаль (ММА) представляла собой объединение, в которое входило пять религиозных партий, включая Джамаат уль-Улама-и-Ислам (ДУИ). В ведении этой партии находись медресе, где учились талибы. Люди в шутку расшифровывали ММА как Мулла Милитари Альянс (военный альянс мулла). Ни у кого не вызвало сомнений, что это объединение одержало победу благодаря поддержке Мушаррафа. Но некоторые религиозные пуштуны голосовали за них, потому что им не нравилось американское вторжение в Афганистан и свержение режима талибов в этой стране.
    Наша провинция всегда была более консервативна, чем весь остальной Пакистан. Во время афганского джихада в наших краях было построено множество медресе, причем некоторые из них – на средства Саудовской Аравии. Обучение в медресе было бесплатным, поэтому многие молодые люди предпочитали получать образование именно там. Это было началом процесса, который мой отец называл арабизацией Пакистана. События одиннадцатого сентября усилили воинственные настроения. Иногда, проходя по улицам, я видела надписи, сделанные мелом на стенах домов: «Если хочешь быть бойцом джихада, свяжись с нами». Далее следовал номер телефона. В те дни группам по организации джихада была предоставлена полная свобода, они открыто собирали средства и вербовали добровольцев. Один директор школы из Шанглы во всеуслышание хвастался, что послал девятерых учеников старшего класса в Кашмир, в центр подготовки боевиков, и называл это самым большим своим успехом.
    Правительство ММА закрыло все магазины, где продавались CD и DVD, и намеревалось создать полицию нравов, подобную той, что действовала в Афганистане при талибском режиме. Предполагалось, что эти патрули смогут остановить на улице любую женщину, идущую в сопровождении мужчины, и потребовать доказательств того, что мужчина является ее родственником. К счастью, Верховный суд отверг эту идею. Тогда активисты ММА начали атаку на кинотеатры. Они срывали афиши и рекламные щиты, на которых были изображены женщины, и замазывали их краской. Из магазинов, торгующих одеждой, были убраны все женские манекены. Активисты ММА требовали, чтобы мужчины отказались от европейских рубашек и брюк и носили только традиционный костюм, шальвар-камиз, состоявший из длинной свободной рубахи и штанов. Женщины должны были не только покрывать голову, но и непременно носить паранджу. Любое участие женщин в общественной жизни они считали недопустимым.
    Мой отец открыл среднюю школу в 2003 году. Первый год мальчики и девочки занимались вместе, но к 2004 году общественный климат так изменился, что от совместного обучения пришлось отказаться. Мулла Гуламулла тоже чувствовал эти перемены и становился все настырнее. Один из служащих школы сказал отцу, что муфтий постоянно приходит в школу и следит за тем, чтобы девочки не пользовались центральным входом. Однажды он стал свидетелем того, как одна из учительниц вышла из школы в сопровождении учителя-мужчины, которой помог ей поймать рикшу. Маулана был до крайности возмущен.
    – Какое право он имел сопровождать эту женщину, разве он ее родственник? – вопросил он.
    – Нет, – ответил служащий. – Но они коллеги.
    – Такого безобразия нельзя допускать!
    Отец попросил сотрудников школы позвонить ему, как только маулана появится в следующий раз. И когда это произошло, отец отправился на встречу с противником, прихватив с собой друга, богослова и учителя ислама.
    – Маулана, вы хотите вывести меня из терпения! – воскликнул отец. – Чем вам не угодила наша школа? Видно, вы нездоровы, если при виде детей, которые учатся в школе, устраиваете скандал! Чем бродить здесь, шли бы лучше к доктору! Запишитесь на прием к доктору Гейдару Али.
    Доктор Гейдар Али был известным в нашем городе психиатром, поэтому предложение сходить к нему на прием было равносильно обвинению в сумасшествии.
    В ответ муфтий, не говоря ни слова, снял с головы чалму и положил на колени отца. Чалма для нас – символ благородства, и мужчина может снять с себя чалму лишь в знак смирения. Но когда муфтий заговорил, выяснилось, что он вовсе не смирился.
    – Никаких скандалов я не устраивал, – заявил он. – Ваши служащие лгут.
    – В любом случае вам здесь нечего делать, – ответил отец. – Прошу вас, уходите!
    Муфтию не удалось закрыть нашу школу. Но то, что он пытался это сделать, само по себе было очень показательно. Общественный климат в Пакистане изменился, и это не могло не тревожить отца. Он и его товарищи постоянно устраивали митинги, посвященные не только защите окружающей среды, но и защите демократии.
    В 2004 году, уступив настойчивому давлению Вашингтона, которое продолжалось более двух с половиной лет, генерал Мушарраф послал войска в Федерально управляемые племенные территории (ФУПТ). Этот район, который тянется вдоль границы с Афганистаном, практически не подчинялся правительственному контролю. Американцы утверждали, что боевики Аль-Каиды, сбежавшие из Афганистана во время американских бомбардировок, использовали эти территории в качестве убежища, пользуясь пуштунским гостеприимством. Здесь они устраивали лагеря, где готовили новых бойцов, и совершали атаки на войска НАТО, расположенные в приграничной зоне. Территория эта располагается вблизи долины Сват, один из ее районов, Баджаур, непосредственно к ней примыкает. Люди, живущие в ФУПТ, принадлежат к таким племенам, как Юсуфзай, испокон веков обитающим в Пакистане и в Афганистане.
    Территория племен была создана во времена британского колониального владычества в качестве буфера между Афганистаном и Индией, в состав которой входил тогда Пакистан. Сегодня она по-прежнему управляется главами племен и старейшинами, или маликами. Впрочем, никаким реальным влиянием малики не обладают. По правде говоря, на территории племен царит полное безвластие. Государство предпочитает не обращать внимания на эти каменистые долины, жители которых промышляют главным образом контрабандой (средний годовой доход в этих районах составляет около 250 долларов – в Пакистане он в два раза выше). Больниц и школ там очень мало, школы для девочек не существует вовсе. Думаю, там не найти ни одной женщины, которая умела бы читать. О политических партиях там и слыхом не слыхивали. Жители территории племен испокон веков славились своей независимостью и свирепостью, в этом можно убедиться, читая старые британские отчеты.
    Никогда прежде пакистанская армия не входила в ФУПТ. Так же как в свое время англичане, правительство не посылало туда регулярные войска и довольствовалось тем, что эти районы контролируют сформированные из пуштунов приграничные части. Решение послать в ФУПТ армию означало, что солдатам придется сражаться со своими братьями-пуштунами. К тому же многие армейские начальники и офицеры военной разведки были связаны с боевиками Аль-Каиды. В марте 2004 года армейские части вошли в первый приграничный район – Южный Вазиристан. Как и следовало ожидать, местные жители восприняли это как посягательство на их традиционный образ жизни. Все мужчины взяли в руки оружие, чтобы оказать правительственной армии сопротивление. В результате вспыхнувшего конфликта были убиты сотни солдат.
    Армия не была готова к столь мощному отпору. К тому же некоторые солдаты отказывались сражаться против собственного народа. Через двенадцать дней войска отступили. В результате было заключено так называемое мирное соглашение с местными лидерами боевиков, такими как Нек Мухаммед. Правительство попыталось подкупить боевиков и выделило им значительные денежные средства в обмен на обещание прекратить военные действия. Полученные деньги боевики использовали, чтобы купить оружие и усилить свою активность. А несколько месяцев спустя военно-воздушные силы США совершили первое нападение на Пакистан.
    17 июля 2004 года в Южном Вазиристане беспилотный самолет «стервятник» сбросил зажигательный снаряд на Нека Мухаммеда, который в то время как раз давал интервью по спутниковому телефону. Лидер боевиков и его люди были убиты на месте. Местные жители даже не поняли, что произошло. В то время никто в Пакистане не верил, что американцы способны на подобный произвол. США могли относиться к Неку Мухаммеду как угодно, но они не имели ни малейшего права атаковать с воздуха территорию страны, с которой не находились в состоянии войны. Разумеется, в приграничных районах поднялась волна возмущения. Было сформировано множество вооруженных отрядов и отрядов местной милиции, лашкар.
    За первой воздушной атакой последовали другие. Американцы утверждали, что ближайший помощник бен Ладена, Айман аль-Завахири, скрывается в Баджауре и даже женился на местной жительнице. В январе 2006 года американский беспилотный самолет сбросил на деревню Дамадола бомбу с целью покончить с аль-Завахири. В результате было разрушено три дома и убито восемнадцать человек. Что касается самого аль-Завахири, то, по утверждениям американцев, он заранее был предупрежден о бомбардировке и бежал. В том же году, 30 октября, еще один американский «стервятник» бросил бомбу на медресе, стоявшую на холме поблизости от главного города округа Хар. В результате погибло восемьдесят два человека. В большинстве своем это были мальчики и юноши, учащиеся медресе. Американцы заявили, что это была вовсе не духовная школа, а лагерь подготовки боевиков Аль-Каиды, что в их распоряжении находятся видеозаписи, подтверждающие это. Согласно утверждениям США, холм представлял собой сложную систему туннелей и подземных складов оружия. Через несколько часов после бомбардировки влиятельный местный муфтий по имени Факир Мухаммед, глава разрушенной медресе, призвал пакистанских солдат отомстить за смерть своих братьев, последовав примеру террористов-смертников.
