Скачать fb2
Собрание сочинений. Том 4

Собрание сочинений. Том 4

Аннотация

    В настоящий том включены пьесы и киносценарии, написанные П. А. Павленко с 1936 по 1949 год. Сюда вошли пьесы «Илья Муромец» и «Счастье», киносценарии «Ночь», «Александр Невский», «Яков Свердлов» и «Фергана».


Петр Павленко Собрание сочинений в шести томах Том четвертый

    Печатается по постановлению Совета Министров Союза ССР от 21 июня 1951 года
    П. А. Павленко. 1949 г.

Пьесы

Илья Муромец
Пьеса в шести картинах
(По былинам)

Действуют:

    Богатыри:
    Илья Муромец.
    Добрыня Никитич.
    Алеша Попович.
    Самсон Самойлович.
    Михайло Потык.

    Князь Владимир Киевский.

    Мужики-залешане:
    Пахомий.
    Мишата.
    Кукша.

    Паренек Иванович.
    Гридни (1-й, 2-й, 3-й)
    Чашник.
    Певец на пиру.
    Гонец.
    Царь Калин.
    Воевода Таврул.
    Воины Калина (1-й, 2-й, 3-й).
    Соловей — разбойник.
    Княгиня Евпраксия.
    Забава Даниловна.
    Настасьюшка — вдова.

    Дочери Соловья-разбойника:
    Марина.
    Ненила.

    Действие — в древнем Киеве.

Картина первая

    Опушка леса. Поле. Дикий пронзительный свист. Вбегает, испуганно озираясь, крестьянин; он тяжело дышит. Снова свист. Он валится на землю, прячется, бежит, падает. За ним бегут, прячутся, падают еще двое крестьян.

    Мишата
    Смертушка пришла… бежать некуда.

    Кукша
    Простимся со светом белым.

    Пахомий
    Ты прости меня, земля-матушка.

    Голос Ильи
    Где тут жив человек, откликнися!

    Крестьяне замирают в предсмертном страхе. Входит Илья. Крестьяне падают на землю, не решаются поднять головы.

    Мишата
    Не случилося грошей подорожных.

    Пахомий
    Не губи души крестьянской.

    Илья
    А один-то я против вас троих,
    Что ж, в драку со мной не пойдете?

    Кукша
    Пожалей сирот — глупых детушек.

    Илья
    Дрались, бились бы боем смертным,
    А тут бы вам помощь пришла.

    Пахомий
    Места наши темные, далекие,
    Криком кричи — не слыхать никому.

    Кукша
    Силушка-то у нас малая.

    Илья
    Силушки у троих будет, как у меня,
    Только смелости у вас нету.

    Мишата
    Да ты не разбойник подорожный!

    Кукша
    Откуда ты пришел в наши леса?

    Пахомий
    Да как тебя, детинушка, именем зовут?

    Илья
    Зовут Илья, крестьянский сын,
    Со славного города Мурома,
    С большого села Корачарова.
    А откуда вы, люди добрые?

    Пахомий
    Деревня наша тут за лесочком,
    Так и кличут: мужики-залешане.

    Кукша
    Не слыхал про горе наше лютое?

    Мишата
    Нет дороги мужикам-залешанам.

    Илья
    Не пойму я вас, люди добрые.

    Пахомий
    Сидит на дороге проезжей
    Соловей-разбойник на сыром дубу…

    Мишата
    Свищет он, Соловей…

    Кукша
    …по-соловьиному.

    Мишата
    Шипит разбойник…

    Кукша
    …по-змеиному.

    Мишата
    От того от посвисту соловьего…

    Кукша
    …Все травушки-муравушки преклоняются…

    Мишата
    …Все лазоревы цветочки осыпаются.

    Кукша
    А что есть людей — все мертвы лежат.

    Пахомий
    Грабит всех, дань берет непомерную.

    Илья
    А коль денег нет у проезжего?

    Пахомий
    Он у того коня берет.

    Илья
    А коль нет коня у прохожего?

    Пахомий
    Самого он в полон берет,
    Продает в чужую сторону,
    На базары в земли заморские.

    Мишата
    Живи иль умирай — за все денежку подай.

    Илья
    Что управы на разбойника не ищете?

    Пахомий
    Смелость бы у нас, мужиков, была,
    Так мы бы всю землю подняли.

    Кукша
    А куда ты едешь, детинушка?

    Илья
    Еду я во славный стольный Киев-град,
    Ко тому ко князю Владимиру,
    Во дружинушку его во храбрую.
    Поочищу я дороги проезжие
    От лихих людей, от разбойников.

    Пахомий
    На те добрые дела — благословенье есть.

    Мишата
    Только как ты поедешь во Киев-град?

    Пахомий
    (указывает)
    На прямой дороге камень стоит,
    И надпись на камне подписана.

    Илья
    (читает)
    «Кому прямо ехать — убиту быть».

    Кукша
    Ты езжай дорогою окольною.

    Илья
    Не честь, не хвала мне молодецкая
    Ехать дорогою окольною.
    А поеду я прямою дорогою.
    (Кричит.)
    Конь ты мой, бурушка косматый,
    Послужи ты мне верой-правдой…

    Пахомий
    Не вернешься ты с прямой дороженьки.

    Илья
    А не вернусь с прямой я дороженьки,
    Схороните мое тело мертвое,
    И пройдет про сына крестьянского
    Славушка по земле немалая.

    Пронзительный свист; крестьяне в ужасе разбегаются. Ломятся сучья, падает дерево. На высоком дубу в шлеме и кольчуге Соловей-разбойник.

    Соловей
    Ах ты, деревенщина-засельщина,
    Ты чего на землю не падаешь
    От посвисту моего соловьиного?

    Илья
    А я стою — тебя слушаю.

    Соловей
    Зачем мне, Соловью, челом не бьешь?
    Не кладешь грошей подорожных?

    Илья
    На глупого надежда, а глупый поумнел.

    Соловей
    Я — князь в лесах моих темных.
    А ну! Клади гривну серебра.

    Илья
    Что ж ты милостыню просишь, князюшка?

    Соловей
    Над Соловьем, мужик, ты посмехаешься?..
    Прощайся со светом белым.

    Илья
    Мой тугой ты лук разрывчатый,
    Стрелочка моя каленая,
    Сослужите вы мне службу верную.

    Пускает стрелу. Соловей ранен и в бешенстве прыгает на землю.

    Соловей
    (ревет)
    Слезами кровавыми ты расплатишься.

    Илья
    Ах ты, волчья сыть, разбойник Соловей!
    А давай с тобой бой держать,
    Биться-драться один на один.

    Соловей
    У меня в руках меч мой острый,
    А ты чем, мужик, биться будешь?

    Илья
    Подойди поближе… отведаешь.

    Соловей бросается на Илью. Тот отбегает и с силой выхватывает из земли дерево. Летят камни, коренья.

    Соловей
    Держись теперь! Как сноп измолочу!

    Илья
    Мать-земля, земля ты крестьянская,
    Дай в бою одолеть ты разбойника.
    Не одолею — приму смерть молодецкую.
    (Бросается на Соловья.)

    Соловей
    Резать буду тело мужицкое,
    Вырву сердце да с печенью.

    Илья
    (отражает деревом удары Соловьиного меча)
    Что ты рано, собака, похваляешься?
    Птицы не словя, за стол садишься?

    Соловей
    Где тебе со мной управиться…
    А ну, получай заработанное!
    (Ударяет мечом. Илья зашатался.)

    Илья
    Мне родитель-батюшка наказывал:
    Ты скорей, Илья, долги уплачивай.
    (Ударяет Соловья.)

    Соловей зашатался. Илья ударяет его еще раз, выбивает меч, но его дерево раскололось надвое. Илья отбрасывает обрубки дерева.

    Илья
    А ну, друг дружку попробуем
    Плотным боем — рукопашным.

    В молчании идет рукопашная. Слышны только вскрики да тяжелое дыханье. Соловей подбрасывает под ноги Ильи обрубок дерева. Илья споткнулся, упал. Соловей бросается на него. Соловей сидит на Илье.

    Соловей
    Коей смертью буду кончать тебя?
    Казнь какую тебе придумаю?

    Илья
    Дай проститься с землей-матушкой.

    Соловей
    А прощайся, да поскорее.

    Илья
    Мать-земля, земля святорусская,
    Во поту лица тебя мы распахиваем,
    Весь свой век ходим за тобой.
    Дай ты помощь сыну крестьянскому,
    Силу дай в тот скоросмертный час.
    (Подбрасывает Соловья. Соловей падает.)
    Ко мне силушка моя прибыла.
    (Теперь Илья сидит на Соловье, бьет его кулаком)

    Соловей
    (стонет)
    Чего ж не режешь сердце да с печенью?

    Илья
    Зачем мне печень разбойничья,
    Коли мне весь разбойник надобен.
    (Бьет Соловьем по дубу. Дуб падает.)
Перемена
    Терем Соловья-разбойника, его дочери Марина и Ненила у окна. Марина прядет, Ненила сосчитывает разложенные перед ней сучки, листики, цветочки.

    Марина
    Леса наши темные, угрюмые,
    Угрюмые леса непроходные.
    Печальна жизнь наша девичья
    У батюшки Соловья во тереме.
    Только ворон кричит жалобнешенько,
    Только серый волк тут прорыскивает.

    Ненила
    Или гости к нам не захаживают?

    Марина
    Хороши гости — покойники.

    Ненила
    Иль живые не бывают — полоненные?
    Месяц не прошел — десять продали
    На базары в земли заморские.

    Марина
    Все-то ты считаешь, Ненилушка,
    Все-то ты, сестрица, счет ведешь.

    Ненила
    Как же без счета да в хозяйстве?
    Сколько проезжих порубил батюшка,
    Сколько батюшка в полон продал,
    Счет веду по сучкам да по веточкам,
    Счет веду всей нашей казне.

    Марина
    Живем в лесу мы, как в омуте,

    Ненила
    Ты, Марина, — сестра моя старшая.
    А и кто виноват, Маринушка,
    Что у батюшки за плечами сидишь?
    И лицом хороша, и пригожа умом.

    Марина
    Черны брови мои — соболя заморского.
    Ясны очи — сокола пролетного.

    Ненила
    Да и приданого на сорок телег.
    Выходи ты замуж, Маринушка,
    Будешь жить во городе Киеве.

    Марина
    Не любо житье мне русское.
    Просто-запросто все во Киеве.
    Да что тот Владимир за князь такой,
    Коль купцов сажает в ряд с собой,
    С мужиками, с деревенщиной разговаривает.
    (Мечтательно.)
    Не таковы цари заморские —
    Допускают только царевичей,
    Королей да славных королевичей.
    Хитрости у всех великие,
    Слова не простые — умильные.
    Коли б на то моя воля девичья,
    Я ушла бы в страны далекие,
    К могучему Калину-царю.

    Ненила
    (вглядывается)
    По пути-дороге пыль идет.

    Марина
    Соловей идет — наш батюшка.

    Ненила
    Ты не то, сестра моя, видела
    То мужик идет в кольчуге батюшки.
    Ты бери, сестра, сабли острые.

    Перед теремом появляется Илья в кольчуге разбойника, тащит за собою связанного Соловья. Марина и Ненила с саблями в руках выбегают к воротам, ведущим в терем.

    Марина
    Вор! Разбойник! Нахвальщина!

    Ненила
    Да как смеешь ты тащить батюшку?

    Соловей
    (стонет)
    Ой вы, дочери мои любимые,
    Не убить вам сына крестьянского,
    Коли сам я его не сразил.

    Марина
    Прикажешь мужику поклониться? Нам?

    Соловей
    (сокрушенно)
    Поклонитесь молодцу проезжему.
    Да попотчуйте гостя честного.

    Марина
    Удалой добрый молодец,
    Ты войди ко мне в высок терем.

    Илья
    Не пойду.

    Марина
    Накормлю тебя едой сахарной,
    Напою тебя медовым питьем.

    Илья
    Не хочу.

    Марина
    У меня погреба золотой казны,
    Чиста серебра — на сорок телег,
    Красна золота — на сорок телег.
    Отпусти только Соловья-батюшку
    И бери всего, сколько любо.

    Илья
    Не надобно.

    Марина
    (делает знак Нениле, та бежит в терем)
    Как теплый день не может жив-то быть,
    Не может жив-то быть без красна солнышка,
    Так я без тебя, удалой богатырь.
    Без тебя не могу ни есть, ни пить,
    Не могу без тебя я жива быть.

    Ненила возвращается с чарой вина.

    Илья
    Ты что же, дочь Соловьиная,
    Сама себя просватываешь?

    Марина
    Велика тоска моя, удалой богатырь…
    Выпей же со мной чару зелена вина.
    Вина дорогого — заморского.
    (Подносит Илье, тот берет чару.)

    Илья
    Ну как не выпить зелена вина?
    (Медленно подносит чару к губам.)

    Напряженно следят за ним Соловей, Марина, Ненила. Неожиданно Илья опускает руку с чарой, подходит к Соловью.

    Илья
    Вино твое — не наше, заморское.
    Сроду я тех вин не пивал
    И как их пьют не ведаю.
    (Дает Соловью чару.)
    Покажи, попотчуй гостя честного.

    Соловей отказывается. Илья хочет влить вино насильно Соловей выплевывает.

    Погляжу на вас я, разбойнички,
    Хитрости-то ваши были глупые —
    Вот оно вино да с отравою.
    (Выливает вино.)
    Не оставлю я гнезда разбойничьего.

    Соловей
    Что ж стоите, дочери любимые,
    Коли жечь он хочет наше гнездышко?

    Ненила
    Ой, помилуй нас, удалой богатырь,
    Ой, помилуй наш терем девичий!

    Марина
    (Нениле)
    Не час, сестра моя, слезы лить.

    Ненила убегает. Илья поджигает хворост, идет к воротам. Ненила сверху опускает чугунную перекладину. Илья отскакивает.

    Илья
    Ты гори, терем, жаром-пламенем,
    Гори весело да с разбойницей.

    Чугунной перекладиной бьет по терему. Терем рушится в огонь. Дико кричит Ненила, испуганно ржет конь, вопит Соловей, убегает Марина, Илья тащит за собой Соловья, выходит на дорогу, на которой, так же как и в лесу, камень с той же надписью.

    Илья
    (читает)
    «Кому прямо ехать — убиту быть»,
    Ложно та подпись подписана.
    А я прямо пошел и убит не бывал.

    (Перечеркивает стрелой надпись на камне; уходит, таща за собою Соловья.)

    Марина
    (осторожно крадется, молча глядит на горящий терем)
    Век тебя не забуду, погубитель наш!
    А и ты попомнишь Маринушку!

Картина вторая

    Двор перед теремом князя Владимира. Князь, княгиня, богатыри, гридни, просители.

    Гридин
    У кого обида, люди добрые,
    Приходите на княжеский двор.
    Становитесь перед князем Владимиром.

    Настасьюшка
    (падает на колени)
    Государь Владимир стольно-Киевский,
    Ты помилуй сына малого.

    Владимир
    (делает ей знак подняться)
    Как имя твое, женушка?

    Настасьюшка
    Вдова я бедная с Горки Конной.
    А зовут Настасьюшка-калачница.
    Пеку калачи крупичатые.
    Один калачик съешь — по другом душа горит.
    Другой калачик съешь…

    Владимир
    (перебивая)
    Ты скажи нам свое прошение.

    Настасьюшка
    (причитает)
    Один у меня сыночек,
    Одно мое чадо любимое.

    Владимир
    Не обидят во Киеве честную вдову.
    Что учинили с чадом твоим?

    Настасьюшка
    (плачет)
    Засадили его, великий князь.

    Владимир
    Не пойму я тебя, женушка.

    Настасьюшка
    Засадили его за грамоту,
    Учат, князь, читать да писать,
    А он у меня еще мал летами.
    (Выталкивает паренька, который кланяется князю.)
    Шестнадцатый годок только пошел.

    Владимир
    На то была моя воля княжеская —
    Брать ребят для обучения книжного
    А книга для нас — что свет дневной.

    Настасьюшка
    Да он у меня и без книг разумный.

    Владимир
    А разум без книг — что птица без крыл.
    Обиду твою я принять не могу.

    Паренек уводит Настасьюшку.

    Паренек
    (сокрушенно)
    Эх, наука не калач — не полезет в рот.

    1-й гридин
    У кого обида, люди добрые?

    2-й гридин
    У кого обида, люди добрые?

    3-й гридин
    Вы пред князем становитеся.

    2-й гридин
    Вы пред князем становитеся.

    Марина
    (вбегает, бросается в ноги князю)
    Государь Владимир стольно-Киевский,
    Дай сироте праведный суд!
    Государыня княгиня Евпраксия,
    Заступись за меня, сиротинушку,
    Твоя доброта всем ведома…

    Владимир
    Говори, кто обидчик твой, девица!

    Марина
    Убили сестрицу родимую,
    Пожгли, порушили отчий дом.
    Связали, сковали батюшку!

    Владимир
    Кто злодей твой, оказывай, девица,

    Марина
    Мужчинище проезжий, деревенщина,
    А родом откуда — не ведаю.

    Владимир
    Как сыскать нам того разбойника?

    Алеша Попович
    Ты дозволь мне, князь, слово молвить.

    Владимир разрешает.

    А нету молодца во Киеве
    Противу Алеши Поповича…
    Все-то мне, Алеше, ведомо.

    Добрыня Никитич
    Уж Алешка и расхвастался.

    Алеша
    Ты скажи мне, пригожая девица,
    Не свистел ли разбойник по-соловьиному

    Марина
    (смотрит на Алешу, соображает)
    Свистел.

    Алеша
    (торжествующе)
    Не шипел ли разбойник по-змеиному

    Марина
    (решительно)
    Шипел.

    Голоса
    Соловей!.. Соловей-разбойник!..

    Владимир
    Стар я стал, богатыри любезные…
    Что-то деется на отчей земле…
    Нет порядка во княжестве нашем.
    Уж кого бы мне послать против разбойника?

    Добрыня
    Кого пошлешь — твоя воля княжеская.

    Владимир
    Время наше трудное, опасное.
    Рыщут у краев земли вороги
    С тем неверным Калином-царем.
    Так боле одного и посылать нельзя.
    (Смотрит на богатырей.)
    Самсона послать Самойловича?

    Самсон Самойлович
    (тяжело поднимается)
    Благодарствую, Владимир стольно-Киевский!

    Владимир
    Стар он стал и раны великие.

    Самсон разочарованно садится.

    Послать Добрыню Никитича?
    Храбрость у Добрыни великая,
    Да хитрости в нем ратной не вижу я.
    Алешу послать Поповича?
    Ухватка у Алеши быстрая,
    Да силу вражью Алеша не разведает,
    Силу не разведает — в бой пойдет,
    И не будет у нас богатыря.

    Михайло Потык
    А ты, князь, меня пошли.

    Владимир
    Михайлушко Потык… молодой ты, запальчивый.
    Крепко надо тут думу думать.

    Илья
    (выходит из толпы)
    Тебе, князь, и посылать не надобно:
    Я за тебя ту думу думал.

    Марина
    (кричит)
    Вот он — погубитель, убийца наш!
    Суди его судом праведным!

    Алеша
    Ах ты, разбойная деревенщина!

    Илья
    (смеется)
    И тут за разбойника приняли…
    Получай, князь, разбойника да связанного.
    (Выходит за ворота, возвращается со связанным Соловьем.)

    Марина
    (бросается к Соловью)
    Государь мой, батюшка, отец честной!
    Над тобой разбойник измывается.

    Владимир
    (обращается к Илье и Соловью)
    Да кто же из вас разбойник Соловей?

    Илья
    (указывает на Соловья)
    Он!

    Соловей
    (указывает на Илью)
    Он!

    Алеша
    А я, Алеша, правду сыщу.
    От Алеши ничего не скроется.
    (Подходит к Илье).
    Хороша управа молодецкая.
    Хороши доспехи богатырские.
    (Указывает на шлем и кольчугу Ильи.)
    Твое ль это — иль чужое, надеванное?

    Илья
    Не мое.

    Алеша
    Стало быть, ты — вор и разбойник.
    Вели его, князь, во оковы брать.

    Владимир
    Что ответишь, детинушка? Сказывай.

    Илья
    Зовут меня Илья, крестьянский сын.
    Из славного города Мурома.
    Покорил в бою я разбойника,
    Взял я шлем и кольчугу его:
    Это ведь мое-то, заработанное.

    Самсон
    Старый стал Самсон, а видит лучше всех.
    Что на том возу запрятано?
    (Сбрасывает рогожу, которой покрыт воз, стоящий за воротами.)

    Все бросаются к возу.

    Голоса
    Золото… Серебро… Жемчуг крупный…
    Сокровища несметные… Золотая казна.

    Самсон
    Вот она — казна разбойничья.

    Владимир
    (обращается к Илье и Соловью)
    Чье добро на возу, сказывайте?

    Илья
    Не мое.

    Соловей
    Не мое.

    Владимир
    Разбойник тут, а кто и не поймешь.

    Вбегают три крестьянина, земно кланяются князю

    Пахомий
    Челом бьем, государь Владимир-князь.

    Мишата
    Из лесов мы… мужики-залешане.

    Кукша
    Защити от Соловья-разбойника.

    Владимир
    Из лесов — так правду нам и скажут.
    А каков собой разбойник Соловей?

    Мишата
    Свищет он, Соловей, по-соловьиному…

    Кукша
    Шипит, разбойник, по-змеиному.

    Владимир
    (перебивает)
    Про свист соловьиный мы слышали.
    Отвечайте, мужики-залешане.
    (Указывает на Илью и Соловья.)
    Какой из них разбойник Соловей?

    Кукша
    (указывая на Илью)
    И шлем и кольчуга разбойника.

    Пахомий
    (указывает на Илью)
    Вот он, князь, разбойник Соловей.

    Марина
    Вели казнить убийцу, князь.

    Илья
    (с сердцем)
    Да какой же я разбойник придорожный?
    (Снимает шлем, скрывающий его лицо, обращается к мужикам.)
    Иль вы Илью не познаете?

    Мишата
    Есть он тот крестьянский сын.

    Пахомий
    Илья… Ильюшенька с Мурома.

    Кукша
    Да как же ты жив остался?

    Радостно обнимают они Илью, смеются.

    Илья
    Одолел в бою я разбойника,
    Терем его огнем пожег,
    Вместе с дочкою его, разбойницей,
    А другая дочь ко князю пришла,
    Казну привезла Соловьиную.

    Марина
    Мужики друг за дружку крепко стоят.

    Евпраксия
    А и верно девушка молвила.

    Марина
    Ты не верь, князь, ложным словам.
    Добро на возу — мое приданое.
    От матушки покойной мне досталося.

    Соловей
    (хнычет)
    Оболгали меня серье-мужики.
    А я берег дороги прямоезжие.

    Мишата
    А врет, что блин печет: только шипит.

    Марина
    (мечется по двору, предлагает богатырям сокровища, взятые с воза)
    Русские могучие богатыри,
    Вы возьмите всего, сколько любо,
    Отпустите только батюшку родимого.

    Евпраксия
    А золото у девушки чистое.

    Добрыня
    А в золоте правда не сыщется.

    Самсон
    (указывает на залешан)
    Чего бы мужикам грех на душу брать?

    Алеша
    Ничего без Алеши вы не можете.
    (Владимиру.)
    Хочешь знать, кто разбойник Соловей?

    Владимир
    Еще как хочу, Попович.

    Алеша
    Прикажи им свистеть полным голосом:
    Правый свистнет по-человечьему,
    А разбойник свистнет — по-соловьиному.

    Илья
    (Владимиру)
    Не во гнев бы тебе, князь, показалося,
    А нельзя ему свистеть полным голосом:
    От того свиста все люди повалятся.

    Забава
    (Владимиру)
    Государь ты мой, дядюшка,
    А поверь ты доброму молодцу,
    Не вели свистать по-соловьиному.

    Евпраксия
    (Забаве)
    Не пойму тебя, Забава Даниловна,
    Княжеская племянница, а за мужика заступаешься.
    Князю уж и слова сказать не даешь.

    Владимир
    Слушайте мою волю княжескую.
    Свистеть им обоим полным голосом.

    Соловей
    Как же свистеть мне, безвинному,
    Коли руки у меня повязаны?

    Владимир делает знак. Соловья развязывают.

    Раночки мои кровавые расходилися,
    И не движутся уста мои печальные.
    Ты дай мне, князь, зелена вина,
    Не мало и не много, а полведра.

    Илья
    Не давай, князь, вина разбойнику.
    От вина ему силы прибавится.

    Марина
    Испугался правды, деревенщина.

    Владимир
    Дать ему зелена вина.
    А пусть пьет, сколько любо.

    Пахомий
    Не губи ты, князь, бедных людей!

    Кукша
    Ты поверь, князь, сыну крестьянскому.

    Владимир
    (отмахивается от них)
    Кто разбойник — свисти по-соловьиному.

    Соловей
    Раночки мои кровавые поутихли.
    (Насвистывает.)
    Что есть вас людей — все мертвы ляжете.

    Дикий свист, все торопятся накрыться, спрятаться. Свист усиливается, нее валятся на землю, лежат неподвижно; пользуясь этим, Соловей направляется к воротам. У ворот стоит Илья, бьет Соловья кулаком. Свист прекращается. Соловей падает.

    Илья
    Не вышла хитрость разбойничья.

    Мало-помалу все приходят в себя.

    Владимир
    Твоя правда была, детинушка.
    Ты возьми-ка Соловья-разбойника,
    Отруби-ка ему буйну голову.

    Мишата
    Как ни хитри — правды не перехитришь.

    Илья
    (тащит разбойника за ворота)
    Полно тебе вдовить жен молодых,
    Полно тебе слезить отцов-матерей.
    (Берет меч, выходит с Соловьем.)

    Паренек
    (на стене)
    Взял Илья острый меч.

    Дикий крик Соловья.

    Тому Соловью конец пришел.

    Илья возвращается.

    Михайло Потык
    (подходит к Илье)
    Зовусь богатырь Михайло Потык.
    Никого у меня на свете белом,
    Уж ты будь мне братом названым.

    Илья
    Будем мы с тобой братья названые,
    Не выдадим друг дружку в деле ратном.

    Обнимаются.

    Не выдадим друг дружку в скоросмертный час.

    Владимир
    (Илье)
    Нареку тебя званием по-новому,
    Будешь зваться ты Илья Муромец…
    Сколько тебе надо золотой казны?

    Илья
    Казна мне, молодцу, не надобна.
    Есть у меня брат, да названый,
    Ты просватай, князь, ему невестушку.

    Владимир
    Будет, молодец Илья, по-твоему.

    Илья
    Чтобы станом была становитая,
    Красотой чтоб была красовитая,
    Чтобы знала русскую грамоту.

    Владимир
    Даю мое согласие княжеское.

    Алеша
    (Добрыне и Самсону)
    Стоит он крепко за брата названого.

    Самсон
    Очи у Ильи не завидущие.
    Руки у Ильи не загребущие.

    Добрыня
    (Владимиру)
    Любит Илья дело ратное.
    Ты возьми его, князь, во дружинушку.

    Самсон
    Ты поставь его, князь, да в ряд с нами.

    Евпраксия
    (Владимиру)
    Мужицкое дело сошку тащить,
    Не мужицкое то дело воеводою быть.

    Владимир
    (отмахивается от нее)
    Удалой ты наш, Илья Муромец,
    По нраву ты русским богатырям.
    Дать Илье снаряжение ратное!

    Илье подают меч, палицу: торжественный обряд вооружения богатыря.

    Самсон
    Принимаем во дружину богатырскую
    Илью Муромца, сына Ивановича.
    Роду он честного, крестьянского.
    Так на Руси велось издавна:
    Старшой меньшого выглядывает,
    Меньшой за старшого горой стоит.

    Владимир
    Удалой ты наш богатырь Илья,
    Ты живи у нас во стольном Киеве.

    Илья
    Благодарствую, Владимир, стольный князь.
    А не буду я жить во Киеве.
    Я отъеду на заставушку по краям земли,
    По краям земли святорусской.
    Бродят там вороги неверные,
    С тем Калином-царем, собакою.

    Богатыри подходят к Илье.

    Добрыня
    Слово ты молвил молодецкое.

    Алеша
    Слово ты молвил богатырское.

    Добрыня
    Крепко стой, Илья, ты на заставушке,
    Как мы стояли — богатыри.

    Алеша
    Ты смотри в чужую дальнюю сторону,
    Не идут ли люди чужестранные,
    Чужестранные люди, неверные.

    Так стоят они, всматриваясь вдаль, — три богатыря.

    Самсон
    Ты смотри во все четыре стороны,
    Чтоб никто через рубеж не проезживал,
    Чтобы серый зверь не прорыскивал,
    Чтобы птица, и та не пролетывала.

    Владимир
    Будь же нам защитой на краях земли,
    Обороной нашей крепости.

    Богатыри отходят. Забава подходит к Илье.

    Забава
    За смелость твою великую,
    За силу твою прекрасную
    Назвала бы тебя другом любимым.

    Илья
    Откуда ты, девушка красная?

    Забава
    Живу я в высоком тереме.
    День за днем, как дождь дождит,
    Много спится, да мало видится…

    Илья
    Говори, говори, не утаивай.

    Забава
    Сбылось бы мечтание девичье,
    Я отъехала бы в поле-раздолье,
    На добром коне я езживала,
    В кованом седле я сиживала,
    Жила бы, как вы, богатыри.

    Илья
    Как тебя, девушка, именем зовут?

    Забава
    У девушки имя под косой написано,
    Кто косу расплел, тот и прочел.

    Илья
    А как зовут отца с матерью?

    Забава
    Нет у меня отца, нет и матери.

    Евпраксия
    (зовет)
    Забава… Забава Даниловна!

    Илья
    Забава… княжеская племянница.
    Не чета княжне крестьянский сын.

    Добрыня
    Ты посмотри на Евпраксию —
    Не по нраву ей Илья Муромец.

    Самсон
    Ей бы только бояре да богатые,
    Чтобы с ними князь совет держал,
    Чтобы с нами — со дружиною — разлучить его.

    Добрыня
    Чтобы ей над князем всю волю взять.

    Широко открываются ворота перед отъезжающим Ильей.

    Паренек
    (подбегает к Илье, дает ему калач)
    Ты возьми калачики на дороженьку.

    Пахомий
    Спасибо тебе, Ильюшенька,
    Охоробрил нас — крестьянских людей,
    Почуяли мы в себе силушку.

    Забава
    Пошли тебе счастья во поле чистом.

    Илья
    (Забаве)
    Спасибо за твое слово доброе.

    Голос Настасьюшки
    (за воротами)
    Калачи, калачики свежие!

    Паренек
    Маменька идет, калачи несет.
    Ой, заругает меня маменька.
    (Убегает.)

    Илья выходит в ворота, прощается.

    Марина
    (упала в ноги Евпраксии)
    Без отца, без сестры, без терема
    Что делать мне — сиротинушке?

    Евпраксия
    Не оставим мы тебя, девушка.
    Приданое у тебя великое,
    Найдем тебе мужа доброго.

    Илья
    (за воротами садится на коня)
    Прощаюсь с тобою надолго,
    Место стольное, Киев богатый.
    Вы, люди почестные, киевские,
    Вы, люди родимые, деревенские,
    Отъезжаю я от вас во поле чистое,
    Поминайте сына крестьянского
    Из славного города Мурома,
    С большого села Корачарова.

    Илья отъезжает; его сопровождают приветствия толпы.

Картина третья

    В тереме у князя Владимира. Свадебный пир. Хоры, гусли, скоморохи.

    Певец
    (под гусли)
    Как во славном городе во Киеве
    У ласкового князя Владимира
    Собирались гости на почестей пир,
    Собирались гости да на свадебку.

    Евпраксия
    (указывая на жениха — Михайлу Потыка — и невесту под фатой)
    Слава жениху да с невестою!

    Хор
    Государю новобрачному долгий век. Слава!
    Государыне новобрачной долгий век. Слава!

    Владимир
    Гости дорогие, почестные,
    Вы пейте, гости, веселитеся.

    Чашник
    Кто не хочет зелена вина,
    Я налью тому пива пьяного.
    Кто не хочет пива пьяного,
    Я налью тому меда стоялого.

    Певец
    (под гусли)
    Золота казна во Чернигове,
    Колокольный звон в Новгороде.
    Темны лесушки смоленские.
    (Весело.)
    Зупинай-най-най,
    Боле петь вперед не знай!

    Пляска.

    Алеша
    (поет)
    Побивал я Тугарина Змеевича,
    Нету мне, Алеше, равного.

    Михайло Потык
    Мне похвастаться ль, не похвастаться невестушкой,
    Государыней моей, лебедушкой,
    Суженой моей ненаглядною?

    Марина
    (под фатой)
    Благодарствую, государь мой суженый,
    Государь мой, моя державушка.

    Владимир
    Добрынюшка Никитич, удалой богатырь,
    Что же ты молчишь, не хвастаешься?
    Что не веселишься на свадебке?

    Добрыня
    (указывая на невесту)
    Не тебе бы, князь, ту свадебку играть,
    И не мне пировать на той свадебке.

    Владимир
    (указывая на жениха и невесту)
    Как итти против согласия любовного?

    Самсон
    Да и как пойти против княгинюшки?