    Мой отец и его друзья были до крайности встревожены происходящим. Они решили незамедлительно созвать местных вождей и старейшин на мирную конференцию. В одну из январских ночей 150 человек, несмотря на пронзительный холод, собрались, чтобы решить, как предотвратить военную угрозу.
    – Война совсем близко, – предостерег отец. – Мы должны потушить пламя прежде, чем оно охватит нашу долину.
    Но никто не желал слушать его предостережений. Некоторые встретили его слова смехом, в том числе местный политический лидер, сидевший в первом ряду.
    – Досточтимый хан, – обратился к нему отец. – Вам известно, какая участь постигла народ Афганистана. Многие жители этой страны превратились в беженцев и нашли у нас приют. То же самое происходит сейчас в Баджауре. Помяните мои слова, вскоре нам тоже придется покинуть свои дома. Но нам некуда будет бежать, негде будет искать приюта.
    В ответ хан усмехнулся. «Поглядите только на этого человека, – было написано у него на лице. – Что за вздор он несет? Я хан, я у себя дома, и никто не заставит меня этот дом покинуть».
    Мой отец был глубоко разочарован.
    – Увы, я не хан, не вождь и не политический лидер, – сказал он, вернувшись домой. – Я всего лишь владелец школы, маленький человек, который не в состоянии изменить ситуацию.

8. Осень, когда произошло землетрясение

    Долина Сват находится в зоне высокой сейсмической активности, и землетрясения у нас случаются часто. Но это было особенно сильным. Земля под ногами ходила ходуном, казалось, все дома вокруг вот-вот развалятся. Многие дети плакали, учителя молились. Госпожа Руби, одна из моих любимых учительниц, пыталась нас успокоить.
    – Бояться нечего, – говорила она. – Скоро землетрясение закончится.
    После того как подземные толчки затихли, нас отослали домой. Когда мы вернулись, мама сидела с Кораном в руках и наизусть повторяла суры. Люди всегда прибегают к молитве в минуты опасности. Увидев нас, мама просияла, глаза ее увлажнились слезами радости. В тот день толчки повторились еще несколько раз, так что все мы были очень напуганы.
    Наша семья часто переезжала – к тому времени, как мне исполнилось тринадцать, мы сменили квартиру семь раз. В ту осень мы жили в многоквартирном доме. По меркам Мингоры этот двухэтажный дом с резервуаром для воды на крыше считался очень большим. Мама боялась, что дом обвалится, поэтому мы вышли на улицу. Отец вернулся домой только вечером, он проверял, в каком состоянии находятся остальные школьные здания.
    Когда спустилась ночь, все мы были в состоянии, близком к панике. При каждом новом толчке мы боялись, что настал день Страшного суда. Мама не хотела возвращаться домой.
    – Мы все погибнем под обломками! – твердила она.
    Но отец очень устал. К тому же мы, мусульмане, верим, что книга наших судеб написана Богом. Поэтому мы вернулись под крышу. По настоянию отца меня и моих братьев, Хушаля и Атала, который тогда был совсем маленьким, уложили спать.
    – Если боитесь оставаться дома, можете уходить! – сказал отец маме и своим двоюродным братьям. – Я останусь здесь. Если вы верите в Аллаха и Его волю, вы останетесь здесь.
    Думаю, во времена великих бедствий и катастроф, когда наша жизнь подвергается опасности, все мы вспоминаем о своих грехах, о том, что скажем в свое оправдание, встретившись с Богом, о том, простит ли Он нас. Но Бог даровал людям короткую память, и, когда опасность остается позади, мы вновь забываем о своих грехах и живем, как жили прежде. Я разделяла и неколебимую веру отца, и обоснованные тревоги матери.
    Землетрясение, разразившееся 5 октября 2005 года, оказалось одним из самых разрушительных в истории. По шкале Рихтера его сила составила 7,6 балла, толчки ощущались на огромной территории от Кабула до Дели. В Мингоре разрушения были не столь уж значительны – рухнуло всего несколько домов, но в соседнем Кашмире и северных районах Пакистана последствия стихийного бедствия оказались ужасающими. Дома рушились даже в Исламабаде.
    Мы не сразу осознали масштаб катастрофы. Только когда по ТВ начали передавать репортажи из наиболее пострадавших районов, мы увидели целые деревни, снесенные с лица земли. Электросети и телефонные линии вышли из строя, доступ в пострадавшие районы затруднялся многочисленными оползнями. В зоне стихийного бедствия оказалась территория в 30 000 квадратных километров – примерно столько составляет площадь американского штата Коннектикут. Число жертв было невероятным. Погибло более 73 000 человек, более 128 000 было ранено, причем многие из них стали инвалидами на всю жизнь. Более 3,5 миллиона человек остались без крова. Были разрушены дороги и мосты, выведены из строя водопроводные системы и системы энергоснабжения. Среди погибших было много детей, которые, подобно мне, утром находились в школе. Около 6400 школ превратились в груды обломков, под их развалинами погибло 18 000 детей.
    После того как катастрофа осталась позади, мы начали собирать деньги для пострадавших. Каждый приносил сколько мог. Отец мой обходил всех своих знакомых и просил жертвовать для пострадавших продукты, одежду и деньги. Я вместе с мамой собирала одеяла. К деньгам, собранным в нашей школе, отец добавил средства, выделенные Сватской ассоциацией частных школ и Всеобщим мировым советом. Общая сумма превышала миллион рупий. Издательская компания в Лахоре, снабжавшая нашу школу учебниками, прислала пять грузовиков с продовольствием и прочими необходимыми вещами.
    Мы очень волновались за наших родственников, живущих в Шангле, узкой долине, зажатой между двумя горными хребтами. Наконец один из двоюродных братьев отца принес нам неутешительные новости. В отцовской деревне было разрушено множество домов, погибли восемь человек. Под развалинами одного из рухнувших домов, принадлежавших местному мулле, маулане Кадиму, погибли его четыре дочери-красавицы. Мне очень хотелось поехать в Шанглу с отцом, который сопровождал грузовики с гуманитарной помощью, но он сказал, что это слишком опасно.
    Через несколько дней отец вернулся, бледный от усталости. Поездка была очень тяжелой, особенно последняя часть. Большая часть дороги обвалилась, путь преграждали огромные камни. Когда отец наконец добрался до деревни, родственники рассказали ему, что землетрясение показалось им концом света. Скалы сотрясались, камни с грохотом срывались вниз. Люди выбегали из своих домов и, стоя на улице, читали молитвы, но треск рушившихся крыш и рев испуганных буйволов заглушал их голоса. Бедствие продолжалось так долго, что жителям деревни пришлось провести на улице не только день, но и ночь. Ночью в горах очень холодно, и люди прижимались друг к другу, пытаясь согреться.
    Через несколько дней на помощь пострадавшим прибыли профессиональные иностранные спасатели и добровольцы из организации Техрик-и-Нафаз-и-Шариат-и-Мохаммади (ТНШМ), которая также называется Движением за внедрение исламских законов. Эта организация, основанная муфтием Суфи Мухаммедом, посылала бойцов в Афганистан. Сам Суфи Мухаммед находился в тюремном заключении с 2002 года, когда генерал Мушарраф под давлением Америки арестовал нескольких военных лидеров. Тем не менее организация, созданная Суфи Мухаммедом, продолжала существовать. Теперь ею руководил его зять, маулана Фазлулла. Представителям власти трудно было добраться до отдаленных мест, подобных Шангле, потому что дороги и мосты были разрушены, а местная администрация бездействовала. Мы видели по телевизору выступление представителя ООН, который сказал, что «ООН пришлось столкнуться с настоящим дорожным коллапсом».
    Генерал Мушарраф назвал землетрясение «испытанием, посланным нации свыше», и заявил, что наша армия начала операцию под названием «Линия жизни» – в Пакистане армейским операциям любят давать громкие названия. В газетах во множестве публиковали фотографии, на которых были изображены вертолеты, доставляющие гуманитарную помощь. Но в крошечных горных долинах вертолеты не могли приземлиться, и тюки с продовольствием и палатками, которые они сбрасывали, зачастую падали в реки. Иногда случалось и так, что вертолеты не могли сбросить груз, потому что внизу во множестве толпились люди.
    Но все же какая-то помощь пострадавшим оказывалась. Особенно быстро действовали американцы, бросившие на помощь жертвам землетрясения часть войск и вертолетов, находившихся в Афганистане. Они воспользовались случаем, чтобы показать всему миру, что не оставили Пакистан в тяжелый час. Надо сказать, что некоторые пилоты замазывали буквы USA на своих вертолетах, опасаясь проявлений агрессии со стороны местного населения. Многие жители отдаленных деревень впервые в жизни видели иностранцев и относились к ним недоверчиво.