    Добрыня
    Всех, Владимир-князь, ты на свадьбу позвал.
    Что ж не позвал Илью Муромца?

    Владимир
    Стоит Илья у краев земли,
    Ему немалая работушка накинута:
    Силу вражескую поразведывать, —
    Как бы не всполошился Калин-царь.

    Самсон
    Хаживали и мы на собаку-царя.

    Владимир
    А против кого мы с тобою не хаживали,
    Дружинушка моя славная, хоробрая?
    В каких землях не бывали мы,
    В каких краях не рубилися?

    Самсон
    Сокрушили племя ятвяжское,
    Покорили города червленские.

    Добрыня
    (оживляется.)
    Порубили чудь белоглазую,
    Щит прибили ко Корсуню-городу.

    Владимир
    А как приходило к нам войско поганое,
    Сила войска — ратники-кольчужники,
    Посмели они ехать на святую Русь.

    Алеша
    А седлали, а уздали мы добрых коней,
    Туго-натуго, крепко-накрепко,
    Ехали навстречу мы поганым,
    Разметали ратников-кольчужников.

    Добрыня
    Как метлой смели войско неверное,
    Сделали им бесчестье великое,
    Чтоб не хвастались поганые русской землей.

    Самсон
    Биться-воевать мы охотники…
    Порубили, погуляли по чисту полю.
    (Владимиру.)
    Эх ты, молодость, молодость ратная,
    Улетела в поле ясным соколом.
    Эх ты, старость наша богатырская,
    Налетела старость черным вороном,
    Села и нам на плечики могучие.

    Евпраксия
    (смеется)
    Уж и старый ты, Владимир-князь.

    Владимир
    Чисто золото не ржавеет, —
    Молодец в седле не стареет.
    Про себя ты, Самсон, говори:
    Стар ты стал, слаб ты стал.

    Самсон
    У кого немочь злая,
    У кого жена молодая.

    Алеша
    (Забаве)
    Покорил я Тугарина Змеевича.
    Ни саблей, ни мечом не одолеть меня.

    Забава
    Покорил ты Тугарина Змеевича,
    И за то тебе славу поют.
    А ты припомни, Алешенька,
    Как ты сватался к жене Добрыниной,
    Как за то Добрынюшка Никитич
    Отхлестал тебя плетью-шелепугою.

    Алеша
    Так то было плетью-шелепугою.
    А я про меч-саблю говорю.
    Все богатыри порасхвастались,
    Что же ты, Добрынюшка, не хвастаешь?

    Добрыня
    Не в похвальбе, князь, служба богатырская,
    А в богатырской службе похвальба.
    Ты припомнил, князь, про Илью Муромца.
    Не пирует Илья, не хвастает.
    А крепко его любит дружинушка.
    Песни люди о нем складывают.

    Самсон
    Взошел бы Илья на ту свадебку,
    Посмотрел бы он на невестушку,
    Сказал бы слово крепкое, крестьянское.

    Владимир
    (всегда, когда хочет избежать неприятного разговора, обращается к помощи «удалых гусельщиков»)
    Ой вы, удалые гусельщики,
    Вы ударьте во гусли звонкие.

    Гусли.

    Гридин
    (докладывает)
    Государь Владимир стольно-Киевские,
    Приехал богатырь Илья Муромец.

    Михайло Потык
    (невесте)
    Чего боялся — то и вышло.

    Марина
    (под фатой)
    А замуж я шла за храброго.

    Самсон
    (Добрыне)
    Скажет Илья слово крепкое, крестьянское.

    Евпраксия
    (Владимиру)
    Приехал незваный, непрошенный,
    Осудит он нашу свадебку
    Словом он своим мужицким.

    Владимир
    Без позволенья покинул он заставушку
    Думает богатырь своевольничать.
    А покажу я ему власть княжескую.
    Своевольные все стали, непокорные.

    Илья
    (кланяется)
    Здравствуй, государь, Владимир-князь.

    Владимир
    Прямо с поля чиста да на свадебку?
    Ты бы приоделся, добрый молодец.
    Цветное платье у тебя поизносилося.

    Илья
    Берег я землю — не платьице.

    Владимир
    Зачем к нам, молодец, пожаловал?
    Без дозволенья нашего, княжеского?

    Илья
    Приехал я во Киев не на пьяный пир.

    Владимир
    А я тебя с заставушки не звал.

    Евпраксия
    Званому-то гостю хлеб да соль,
    А незваному и места нет.

    Илья
    Что у вас такое во Киеве?..
    Посмехаются над Ильею Муромцем?..
    (Осматривается.)
    Что у вас во Киеве деется?..
    Справляет свадьбу мой брат названый,
    Справляет свадьбу Михайлушко Потык.
    А на ком он женится — и не ведаю.

    Владимир
    И ведать тебе не положено.
    Тебе Калина разведать велено.

    Илья
    Или верно карканье спесивое,
    И мне за столом уж места нет?

    Владимир
    (взбешен)
    Еще есть место да на нижнем конце.

    Илья
    Не по чину место, не по силе честь.

    Владимир
    (слуге)
    Отведите Илью на место нижнее.

    Илья
    Пришла тебе охота посмеяться
    Над Ильею, сыном крестьянским,
    Ты теперь погоди, Владимир-князь,
    Погоди, пройдет охота тешиться.
    (Выходит.)

    Владимир
    Ой вы, удалые гусельщики,
    Вы ударьте во гусли звонкие.

    Михайло Потык
    Надо пойти за братом названым,
    Надо Илье правду сказать,
    Просить у него прощения.

    Марина
    Что ты скажешь брату названому?..
    Не взяла я тебя наговором,
    Ты пришел ко мне доброй волею.

    Михайло Потык
    Говорила мне слова нежные,
    Ты смотрела очами ясными,
    И не стало силы у молодца.

    Марина
    Как теплый день не может жив-то быть,
    Не может жив-то быть без красна солнышка,
    Так я без тебя, государь мой суженый,
    Государь мой, моя державушка.

    1-й гридин
    (вбегает)
    Люди идут на княжий двор.

    2-й гридин
    (вбегает)
    Мужики идут деревенские.

    3-й гридин
    (вбегает)
    Люди идут с Горки Конной.
    Впереди идет Илья Муромец.

    Алеша
    (Владимиру)
    Мужики да голь за Илейку стоят.
    Как бы для нас беды не было.

    Добрыня
    Да позови ты, князь, Илью на свадебку.

    Владимир
    Самому итти мне не хочется,
    А тебя послать — Илья не пойдет.

    Евпраксия
    Ты пошли Забаву Даниловну.
    У ней и для мужика слово нежное.

    Забава
    А к лицу ль то будет мне, девушке?

    За окнами шум, гул, крики усиливаются.

    Владимир
    (указывая на окна)
    А то к лицу мне, что деется?
    Уж проси ты Илейку на почестен пир.

    Забава кланяется, уходит.

    Владимир
    Гости дорогие, почестные,
    Вы пейте, гости, веселитеся.

    Гусли. Затем появляются скоморохи.

    Скоморох
    Ой, матушки, не могу.
    Государыни, не могу.
    Ступил комар на ногу.
    Всю ноженьку изломил,
    Изломил, ломил, ломил.

    Входят Забава и Илья.

    Владимир
    (встает)
    Удалой богатырь Илья Муромец,
    Ты садись за стол да рядом со мной.

    Илья
    (указывая на группу мужиков и бедняков с Горки Конной, которые стоят за ним)
    Не один я пришел — с гостями моими,
    Как гостей моих ты почествуешь?

    Владимир
    (мужикам)
    Здравствуйте, люди крестьянские!
    За счастьем во Киев пожаловали?

    Мишата
    Наше счастье — дождь да ненастье.
    Наше счастье-решето дырявое.

    Владимир
    (обращаясь к группе, в которой Паренек)
    А вы откуда, гости, будете?

    Паренек
    А гости мы небогатые,
    Живем мы на Горке Конной.

    Алеша
    Житье-житье, наготье да босотье.

    Мишата
    Лучше нищий правдивый, чем тысячник лживый.

    Владимир
    (сокрушенно)
    Посадите, слуги, тех гостей за стол.

    1-й гридин
    Гости дорогие, садитеся.

    2-й гридин.
    Вы пейте, гости, угощайтеся.

    Алеша
    Садись, Илья, за княжий стол.

    Илья
    А сяду я с гостями моими.

    Добрыня
    (подходит к Илье)
    Озорной ты стал, Илья, непокладистый.
    Обидел ты князя Владимира.
    Покинул заставушку без дозволения.

    Илья
    Вам бы в Киеве пиры пировать,
    А что в чистом поле — не ведаете.
    (Отводит Добрыню в сторону.)
    К рубежу подходят Калина полки,
    Как бы не тронули рубеж копьями.

    Добрыня
    Что ты говоришь, Илья Муромец?

    Илья
    Правду говорю, — затем и приехал.
    Совета просить да вас к себе звать.

    Добрыня
    Что ж князю тотчас не сказал?

    Илья
    А и сказать мне ничего не дали.
    Да и как скажу на пьяном пиру?
    Утро вечера мудренее будет,
    Утром все князю объявлю.

    В группе гостей, которых привел Илья, робко едят, робко пьют, тихо разговаривают.

    Мишата
    Сунулся заяц к лисе в гости.

    Кукша
    Не было бы беды для нас, мужиков.

    Пахомий
    Без Ильи сюда бы сроду не пошел,
    А с Муромцем — хоть в берлогу.

    Паренек
    Хороша та берлога княжеская,
    Маменьке бы, Настасьюшке, в ней пожить.

    Мишата
    Князья в платье и бояре в платье,
    Будет платье и на нашей братье.

    Илья
    Что ж вы, други мои, призадумались?
    Пейте, други, я за вас стою.
    (Пьет.)
    Одежка на голях дырявая,
    Да душа у голей правая.

    Евпраксия
    (Марине)
    Мужики зазнались — срам какой.

    Марина
    (под фатой)
    А не будет в Киеве спокойствия,
    Пока будет в Киеве тот мужик Илья.

    Илья
    Потупил глаза Михайлушка Потык,
    Не стоял за брата он названого.
    (Добродушно.)
    Молодой еще, неразумный.
    (Поет.)
    Нам не дорого пиво пьяное,
    Нам не дорого зелено вино.

    Хор
    Нам не дорого пиво пьяное,
    Нам не дорого зелено вино.
    А нам дорог тот Илья Муромец.
    Не надо Илье жить за Киевом,
    Надо Илье жить во Киеве,
    Над нами быть ему набольшим.

    Евпраксия
    Что ж молчишь, Владимир-князь?

    Владимир
    Не впервой — опохмелятся, образумятся.

    Евпраксия
    (Марине)
    Видно, нам из-за стола вставать.

    Марина
    Государыня княгиня Евпраксия,
    Коль дашь ты Илье сонного питья…
    (Оглядывается по сторонам, всыпает зелье в чару.)
    Крепко заснет деревенщина.

    Евпраксия
    (берет у ней чару)
    Помоги, помоги нам, невестушка.

    Марина
    Поднести вели Забаве Даниловне.

    Евпраксия
    (передает чару Забаве)
    Надо, чтоб мужик Илья не гневался.
    Ты поднеси ему вина да с поклоном.

    Забава
    (указывая на Марину)
    Я на том пиру не невестушка.

    Евпраксия
    (Владимиру)
    Говорю Забаве: поднеси Илье,
    А Забавушка меня изругала.

    Владимир
    (Забаве)
    Есть у меня плеточка шелковая
    Для того для тела белого.

    Забава
    (берет чару, подходит к Илье, подносит чару)
    Государыня княгиня Евпраксия
    Посылает чару зелена вина,

    Илья
    (кланяется Забаве)
    Из твоих рук приму я с охотою.
    (Пьет.)
    Что ж замуж не идешь ты, девушка?
    Иль о суженом, Забавушка, не думаешь?

    Забава
    А есть ли на свете та девушка,
    Чтоб о суженом девушка не думала?
    Мне бы замуж пойти не за знатного,
    Мне бы замуж пойти не за богатого,
    Мне бы замуж пойти за смелого,
    Чтобы храбрее всех был он на свете.

    Илья
    Коли так тебе любы смелые,
    Ты почествуй паренька моего

    Паренек
    Мне маменька пить не велит.

    Забава
    Как тебя по имени зовут?

    Паренек
    Зовут Онисифорий Иванович.

    Пауза.

    Забава
    Ты чего молчишь, паренек?

    Паренек
    Говорила мне моя маменька:
    У князя люди лукавые,
    Продадут тебя не за денежку.

    Забава
    (с сердцем)
    Продадут, коль нет ума-разума.

    Алеша
    (подошел вслед за Забавой)
    Ну и маменька твоя — калачница.
    Калачи у ней несвежие.

    Паренек
    У маменьки калачи несвежие?

    Алеша
    Несвежие, да еще с запахом.

    Паренек бросается на Алешу. Алеша выхватывает нож. Илья схватывает Алешу за руку, нож падает на пол.

    Илья
    Где лад — там, други, клад.
    А драка — что за прибыль?
    (Кладет Алеше руку на плечо, тот невольно начинает сгибаться под тяжестью ладони Ильи.)
    Тяжела рука крестьянина?
    (Внезапно Илья опустил руку, зашатался, схватился за сердце).

    Пахомий
    Ой, горе мое, шатается Илья…

    Илья
    Плохо мне, друзья-сотоварищи,
    Все нутро печет… слова гаснут.

    Алеша
    Крепки те вина заморские,
    И пить их надо умеючи.

    Евпраксия
    (громко)
    Упился крепко богатырь Илья.

    Кукша
    Болезнь пришла… Хворость лютая.

    Илья
    (напрягает силы, чтобы не упасть)
    Недаром земля родила меня,
    Не от зелья погибнуть мне заморского.

    Марина
    (подходит к Илье. Она под фатой)
    Чем помочь тебе, удалой богатырь?

    Илья слушает ее, словно что-то силится припомнить.

    Илья
    Как тебя зовут, невестушка?

    Марина
    Иль не познал меня, Илья Муромец?

    Теперь Илья держит фату. Марина хочет отойти. Илья оборвал фату. Крик Марины.

    Илья
    (ему тяжело, шатается)
    Братья, друзья, сотоварищи,
    Срам великий во городе Киеве:
    Сидит разбойница за княжеским столом
    Поют разбойнице славу громкую.
    (Приблизился к Марине).
    Не впервой тебе мешать вино с отравою
    Меня со свету свести ты задумала,
    Да не твой то кус, не тебе то есть.
    Не тебе извести Илью Муромца,
    Дочь Соловьиная… Отравщица.

    Голоса
    Отравщица!.. Невеста-отравщица!

    Мишата
    Отравили нашего заступника!

    Марина
    Защити меня, Владимир-князь,
    Заступитесь, люди киевские,
    Бесчестят меня, невестушку,
    На моем пиру на свадебном.
    Все вы видели, гости честные,
    Не давала я ему питья.

    Михайло Потык
    Не смеет он Маринушку порочить,
    Не давала она ему питья.

    Владимир
    Уйдите все вы, гости дорогие,
    Тут не до вас…

    Мишата
    А как Илью оставим?..

    Добрыня
    Молчи, щенок, ты помни, где стоишь.
    Иль вы князю не верите Киевскому?
    Иль не верите нам, богатырям,
    Его друзьям, его сотоварищам?

    Медленно расходятся гости.

    Евпраксия
    Опозорил мужик пир княжеский.

    Марина
    Лежит, пьяница, не шелохнется.

    Евпраксия
    Мужиков он недаром приводил,
    Из грязи — в князи захотелось.

    Владимир
    За его ослушание великое
    Посадить Илью во погребы холодные,
    Завтра решим, что учинить.

    Добрыня
    Или слеп ты стал, Владимир-князь,
    Иль не видишь, что отрава дадена?

    Владимир
    Я сыт по горло срамом.
    Как смеешь так со мною говорить?

    Добрыня
    За что Илью наказуешь, князь?

    Евпраксия
    Мужиков он на князя поднял,
    Быть князем он задумал, деревенщина.

    Владимир
    Заставу покинул без дозволенья.

    Добрыня
    Да знай же, князь… Он ехал, чтоб сказать…

    Владимир
    (обрывает его)
    Ты добр, Добрыня, я, Владимир, стар,
    Коль дозволяю вам учить меня.
    Непокорные вы стали… своевольные.
    С Ильею, с мужиками заодно.

    Евпраксия
    Есть да пить — так у князя Солнышка,
    А постоять за Солнышко — так некому.

    Добрыня
    Коль правда, князь, тебе уж не нужна,
    Так не нужны тебе богатыри.

    Владимир
    Иль мало я даю тебе казны?

    Самсон
    Не смеешь ты богатырей порочить.

    Владимир
    А смею все во княжестве моем.
    На киевской земле я — господин.