    Большинство добровольцев принадлежало к исламским благотворительным организациям. Правда, за некоторыми из этих организаций скрывались военные формирования. Самое значительное из них, Джамаат-уль-Дава (ДуД), представляло собой процветающее крыло Лашкаре-Тайба. ЛТ находилось в тесной связи с ПМР. Главной проблемой, волнующей эту организацию, было освобождение Кашмира, который, как считали все жители Пакистана, должен быть частью нашей страны, а не Индии, так как большинство его жителей – мусульмане. Лидер ЛТ, профессор из Лахора по имени Хафиз Саид, чрезвычайно пылкий оратор, часто выступал по телевидению с призывами объявить войну Индии. После землетрясения, когда правительство проявило неспособность к энергичным действиям, усилиями ДуД были организованы лагеря для оставшихся без крова, причем эти лагеря охраняли бойцы, вооруженные автоматами Калашникова и снабженные переносными рациями. Все знали, что эти люди принадлежат к ЛТ, и вскоре их черно-белые флаги с перекрещенными мечами развевались повсюду. В Азад Кашмир, в городе Музаффарабад представители ДуД устроили большой полевой госпиталь, где были не только все необходимые медикаменты, рентгеновская установка и операционная, но даже стоматологический кабинет. Помимо профессиональных медиков, в госпитале работали десятки молодых волонтеров.
    Пострадавшие благословляли спасателей, которые, невзирая на все трудности, проникали в отрезанные от мира ущелья, доставляя продукты и медикаменты. Волонтеры помогали расчищать завалы и возводить новые дома, хоронить погибших и возносить заупокойные молитвы. Со дня землетрясения прошло уже несколько лет, но по сей день во многих деревнях люди не могут построить новые дома взамен разрушенных, потому что правительство так и не выплатило обещанной компенсации. Большинство зарубежных гуманитарных организаций покинули Пакистан, но представители ДуД продолжают свою помощь. Мой двоюродный брат, который учится в Англии, рассказал, что активисты ДуД занимались здесь сбором средств для ликвидации последствий землетрясения и благодаря живущим в Англии пакистанцам собрали значительную сумму. Правда, многие люди считали, что значительная часть этих средств была использована вовсе не по назначению. Ходили даже слухи, что с помощью этих денег планировалось осуществить операцию по уничтожению самолетов, совершающих рейсы из Великобритании в США.
    После гибели такого огромного количества людей множество детей осталось без родителей. Количество сирот составило около 11 000. В нашем обществе сирот обычно берут в свой дом родственники, но масштабы катастрофы были столь велики, что у многих детей вообще не осталось родных. Правительство обещало, что все осиротевшие дети будут находиться на государственном обеспечении, но это обещание оказалось таким же пустым, как и все прочие. По слухам, многих мальчиков ДуД поместила в свои медресе. В Пакистане медресе можно назвать благотворительными учреждениями, потому что они бесплатно предоставляют своим ученикам кров и пищу. Но знания, которые получают в духовных школах ученики, являются, мягко говоря, недостаточными. В основном там занимаются тем, что, стоя на коленях и раскачиваясь из стороны в сторону, читают наизусть Коран. Еще в медресе учат, что наука и литература – это изобретения неверных, не нужные истинному мусульманину, что динозавров никогда не существовало и человек никогда не летал в космос.
    Пакистанский народ долго не мог оправиться от шока, вызванного землетрясением. Наши политики и военные диктаторы и так были для страны настоящим бедствием, а тут на Пакистан обрушилось еще и бедствие природное. Муллы и муфтии твердили, что землетрясение – это предостережение, ниспосланное Аллахом. Мы должны стать по-настоящему исламской страной, должны неукоснительно соблюдать законы шариата, громовыми голосами провозглашали они. Иначе нас неминуемо ждет новое, еще более страшное наказание.

Часть вторая
Долина смерти

    Твои сладчайшие мелодии должны замолкнуть.
Талибан наложил обет молчания на все уста в нашей деревне.

9. Радио Мулла

    Мне было десять лет, когда в нашу долину пришли талибы. Мы с Монибой тогда зачитывались книгами из серии «Сумерки» и мечтали стать вампирами. Талибы казались нам похожими на вампиров, ведь они тоже появлялись по ночам. Они всегда ходили группами, всегда были вооружены автоматами Калашникова и кинжалами. Впервые они появились в Верхнем Свате, в горном районе Матта. Поначалу они не называли себя талибами и не походили на афганских талибов, которых мы видели на фотографиях.
    Тем не менее выглядели они довольно живописно – длинные спутанные волосы и бороды, камуфляжные френчи в сочетании с нашим традиционным костюмом шальвар-камиз. Штанины не закрывали лодыжек, на ногах – кроссовки или дешевые пластиковые сандалии. Некоторые из них носили на голове черные чулки с прорезями для глаз. Почти все были в черных тюрбанах со свисающими длинными концами, и в эти концы кое-кто из талибов сморкался. Благодаря черным чалмам и черным нагрудным значкам с надписью «Шариат я шахадат» – «Законы шариата или мученичество» – люди прозвали их Тор Патки, или Черноголовые бригады. Они казались такими грязными, что один из друзей моего отца называл их «врагами воды и мыла».
    Лидер Талибана, двадцативосьмилетний маулана Фазлулла, в прошлом смотритель фуникулера, на котором люди переправлялись через реку Сват, в результате перенесенного в детстве полиомиелита сильно прихрамывал на правую ногу. Он учился в медресе мауланы Суфи Мухаммеда, основателя движения Техрик-и-Нафаз-и-Шариат-и-Мохаммади (ТНШМ), и женился на его дочери. В 2002 году, когда Суфи Мухаммед вместе с другими военными лидерами был арестован и заключен в тюрьму, Фазлулла стал лидером движения вместо своего тестя. Незадолго до землетрясения он устроил в Имам Дери, небольшой деревушке, расположенной в нескольких милях от Мингоры, на другом берегу реки Сват, нелегальную радиостанцию.
    В нашей долине большинство жителей получает информацию по радио, так как телевизоры есть лишь у незначительной части семей, а газет многие не могут читать вследствие неграмотности. Вскоре все только и говорили, что о новой радиостанции. Люди стали называть ее Мулла ФМ, или Радио Мулла. Радиостанция вела свои передачи каждый вечер с восьми до десяти и каждое утро с семи до девяти.
    Поначалу Фазлулла действовал очень мудро и осторожно. Он представился как исламский реформист и толкователь Священного Корана. Моей маме, очень набожной женщине, он поначалу даже понравился. В своих радиобеседах он призывал людей завести хорошие привычки и отказаться от дурных. Он говорил, что мужчинам следует непременно носить бороды, но перестать курить и жевать табак. Он также утверждал, что нужно отказаться от героина и чараса, или гашиша. Фазлулла учил, как правильно совершать омовение перед молитвой, в какой последовательности умываться. Он упоминал даже о том, как следует мыть интимные части тела.
    Иногда голос его звучал наставительно, как у учителя, разговаривающего с детьми, иногда – пылко и страстно. Когда он говорил о своей любви к исламу, голос его дрожал от подступавших рыданий. Обычно сначала выступал сам Фазлулла, а потом слово брал его помощник Шах Дуран, который прежде продавал фаст-фуд на базаре. Они заявляли, что музыка, кино и танцы ведут людей к погибели, поэтому правоверным мусульманам следует от них отказаться. Из-за того что слишком многие люди сегодня стали приверженцами этих греховных развлечений, Бог посылает нам наказания, подобные землетрясению, громовым голосом возвещал Фазлулла. Если люди не прекратят предаваться греху и соблазну, они вновь навлекут на себя гнев Аллаха. В нашей стране муллы часто толкуют Священный Коран и Хадис (Священное Предание у мусульман) так, как им заблагорассудится, ведь мало кто имеет возможность прочитать эти книги по-арабски, на языке, на котором они были написаны. Тем же путем шел и Фазлулла, использующий людское невежество.
    – Аба, он говорит правду? – спрашивала я, с ужасом вспоминая о недавнем землетрясении.
    – Нет, джани, – отвечал отец. – Этот человек нас дурачит.
    Отец рассказывал, что его коллеги-учителя часто обсуждают передачи Мулла ФМ. К тому времени в школе работало около семидесяти учителей, из них сорок мужчин и тридцать женщин. Некоторые учителя были противниками Фазлуллы, но многие одобряли и поддерживали его. Подпав под власть его харизмы, они считали его глубоким толкователем Корана. У людей находили горячий отклик разговоры о необходимости внедрения исламских судов, так как пакистанская система судопроизводства, заменившая традиционный пуштунский суд, вызвала много нареканий. Споры по вопросам владения землей, часто возникающие в наших районах, прежде разрешались незамедлительно, теперь – в течение нескольких лет. Коррумпированные государственные чиновники, наводнившие нашу долину, вызывали всеобщую ненависть. Обещания Фазлуллы возродить прежнюю государственную систему, существовавшую в долине во времена вали, падали на благодарную почву.
    В течение полугода жители нашей долины избавились от телевизоров, видео– и аудиосистем и дисков. Люди Фазлуллы собирали все это в огромные кучи, поджигали, и клубы густого черного дыма устремлялись в небо. Многие владельцы магазинов, торгующих CD и DVD, добровольно закрывали свои торговые точки и получали от талибов компенсацию. Мы с братьями очень любили смотреть телевизор и совершенно не хотели с ним расставаться. Отец успокоил нас и сказал, что не собирается лишать нас этого удовольствия. В целях безопасности мы спрятали телевизор в шкаф и смотрели его с приглушенным звуком. Известно было, что талибы подслушивают у дверей и, врываясь в дом, забирают телевизор и разбивают его вдребезги. Фазлулла ненавидел болливудские фильмы, которые мы обожали, и заявлял, что они враждебны исламу. Только против радио он ничего не имел, хотя музыка, за исключением талибских песен, была также объявлена харам.
    Как-то раз отец пошел проведать друга, лежавшего в больнице. Когда он вошел в палату, все больные слушали магнитофонную запись проповедей Фазлуллы.
    – Ты должен встретиться с мауланой Фазлуллой, – слышал отец со всех сторон. – Он выдающийся богослов.
    – Какой он богослов? – пожимал плечами отец. – На самом деле его исключили из школы за неуспеваемость. И зовут его, кстати, вовсе не Фазлулла.
    Но его возражений никто не слушал. Видя всеобщее увлечение религиозным романтизмом Фазлуллы, отец очень огорчался и тревожился.
    – Очень смешно, что так называемый ученый-богослов ратует за всеобщее невежество, – сетовал отец.
    Особой популярностью Фазлулла пользовался в отдаленных районах. Люди, живущие там, с благодарностью вспоминали помощь, которую оказали им добровольцы ТНШМ после землетрясения, когда правительство проявило полное бессилие. В некоторых мечетях были установлены громкоговорители, подсоединенные к радиосети, так что передачи Радио Мулла разносились по всей деревне и даже по окрестным полям. Наибольшей популярностью пользовалась вечерняя передача, в которой он называл имена людей, завоевавших его одобрение.
    – Брат такой-то курил гашиш, но отказался от этого, ибо это грех, – провозглашал он. – Брат такой-то отрастил бороду, и я поздравляю его с этим достижением. Брат такой-то добровольно закрыл свой магазин CD, и это замечательно.
    Все эти люди получат награду на небесах, утверждал Фазлулла. Людям нравилось, когда их имена называли по радио и хвалили их, но еще больше им нравилось, когда их соседей во всеуслышание называли грешниками. После каждой передачи поднималась волна разговоров: «Слыхали, что натворил такой-то?»
    Радио Мулла позволяло себе непочтительно отзываться даже об армии. Пакистанских правительственных чиновников Фазлулла называл «неверными» и заявлял, что они препятствуют внедрению в жизнь норм шариата. Если правительство не изменит своей политики, движение Талибан «внедрит законы шариата силой, а неверных разорвет на части», обещал Фазлулла. Одной из его любимых тем была несправедливость феодальной системы ханов. Бедным людям приятно было слушать, как ханов поносят по радио. Фазлулла представлялся им кем-то вроде исламского Робин Гуда. Они верили, что, придя к власти, он отдаст земли ханов бедным. Некоторые ханы бежали из нашей долины. Мой отец тоже был противником ханов, но он понимал, что Талибан несет с собой еще большее зло.
    Друг моего отца Хидаятулла стал правительственным чиновником в Пешаваре и предупреждал нас: «Вот как боевики делают это. Они хотят завоевать сердца и умы людей, поэтому сначала изучают, какие проблемы есть у местного населения, и обличают виновных в этих бедах. Таким образом они получают поддержку молчаливого большинства. Именно такую тактику они использовали в Вазиристане, ополчившись на похитителей детей и бандитов. После того как получат власть, они ведут себя точно так же, как преступники, на которых они когда-то охотились».
    Радиовыступления Фазлуллы часто были направлены против женщин. Ему, наверное, было известно, что многие из наших соотечественников работают вдали от дома, на угольных шахтах на юге страны или на строительных площадках в Персидском заливе. Иногда он говорил: «Мужчины, выйдите на улицу. Я хочу поговорить с вашими женщинами». Выдержав паузу, он продолжал: «Женщины должны сидеть дома и заниматься хозяйством. Только в чрезвычайных ситуациях они могут выйти на улицу и при этом надевать паранджу». Иногда его люди ходили по домам и показывали нам модную одежду, якобы отобранную у «передовых» женщин, чтобы пристыдить их.
    Директриса школы для девочек, госпожа Мариам, запретила нам слушать Радио Мулла, но мои подруги рассказывали, что их матери делают это каждый день. У нас дома был один-единственный радиоприемник, старый, еще дедушкин. Он сломался, но мамины подруги рассказывали ей о том, что слышали по Радио Мулла. Они хвалили маулану Фазлуллу, восхищались его длинными волосами, его искусством наездника и даже говорили, что он похож на Пророка, да пребудет с ним мир. Женщины доверяли ему свои заветные мечты, и он молился об их исполнении. Мама слушала все эти рассказы с восторгом, а отец – с возрастающей тревогой.
    Проповеди Фазлуллы приводили меня в растерянность. В Священном Коране нигде не говорится, что мужчины могут ходить, куда им вздумается, а женщины обязаны сидеть дома и заниматься хозяйством. В школе, на занятиях, посвященных изучению ислама, мы писали сочинения на тему «Как жил Пророк, да пребудет с ним мир». Мы знали, что первой женой Пророка была женщина по имени Хадиджа, которая занималась торговлей. Ей было уже за сорок, она была старше его на пятнадцать лет и прежде была замужем, и все же он на ней женился. Глядя на маму и ее подруг, я видела, как сильны и выносливы пуштунские женщины. Моя бабушка по материнской линии вырастила восьмерых детей практически в одиночку, так как мой дедушка в результате несчастного случая сломал тазовую кость и в течение восьми лет был прикован к постели.
    Мужчина ходит на работу, зарабатывает деньги, а вернувшись домой, ест и спит. Заниматься чем-либо другим ему не пристало. Наши мужчины уверены, что власть принадлежит тем, кто зарабатывает деньги и отдает распоряжения. Им и в голову не приходит, что на самом деле власть принадлежит женщинам, которые ведут хозяйство и воспитывают детей. В нашем доме всем заправляла мама, потому что отец вечно был занят. Утром мама вставала раньше всех, гладила нашу одежду, готовила завтрак, ходила на рынок, покупала продукты. Именно мама учила нас, как себя вести. У отца не было на это времени.
    В первые годы талибского режима я перенесла две операции – мне удалили аппендикс и гланды. Хушалю, моему брату, тоже пришлось удалить аппендикс. В больницу нас отвозила мама; отец только навещал нас и приносил мороженое. При этом мама неколебимо верила, что Священный Коран запрещает женщине покидать свой дом и разговаривать с мужчинами, за исключением близких родственников. Отец часто повторял ей:
    – Пекай, пурда – это не затворничество и не паранджа, это покров, скрывающий женское сердце.
    Женщины так восхищались Фазлуллой, что были готовы отдать ему свои последние деньги и украшения. На улицах стояли специальные столы, на которые женщины складывали свои свадебные браслеты и ожерелья. Желающих сделать это было так много, что к столам выстраивались целые очереди. Некоторые женщины приносили свои украшения сами, другие посылали сыновей. Иногда женщины, мужья которых работали за границей, отдавали все семейные сбережения, веря, что угождают этим Богу. На собранные средства Фазлулла построил в Имам-Дери огромное кирпичное здание, где располагалась штаб-квартира движения Талибан. Тут же находились мечеть и медресе, высокие стены и дамба защищали здание от разливов реки Сват. Фазлулла пользовался бесплатной рабочей силой, каждая деревня была обязана по очереди предоставлять мужчин, которые работали на строительстве в течение одного дня. Как-то раз Наваб Али, учитель языка урду в нашей школе, сообщил отцу, что завтра не сможет вести занятия, так как будет работать на строительстве – настала очередь его деревни предоставлять Фазлулле рабочие руки.
    – Ваша главнейшая обязанность – учить детей, – сказал на это отец.
    – Нет, прежде всего я должен помочь маулане Фазлулле, – возразил учитель.
    Отец вернулся домой, кипя от досады.
    – Если бы люди с такой же охотой строили школы, дороги или расчищали реку от всякой дряни, которую сами же туда набросали, за год Пакистан превратился бы в настоящий рай, – сказал он. – Но они уверены, что лишь строительство мечетей и медресе можно назвать богоугодным делом.
    Несколько дней спустя тот же учитель заявил отцу, что больше не будет учить девочек, так как «маулана Фазлулла не одобряет этого».
    Отец пытался переубедить его.
    – Я согласен, с девочками должны заниматься учительницы-женщины, – говорил он. – Но сейчас их в Пакистане слишком мало. Поэтому мы должны дать девочкам образование, чтобы они могли работать учительницами.
    Настал день, когда Суфи Мухаммед провозгласил из тюрьмы, что женщинам вообще не следует учиться, даже в медресе для девочек.
    – Если кто-то сумеет отыскать в истории пример, когда ислам позволял женские медресе, путь придет и помочится на мою бороду, – заявил он.
    После этого Радио Мулла стало уделять школам для девочек самое пристальное внимание. Каждый день руководители школ подвергались поношениям, девочек, которые бросили школу, поздравляли с этим благочестивым поступком.
    – Сестра такая-то бросила школу, чтобы попасть на небеса, – умилялся Фазлулла. – Сестра такая-то, ученица пятого класса, перестала ходить в школу, и я поздравляю ее с этим.