    Добрыня
    Ты — господин, а мы тебе — не слуги.

    Владимир
    Что вздумал ты, Добрыня?

    Добрыня
    Не останусь у тебя во дружине,
    Отъезжаю от тебя, Владимир-князь.

    Самсон
    И я с тобою заодно, Добрыня.

    Выходят.

    Алеша
    Надо богатырей вернуть, князь.

    Владимир
    Поезжай, Алеша Попович.

    Алеша
    Коль не удастся мне богатырей вернуть,
    Сам не вернусь, Владимир-князь.
    (Уходит.)

    Владимир
    (слугам)
    Что стали вы?.. Ослушника во погребы!

    Гонец
    (врывается)
    Илья… Где Илья… Где Муромец?

    Владимир
    Князь перед тобой. Что надо? Говори!

    Гонец
    (задыхается)
    Князь-государь, идут полки Калина.

    Владимир
    Кто на твоей заставе набольший?

    Гонец
    Удалой богатырь Илья Муромец.
    Он поехал к тебе допрежь меня.

    Евпраксия
    Всю Русь запродал — пес он деревенский…
    Не упредил он князя про беду…

    Владимир
    Богатырь ты мой, Михайло Потык,
    Тебе ехать на сторожевую заставу.

    Михайло Потык
    (обнимает Марину)
    Как тебя покину я, Маринушка?

    Марина
    Куда сокол ясный — туда и лебедь белая.
    Я поеду с тобой во поле чистое.
    Вместе будем биться-воевать.

    Владимир
    Да будет с вами ратная удача.

    Марина и Михайло кланяются.

    Забава
    (ко Владимиру)
    Дядюшка, ты у меня запальчивый.
    Одумаешься завтра, простишь Илью,

    Владимир
    Не девичье то дело, Забавушка.

    Забава
    Еще надобен тебе Илья Муромец.

    Владимир
    Женский волос долог, да ум короток.

    Забава
    Страшно мне, что умыслил ты, дядюшка?

    Владимир
    Ослушника во погребы глубокие!

    Забава
    (бросается на колени)
    Князь-государь, прости его, прости!

    Владимир
    (отстраняет ее)
    Ой вы, удалые гусельщики,
    Вы ударьте во гусли звонкие.

    Медленно, точно мертвого, выносят слуги Илью.

    Певец
    (под гусли)
    Как во славном городе, во Киеве,
    У ласкового князя Владимира
    Собирались гости на почестей пир,
    Собирались гости да на свадебку.

Картина четвертая

    Шатер Калина. Трубы. Входит воевода Таврул, приветствует царя.

    Калин
    Здравствуй, Таврул-воевода,
    Взят ли город русский?

    Таврул
    Великий царь Калин,
    Взяли мы город русский.

    Калин
    А заставу в степи взяли?

    Таврул
    Держит заставу богатырь Михаил,
    На него послал я пять полков.
    Бой там идет великий.

    Калин
    Говори, что было.

    Таврул
    Подошел я к городу русскому,
    Посылал я в город грамоту,
    Чтобы выдали люди русские
    Десятую долю в золоте,
    Десятую долю в конях,
    Десятую в людях,
    Десятую в стадах.
    Отвечали люди русские:
    — Зачем тебе, воевода, брать десятое,
    Нас не будет — тогда все возьмешь.

    Калин
    Узнаю по слову
    Русское племя непокорное.
    С живых — ничего не взять.

    Таврул
    Сжигали они добро,
    Убивали своих коней,
    Сожигали хлеб да сено.
    Нам корму не было бы.

    Калин
    Будь проклято племя упрямое.
    В полон всех!
    Распродать на базары!

    Таврул
    Полегли в бою люди русские,
    В полон они не дались.

    Калин
    Зачем легкой смертью порешили их?
    Их бы до смерти батогами.
    (Задумался.)
    А с данью обида нам вышла.
    Ну, да велика русская земля.

    Таврул
    Задержались мы на той земле.
    Нам, царь, домой пора.

    Калин
    Со мной сорок царей,
    Сорок царевичей,
    Сорок королей,
    Сорок королевичей.
    Сила несметная,
    Войско великое,
    Надо поить-кормить.
    Одежонка поистаскалася,
    Сапожки поизносилися,
    Надо брать города русские.

    Таврул
    Сказывают люди на нашей земле,
    Старые люди, разумные:
    А кто к русским захаживал —
    Тот счастья не видывал…
    Нам, царь, домой пора.

    Калин бьет его. Таврул становится на колени.

    Калин
    Слушай меня, царя,
    Делай повеленное.

    Воин
    (вбегает)
    Великий царь Калин,
    Порубили заставу русскую.

    Калин
    Где пленные?

    Воин
    Взяли в плен их старшего.
    К тебе ведут.

    За шатром радостные крики. Воины вводят пленных Потыка и Марину.

    Калин
    Принимаю в гостях я русского богатыря.

    Михайло
    Коли б лиха беда не случилася,
    Не так бы было нам встретиться.
    Уж костры я развел великие,
    Тебя хотел на костре смолить.

    Таврул
    Палачей! Рубить голову!

    Калин
    А я на него не гневаюсь,
    Нам дорогу на Киев открыл.

    Михайло
    Не стоять твоим полкам во Киеве!

    Калин
    Ты помешаешь?

    Михайло
    Не одна моя застава на чистом поле.
    Стерегут Киев могучие богатыри.
    Их ты не одолеешь, собака.

    Калин
    Говори, говори, гость.
    А где первый ваш богатырь?
    Где Илья Муромец?

    Михайло
    (после паузы)
    Стоит Илья Муромец перед Киевом.

    Марина
    Не верь ему, великий царь.
    В глаза он лжет.

    Калин
    А ты не лжешь?

    Марина
    Я пришла к тебе вольною волею.
    Поднесла ему зелье сонное.
    Вот и взяли в полон вы его.

    Михайло
    Да что ты говоришь, Маринушка?
    Да что это со мной?

    Калин
    Сон сладкий, богатырь.
    Говори, говори нам, женушка.

    Михайло
    (начинает понимать происходящее)
    Не смей!

    Марина
    Принесла весть я вам радостную,
    Нет в Киеве могучих богатырей.
    Нет в Киеве…

    Михайло
    (бросается на Марину, душит ее)
    Молчи!

    Таврул колет Михаилу копьем. Михайла падает. Воины добивают его.

    Михайло
    Братья вы мои, богатыри,
    Вы воздайте за измену лютую,
    За кровь мою за молодецкую.
    (Умирает.)

    Марина
    Благодарю, великий воевода,
    Спас меня от русского мужика.

    Калин
    Где Муромец?

    Марина
    Разгневался на него Владимир-князь,
    Уморил его смертью голодною.
    Тут другие русские богатыри
    Отъехали от князя Владимира.

    Таврул
    Правду говоришь?

    Марина
    Могучий и прекрасный царь Калин,
    Уж давно к тебе придти я задумала,
    Отдала тебе я мужа моего.

    Калин
    Чем пожаловать?

    Марина
    Про твою красу я прослышала,
    Мне не надо другого богатства,
    Как глядеть на тебя, прекрасного царя.

    Калин
    Смету я Киев-город,
    Хоромы разрушу,
    Церкви пожгу,
    Всю землю русскую
    По базарам продам.

    Марина
    (приближается к нему)
    Ты с ума меня свел, прекрасный царь,
    Как теплый день не может жив-то быть,
    Не может жив-то быть без красна солнышка,
    Так я без тебя, великий царь.

    Калин
    Будешь княгинею во Киеве,
    А Евпраксия-государыня
    При тебе судомойкою.
    На Киев, воеводы, на Киев!

    За шатром лязг оружия. Крики: «На Киев!» Гул войска.

    Калин
    Слушай, войско могучее,
    Слушай, сила несметная!
    Нам свободен путь ко Днепру-реке,
    Нам дорога на Киев открыта!

Картина пятая

    Двор перед княжеским теремом. Пусто. Крадется 3абава, осторожно впускает Паренька.

    Паренек
    Забава, Забава Даниловна…

    Забава
    Что так меня высматриваешь?
    Только вчера с тобой виделись.

    Паренек
    А я будто сорок годов не видал.

    Забава
    Всего два года, как встретились
    На той на свадьбе маринкиной.

    Паренек
    От той свадьбы всем беда пошла.

    Забава
    Да ты говори, что видел?

    Паренек
    На восходе было красна солнышка,
    Поднялся я на гору высокую.
    И увидел я силу неверную.
    Стоит Калин-царь во чистом поле
    Со своею силою несметною.
    Войска нагнано видимо-невидимо.
    Будто лес — знамена неверные.

    Забава
    Мать сыра земля, зачем не расступилась
    Под силою неверною, поганою?
    Батюшка наш, Днепр быстрый,
    Что ж не затопил полки калиновы?
    Ветер святой, что ж не помог?..
    Что пылью-куревою не развеял их?
    Светлое-пресветлое солнышко,
    Что ж не сожгло войско неверное?

    Гридин
    (вбегает)
    Государь Владимир — стольно-Киевский,
    Прибыл посол от Калина-царя.
    (Входит в терем.)

    Паренек
    Князь идет.

    Забава
    …Нам вместе быть нельзя.

    Паренек скрывается за воротами. Входят Владимир, Евпраксия, гридин, затем появляется посол Калина.

    Гридин
    Ты сперва поклон клади Владимиру-князю.

    Не кланяясь, не глядя на Владимира, посол медленно приближается к крыльцу.

    Да ты шапку сними перед князем Киевским.
    Так вам, послам, положено.

    Посол не снимает шапки, вынимает грамоту. Владимир идет навстречу, чтобы взять ее из рук посла. Посол швыряет грамоту в князя, поворачивается и медленно уходит. Владимир поднимает грамоту, читает, опускается на крыльцо.

    Евпраксия
    Да не томи… да скажи ты, князь,
    Что в той грамоте написано?

    Владимир
    Пишет мне Калин-царь,
    Чтобы по всему славному Киеву
    Я разрушил палаты белокаменные,
    Чтобы сравнял с землей улицы киевские —
    Было бы где стоять войску калинову.

    Евпраксия
    Ой, горе, горе лютое.

    Владимир
    Чтобы сделал я в церквах стойла лошадиные,
    Было бы где стоять коням калиновым.

    Евпраксия
    Какой срок дает на то царь Калин?

    Владимир
    Дает он сроку нам три дня.
    Коль не сдадим ему Киев-град,
    Без бою не сдадим, без кроволития,
    Он порубит всех киевских людей,
    Вырвет глаза мне, Владимиру.

    Евпраксия
    Ой, когда бы был Илья Муромец,
    Он мог бы постоять за Киев-град,
    Мог бы поберечь и меня, княгинюшку,
    Государыню Евпраксию несчастную.

    Владимир
    По грехам нам, видно, учинилося.
    Погубил я, князь, Илью Муромца.
    Нет у меня могучих богатырей.

    Забава
    Ты дозволь мне, дядюшка, слово молвить.

    Владимир
    Говори, говори, племянница.

    Забава
    Женский волос долог, да ум короток,
    Только слышала я от почестных людей,
    Будто богатырю Илье Муромцу
    Смерть от голода не написана.
    Прикажи своим слугам верным
    Посмотреть во погребах холодных,
    Жив иль нет удалой Илья Муромец.

    Владимир
    Дитятко ты мое неразумное,
    Коли снимешь с плеч буйну голову,
    Прирастет ли ко плечам она?

    Евпраксия
    Совсем девушка обезумела.
    Как же Илье Муромцу живу быть,
    Когда года два не ел он, не пил.

    Забава
    Ты исполни прошение, дядюшка.

    Владимир
    (гридину)
    Отворите погреба глубокие.
    Слуги открывают тяжелые двери погреба.

    Забава
    (подходит к погребу)
    Жив, Илья, иль нет — мне откликнися,
    Это я — Забава Даниловна.

    Голос Ильи
    А с чего бы мне, молодцу, помереть?

    Евпраксия
    (падает на колени)
    Ой, чудо сталося чудное!

    Владимир
    (падает на колени)
    Ой, диво сталося дивное!

    Евпраксия
    Мать пресвятая заступница,
    Помиловала нас, грешных!

    Владимир встает, поднимает Евпраксию.

    Владимир
    А заступница нас помилует,
    Коль помилует Илья Муромец.
    Ты скажи мне правду, Забавушка,
    Как то все учинилося?

    Забава
    Был у Ильи друг-паренек,
    Приказала я тому пареньку
    Сделать ключи поддельные
    От тех погребов глубоких,
    И снесла я в погребы холодные
    Периночки, подушки пуховые,
    Еду и питье хорошие.
    Ты прости меня, девушку неразумную,
    Не вели стегать плеточкой шелковою.

    Владимир
    (глядя на Евпраксию)
    Не тебя бы стегать, Забавушка.
    (Подходит к погребу.)
    Богатырь могучий, Илья Муромец,
    Ты пожалуй на наш княжеский двор.

    Илья выходит. Он в бороде с сединой, такой, как на рисунках. На руках у него распиленные оковы, ноги в цепях. Лязг цепей сопровождает его шаги. Владимир и Евпраксия низко ему кланяются.

    Владимир
    Здравствуй, удалой Илья Муромец!
    Ты не ведаешь невзгодушки великой:
    Окружил стольный Киев царь Калин.

    Евпраксия
    Уж постарайся для князя Владимира,
    Уж постарайся для княгини Евпраксии.

    Илья
    А я два года не видел света белого.

    Владимир
    Ты прости меня, Илья Иванович.

    Илья
    Где же твои славные богатыри?
    Где старый Самсон Самойлович?

    Владимир
    Отъехал от меня Самсон Самойлович.

    Илья
    Где богатырь Добрыня Никитич?

    Владимир
    Разгневался Добрыня Никитич.

    Илья
    Что ж не шлешь Алешу Поповича?

    Владимир
    Отъехал Алеша богатырей вернуть.
    Нет от него вестей.

    Евпраксия
    (становясь на колени)
    Защити ты нас, славный богатырь.
    (Ловит руку Ильи.)

    Илья
    (вырывая руку)
    Видеть не могу тебя, княгинюшка.

    Забава
    Велика твоя обида, Илья Муромец.
    А та ль обида не лютая —
    Стоит войско неверное на отчей земле,
    Пьют воду их кони из Днепра-реки!

    Илья
    (глядит вдаль)
    Стены киевские, башни городовые…
    Вижу тебя, земля русская:
    Города раскинулись славные,
    Села большие с приселками,
    В колыбелях спят младенцы малые,
    Младенцы малые, неповинные…
    Не для государя князя Владимира,
    Не для княгини его Евпраксии,
    Ради мать-земли святорусской,
    Ради горьких вдов, ради малых детушек
    Не отдаст Илья неверным Киева.
    Скликать надо братьев-богатырей,
    Скликать во Киев на помощь!
    Только где теперь богатырей сыскать?

    Забава
    А богатыри твоим именем созваны,
    К вечеру будут на княжеский двор.

    Илья
    Кто посмел богатырей скликать?
    Не давал я на то согласия.

    Забава
    (зовет)
    Где ты тут, Паренек Иванович?

    Паренек
    (вбегает)
    Есть я тут, Забава Даниловна.

    Владимир
    (указывая Пареньку на Илью)
    Что ж богатыря ты не чествуешь?

    Паренек
    А я утром уж видел Ильюшеньку —
    Калачи принес ему свежие.

    Илья
    Кто дозволил тебе богатырей скликать?

    Паренек
    Мне дала дозволенье Забавушка,
    Приказала грамоты писать.

    Илья
    (ворчит)
    Да кому писал ты грамоты?

    Забава
    (восхищенно)
    Ой и пишет же грамоты скорописчатые!
    А читает так, что заслушаешься.

    Паренек
    (с достоинством.)
    А книга для нас, что свет дневной.

    Илья
    (ворчит)
    Кому грамоты слал — сказывай.

    Паренек
    Посылал я Добрыне Никитичу,
    Посылал я Самсону Самойловичу,
    Не забыл про Алешу Поповича.
    Посылал тем мужикам-залешанам.

    Илья
    (перебивает)
    Что писал?

    Паренек
    (кланяется)
    А спасибо князю стольно-Киевскому —
    Я грамоте человек поученый.
    Писал я всем такие слова:
    «Илья Муромец, сын Иванович,
    Сзывает вас, русских богатырей,
    Сзывает вас на княжий двор…»

    Музыкальная пауза Ночь. Факелы. Подъезжают богатыри. Ржание коней. Крики, шум. Стоят на княжеском дворе богатыри и Владимир.

    Самсон
    Есть у князя бояре богатые,
    Пусть его землю берегут.

    Добрыня
    Не хотим видеть княгиню Евпраксию.

    Владимир
    Обидел я Илью Муромца.