    Говоря о девочках, которые, подобно мне, продолжали ходить в школу, Фазлулла не скупился на оскорбления.
    Я и мои подруги никак не могли понять, почему, стремясь получить образование, мы поступаем плохо.
    – Почему этот человек не хочет, чтобы мы ходили в школу? – спрашивала я у отца.
    – Он и его приспешники испытывают страх перед образованием, – усмехался он в ответ.
    Вскоре еще один сотрудник школы Хушаль, учитель математики, отрастил длинные волосы и отказался учить девочек. Отец уволил его, но это встревожило остальных учителей. Они даже направили к отцу делегацию.
    – Господин директор, не делайте этого, – просили они. – Времена сейчас опасные. Не надо его увольнять. Вместо него заниматься с девочками будет кто-нибудь другой.
    Каждый день приносил какие-нибудь новые запреты. Фазлулла не только запретил брить бороды, но и закрыл все парикмахерские, так что парикмахеры остались без работы. Мой отец, носивший только усы, говорил, что не намерен отращивать бороду по указке талибов. Женщинам было запрещено ходить на базар, но этот запрет не слишком меня расстроил. В отличие от мамы, обожавшей красивые вещи, я относилась к одежде равнодушно и не любила ее покупать. Теперь мама часто говорила мне:
    – Закрой лицо – на тебя смотрят люди.
    – Ну и что, – пожимала я плечами в ответ. – Я тоже смотрю на них.
    Это выводило маму из себя.
    Мама и ее подруги были очень опечалены тем, что женщинам теперь нельзя ходить за покупками, ведь это было их любимым занятием. Особенно им нравилось ходить на базар перед праздниками Ид. В такие дни женщины, выходя из дома, надевали лучшие наряды, а на базаре долго бродили вдоль освещенных праздничными огнями прилавков, где продавались украшения и хна. От этого развлечения им пришлось отказаться. Конечно, женщин, осмелившихся появиться на базаре, никто не подвергал побоям, но талибы кричали на них и прилюдно их стыдили. Один талиб мог держать в страхе целую деревню. Мы, дети, тоже лишились любимых развлечений. На праздники в магазинах DVD обычно появлялись новые фильмы, но по распоряжению Фазлуллы все эти магазины были закрыты. К этому времени Фазлулла уже начал надоедать моей маме, а когда он заявил, что образование – удел неверных и все школьники попадут в ад, она разочаровалась в нем окончательно.
    Следующим шагом Фазлуллы стало учреждение шура, местных судов. Это вызвало всеобщее одобрение, так как дела там разбирались быстро, в отличие от пакистанских судов, где процветала страшная волокита и тот, кто не мог дать взятку, вынужден был годами дожидаться слушания своего дела. Люди охотно обращались в шура, и приверженцы Фазлуллы разрешали все их проблемы – от деловых вопросов до личных обид.
    – За один день там решили мою тяжбу, которая тянулась тридцать лет, – рассказывал отцу один из его знакомых.
    Провинившимся в шура назначали различные наказания, включая публичную порку плетьми, которая никогда прежде у нас не применялась. Один из друзей отца был свидетелем того, как троих мужчин подвергли порке после того, как в шура их признали виновными в похищении двух женщин. Поблизости от штаб-квартиры Талибана был установлен помост, и, услышав, как Фазлулла возносит молитвы, сотни людей собирались, чтобы посмотреть, как наказывают осужденных. Толпа кричала: «Аллах Акбар!» – «Велик Господь!» – при каждом новом ударе плети. Иногда у помоста появлялся сам маулана Фазлулла верхом на черном коне.
    Фазлулла и его сторонники запретили медикам делать детям прививки против полиомиелита. Они утверждали, что прививки – часть американского заговора, в результате которого женщины-мусульманки окажутся бесплодными и наш народ вымрет.
    – Лечение болезни, которая еще не возникла, противоречит законам шариата, – заявлял Фазлулла в своих передачах. – Ни один ребенок в долине Сват не должен принимать эту вакцину.
    Сторонники Фазлуллы патрулировали улицы, высматривая нарушителей его указов, в точности так, как делала талибская полиция нравов в Афганистане. Талибы учредили также добровольную дорожную полицию. Вооруженные автоматами отряды этой полиции, так называемые Группы соколов, разъезжали по улицам в грузовиках.
    Некоторым жителям Мингоры все это чрезвычайно нравилось. Как-то раз отец разговорился с менеджером своего банка, и тот сказал:
    – Мы должны быть благодарны маулане Фазлулле хотя бы за то, что он запретил женщинам ходить за покупками. Теперь они не могут покупать себе тряпки на Китайском базаре, и это экономит их мужьям кучу денег.
    Мало кто пытался вслух выражать недовольство. В большинстве своем люди вели себя как наш сосед-парикмахер, который втихомолку жаловался отцу, что талибы лишили его средств к существованию, а в разговоре с журналистами превозносил их до небес, называя истинными мусульманами.
    Радио Мулла вещало уже почти целый год, и Фазлулла становился все более агрессивным. Его брат, маулана Лиакат, был среди тех, кто погиб в октябре 2006 года во время американского воздушного налета на медресе в Баджауре. Тогда было убито восемьдесят с лишним человек, включая мальчиков, самым младшим из которых было по двенадцать лет. Многие погибшие были уроженцами долины Сват. Этот налет стал для всех нас настоящим шоком, многие клялись отомстить американцам. Десять дней спустя террорист-смертник взорвал армейскую казарму в Даргае. В результате было убито сорок два пакистанских солдата. В то время террористы-смертники были в Пакистане редкостью – за весь год произошло всего шесть таких случаев. Взрыв казармы в Даргай был самым крупным из всех подобных терактов.
    Во время праздника Ид уль-Адха мы обычно приносим в жертву животных, чаще всего баранов и козлов.
    – В этот Ид будут принесены в жертву двуногие животные, – провозгласил Фазлулла.
    Вскоре мы поняли, что он имеет в виду. Его сторонники начали убивать ханов и активистов, принадлежавших к секуляристским и националистическим партиям, в первую очередь к Национальной партии Авами (НПА). В январе 2007 года один из знакомых моего отца был похищен в своей деревне отрядом вооруженных людей в масках. Звали этого человека Малак Бахт Байдар. Он происходил из богатой ханской семьи и являлся вице-президентом местного отделения НПА. Через несколько дней его тело нашли на старинном семейном кладбище. Все кости на руках и ногах у него были переломаны. Это было первое политическое убийство в долине Сват. По слухам, талибы решили отомстить этому человеку за то, что он помогал армии обнаружить их тайные убежища.
    Власти делали вид, что ничего не замечают. Наше местное правительство в значительной степени состояло из представителей религиозных партий, которые не считали возможным критиковать столь рьяных борцов за ислам. Поначалу мы надеялись, что в Мингоре, самом большом городе долины Сват, нам ничего не угрожает. Но штаб-квартира Фазлуллы находилась всего в нескольких километрах от города, и мы постоянно встречали талибов повсюду – на улицах, на рынках, в холмах. Опасность неумолимо приближалась.
    Во время праздника Ид мы, как обычно, отправились в деревню, к родственникам. Мы с мамой ехали в машине двоюродного брата. Когда мы приблизились к месту, где дорога была размыта паводком, нас остановил талибский патруль. Мы с мамой сидели на заднем сиденье. Двоюродный брат быстро передал нам кассеты с музыкальными записями, чтобы мы спрятали их в сумочках. Талибы были с ног до головы одеты в черное и вооружены автоматами Калашникова.
    – Сестры, вы ведете себя недостойно, – сказали они нам. – Женщинам следует носить паранджи.
    Вернувшись в школу после праздников, мы увидели, что к воротам школы прикреплено какое-то письмо, отпечатанное на машинке.
    «Брат, твоя школа устроена по западному образцу на потребу неверным, – говорилось в этом письме. – Здесь учатся девочки, а форма, в которой ходят ученики, не отвечает требованиям шариата. Положи конец этому позору, или тебя ожидают крупные неприятности. Смотри, как бы твоим детям не пришлось тебя оплакивать».
    После этого отец решил ввести в школе новую форму. Если раньше мальчики носили брюки и рубашки европейского образца, теперь они ходили на занятия в шальвар-камиз – штанах до лодыжек и длинных рубахах. Форма для девочек состояла из голубых шальвар-камиз и белого дупата, головного платка. Нам было рекомендовано в обязательном порядке покрывать головы, выходя из школы.
    Хидаятулла, давний друг отца, подбадривал его и убеждал не поддаваться на угрозы.
    – Зияуддин, у тебя есть дар от Бога, – говорил он. – Ты способен убеждать людей. Не отступай. Жизнь – это борьба с трудностями, а не просто процесс вдыхания кислорода и выдыхания углекислого газа. Зачем тебе соглашаться на все требования талибов, если ты способен оказать им сопротивление?
    Отец передал нам слова Хидаятуллы. По совету друга он написал в «Daily Azadi», местную газету, письмо, обращенное к «защитникам Ислама».
    «Я убежден, что вы избрали неверный путь внедрения ислама, – говорилось в этом письме. – Прошу вас, не причиняйте вреда моим детям, ибо они каждый день молятся тому самому Богу, в которого вы верите. Вы можете забрать мою жизнь, но, прошу, пощадите моих учеников».
    Когда газета вышла из печати, отец был очень расстроен. Письмо его было помещено не на первой полосе, а на внутренней, к тому же редактор напечатал имя отца и адрес школы, которых отец ему не сообщал. Тем не менее весь день люди звонили ему, чтобы поздравить.
    – Вы бросили первый камень в стоячее болото, – говорили они. – Наверняка теперь многие найдут в себе мужество заговорить.

10. Ириски, теннисные мячи и Будды долины Сват

    Сначала талибы отняли у нас музыку, потом – статуи Будд, а потом и нашу историю. Одним из самых наших любимых развлечений были школьные экскурсии. Мы были счастливы, что живем в таком раю, как Сват. В нашей долине есть чем полюбоваться: водопады, озера, лыжный курорт, дворец вали, статуи Будды, гробница сватского Ахунда. У всех этих достопримечательностей имеется своя история. Мы заранее предвкушали экскурсии, а когда долгожданный день наконец наступал, одевались как можно наряднее и с радостью рассаживались по автобусам. С собой мы обязательно брали рис и жареных цыплят, чтобы устроить пикник. У некоторых девочек были фотокамеры, которыми они без конца щелкали. В конце экскурсии отец заставлял нас по очереди становиться на камень и рассказывать о том, что мы видели. С приходом Фазлуллы школьным экскурсиям настал конец. Девочкам полагалось сидеть в четырех стенах.
    Талибы уничтожили буддийские статуи и ступы, около которых мы любили играть. То, что эти статуи простояли в долине тысячи лет, со времен царей Хушан, и являются частью нашей истории, их не волновало. Они были уверены, что все без исключения статуи и картины – харам, что смотреть на них – грех и потому их следует уничтожить. Они дошли до того, что взорвали лицо Будды Джеханабад, гигантское изображение высотой семь метров, вырезанное на скале в получасе езды от Мингоры. Археологи утверждали, что оно имеет не меньшую ценность, чем Будды афганской долины Бамиан, которых взорвали афганские талибы.
    Гигантского Будду талибам удалось уничтожить только со второго раза. Поначалу они пробили в скале отверстия и заполнили их динамитом, но Будда устоял. Неделю спустя, 8 октября 2007 года, они повторили попытку. На этот раз им удалось уничтожить лицо Будды, который взирал на долину с VII века. Талибы действовали как заклятые враги культуры, искусства и истории. Сватскому музею удалось вывезти свою коллекцию и таким образом спасти ее. Все старое талибы безжалостно уничтожали, а ничего нового не создавали. Они захватили Изумрудную гору, богатейшее изумрудное месторождение, и продавали прекрасные камни, чтобы купить себе уродливые автоматы. Всем, кто готов был заплатить, они разрешали вырубать деревья, росшие на холмах, и на грузовиках вывозить бревна.
    Зона вещания их радиостанции распространялась на всю долину и соседние районы. Хотя нам удалось сохранить телевизор, талибы отключили кабельные каналы. Мы с Монибой лишились возможности смотреть наши любимые болливудские сериалы, такие как «Шарарат» или «Шалости». Талибы хотели запретить любые развлечения. Они наложили запрет даже на нашу любимую настольную игру, «Карром», участники которой щелчками передвигали фишки по деревянной панели. До нас доходили слухи о том, как талибы, услышав детский смех, врывались в дом, опрокидывали стол, на котором лежала игра, и топтали фишки ногами. Все мы чувствовали себя марионетками, которых хотят не только полностью контролировать, но даже и одевать по единому образцу. Думаю, если бы Бог хотел, чтобы мы все были одинаковы, Он не сотворил бы нас такими разными.
    Как-то раз, придя в школу, мы застали нашу учительницу, госпожу Хаммеду, в слезах. Ее муж служил полицейским в маленьком городке Матта. Люди Фазлуллы ворвались в полицейский участок, и несколько сотрудников, в том числе и муж нашей учительницы, были убиты. Это было первое в нашей долине нападение талибов на полицию. Вскоре они захватили множество деревень. Над полицейскими участками теперь реяли черно-белые флаги ТНШМ. Боевики Фазлуллы въезжали в деревни на грузовиках, вооруженные до зубов, с мегафонами, и полицейские в страхе бежали. За короткое время во власти талибов оказалось пятьдесят девять деревень, и в каждой из них они учреждали свою администрацию. Полицейские так их боялись, что давали в газетах объявления о том, что оставили службу.
    Все наблюдали за происходящим и ничего не делали. Казалось, люди впали в какой-то ступор. Отец говорил, что Фазлулла их заворожил. Некоторые присоединялись к его боевикам, рассчитывая таким образом обеспечить себе лучшую жизнь. Отец пытался противодействовать пропаганде Талибана, но это было очень тяжело.
    – Как я могу с ними сражаться? – разводил он руками. – У меня нет ни вооруженных боевиков, ни радиостанции.
    Однажды отец даже отважился пойти в ту деревню, откуда вело свое вещание Радио Мулла. Он переправился через реку в металлической вагонетке, скользившей по железному тросу. По пути в деревню он увидел высоченный столб дыма, который едва не касался небес. Дым был необыкновенно черный. Поначалу отец решил, что горит кирпичный завод. Но, приблизившись, он увидел – полыхает огромная куча телевизоров и компьютеров, вокруг которой суетятся бородатые мужчины в тюрбанах.
    Придя в деревню, отец отправился в школу, где собрались местные жители.
    – Я видел, что ваши односельчане решили сжечь свои телевизоры, – сказал он. – Знаете, кто от этого выиграет? Японские компании.
    Слушатели в ответ лишь качали головой.
    – Зря вы так говорите, – шептали отцу некоторые из них. – Зачем подвергать себя риску?
    Государственные власти, как и простые люди, бездействовали.
    Казалось, вся страна сошла с ума. Пока власти делали вид, что ничего не происходит, талибы хозяйничали в самом сердце нашей страны, Исламабаде. В газетах публиковали фотографии, на которых члены так называемых Отрядов в паранджах, молодые женщины и девушки с закрытыми лицами, громили магазины CD и DVD в самом центре нашей столицы.
    Это были учащиеся Джамия Хафса, самой большой женской медресе в Пакистане, которая являлась частью Лал Масджид – Красной мечети в Исламабаде. Мечеть была построена в 1965 году и получила название благодаря своим красным стенам. Всего несколько кварталов отделяло ее от парламента и штаб-квартиры Пакистанской межведомственной разведки. Многие государственные чиновники и военачальники ходили молиться в эту мечеть. При мечети работали две медресе, для мальчиков и для девочек. В течение многих лет в мужской медресе набирали и готовили боевиков, сражавшихся в Афганистане и Кашмире. Руководителями ее были два брата, Абдул Азиз и Абдул Рашид. Медресе являлась крупнейшим центром пропаганды идей бен Ладена, с которым Абдул Рашид познакомился в Кандагаре, когда посещал муллу Омара. Братья были знамениты своими вдохновенными проповедями. У них было множество почитателей, число которых многократно возросло после событий 11 сентября. Когда президент Мушарраф дал согласие помогать Америке в «войне с терроризмом», мечеть стала центром протеста против политики правительства. Когда в декабре 2003 года в Равалпинди на Мушаррафа было совершено покушение, в результате которого погибло несколько солдат охраны, Абдул Рашид был обвинен в участии в заговоре. Следствию удалось доказать, что взрывчатые вещества, которые использовали террористы, хранились в мечети Лал Масджид. Но, несмотря на это, через несколько месяцев Абдул Рашид был оправдан.
    В 2004 году, когда Мушарраф направил войска в Федерально управляемые племенные территории, начав с Вазиристана, братья возглавили кампанию, которая объявила эту акцию антиисламской. У них был свой сайт в Интернете и собственная радиостанция, на которой они, подобно Фазлулле, вели вещание.
    Примерно в то же время, как талибы вошли в долину Сват, девушки из медресе при Красной мечети устроили в Исламабаде настоящий беспредел. Они врывались в дома, где, как они считали, находились массажные салоны, похищали женщин, которые, по их утверждениям, были проститутками, громили магазины CD и DVD, устраивая костры из дисков. Талибан забывает о том, что женщинам следует быть тише воды ниже травы, если это нужно для достижения определенных целей. Глава женской медресе, Умме Хасан, жена старшего брата, Абдула Азиза, хвасталась тем, что убедила нескольких своих учениц стать террористками-смертницами. При мечети действовал свой собственный суд, осуществлявший правосудие в соответствии с законами ислама. Братья утверждали, что к учреждению этого суда их вынудила полная несостоятельность государственной системы судопроизводства. Их люди похищали полицейских и громили правительственные здания.