    Добрыня
    Не забудут люди обиды той.

    Владимир
    Обидел я вас, могучие богатыри.

    Добрыня
    Не нужны тебе, князь, слуги верные.

    Самсон
    Советчиков лукавых ты слушаешь.

    Илья
    Не час, богатыри, обиды считать.

    Алеша
    (входит)
    Не час, богатыри, обиды считать.

    Крики: «Алеша!.. Алеша Попович!»
    Богатыри и Алеша обнимаются.

    Алеша
    Ехал я дорогой близ киевских сел,
    Все-то мне, Алеше, ведомо,
    Все горит, все сожгли, поганые.
    Смертью лютою кончают православных,
    Детушек малых на клочья рвут,
    Кровью потек Днепр-батюшка.

    Илья
    Не для князя Владимира,
    Не для княгини его Евпраксии,
    Для вдов, для сирот, для бедных людишек
    Мы пойдем на собаку-царя.

    Молчание.

    Добрыня
    Где бой начинать будем?

    Самсон
    Как будем бить собаку-царя?

    Добрыня
    Надо войско Калина поразведать,
    Сколько его да где стоит?

    Владимир
    (Илье)
    Будь, Илья, ты над всеми набольшим,
    И веди ты в бой войско наше.

    Илья
    Проберусь я в стан собаки-царя.
    Затрублю оттуда в турий рог.
    Тогда выезжайте плечо в плечо,
    Стремя в стремя богатырское,
    Одни заезжайте с левой стороны,
    Другие заезжайте с правой стороны,
    Врага с поля не выпускайте.

    Добрыня
    А коль не затрубишь в турий рог?

    Илья
    Коль не затрублю я в свой турий рог, —
    Беда пришла для Ильи Муромца.
    Поспешайте, братья, мне на выручку.
    А набольшим над вами
    Добрыне быть. Удалые, могучие богатыри,
    Мечи точите да спать полегайте.
    Восстанете вы рано-ранешенько,
    Утренней зарей умоетесь,
    Работушка вам будет немалая.

    Илья уходит вместе с Владимиром в княжеский терем. Богатыри поют тихие песни, чистят оружие, заговаривают мечи.

    Добрыня
    (обращается к самому мечу)
    Обещаю тебе, меч мой:
    Сироту не обижу,
    Вдову не обесчещу,
    Чужого не возьму, своего не отдам.
    А ты, мой меч, не ломайся, не тупись,
    За землю-мать заступись.
    От ворогов да воронов,
    От неверной нечисти,
    От всякой обиды — защити…

    Забава
    (она в шлеме и кольчуге — Пареньку)
    Давай и мы заклятие наложим,
    Чтобы в бою нам счастие было.

    Паренек
    Как заклинать — я не ведаю.
    Эх, кабы знал — у маменьки спросил.

    Забава
    Как говорил ты мне слова умильные —
    Что ж ты их у маменьки выспрашивал?

    Паренек
    (собравшись с силами)
    Кладу меч на камень, приговариваю:
    Будь ты, меч, мне отцом-батюшкой,
    Будь ты во святом бою учителем.
    Богатырям дай славу и богатство,
    А мне добудь, меч, сердце девичье.

    Забава
    Ты не так заклятье накладываешь.
    Ты скажи: а добудь мне молоду жену.

    Паренек
    А добудь мне, меч, молоду жену.
    Чтобы станом была, как Забавушка,
    Чтоб умом была, как Забавушка.

    Илья
    (подходит)
    Пошли вам счастья, родимые.
    Не страшно перед боем, Забавушка?

    Забава
    (указывает на Паренька)
    Двое нас… какой же страх!

    Шум, крики, входят мужики-залешане.

    Илья
    Здравствуйте, мужики-залешане.

    Пахомий
    Мы всей деревней к тебе пришли.

    Кукша
    Припасли серпы да рогатины,
    Косы да цепы железные.

    Мишата
    Вся семья вместе — так и душа на месте.

    Илья
    Сила-то у вас всегда была.

    Кукша
    И смелость с собой прихватили мы.

    Илья
    Плохо будет гостям несмелым
    На том на кровавом пиру.

    Пахомий
    А пир не во княжеском тереме,
    А пир на всей русской земле.
    На том пиру — мы все хозяева.

    Мишата
    (указывая на Пахомия)
    Лык да мочала, а куда умчало.

    Самсон
    (подходит к камню, заклинает меч)
    Кладу меч на камень, приговариваю:
    Будь остер в бою, в руке легок;
    Одной головы не руби — руби три за раз,
    Одной руки не тронь —
    Прорубай насквозь пополам.

    Пахомий
    Надо бы и нам рогатины заклясть.

    Мишата
    (после раздумья)
    Кладу косу на камень, приговариваю:
    Коси не лениво — будешь счастливой.

    Пахомий
    (опуская цеп)
    С родной земли не иди.

    Кукша
    (потрясая рогатиной)
    Умирать с тобой в поле, а не в яме.

    Мишата
    Коли слабые были — так слабее воды,
    Укрепились — стали крепче камня.

    Шум. Крики толпы: «Илья… Где Илья Муромец? На Калина, на Калина веди!»

    Илья
    (обращаясь к народу со стены)
    Вставайте, князья да бояре,
    Купцы, мужики деревенские!

    Паренек
    (потрясая оружием)
    Не отдавай, Илья Муромец, Киева!

    Илья
    Не видать собакам града Киева.
    Клянитесь мне, люди русские,
    Рубиться в бою до последнего,
    Не сдаваться врагу на срам.
    Своею кровью горячею
    Постоим за нашу любимую,
    За матерь нашу, за родимую,
    За Русь!

Картина шестая

    Шатер Калина-царя. Марина и Калин. У шатра стража.

    Марина
    Ты скажи мне, великий царь,
    Про твои золотые терема.
    В стены вкладены каменья драгоценные?

    Калин
    (вздыхает)
    Ой, были камни драгоценные…

    Марина
    Ты оставил их в граде заморском?

    Калин
    Войско несметное,
    Надо пить-есть.
    Продавал я богатство,
    Ты не кручинься, Маринушка,
    Достанем все мы во Киеве.

    Марина
    Видно, не у тебя богатство,
    А богатство на русской земле.

    Калин
    Кому не ведомо:
    Богаче Руси нет.

    Воин
    (вводит нищего)
    Великий царь Калин,
    Схватили его в поле.

    Марина
    (оглядывает нищего)
    Русская калика перехожая,
    А по-вашему нищий человек.
    Ты спроси его, великий царь,
    Что у них деется во Киеве.

    Нищий
    (он в одеянии вроде монашеского, его лица не видно)
    Сотворите милостыню царскую,
    Подайте горемычному от щедрости.

    Калин
    Откуда бредешь,
    Куда держишь путь?

    Нищий
    Иду я, бреду по всей Руси.

    Калин
    Родом откуда?

    Нищий
    Родом я из славного Мурома.

    Калин
    Если из Мурома ты,
    Видал Илью Муромца?

    Нищий
    Богатыря Илью я видал.

    Калин
    Твой Илья — мертвый.
    Лежит во Киеве.

    Нищий
    А мертвым я Илью никогда не видал.

    Калин
    Велик ли ростом он был?

    Нищий
    Не огромный богатырь наш Илья.
    Хочешь узнать его, на меня гляди,
    И ростом и лицом будет он, как я.

    Калин
    Много Илья ел?

    Нищий
    Ел калачик-другой и сыт с того.

    Калин
    Ну, и богатырь Илья!
    Я, как стану есть, —
    Съедаю хлеба две печи
    Да во щах по быку.

    Марина
    (сдержанно)
    Великий царь Калин,
    Равного тебе на свете нет.

    Калин
    Был бы здесь твой Илья —
    На ладонь бы посадил.
    (Делает жест.)
    Блин бы сделал.

    Нищий
    (поет)
    Как во славном городе во Муроме
    У моего государя-батюшки
    Была собака, старая-старая,
    Много пила, много ела — только лопнула,
    Много пила, много ела — только треснула.

    Таврул
    (вошел во время песни)
    Не нравится мне песня, царь.

    Марина
    (внимательно глядит на нищего)
    Голосисты же нищие на Руси.

    Нищий
    У нас на Руси все таковы:
    Когда говорим, стекла сыплются.

    Марина
    По платью стариком ты выглядишь,
    По походке ты — добрый молодец.

    Илья
    На Руси все старцы таковы:
    Борода седая — рука молодая.

    Таврул
    Он пришел нашу силу разведать!

    Марина
    Обман, обман, великий царь!

    Илья
    Нет обмана, собаки поганые:
    Перед вами богатырь Илья Муромец.
    (Сбрасывает одежду нищего; он в доспехах.)

    Калин
    Схватить богатыря!

    Воины бросаются в шатер.

    Илья
    (рубит воинов)
    Кто на меня — тот мертвый!
    Кто от меня — тот живой!

    Илья прокладывает дорогу к выходу; за шатром крики схватки.

    Голос Ильи
    Коли в плен идете — живы будете.
    Коли в бой идете — мертвы будете.

    Калин, Таврул, Марина поднимают полог шатра, наблюдая за схваткой.

    Марина
    Вырвался в степь мужик.

    Калин
    На коня вскочил — отъезжает.

    Голос Ильи
    Разгорелось мое сердце молодецкое,
    Расходились удалые рученьки.
    Ты топчи их, богатырский конь.

    Звук рога.

    Марина
    Затрубил в свой рог Илья,
    Зовет он силу русскую.

    Таврул
    А что, коль в Киеве все таковы?

    Калин
    Три подкопа вокруг стана.
    В один Илья попадет!

    Марина
    Не устает Илья, рубит.

    Таврул
    Не дай нам видеть силу русскую.

    Калин
    Подъезжает Илья к подкопу.

    Таврул
    Упал Илья в подкоп!

    Крики торжества.

    Марина
    Конь из подкопа выскочил.

    Шум, ржание коня, крики воинов.

    Калин
    Унес Илью от смерти.

    Таврул
    Подъезжает Илья ко второму подкопу.

    Марина
    Упал Илья во второй подкоп.

    Калин
    (хохочет)
    Не вытащил конь богатыря.

    Марина
    Конец, конец Илье Муромцу!

    Калин, Таврул, Марина бросаются в поле.
Перемена
    Курган в степи. На вершине кургана воины Калина. Внизу, у кургана, привязанный железными цепями к дереву, стоит Илья Муромец. В его кольчугу вонзились стрелы. Он ранен, окровавлен. Рядом с ним Таврул и воины с копьями наготове. На вершину холма входит Калин, за ним Марина.

    Калин
    Здравствуй, русский богатырь.

    Илья
    Здравствуй, собака царь Калин.

    Калин
    Ты, щенок, с собакой не справился,
    Не управился с войском моим.
    (Приближается к Илье).
    Послушай, русский богатырь,
    Служи мне, могучему царю,
    Будешь первым воеводою.

    Молчание.

    У меня две дочери любимые,
    Посватайся к моим дочерям —
    Отдам за тебя любую.

    Илья
    Коли была б у меня сабля острая,
    Ко твоей бы шее я посватался.

    Калин
    Опробуйте его копьями,
    Может спесь поубавится.

    Марина подбегает к Илье, выхватывает у воина копье, колет Илью.

    Калин
    Что же ты молчишь,
    На что надеешься?

    Илья
    Надеюсь я на силу русскую,
    На братьев, на друзей, на сотоварищей,
    На русских могучих богатырей.

    Калин делает знак, копья вонзаются в тело Ильи.

    Илья
    (изнемогает)
    Слышишь ли меня, русская земля,
    Го-го-го-го!

    Калин
    Ты чего кричишь,
    На что надеешься?

    Илья
    Надеюсь я на силу бессмертную,
    На братьев, на друзей, на сотоварищей,
    На русских могучих богатырей.

    Марина
    Туман по степи поднимается.

    Таврул
    Гром по степи гремит.

    Илья
    То не гром гремит, не туман поднимается,
    То на вас идут полки русские!
    (Кричит.)
    Го-го-го-го!
    Слышите ль меня, родимые?

    Марина
    Бейте Илью Муромца!

    Воин
    (вбегает)
    Русские идут с левой стороны!

    Воин
    (вбегает)
    Русские идут с правой стороны!

    Калин
    Встречу я сам гостей.
    Слава — нам!
    Русским — смерть!

    Илья
    (кричит)
    Берегись подкопов во чистом поле,
    Сходите вы с ваших коней,
    Землю наощупь пробуйте.

    Калин
    Кончайте Илью.

    Калин уходит с воинами.
    Таврул и воины бросаются на Илью. Тот отбивается ногами. Таврул осторожно подкрадывается к Илье сзади, хочет вонзить в него копье. Илья неожиданно схватывает Таврула, начинает им отбиваться.

    Илья
    (бьет по наступающим воинам Таврулом)
    А и крепок же воевода, не изломится,
    А и жиловат, собака, не надорвется.
    Слышите ль меня, богатыри?

    Голоса
    Слышим тебя… Илья Муромец!

    Бой приближается; на заднем плане отступают воины Калина, появляются русские, освобождают Илью от цепей.

    Илья
    Бей неверных! Круши до единого!

    Илья и русские с боем уходят. Шум боя. Под покрывалом, в изорванном платье, осторожно пробирается Марина.

    Пахомий
    (задерживает ее)
    Куда ты, девушка красная?

    Марина
    Девушка я русская, пленная.
    Спасибо вам, спасли меня.

    Пахомий
    (пропускает ее)
    Иди, родная, к отцу с матерью,
    Да как тебя по имени зовут?

    Илья
    (выходит, срывает покрывало с Марины)
    Зовут Марина-разбойница.

    Марина
    Не казни меня, Илья Муромец,
    Не виновна я, силой взяли.

    Илья
    От того от роду разбойничьего
    Не видать покоя людям, доколь
    Один пепел от них не останется.

    Пахомий
    Коль нельзя исцелить — нужно отрубить.

    Илья
    А скор наш суд богатырский

    Марину сбрасывают с холма в пропасть. Вбегают русские воины.

    Илья
    Преградите им к лесу дороженьку.
    Врага с поля не упускайте.
    (Уходит с воинами.)

    Входят, сражаясь, Калин и Паренек. Поединок.

    Паренек
    (бьет Калина)
    Вот тебе киевские терема,
    Вот тебе церкви киевские.

    Калин
    Как смеешь ты? Я — царь.

    Паренек
    А я и бью по-царски.

    Калин
    Помилуй меня, пленного.

    Паренек
    Пленного бить, что мертвого.
    Пленных у нас не бьют.
    (Связывает Калина).

    Забава
    (вбегает, Пареньку)
    Говори, говори, не утаивай,
    Зачем во бою не видать тебя?

    Паренек
    Взял я в полон царя самого…
    А добыл мне меч молоду жену…

    Входят богатыри.

    Добрыня
    Сдается войско неверное.

    Крики: «Илья идет!.. Илья Муромец!»
    Входит Илья. Его приветствуют.

    Илья
    Окружили мы их силу несметную,
    В полон взяли, стоят — ждут.

    Калин
    (Илье)
    Ты помилуй меня, славный богатырь!

    Илья
    Говорил я вам, войско неверное,
    Не ходите, поганые, на святую Русь.

    Калин
    Ты казни за то моих воинов,
    Нас, царей, казнить нельзя.

    Самсон
    У нас обычай не таков:
    На Руси не казнят пленных воинов.
    А царя так можно и казнить.

    Калин
    Сказывал покойник Таврул:
    Кто на Русь хаживал —
    Счастья не видывал.

    Кукша
    Эх ты, царь, воевода заморский!

    Уводят Калина.

    Самсон
    Слава тебе, Илья Муромец!
    Спас ты Русь от беды великой.

    Илья
    Слава вам, люди русские!
    Доказали вы своей крепостью,
    Своей кровью горячею,
    Что родная земля не пуста стоит:
    Есть у нас за землю стоятели.
    И доколе всходит солнце красное,
    Светит на небе ясен месяц
    И сияют нам звезды чистые —
    Не переведутся на Руси богатыри!

    Восходит солнце; теперь вдали виден Киев; стоят на холме Илья, Добрыня, Алеша — три богатыря; на переднем плане — Самсон.

    Самсон
    Трубите во трубы златокованные.

    Алеша
    Пусть звенит наша слава во Киеве!

    Добрыня
    Пусть звенит наша слава по всей Руси!

    Илья
    Пусть звенит наша слава по всему свету!

    В музыке — «Слава!»:

    Слава богатырям могучим,
    Слава!
    Русской силе ратной
    Слава!
    Всему народу нашему
    Слава!
    Ему цвести и жить, ему счастливу быть!
    Слава!