    По всей вероятности, правительство Мушаррафа не знало, что делать со всем этим произволом. Между армейским руководством и мечетью существовали слишком прочные связи. К середине 2007 года люди стали опасаться, что боевики захватят столицу. Это казалось невозможным – в отличие от всей прочей страны, Исламабад всегда был спокойным местом, где царили покой и порядок. В конце концов вечером 3 июля началась осада мечети. Ее окружили вооруженные армейские отряды и танки. Электричество во всем районе было отключено, улицы погрузились в темноту, которую разрезали лишь вспышки взрывов и автоматные очереди. Военные сделали несколько пробоин в стенах, окружающих мечеть, и открыли минометный огонь, а также огонь с вертолетов. Используя громкоговорители, они приказали девушкам – учащимся медресе – сдаваться.
    Помимо студентов, в мечети находились боевики, имевшие опыт сражений в Афганистане и Кашмире. Вместе с учащимися медресе они забаррикадировались в бетонных бункерах, завалив входы мешками с песком. Встревоженные родители девушек собрались на улице вокруг мечети. Они разговаривали со своими дочерями по мобильным телефонам и умоляли их прекратить сопротивление. Девушки отвечали, что предпочитают погибнуть, ибо учителя объяснили им: нет ничего прекраснее участи мучеников за веру.
    На следующий вечер из мечети вышла небольшая группа девушек. Среди них прятался Абдул Азиз, одетый в паранджу и женское платье. Его дочь вышла вместе с ним, но жена и младший брат остались в осажденной мечети вместе со студентами, решившими сражаться до конца. Военные и боевики, находившиеся в мечети, время от времени обменивались автоматными очередями. Помимо автоматов, у боевиков были самодельные взрывные устройства, сделанные из бутылок из-под спрайта. Осада закончилась 9 июля, после того, как один из командиров правительственных войск был убит снайпером, расположившимся на вершине минарета. Это вывело военных из терпения, и они начали штурм.
    Хотя операция была проведена с большим шумом, ее назвали операция «Тишина». Никогда прежде столица Пакистана не видела таких жарких битв. Военные в течение многих часов обыскивали все помещения мечети. Наконец они обнаружили бункер, где скрывался Абдул Рашид и его сторонники, и уничтожили их. К вечеру 10 июля операция была закончена. Количество убитых превышало сто человек, причем среди них было множество подростков. Газеты публиковали шокирующие фотографии – мертвые тела в лужах крови, посреди битого стекла и обломков. Все мы с ужасом следили за этими трагическими событиями. Некоторые учащиеся медресе были родом из Свата. Никто не мог понять, как подобное могло случиться в самом центре столицы. Как можно было разрушить мечеть? Для нас всех мечеть являлась святым местом.
    Штурм Красной мечети сделал сватских талибов еще более агрессивными. 12 июля – я хорошо запомнила дату, потому что это был день моего рождения, – Фазлулла выступил по радио, и речь его была полна ярости. Он проклинал тех, кто штурмовал мечеть Лал Масджид, и призывал отомстить за смерть Абдул Рашида. В заключение он объявил войну пакистанскому правительству.
    Ситуация становилась все напряженнее. Фазлулла был полон решимости воплотить свои угрозы в жизнь. Поддержка, которой пользовалось движение Талибан, после штурма мечети Лал Масджид лишь усилилась. Через несколько дней талибы напали на армейскую колонну, двигавшуюся в направлении долины Сват, и убили тринадцать солдат. Протест против действий правительства охватил не только Сват. Свое недовольство выражали племена, населявшие район Баджаур, резко возросло количество террористов-смертников. Лишь один луч надежды сиял во мраке – стало известно, что Беназир Бхутто возвращается в Пакистан.
    Американцев очень тревожило, что их союзник генерал Мушарраф не пользуется в Пакистане популярностью и не способен оказать эффективное сопротивление Талибану. Они предложили генералу план разделения власти, согласно которому он должен был снять военную форму и стать штатским президентом, которого поддерживает партия Беназир Бхутто. Чтобы заручиться этой поддержкой, он должен был снять с Бхутто и ее мужа все обвинения в коррупции и провести выборы. Никто не сомневался, что в результате выборов Бхутто станет премьер-министром. При этом ни один из жителей Пакистана, включая моего отца, не верил, что этот план сработает. Мушарраф и Беназир слишком сильно ненавидели друг друга.
    Беназир покинула страну, когда мне было всего два года, но отец много рассказывал мне о ней, и теперь я с нетерпением ожидала ее возвращения. Мысль о том, что премьер-министром Пакистана снова станет женщина, приводила меня в восторг. Благодаря Беназир девочки, подобные мне, смогли мечтать о том, чтобы стать политиками. Она служила нам вдохновляющим примером. Люди связывали с ней надежды на конец диктатуры, для всего мира она стала символом зарождающейся в Пакистане демократии. Беназир была единственным политическим лидером, открыто выступающим против боевиков, она даже предложила помощь американцам в поимке бен Ладена.
    Разумеется, некоторым людям все это не нравилось. В октябре 2007 года все мы смотрели по телевизору репортаж о возвращении Беназир. Затаив дыхание, мы наблюдали, как она сошла по трапу самолета в аэропорту Карачи и вступила на пакистанскую землю после девятилетнего изгнания. По лицу ее текли слезы. Когда она ехала по улицам в открытом автобусе, тысячи людей приветствовали ее. Многие из них специально приехали из дальних концов страны, некоторые взяли с собой детей. Люди выпускали в воздух белых голубей, один из них сел на плечо Беназир. Толпа, заполнившая улицы, была такой густой, что автобус полз еле-еле. Мы не досмотрели репортаж до конца, так как поняли – он будет длиться несколько часов.
    В полночь, когда я уже спала, боевики нанесли удар. Автобус Беназир был взорван. В мгновение ока он превратился в огромный полыхающий костер. Отец сообщил мне об этом утром. Он и его друзья были так потрясены случившимся, что в эту ночь не ложились спать. К счастью, Беназир выжила, потому что в момент взрыва спустилась вниз, в бронированный салон, чтобы немного отдохнуть. Но взрыв унес жизни 150 человек. До сих пор наша страна не знала таких кровавых терактов. В большинстве своем погибшие были студентами, устроившими вокруг автобуса живую цепь. Их стали называть мучениками за Беназир. Жестокость теракта ужаснула даже противников Бхутто. Мы, ее сторонники, были в шоке, но благодарили Бога за то, что Он сохранил ей жизнь.
    Неделю спустя в Сват вошли правительственные войска, и наша долина наполнилась ревом армейских джипов и шумом вертолетов. Мы были в школе, когда они прилетели. Услышав вертолеты, все дети, возбужденно гомоня, выбежали во двор. Пилоты бросали нам ириски и теннисные мячи, которые мы ловили, соревнуясь, кто поймает больше. Вертолеты не часто появляются над долиной Сват, но наш дом находился поблизости от местного штаба армии, и иногда они пролетали прямо над нашей крышей.
    Вскоре нам сообщили, что со следующего дня в Мингоре вводится комендантский час. Мы не знали, что такое комендантский час, и очень встревожились. В стене, окружающей дом наших соседей, семьи моей подруги Сафины, была дыра, которой мы часто пользовались. Мы постучали в стену, а когда соседи подошли к дыре, спросили: «Что такое комендантский час?» Получив ответ, мы встревожились еще сильнее, и решили не выходить из своих комнат. Позднее все мы привыкли к комендантскому часу.
    По телевизору сообщили, что для борьбы с Талибаном Мушарраф направил в Сват 3000 солдат. Они заняли все государственные и частные здания стратегического значения. Прежде казалось, что пакистанское правительство не обращает внимания на то, что творится в нашей долине, но теперь стало ясно, что это не так. На следующий день террорист-смертник подорвал армейский грузовик. Теракт стоил жизни семнадцати солдатам и тринадцати мирным жителям. Всю ночь с холмов доносились автоматные и пулеметные очереди. Никто из нас не мог спать.
    На следующий день мы узнали из телевизионных новостей, что в холмах в северной части Свата идет сражение. Школы не работали, дети остались дома. Все мы пытались понять, что происходит. Хотя военные действия шли за пределами Мингоры, мы слышали грохот выстрелов. Вскоре было сообщено, что Талибан потерял более сотни своих боевиков. Но в первый день ноября семьсот боевиков Талибана разгромило армейский пост в Хвазахеле. Около пятидесяти солдат бежало, сорок восемь было захвачено в плен. Боевики Фазлуллы подвергли их публичному унижению, сорвав с них форму и разоружив их на глазах у множества людей. После этого они раздали солдатам по 500 рупий, приказав возвращаться домой. Вскоре талибы захватили два полицейских участка в Хвазахеле. В Мадияне им удалось разоружить офицеров полиции. Вскоре Талибан контролировал большую часть долины Сват, лежавшую за пределами Мингоры.
    12 ноября Мушарраф направил в нашу долину еще 10 000 солдат и несколько десятков вертолетов. Военные были повсюду. Они разбили лагерь даже на поле для гольфа. Вскоре началась операция против боевиков Фазлуллы, позднее получившая название первой сватской битвы. Впервые в истории нашей страны армия начала военные действия против своих сограждан. Полиция пыталась схватить Фазлуллу, когда он выступал на очередном митинге, но внезапно поднявшаяся песчаная буря помогла ему бежать. Этот случай укрепил его репутацию человека, которому помогают высшие силы.