    1939

Счастье
Пьеса в четырех действиях с прологом

Действующие лица

    Воропаев Алексей Вениаминович, демобилизованный полковник, 43 лет.
    Лена Журина, 25 лет.
    Горева Александра Ивановна, 30–32 лет.
    Корытов Геннадий Александрович, секретарь райкома, 45 лет.
    Васютин, секретарь обкома, 40 лет.

    Колхозники:
    Городцов, 45 лет.
    Огарнов Виктор, 30 лет.
    Огарнова Варвара, 28 лет.
    Поднебеско Юрий, 22 лет.
    Поднебеско Наташа, 20 лет.
    Боярышников, 32 лет.

    Комков, врач, 35 лет.
    Журина Софья Ивановна, мать Лены, 55 лет.
    Ленка Твороженкова, 13 лет.
    Председатель колхоза, 35 лет.
    Романенко Роман Ильич, генерал, 45 лет.

    Офицеры:
    Воронцов, 25 лет.
    Лазарев, 25 лет.
    Голышев, 40 лет.

    Приезжий военный, 45 лет.
    Моряк на набережной, 30 лет.
    Военный в кожаной куртке, связист, 25 лет.
    Колхозники-переселенцы.

Пролог

    Зал во дворце венгерского магната. Стены украшены картинами, многие из которых косо повисли, другие прорваны осколками. Большое венецианское окно прикрыто листом фанеры. Огромные люстры не досчитываются многих хрустальных нитей. Но общее впечатление все же очень внушительное, праздничное. Капитан Лазарев, окруженный товарищами, играет на рояле бурный марш. Ему хором подпевают. Очевидно, эта песня очень близка собравшимся. Сквозь приоткрытую дверь в следующую залу виден большой накрытый стол: там много гостей; оттуда доносятся крики «ура».
    Из соседней залы входит Воронцов.

    Лазарев (Воронцову). Сумасшедший день. Утром — сражение, днем — награждение, вечером — наслаждение.
    Воронцов. Такова война, дорогие товарищи. Нет, вы подумайте! Дунай форсирован, мы у стен Будапешта. (Играющему на рояле Лазареву.) Играй туш! Туш!

    Лазарев играет, и из соседней залы гурьбой выходят офицеры. Впереди генерал Романенко, рослый красавец в орденах.

    Смир-р-н-о!..

    Офицеры, певшие у рояля, замирают.

    Романенко. Вольно, вольно, товарищи офицеры.
    Воронцов. Товарищ командир корпуса, все приглашенные налицо. Вечер, посвященный награждению корпуса третьим орденом, готов к открытию.
    Романенко. Не все, не все собрались, дорогой мой Воронцов. Не вижу героини вчерашнего сражения, гордости корпуса, четырежды орденоносной Александры Ивановны Горевой.
    Лазарев (Воронцову). Кто это, Воронцов?
    Воронцов. К счастью, у тебя, как у вновь прибывшего, еще не было нужды в знакомстве с Александрой Ивановной. Она наш корпусной хирург. Вчера же она проявила себя не только в качестве отличного врача, но и показала себя образцовым воином. Я тебе потом расскажу.
    Романенко. Майор Голышев!
    Голышев. Слушаю, товарищ генерал.
    Романенко. Почему не обеспечили присутствия Александры Ивановны?
    Голышев. Был изгнан с позором, товарищ генерал. У нашей гордости и славы сегодня на редкость дурное настроение.
    Романенко. Принять все меры и настроение исправить. (Адъютанту.) Лейтенант Воронцов, прошу доставить Александру Ивановну Гореву.
    Голышев. Не пойдет. Вы же знаете ее, товарищ генерал, не первый день.
    Романенко. Но я и себя знаю не первый день. Воронцов! Если не пойдет, принести на руках.

    Воронцов и группа офицеров уходят.

    Что с ней, Голышев?
    Голышев. Все то же — Воропаев в голове. Сегодня, в такой торжественный для корпуса день, ей особенно грустно.
    Романенко. Это не делает чести ни вашей оперативности, ни вашей чуткости. А?
    Голышев. Вероятно, товарищ генерал. Но мне, признаться, и самому невесело, когда подумаешь, что с нами нет сейчас Алексея Воропаева и многих, многих. Сегодня бойцы моего полка его вспоминали, пили за него и плакали.
    Романенко. Что и говорить, отличнейший был офицер, отличнейший. Что с ним, где он? Я потерял с ним всякую связь.
    Голышев. После операции он сильно заболел. Писал мне, что собирается в Крым… У меня такое ощущение, что потерялся человек.
    Романенко. Непохоже на Воропаева, непохоже…
    Голышев. Непохоже, товарищ генерал, а тем не менее факт. Шел человек в первой шеренге, а теперь на тыловой телеге в обозе где-то передвигается.
    Романенко. Мне не совсем ясно, кого вы больше любите — ее или Воропаева.
    Голышев. К сожалению, обоих, товарищ генерал.

    В дверях появляется группа молодых офицеров, ведущих под руки женщину в белом халате.

    Воронцов. Товарищ генерал, Александра Ивановна Горева по вашему приказанию прибыла.
    Горева. Товарищ генерал, разрешите…
    Романенко. Все знаю, дорогая Александра Ивановна. Но, согласитесь, не могу же я открыть без вас наш корпусной праздник. Вы не только старейший член корпусного коллектива, но вы еще и наш надежный ангел-хранитель медицинской службы. Мы все, в сущности говоря, — произведение ваших рук. Я бы даже так сказал — не будь вас, не было бы и многих из нас. Голышева, которого вы перешиваете и перекраиваете уже вторично, определенно не было бы. Или меня, скажем. Или…
    Воронцов. Или полковника Воропаева.
    Романенко. Да, и его… и многих других…
    Горева. Я так отвыкла веселиться, товарищ генерал, я так, признаться, устаю, что буду плохим соратником на вечере…
    Романенко. Не могу, Александра Ивановна, нет, не могу. Воля большинства. Не огорчайте нас. Вы старше всех нас по службе в корпусе, хотя и гораздо моложе во всех других отношениях; без вас мы и за стол не сядем. (Берет Гореву под руку и уводит в соседнюю залу.)

    На сцене остаются майор Голышев и Лазарев за роялем.

    Лазарев. Товарищ майор, а что все-таки с Воропаевым? Я застал только легенды о нем.
    Голышев. И вам желаю того же. Легенды — удел лучших.
    Лазарев. Это правда, что Александра Ивановна жена…
    Голышев (не давая ему закончить). Легенду, милый мой, не выпросишь. Ее надо сделать жизнью.
    Лазарев. Обаятельная женщина! И отважна, как солдат. Признаться, полагал, что она ваша родственница, товарищ майор.
    Голышев (точно не слышал). Ты лучше играй, а то… Слышишь, что я говорю. Играй, чтобы твоих слов не было слышно.

    Лазарев негромко играет. Горева выходит из соседней залы.

    Горева. Добрый вечер, Голышев.
    Голышев. Добрый вечер, Александра Ивановна. Это не я. Честное мое слово — не я. Это генерал приказал вас вытащить на свет божий.
    Горева. Не все ли равно. Как вы помните, я хотела побыть с вами один на один, а вы отговорились тем, что заняты на балу…

    Голышев делает знак Лазареву, и тот на цыпочках удаляется.

    Голышев. Да я, собственно говоря… как видите…
    Горева. Вижу, Голышев. Сядьте рядом со мной. Мне нужно кое о чем спросить вас.
    Голышев (садится рядом с Горевой). Слушаю, Александра Ивановна.
    Горева. Он мне не пишет, вы можете это понять?
    Голышев. Могу. Мне его настроения понятны… и если я не обижу, скажу прямо — вы маленько отошли от его жизни.
    Горева. Отошла? Это неверно. Он настолько мой, что я не обижаюсь на него и не беспокоюсь, что он изменит мне. Мне только очень стыдно, что я сейчас одинока. По-вашему, очень он отошел от меня, очень я ему не пара?
    Голышев. Как вам сказать. Сейчас, пожалуй, не пара. Когда человек выбит из колеи, у него все выбито — и чувство тоже. Бытие играет в любви роль не меньшую, чем чувство. И любишь другой раз и стремишься, а нельзя, невозможно, нет дороги к этой любви.
    Горева. Ох, Голышев, да вы, оказывается, философ. Не к лицу вам. Ведь это что же, по-вашему? Майором вы меня, скажем, полюбили, а станете генералом — разлюбите. Не то бытие. Так?
    Голышев. Я не умею выразить, но твердо знаю, что прав. Когда человек серьезно болен, когда разрушилась одна и еще не построилась другая его жизнь, так он тоже весь в известке, в пыли, в обломках, и чувства его в обломках, и надежды… и в такое время человеку иной раз лучше одному быть.
    Горева. Туманно объяснили. Я уж лучше подожду письма от Алексея, у него, может быть, складнее выйдет.

    Из соседней залы доносятся музыка и пение. Звучит веселая боевая песня. Входит генерал Романенко.

    Романенко. Ну, как, Голышев, выполнили мое поручение?
    Голышев. Никак нет, товарищ генерал, — не светит.
    Романенко. Придется мне поучить вас и в этом направлении. Идите-ка, милый, попойте, потанцуйте, участок прорыва займу я. (Горевой.) Я все знаю: беспокоитесь об Алексее. Зря, не вижу смысла.
    Горева. Вести, которые я окольными путями получаю о нем, в общем не утешительны. Ампутация ноги, болезнь легких, уход из армии и житейская неустроенность, очевидно, выбили его из колеи.
    Романенко. Воропаева? Ерунда. Он сам кого хочешь выбьет из колеи.
    Горева. Я тоже так думала, но то, что сообщает Голышев…
    Романенко. Голышев влюблен в вас, и этим все объясняется. У него верхний этаж явно отказывает… И что страшного он говорит? Воропаев выбит из колеи! Это же явный бред, Александра Ивановна. Он едет куда-то на юг. Подумаешь, какое несчастье. Да это же мировой директор совхоза. Мед, знаете, там, фрукты, масло, куры, витамины всякие, это же рай, милая, по нынешним временам, абсолютный рай. Умно, толково, я хвалю за это Воропаева…

    Вбегает адъютант Воронцов.

    Воронцов. Товарищ генерал, просят из дивизии. (Уходит.)
    Романенко. Война не забывает нас. Правильно. Я ухожу, Александра Ивановна, будучи совершенно уверен, что ваше настроение стало лучше. Воропаев не такой человек, чтобы ему было плохо. Прощайте! (Выходит.)
    Горева. Что у него случилось? Разве он мог за это время разлюбить меня? Кто из них двоих прав… не пойму… Болезнь, одиночество, райский юг… Ничего непонятно… Что же у него там случилось?.. Что у него там случилось? Что?..

Действие первое

Картина первая

    Зимний ветреный день на берегу моря. Прибой яростно бьет в устои каменной набережной. Слышно, как волны рассыпаются по асфальту. Гудок парохода доносится из порта. Софья Ивановна, кутаясь в шаль, приплясывает от холода. В ее руках корзина. Появляется группа людей с узлами и сундуками.

    Софья Ивановна (негромко выкрикивает). Семечки жареные, семечки… Переселенцы, что ли?
    Проходящий мужчина. Переселенцы!..
    Софья Ивановна. Откуда будете?
    Женщина. Народ ото всех ворот… С Кубани… С Дону…
    Софья Ивановна. И откуда собрались… На дворе январь месяц, а они — что курортники… Обезлюдел наш край… это верно… Да и то сказать, сколько народу немец выбил.

    Группа удаляется. Появляется Виктор и Варвара Огарновы. Он в солдатской шинели без погон, в ушанке. Шинель распахнута Видны медали на гимнастерке. Варвара — в теплом ватнике. Огарнов изнемогает под ношей. Останавливается передохнуть, Варвара заботливо укутывает ему шею.

    Варвара. Расстегнулся, как маленький какой! Сядь, отдохни.
    Виктор. Ф-фу, устал до чорта. В штыковую куда легче ходить, чем по этим горам… Что, у вас тут нет, что ли, никакого ровного места?
    Софья Ивановна. Да, у нас кругом камень, ужас прямо…
    Варвара. Вот заехали! Горы, море, а в душе горе. Не Крым, а Нарым. Ты послушай только, как в твоем раю ветер воет.
    Виктор. Да… Вот так субтропики.
    Варвара. А все оттого, люди добрые, что он жену не слушал. Он агитатора слушал. (Софье Ивановне). Муж у меня квелый с фронту вернулся, бабушка. Чего делать, как поправить — сама не знаю. А доктора одно дундят — дайте человеку общую перемену. Тут этот артист и появился, — вербовщик. Места, говорит, абсолютно райские, и зимы нет, и два урожая в год одного инжира. Понимаешь, как стелет!
    Софья Ивановна. Ай-яй-яй!
    Варвара. Мы, как дурные, слушаем, себя забыли. Я все к чертям бросила, ни за грош продала, и — сюда. Уговорил. А тут, смотрите, граждане, тут же скрозь одни горы, один ветер!
    Виктор. Ошибку дали, Варя… Может, обратно дунем? А? Пароход через час отойдет… Приехали — уехали, дело правое!
    Варвара. Что? Извини-подвинься! Уехали!.. Слово дали? Дали. Бумагу подписывали? Подписывали. Аванс взяли? Взяли!
    Виктор. Оно верно, что взяли, да ведь не за то брали, Варя!
    Варвара. И слушать тебя не буду. Контуженным каким прикидывается, подумаешь! Бери сундук, пойдем. Бери, я тебе говорю!
    Софья Ивановна. Дома-то ничего раздают, некоторые даже железом крытые и садики при их… Вам-то что, переселенцам, вы все получите…
    Варвара. Ты слушай, что люди говорят! Ну, идем, идем… Давай я понесу, отдыхай. (Нагружает на себя все пожитки и волочит. Муж вяло следует за ней.).

    Проходит, шумно переговариваясь, еще группа переселенцев. Несут фикусы в горшках, подойники, люльки.

    Переселенка. И корову пасти негде… (Софье Ивановне). Море-то у вас круглый год, што ли?
    Софья Ивановна. Круглый, матушка, круглый. Тыщу лет стоит.
    Переселенка (удаляясь). А чтоб его турки выпили!

    Появляется Городцов. Останавливается. Отирает пот.

    Городцов (Софье Ивановне). Здорово, детка!
    Софья Ивановна. Здорово, внучек.
    Городцов. Чем торгуешь?
    Софья Ивановна. Не по твоим годам товар, сыночек. Семечки жареные.
    Городцов. Не тот товар, верно. Лучше бы ты первачу наварила. Округлилась бы тогда твоя операция.
    Софья Ивановна. Научите, вижу. Сам займись, деточка, хлебни горя.
    Городцов. Первач — дело классное. А ты брезгуешь. Может, партийная?
    Софья Ивановна. Не партийная, а около. Дочка в райкоме работает, нам с первачом не возиться.
    Городцов. Чего ж ты тогда в капитализм ударилась?
    Софья Ивановна. Ай, не говорите, самой стыдно.
    Городцов. Житуха-то у вас, видать, незавидная… А как тут места? Привязчивые? Немец много наломал? (Оглядывается.)
    Софья Ивановна. Не говорите.
    Городцов. Видать, порядочно… И вообще — мелкого формату дело у вас… У меня ж душа — пшеничная, хлебороб-степняк, а тут горизонта не видать, горами обгородились, как в блиндаже.
    Софья Ивановна. Погоди, завтра глянешь — душа замрет.
    Городцов. Замрет, это правильно. Ну, душа — шут с ней, тела жалко. Тело мое не может тут развернуться. Эх, рукам здесь воли нет, деточка, глазу тесно…
    Софья Ивановна. Да вы идите, идите, дома попропускаете. Вон новые нагоняют! Смотрите, сколько!
    Городцов (уходя). Эх, жалко — ста грамм у тебя нету. С этой войной я до чего избаловался — без ста грамм и умыться, понимаешь, нет никакого настроения… Выпил бы, детка, за твое здоровье… Алло, до свидания.

    Появляются Юрий и Наташа Поднебеско и тихо присаживаются на кусок гранита, оторванного от здания. У них только рюкзак за спиной, в руках ничего нет.

    Наташа. Юрий, дай мою сумочку, платок там…
    Юрий. Сумочку? Да я же ее в чемодан сунул…
    Наташа. Ой, а я туда деньги и документы положила! Ну вот… что ж теперь делать?
    Юрий. Ты только не волнуйся, Наташа, пожалуйста, не волнуйся, тебе вредно…
    Наташа. Я нисколько не волнуюсь, но мы же теперь без денег…
    Юрий. Подожди, у меня в полевой сумке что-то было… Ты только не волнуйся… дай сумку.
    Наташа. Да где я тебе ее возьму! (Плачет.) Нету сумки. И когда ее свистнули, можешь ты мне сказать?
    Юрий. Ну, нет так нет, что ж теперь делать… Меньше забот. (Роется в карманах шинели.) На телеграмму найду… трояк вчера был… Нет, нету… Главное, ты не волнуйся. Загоню свитер — вот и все… Бабушка, свитер не надо? Трофейный!
    Софья Ивановна. Что вы… Разве я торговка. Я так себе вышла… Обокрали, видно?
    Юрий. Похоже, что — да.
    Наташа. Юра, вынь из рюкзака мое синее платье. Оно мне широко. Я его все равно не буду носить.
    Юрий. Продать твое синее платье? Ни за что. Ты в нем провожала меня на фронт, забыла? Ты в нем и в родильный поедешь — очень хорошо, что широкое… (Софье Ивановне). А где у вас тут торгуют, тетя? Замечательный свитер продаю.
    Наташа. Юра, милый, оставь, пожалуйста. У тебя же теперь ничего нет, кроме этого свитера, а смотри, какой холод. И потом, кому ты хочешь послать телеграмму, хотела бы я знать?
    Юрий. Кому? Алеше Зайцеву, например. Раз!
    Наташа. В адрес полевой почты телеграммы не принимают. Дальше.
    Юрий. Ну, этому… как его… доктору с рыжими усами. Помнишь, он все время намекал, — если, говорит, будет нужно, пожалуйста.
    Наташа. Где его адрес?
    Юрий. У меня в полевой сумке, как же…
    Наташа. А полевая сумка где?
    Юрий. Ах, верно! Выходит, что телеграмму некому послать. Беда, Наташка. Вот это, брат, беда.
    Наташа. Главное — спокойствие, Юра. Ты, главное, не волнуйся, вот что. Как-нибудь вывернемся. Не может быть, чтобы мы вот так взяли и пропали… сам подумай!.. Мало ли мы с тобой испытали на войне, и все ничего, все позади…
    Юрий. Ты только, правда, не принимай близко к сердцу. Сегодня будем в колхозе, определимся.
    Наташа. Ох, какой ветер!.. А еще юг называется! Пойдем, Юра, а то я совсем озябла.
    Софья Ивановна. Да вы посидели б, отдохнули. Лица на вас нет.
    Наташа. Я боюсь простудиться, а мне нельзя этого. Понимаете? Мне бы сейчас лечь в тепле где-нибудь, вытянуть ноги…
    Софья Ивановна. Ребеночка ждете?
    Юрий. Да, что-то вроде этого.
    Наташа. Ух, добраться бы скорей до места, устроиться, отдохнуть. (Юрию.) И я тебя уверяю, будет чудесно. (Обнимает его.) Я даю тебе слово — будет отлично. Нам уже так давно плохо, что на-днях обязательно будет хорошо. Так всегда бывает, Юрий. Я знаю.

    Сквозь вой ветра доносится сиплый, дрожащий гудок парохода. Все вздрагивают.

    Софья Ивановна. А, чтоб тебя! Прямо шакал, а не пароход. Бедные вы мои… (Юрию.) Вы сами тоже, я вижу, не в исправности. Ой-ой-ой! Вы, главное, вперед выскакивайте, раз вы такой раненый. Так, мол, и так, в первую очередь, а то расхватают.
    Наташа. Что расхватают?
    Софья Ивановна. Да все, милая. Разве тут смотрят, чего хватать. До чего дотянулся, то и бери. Дадут дом — берите.
    Юрий. На кой нам шут дом!
    Софья Ивановна. Берите, берите, потом разберетесь. Или, может, как вы больные, корову посулят, — берите. Ссуду какую, аванс, — все надо брать! А как же! Брезговать не приходится. Была б я переселенка, я б вам пример подала!
    Юрий. Ну пока!

    Юрий и Наташа уходят.

    Софья Ивановна. Хлебнут горя… (Вздыхает и уходит.)

    Набережная пуста. Темнеет. Пароход дает второй гудок, еще печальнее первого. Появляется Воропаев в сопровождении моряка с чемоданом. Воропаев надрывно кашляет.

    Моряк (беспокойно поглядывая в сторону парохода). Отдохните, товарищ полковник. Вот сюда, на камушек… мертвый город… И кой чорт их понесло, Робинзоны! Вы что, тоже с ними, товарищ полковник?
    Воропаев. Нет. Я сам по себе.
    Моряк. На службу?
    Воропаев. Нет.
    Моряк. В санаторий располагаете?
    Воропаев. Нет, не располагаю.
    Моряк. Родные имеются?
    Воропаев. Нет.
    Моряк. Так вы, наверно, местные сами?
    Воропаев. Нет, к сожалению.
    Моряк. Ну, тогда плохо. Разве тут жизнь? И чего, спрашивается, едут, какое такое переселение, с какой стати? Тут лишнего гвоздя не найдете, война все взяла, а они — то им подай, другое выложи… К весне разбегутся, я вас уверяю.
    Воропаев. Не знаете, где комитет партии?
    Моряк. А вон, за тем углом. Пришли, стало быть. Я, значит, даю задний ход. Желаю счастья, товарищ полковник!
    Воропаев. Что?
    Моряк. Счастья желаю, как говорится.
    Воропаев. Спасибо, спасибо.

    Моряк уходит. Воет ветер. Волны колеблют гранит набережной, и лампочка на уличном фонаре танцует, раскачивая свет.

    Ну вот… приехал…

    На набережной становится совсем темно и глухо. Пароход дает печальный гудок, взвывающий на ветру. Воропаев медленно идет дальше.

Картина вторая

    Большая, когда-то великолепная комната. Сейчас в ней пусто. Разбитые стекла заклеены бумагой. Она шуршит и рвется под ударами ветра, задувая моргалик на столе, за которым Корытов просматривает бумаги. Он в пальто и кепке. Воропаев сидит в кресле перед столом, внимательно следя за Корытовым.

    Воропаев. Вы меня не за жулика, часом, считаете?
    Корытов (продолжая разглядывать бумаги). Полковник… шесть орденов… был начальником политотдела… четыре ранения…
    Воропаев. Выслушай меня, товарищ Корытов. В армии я, как ты понимаешь, не работник… а тут еще туберкулез обнаружился, сынишка тоже болен. Вот я и надумал сюда… Поправляться.
    Корытов. Ты разве местный?
    Воропаев. Я эти места знаю.
    Корытов. Отдыхал тут?
    Воропаев. Воевал…
    Корытов. Да-а… Вы у меня, полковник, первый такой. А прокурором не пошел бы?
    Воропаев. Что?
    Корытов. Прокурором, я говорю. Людей у меня, брат, нет — жуткое дело! (Зовет.) Лена, Лена!.. Транспорта нет. (Загибает палец.) Топлива нет. (Загибает второй палец.) Света нет. (Загибает третий палец.) Воды нет. (Загибает четвертый палец.)

    Входит Лена Журина с тарелкой в руках. Корытов показывает ей два пальца, давая понять, что требует ужин и для гостя. Движением головы Лена отвечает, что второго ужина нет.

    Да и ужина, видишь, нет. Жуткое дело. А ведь какой, брат ты мой, районище, другого не найти на всем побережье. Виноград, табаки, фрукты, рыба, эфиромасличные… что хочешь. Но главное — виноград. Только не обкопаешь его раз десять, во-время не обрежешь — ни черта не получишь. А главное, один тут комбайн — руки… А людей нет… Может, лектором пошел бы? Оно и для здоровья вполне подходит. Зарази людей энтузиазмом.
    Воропаев. Не могу.
    Корытов. Ах ты, жуткое дело…

    Звонок телефона.

    Алло! Я, Корытов. Лопат нет? Опять двадцать пять. Что вы сами-то думали до сих пор? Ладно. Посоветуемся тут, позвоню… (Продолжает, жуя и откладывая половину омлета Воропаеву.) На фронте тебе, друг милый, куда легче было. Там у тебя адъютанты, автомобили, телефон… А у меня голосовая связь…
    Воропаев. Как в рукопашном бою?
    Корытов. Точно. Вот поразослал всех на места, сам от телефона не могу оторваться.

    Снова звонок.

    Я, Корытов. Приземляется народ? Так. Чего шумят? Природа не та? Ай-ай-ай!.. Ну, я природой не руковожу, скажи — не в моих силах… И агитатора сейчас прислать не могу… попозже как-нибудь… Ну, ладно… звони, посоветуемся тут…
    Воропаев. С кем ты все время советуешься?
    Корытов (потрясает бумагой). С планом! С кем? Беру лопаты у одних, даю другим… У этих беру тягло, перекидываю третьим… Оформляйся-ка агитатором, полковник, работенка не пыльная, опять же паек, то да се…
    Воропаев. Я, товарищ Корытов, уже докладывал тебе, что болен, до чорта болен. Я отдохнуть хочу. Понял? Я… Ты понимаешь, все у меня в жизни как взорвалось — семья разрушена, жена погибла, сын у чужих людей… сам я без сил… Сейчас я не работник. Нет, нет.
    Корытов. Ох, беда, все тихой пристани захотели. Ты вот, друг милый, поправляться приехал, тебе одно — красота, горы, цветы, море, а это только губы накрашены, брови подведены, а на самом деле положение — хуже не бывает. В общем — устраивайся. Лена!

    Лена входит, и снова звонит телефон.

    Я, Корытов. Встречу? Какую встречу? С прибывшими? Иду, иду. Ладно, сейчас иду. (Лене). Надо полковнику койку устроить. Кто там сейчас в комнатенке… рядом с твоей?
    Лена. Мирошин. Завтра в колхоз едет.
    Корытов. Ага! Значит, Воропаева — к Мирошину. А как Мирошин вернется, передвинь Воропаева к Савельеву, того долго не будет.
    Воропаев. Ну, а когда Савельев вернется?
    Корытов. Опять куда-нибудь сунем. Так и крутимся, брат, как на карусели.
    Воропаев. Но все это, как я понимаю, программа на завтра, а сегодня?
    Корытов. Следовало бы тебе, конечно, поужинать… да… но исключается… Да… Жуткое дело, брат. А переночуешь в райкоме. Лена, ты устрой. Ну, я пошел. Новоселы ждут. Слушай, может ты к ним избачом пойдешь?
    Воропаев. Товарищ Корытов!
    Корытов. Ладно, ладно. Бывай… (Лене). Беспокойный попался… Ты его устрой. (Выходит.)

    Ветер стучит в окно. Дребезжат надтреснутые стекла. Слышно, как вдали гудит море.

    Лена. У нас будете жить?
    Воропаев. Придется.
    Лена. Один или с семьей?
    Воропаев. Семья у меня — один сынишка десяти лет, ради него всю чепуху с переездом затеял.
    Лена. Прихварывает?
    Воропаев. Да. А вы давно здесь работаете?
    Лена. Как освободили город… недавно…
    Воропаев. А товарищ Корытов?
    Лена. То же самое. Вместе прибыли.
    Воропаев. Черствый он у вас человек, сухой.
    Лена. Это вы насчет того, что он к себе не позвал? В одной комнате он, жена, трое ребят. Тут будешь сухой.
    Воропаев. Да нет, не в том дело.
    Лена. Разве на вас всех угодишь! Едут и едут, давай и давай. Тому дачу задаром, тому сад. А спросили бы, как мы живем!
    Воропаев. А вы одинокая, семейная?
    Лена. Муж в Севастополе был, три года ни слуху ни духу. (Задумывается.)
    Воропаев (переводя разговор). Да, всем не легко. Сводку сегодня не слышали?
    Лена. Прорвали наши чего-то на Дунае… здорово прорвали… сейчас рассказы передают, хотите послушать? (Включает репродуктор, который неразборчиво и тихо что-то бормочет, нужно подойти близко к нему, чтобы что-нибудь услышать.)
    Воропаев (обрадованно). Ну-те, ну-те, давайте! (Подходит и слушает.) Чьи войска?
    Лена. Романенко, что ли… Тсс… переправились, смотрите.
    Воропаев (взволнованно). Корпус Романенко переправляется, что ты скажешь! Это мой корпус, я воевал в нем…
    Лена. Тсс… Так рассказывайте, чего там у них…
    Воропаев. Романенко… Эх, что там сейчас, Лена, творится! Не спали, должно быть, суток трое, шалые глаза горят, суетня! И Романенко, как всегда, впереди всех. Молодец!
    Лена. Давно его знаете?
    Воропаев. Это ж моя семья, Лена… как не знать?
    Лена. Постойте… саперы… чьи, говорят?
    Воропаев. Саперы Дормидонтова Ивана Сергеича… А штурмовые группы ведет, наверное, Голышев. Как форсировать переправу, так он. На Днестре, на Буге, его везде помнят… (Отводит Лену от репродуктора, потому что ему уже ясно, что происходит за тысячу верст.) Геройский мужик! Мы с ним в Софию входили. Я тогда был ранен, едва на ногах держался, но когда нас стали обнимать и целовать, как родных подбрасывать на руках, кричать: «Живио!.. Ура! Живио!» — рана стала на глазах затягиваться. До нее ли тут!.. Такие дни случаются раз или два в столетие, такие дни чудотворны… Недавно это было, а как в прошлой жизни… (Продолжая вслушиваться в шопот радио.) Что, что?.. Корпус Романенко — трижды краснознаменный? Правильно. Стоящие ребята. Я представляю, как это было. Они там ползком, ползком, как кроты, подобрались к Дунаю и — раз! На ту сторону. Мамаладзе уже зубами вцепился в тот берег, — не вырвешь… И на самой сумасшедшей переправе, со своим перевязочным пунктом… конечно, Александра Ивановна… уж кого-то режет там, кого-то штопает. И, знаете (вдохновенно), бой не бой, а всегда в белоснежном халате, будто не под огнем, а в академии. Да, не вернется более эта жизнь, не увижу я никого из них…
    Лена. Александра эта Ивановна — не может быть, чтобы генерал.
    Воропаев. Шура? Горева? Хирург, потрясающий хирург. Ей обязан, что жив.
    Лена. Всю жизнь за это будете ее помнить. Молодая?
    Воропаев. Трудно сказать.
    Лена. Чего тут трудного? Если молодая — так молодая… А еще такой близкий вам человек.
    Воропаев. Она-то молодая, да я о другом… из близких людей мне теперь сиделка нужна… не больше того… простая нянька… Я, Лена, вывалился из своего счастья, как из самолета. Летел — и трах, вывалился и сам не знаю, где я… Вы что же домой не идете?
    Лена. Мать жду, а дежурный должен придти. Мирошин этот. Мы с мамой живем тут в одном домике. Я поговорю с матерью, чтобы вас устроить. Ох, забыла, я ж чайник поставила, может вскипел. (Уходит.)
    Воропаев. Ну, разберемся.

    Роется в рюкзаке, достает буханку хлеба. Входит Софья Ивановна.

    Софья Ивановна. Вечер добрый. Что-то незнакомая личность, не угадаю я… Сегодня заступили, небось?
    Воропаев. Нет, я просто так. Приезжий.
    Софья Ивановна. В райкоме-то? Ночью?
    Воропаев. Я не один. Тут есть какая-то Лена, сейчас придет.
    Софья Ивановна. Дочка это моя. А я было испугалась. Подожду ее. (Садится.) В нашем городе жить располагаете?
    Воропаев. Если что-нибудь найду, — да.
    Софья Ивановна. Все можно найти, на то и глаза даны, чтобы искать… Будете требовать дом или как?
    Воропаев. Посмотрю. Лена мне что-то говорила о вашем домике.
    Софья Ивановна. Лена? Слушайте ее. Разве это дом? Да и не наш он, коммунальный. Ни солнца, ни фрукты никакой, а вам надо дом фигурный, чтоб у него вид был да садик хороший. Пять яблонек — и те, смотри, тысчонки три дадут.
    Воропаев. Я фруктами торговать не собираюсь.
    Софья Ивановна. Не вы, а супруга, конечно. Вы и продать-то толком не сумеете, как я понимаю вас.

    Входит Лена.