    Боевики не желали сдаваться. Они двинулись на восток и 16 ноября захватили Алпури, главный город Шанглы. Местная полиция вновь бежала без боя. Люди говорили, что среди боевиков много чеченцев и узбеков. Мы очень беспокоились о родственниках, живущих в Шангле. Правда, отец считал, что его родная деревня находится в таком глухом уголке, что боевики вряд ли сочтут нужным туда соваться. Но, несмотря на отчаянное сопротивление Талибана, правительственная армия, численностью и вооружением многократно превосходившая отряды боевиков, сумела выбить их из долины. Армейские части заняли Имам-Дери, штаб-квартиру Фазлуллы. Боевики отступили в леса. К началу декабря было объявлено, что большая часть долины Сват находится под армейским контролем. Фазлулла скрылся в горах.
    Но это не означало, что с Талибаном покончено.
    – Они еще себя покажут, – говорил отец.
    Напряженную ситуацию в долине создавали не только люди Фазлуллы. По всему Северо-Западному Пакистану возникали вооруженные отряды, руководимые представителями различных племен. Через неделю после сватской битвы сорок лидеров движения Талибан со всей провинции встретились в Северном Вазиристане и объявили войну пакистанскому правительству. Они решили выступить единым фронтом под знаменем Техрик-и-Талибан-Пакистан (ТТП), или Пакистанского Талибана. По словам этих лидеров, в их распоряжении находилось 40 000 бойцов. Своим вождем они избрали Байтуллу Мехсуда, боевика, сражавшегося в Афганистане. Фазлулла стал лидером сектора Сват.
    Мы думали, что с прибытием армейских частей в долине воцарится мир, но наши надежды не оправдались. О спокойной жизни нечего было и думать. Талибы нападали не только на полицейские участки и неугодных им политиков, но и на простых людей, у которых были недостаточно длинные бороды или одежда европейского фасона.
    27 декабря Беназир Бхутто выступила перед избирателями в Лиакат Баг, парке в Равалпинди, где был убит первый премьер-министр Пакистана Лиакат Али.
    – Мы победим экстремизм и военщину силой народного единения, – заявила она под громкие одобрительные возгласы толпы.
    Беназир покинула парк в пуленепробиваемом джипе «тойота лендкрузер. Откидная крыша автомобиля была поднята, Беназир стояла на сиденье и приветствовала своих сторонников. Внезапно раздался выстрел, а за ним – взрыв. Террорист-смертник взорвал себя рядом с ее автомобилем. Беназир упала. Позднее правительство Мушаррафа заявило, что она ударилась головой о железную ручку, при помощи которой поднималась крыша. Свидетели происшедшего утверждают, что Беназир застрелили.
    Мы смотрели телевизор, когда программа была прервана и диктор сообщил трагическую новость.
    – Беназир теперь станет шахидом, – сказала моя бабушка. Она имела в виду, что Беназир умерла славной смертью.
    Мы все начали плакать и молиться за Беназир. Мое сердце говорило мне, что я, как и Беназир, должна посвятить свою жизнь борьбе за права женщин. Мы мечтали о демократии, а теперь все вокруг повторяли: «После смерти Беназир мы все в опасности». Создавалось впечатление, что наша страна утратила надежду на лучшее будущее.
    Мушарраф обвинил в смерти Беназир Байтуллу Месхуда, лидера ТТП. В печати была опубликована распечатка перехваченного телефонного разговора, в котором Байтулла обсуждал подробности теракта с другим боевиком. Байтулла отрицал свою причастность к убийству, что было необычно для талиба.
    К нам домой каждую неделю приходили исламские богословы – квари сахибы, – под руководством которых я и соседские дети изучали Священный Коран. Ко времени прихода талибов я прочла уже весь Коран, Хатам уль-Коран, к великому удовольствию баба, моего дедушки с отцовской стороны, который был имамом. Мы читали Коран по-арабски. Как правило, люди, заучивая наизусть суры Корана, не знают, что они означают, но я знакомилась также и с переводом. К моему ужасу, один из квари сахибов попытался оправдать убийство Беназир.
    – Это хорошо, что ее убили, – сказал он. – Эта женщина могла принести много вреда, потому что не желала следовать законам ислама. Останься она в живых, она привела бы страну к анархии.
    Я была поражена этими словами и передала их отцу.
    – Всякому, кто хочет изучать Коран, приходится обращаться к этим муллам, – ответил он. – Другого выбора у нас нет. Но тебе следует быть осторожной на его уроках. Запоминай точный перевод, а на его толкования и интерпретации не обращай внимания. Ты должна знать, что говорит Аллах. Его слова – это Божественное послание, которое ты способна истолковать сама.

11. Самый умный класс

    Я уже перешла в среднюю школу. Госпожа Мариам говорила, что учителя не любят проводить уроки в нашем классе, потому что мы задаем слишком много вопросов.
    Мы с одноклассницами пользовались славой умных девочек, и нам это нравилось. Когда мы, готовясь к праздникам и свадьбам, расписывали руки хной, вместо бабочек и цветов мы выводили химические формулы и математические уравнения.
    Мое соперничество с Малкой-и-Нур продолжалось. После того как она стала первой ученицей в классе, оставив меня позади, я пережила настоящий шок и стала заниматься еще усерднее. Мне удалось вернуть себе первенство, чему я была несказанно рада. Малка-и-Нур обычно шла второй, а моя подруга Мониба – третьей. Учителя объясняли нам, что, проверяя экзаменационные работы, прежде всего смотрят, аккуратно ли они оформлены, а потом оценивают содержание написанного. Из нас троих самый красивый почерк был у Монибы, по части содержания у нее тоже все было в порядке, но ей не хватало уверенности в себе. Моя подруга училась очень старательно, потому что знала – если она станет получать плохие оценки, ее родные используют это как предлог, чтобы запретить ей ходить в школу. В математике я была не слишком сильна – один раз даже получила за контрольную ноль, – но изо всех сил пыталась подтянуться. Мой учитель химии, господин Обайдулла (мы называли наших учителей «господин» или «госпожа»), утверждал, что я прирожденный политик. Дело в том, что перед устным экзаменом я всегда подходила к нему и говорила:
    – Господин, вы самый лучший учитель, а химия – мой самый любимый предмет.
    Некоторые родители считали, что учителя ставят мне хорошие оценки только потому, что школа принадлежит моему отцу. Что касается одноклассниц, то мы, несмотря на соперничество, оставались друзьями и никогда не завидовали друг другу. Помимо школьных экзаменов, мы участвовали также в экзаменах районных, на которых определялись лучшие ученики частных школ. Как-то раз мы с Малкой-и-Нур получили на этом экзамене одинаковые оценки. В школе мы написали еще одну работу, чтобы определить, кому достанется приз. Но оценки снова оказались одинаковыми. Чтобы люди не думали, что ко мне относятся как-то по-особому, отец устроил для нас еще один экзамен, на этот раз в школе, которой руководил его друг Ахмед Шах. Мы снова получили одинаковые оценки, и приз пришлось дать обеим.
    В школе мы не только учились, но и развлекались. Мы обожали ставить спектакли. Как-то раз я написала скетч, посвященный коррупции, по мотивам «Ромео и Джульетты». Ромео в моей пьесе был государственным чиновником, который проводит собеседование с людьми, желающими поступить на работу. Эта роль досталась мне самой. Первой соискательницей была красивая девушка. Ромео задавал ей до смешного легкие вопросы, например:
    – Сколько колес у велосипеда?
    – Два, – отвечала она, и Ромео восклицал:
    – Какая блистательная эрудиция!
    Следующим соискателем был мужчина, и Ромео задавал ему вопросы, на которые невозможно было ответить.
    – Назовите марку вентилятора, который стоит в соседнем кабинете, – требовал он.
    – Откуда же мне знать? – пожимал плечами злополучный соискатель.
    – Неужели не знаете? – усмехался Ромео. – А еще написали в резюме, что имеете докторскую степень!
    Разумеется, на работу он принимал девушку.
    Девушку играла Мониба. Еще одна наша одноклассница, Аттия, играла секретаршу Ромео. Ее остроумные реплики добавляли в пьесу соли и перца. На спектакле зрители буквально катались со смеху. Я очень ловко передразнивала людей, и на переменах подруги просили меня изобразить кого-нибудь из учителей, чаще всего господина Обайдуллу. Несмотря на тревожные события, происходившие вокруг, мы по-прежнему любили шутить и смеяться.
    Военная операция, проведенная в конце 2007 года, не избавила нашу долину от талибов. Хотя правительственные войска были повсюду, Фазлулла продолжал каждый день выступать по радио. В 2008 году ситуация стала еще более напряженной, участились убийства и взрывы. В те дни мы все ощущали, что оказались между Талибаном и армией, словно между молотом и наковальней. Аттия часто дразнила меня, спрашивая, кто лучше – талибы или армия?
    – Если на тебя готовятся напасть лев и змея, стоит ли ломать голову, кто из них лучше? – неизменно отвечала я.
    Наша школа оставалась заповедным оазисом, куда не проникали извне никакие кошмары. Все мои одноклассницы хотели стать докторами, лишь я одна мечтала стать изобретателем и придумать машину, которая выведет из строя все оружие талибов, а их самих выдует из нашей долины, точно мощный пылесос. Но разум