    Поди-ка сюда. (Тихо.) Что ты, милая, с ума сошла? В первый раз человека увидела — и в дом тащишь? Такого пусти — он и нас в два счета выживет.
    Лена. Ничего я ему не говорила, обещала только вам передать насчет дома.
    Софья Ивановна. И нечего, нечего. На всех не наплачешься. Да. Торговля моя, Лена, никуда не годится, просто беда.
    Лена. Только срамишься ты со своей торговлей. Узнает кто — засмеют. Иди Мирошина буди, сколько его ждать.
    Софья Ивановна. Иду, иду. (Воропаеву.) Прощайте, товарищ командир. (Уходит.)
    Лена. Не пойму, зачем вы с жильем торопитесь?
    Воропаев. А что?
    Лена. Разве вам жилье нужно? Вам люди нужны… Человек к человеку жмется.
    Воропаев. Да, может быть.
    Лена. Да не может быть, а правда. Я по себе сужу. Мне эти дома — хоть бы и не было их. Стены и стены. А другой раз такая тоска возьмет, приду ночью сюда, стану к радио, слушаю: какая кругом интересная жизнь, и плачу, знаете, как маленькая. То стахановец новый объявится, то наши город отбили, то чего-то в театрах идет, народ в ладоши бьет, смех слышно, музыка… И так мне хочется побыть со всеми ими… Вот все равно, как вы про фронт рассказывали, будто я вся там, а здесь только так себе…
    Воропаев (внимательно глядит на Лену, она интересует его). У вас другое, Лена, вы еще не жили, у вас все впереди, а я… чорт меня знает, я только и делаю, что завидую тому Алексею Воропаеву, у которого были здоровые легкие, здоровые ноги, сильные руки, неплохая, в общем, голова… И вот… Всю жизнь хотел жить у моря, это казалось счастьем, и вот я у моря, как эта ваша железная баржа, что валяется на берегу.
    Лена. А вы зачем за нее думаете? Может, она иначе решит…
    Воропаев. Кто?
    Лена (кивает в сторону репродуктора). Та, что на фронте, Александра Ивановна.
    Воропаев. Вы идите, Лена, а я вместо вашего Мирошина подежурю.
    Лена. Спасибо вам, я уж и сама хотела просить. (Набрасывает ватник.) Ветер какой сумасшедший! Один не побоитесь? Смотрите. Ну, до завтра. Хороших снов вам на новом месте, товарищ полковник!
    Воропаев. Благодарю вас.

    Лена уходит.

    (Садится в кресло, вытягивает ноги.) Трудно начинать… в сорок три года… все сначала, все…

    Ветер потушил моргалик.

    Ну что ж. Спокойной ночи, Воропаев! С новосельем тебя, дружище!

    В темноте слышен его надрывный кашель.

Картина третья

    Большой табачный сарай без передней стены. Облака бегут по небу, то и дело закрывая луну. Гудит и стонет ветер, слышен грохот разбушевавшегося моря. Голый тополь качается на ветру. Раскачивается и «летучая мышь», повешенная над столом, покрытым красной материей. Собрание. Колхозники поеживаются от холода, дремлют на скамьях, а у стола ораторствует председатель.

    Председатель (хрипло). Я, честное слово, голос сорвал, второй час говорю, а толку нет.
    Боярышников. И не будет.
    Председатель. Звенья не организованы, бригад нет, перекопка отстает. Чуете, какой итог впереди? Нету итога.
    Боярышников. И не будет.
    Председатель. Виноград своего времени требует, растение нежное, кто его знает, пропустишь срок, не нагонишь. А время идет, время за нас с вами не беспокоится. А у меня в руках что? Одни медицинские показатели. (Потрясает кипой бюллетеней.) Боярышников — ревматизм, Виктор Огарнов — общее ослабление…
    Варвара. Ты моего не трогай… Четверо суток в воде простоял… на обвале.
    Председатель. Все стояли. (Продолжает читать.) Вот она самая Варвара Огарнова… малярию уже заимела!
    Варвара. Как же не заиметь? По пояс в воде работала, будь она проклята. Что я, на землетрясение ехала? Говорили — рай, а тут горы валятся на голову, одно осталось — бежать.

    Одобрительный гул.

    Председатель. Убежишь — голову оторвем. (Продолжает.) Один считался здоровым — Городцов, и тот, видите, на бюллетень взялся, прострел где-то у себя обнаружил… У доктора, товарища Комкова, на хворобы свой план, а мне как? Не может медицина до того догадаться, кому перекапывать, а кому дома сидеть.
    Боярышников. Тут и догадываться нечего, с лица видно, кто хворый.
    Председатель. На твое если посмотреть, как раз другая выйдет формулировка.
    Боярышников. А ты на свое посмотри.

    Шум.

    Понавезли больных, а спрашивают, как со здоровых.
    Огарнов. Ехали-то мы здоровше тебя, да стали больные.
    Председатель (Боярышникову). Да кто ж тебя, иезуита, переселял? Сам примкнулся. А теперь сидишь, народ мутишь! А от товарища Корытова директив полный ящик… каждый день по срочному предписанию.
    Боярышников. Я свое отработал, мне и посидеть можно.
    Председатель. Никому не позволено… Ты пойми — виноград же гибнет, виноград!..
    Боярышников. «На горе Арарат растет крупный виноград». Кончай базар, председатель.
    Воропаев (проходит к столу). Разрешите мне слово.
    Голоса с мест. Это еще кто такой? Герой войны, вроде Боярышникова?.. Как звать-то?.. Сейчас речь скажет! Ну, говори, говори.

    Воропаев молчит, мучительно кашляет.

    Варвара. Орденов понавесил, а смелости нету.
    Боярышников. Тоже на бюллетень просится.
    Воропаев (Боярышникову). А вы скажите, где вы воевали, что так разговариваете?
    Боярышников. Где назначили, там и стоял, не в том суть.
    Воропаев. Нет, в том. Я вижу, что и воевали вы где-нибудь на горе Арарат, только на той горе войны не было.

    Смех.

    А между прочим, есть среди вас настоящие фронтовики?
    Голоса. Есть… Имеются…
    Воропаев. Дайте-ка на вас взглянуть, какие вы… А ну, садитесь поближе. И вы ближе… Разведчик?
    Городцов. Бог войны, товарищ полковник, наводчиком состоял. (Садится в первом ряду.)
    Воропаев (к задним рядам). А вы там… в глубоком тылу… Выходите на передний край. Да, да… вы, сталинградец, пожалуйста ближе.

    Огарнов доходит до третьего ряда, но дальше ему итти не удается. Варвара усаживает его и сама садится рядом.

    Варвара. Отдохни.
    Воропаев. Я вот о чем спросить хочу… Вы мне скажите, друзья, для чего вы сюда приехали?
    Варвара (становится у стола, прямо перед Воропаевым). До чего ж любопытный, скажите! Чисто следователь.
    Боярышников. Обходным маневром берет.
    Воропаев. Вот вы мне скажите, товарищ.
    Городцов. Городцов моя фамилия.
    Воропаев. Вот почему вы, товарищ Городцов, пошли на новое место?
    Городцов. Мгм… сказать можно длинно, сказать можно и коротко. Тут разное коммунике может быть.
    Воропаев. А я вам скажу, зачем вы приехали. Счастья искать… да, да, за счастьем!
    Варвара. Нашел, где искать!
    Воропаев. А счастье заработать надо. Счастье берется с бою.
    Варвара. Поди заработай. Поживи, как мы, не то запоешь. Ехали мы сюда здоровше этого (показывает на Боярышникова), песни пели, хорошей жизни ждали. Приехали, а тут нас природа сразу мордой об камень… Гора завалилась, вода кинулась на село… четверо суток из воды не вылезали… Ветер ударил. А кругом темнотища, свету нет, земля чужая, за что браться — не знаем, чего ожидать — не ведаем. Трудно до невозможности!
    Воропаев. А вы хотите, чтобы сразу легко было? (Неожиданно резко и сильно.) Идет такая война, и чтобы нам легко было? Таких людей, которым сейчас легко, надо судить, легко только бездельникам, вот этому (указывает на Боярышникова) да вашему доктору, тоже, видно, бездельнику немалому. (Огарнову.) Под Сталинградом мы с тобой не так работали. Ты, друг, под Сталинградом в какой дивизии был?
    Огарнов (встает). В тридцать девятой, товарищ полковник.
    Варвара (заставляет его сесть). Отдохни, Виктор.
    Воропаев (подходит к Огарнову). Так ты же помнишь Захарченку, радиста. Он, правда, не вашей дивизии был, но о нем слух по всему Сталинграду пошел.
    Городцов. Это какой Захарченко?
    Воропаев. Сейчас скажу. Это тот самый, что одиннадцать раз нырял за рацией, пока не вытащил ее со дна Волги. А главное, человек до тридцати годов дожил и до того ни разу не плавал.
    Огарнов. То не Захарченко, а Колесниченко. С нашей дивизии. Ныне Герой Советского Союза.
    Городцов. Только и в нашей дивизии однородный случай был.
    Огарнов (недоверчиво). У вашей?
    Городцов. У нашей.
    Варвара (пересаживается к мужу). У нашей?
    Огарнов (почувствовал поддержку, твердо). У нашей.
    Варвара (Городцову, торжествующе). Извини-подвинься! У нашей тот случай произошел!
    Воропаев (обращаясь к окружающим его фронтовикам, говорит быстро, лихорадочно; переходит от одного к другому). А Киев, ребята, кто брал Киев? Ты? А кто под Яссами был? А может, и ранен там? Трех пальцев нет? Кто резал? Не Горева ли? Не хватало еще, чтобы она. Ведь если тебя Александра Ивановна резала, так мы братья с тобой на всю жизнь.
    Городцов. Война всех породнила.
    Воропаев. Верно, друг, чужих нет, все родственники. (Огарнову.) А ты, милый друг, более моего видывал!
    Огарнов. Десять разов помирал — не помер, фиг меня возьмет на одиннадцатый… как того радиста…
    Воропаев. А под Севастополем… кто помнит, как на Сапун-гору ползли… плечо в плечо… В пушки впрягались, везли…
    Огарнов. Снаряды — на руках, как ребят, тащили.
    Воропаев. «Ура» какое неслось, помните? Не Сапун-гора, а Крикун-гора получилась.
    Огарнов. Э, нет, не так про то говорилось: с ихней стороны Сапун-гора…
    Воропаев. А с нашей — Крикун-гора…
    Огарнов. А к вечеру сделали ему Хрипун-гору!
    Воропаев. Десять часов штурмовали, и была ему Хрипун-гора… Товарищи фронтовики! Не для того мы на фронтах побеждали, чтобы дома спать, подложив под голову бюллетени доктора Комкова! Сейчас я объявляю колхоз на угрожаемом положении. Образуем три штурмовые бригады. Не будем терять ни минуты. Внезапность — половина успеха. (Городцову.) Ты поведешь первую штурмовую бригаду. (Огарнову.) Ты, сталинградец, — вторую.
    Варвара (расталкивая фронтовиков, бросается к Воропаеву). А ты откуда такой взялся?
    Воропаев. Все с нами! Только тому бюллетень, кто помер!
    Боярышников. Перегиб, образуется перегиб.
    Воропаев. Молчать, когда я говорю с фронтовиками!
    Варвара. Сам танцуй, а я раненого своего… (Заслоняет мужа). Не позволю!
    Воропаев. А глумиться над его воинской славой позволяешь?
    Варвара (остервенело). Не отдам! Извини-подвинься! (Мужу.) Виктор, отдохни! (Усаживает его на скамью и держит за плечи.)
    Огарнов (отводя руки жены). Не встревай в военное дело, Варвара.
    Варвара. Виктор!

    Огарнов становится рядом с Воропаевым.

    Ты ж хворый, Виктор. (У нее слезы.)
    Огарнов. Варвара…
    Варвара. Ну?
    Огарнов. Отдохни.
    Варвара. Что?!
    Огарнов. Сказано, — отдохни.
    Варвара. Ну, вы только подумайте, граждане, чего делается! (Виктору.) Набирай, дурной, бригаду, а то всех расхватают! Чего стоишь, как пень?
    Воропаев. Первую штурмовую ведет Городцов…
    Боярышников. Называется — штурмовка, перегиб…
    Воропаев. …вторую — Огарнов… Третью ты, председатель.

    Все встают, переговариваются, зовут друг друга. Слышны голоса: «Лопаты где?.. Фонари несите!.. Живо… Баяниста сюда! Где баянист?»
    Девочка лет тринадцати подбегает к Воропаеву.

    Ленка. А я? А мне куда кидаться, дяденька?
    Воропаев. Кто будешь?
    Ленка (скороговоркой). Твороженкова Лена, отец погибший в Ленинграде, пионерка я…
    Воропаев (оглядывает ее). Ага! Ленка — Голая коленка, вот ты кто!
    Ленка. Да не отоваривают талон на чулки, что я поделаю… Так мне куда?
    Воропаев. Будешь моей связной. Тащи баяниста!

    Ленка бросается будить баяниста, мирно дремлющего на задней скамье.

    Варвара (свистит). А ну, женский пол, ко мне! (Воропаеву.) Ишь, артист какой разыскался… все сердце перевернул вверх ногами. А ну, ко мне, женский пол! Чуб батогом, усы до плеч, четвертую формируем! (Воропаеву.) Думаешь, от мужей отстанем? Фиг тебе с маслом!

    Ленка толкает к сцене баяниста.

    Я с них сок пущу, не думайте! Сам отдохни, а я не дамся! (Женщинам.) Пошли!

    Все выходят гурьбой. Баянист перебирает лады.

    Воропаев. Смотри, какая боевая.
    Варвара. Солдатка я или нет?
    Воропаев. Храбра!
    Варвара. Храбрей меня только чорт в аду. (Запевает, притоптывая.)
А я, бабочка, наделала беды,
Пошла по воду, побила казаны!

    Воропаев (баянисту). Играй, с душой играй, как перед боем! Покажем себя, повоюем еще разок. Кому честь дорога, тот нас не бросит. Сосредоточивайся. В ата-а-ку!
    Варвара.
А я, бабочка, наделала беды,
Пошла по воду, побила казаны!

    Боярышников. Круто замешено. Кончились каникулы жизни!

Действие второе

Картина первая

    Солнечное январское утро. На склоне холма — крохотный домик с открытой терраской и ступенчатым двориком перед нею. Дерево горького миндаля в розовом цвету осеняет дворик легкой узорной тенью. За домом видны горы в снегу, а внизу, справа, — полоса сияющего синего моря. Терраска завешена плащ палаткой.
    Появляются Воропаев и Городцов в сопровождении Ленки Твороженковой.

    Ленка (трагическим топотом). Вот здесь они живут, Поднебески. Такие бедные, дядя Алеша, такие… прямо не знаю, что сказать…
    Воропаев (Городцову). Знаешь их?
    Городцов. Да нет, не работники… Заметьте, на штурмовке не были, а уж, кажется, на всю Европу было слыхать.
    Воропаев (Ленке). Ну, спасибо, что довела. Если увидишь доктора Комкова, попроси, чтобы подождал меня, а я зайду к нему, как освобожусь.
    Ленка. Лечиться будете?
    Воропаев. Я его сам сегодня лечить буду. (Оглядывает горы.) Эх, и красотища же!
    Городцов. Красота меня в данном случае не завлекает. Мелкого масштаба дело здесь. Мне же ваш виноград хуже капусты. У меня масштаб другой: просто люблю технику. Я же комбайнером был. Сплю — пшеницу во сне вижу. Скучаю за батюшкой-хлебом.
    Воропаев. Не единым хлебом жив человек. Нам все надо — и виноград, и апельсины, и орех, и маслины. Мы тут такое разведем, чему и названия нет.
    Городцов. Разведете тут! Да возьмите хоть этот дворик-пятачок, что с него возьмешь, — плюнуть же некуда… Да и климат несообразный какой-то, на дворе январь, а сворачивает на май, миндаль цветет. А там, пожалуйста, — горы в снегу. А тут море рот разинуло, хоть закрывай чем ни попало, голова от него только болит. А я так считаю, что русский человек никак не может без снегу. Другой раз глаза закрою, и представится — снег, деревья трещат от мороза, лунища огромная и где-то сани на морозе поют… А тут не знаешь, как к ней подступиться, к здешней природе. Как барышня какая.
    Воропаев. Ты привык вдаль смотреть, а ты вверх взгляни. Какие горы! Вон, видишь, Орлиный пик. Там орлы свили, гнезда, а по сути дела нам с тобой там жить, дворцы понастроить там, сады разбить. Для счастливых людей место.
    Городцов. Сказал тоже! Его сделать надо, место-то.
    Воропаев. Вот именно, сделать. Все надо перевернуть заново…
    Городцов. Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается… Давай стучи к ним… Алло, жители!

    Воропаев стучит палкой о балкон. Из-за плащ-палатки появляется лицо Наташи. Из-за плаща появляется Юрий в наташином халате.

    Юрий. Здравствуйте, товарищ полковник.
    Воропаев. Здравствуйте. Можно к вам?
    Юрий. Я бы пригласил к нам, да, знаете…
    Наташа (из-за плащ-палатки). Ты с ума сошел, Юрий!
    Юрий. Да нет, я же говорю, что… (Показывает на свой капот.) Мои штаны в стирке, других нет… А поскольку капот на мне, то на ней… понимаете… Наташа, вот этот товарищ затеял позавчера ночной штурм! Здорово получилось, я сам было хотел примазаться, да не вышло, кости ныли… от сырости…
    Воропаев (сбрасывает с себя шинель, протягивает Юрию). Накиньте мою шинель, капот отдайте жене…

    Юрий берет шинель и исчезает за плащ-палаткой.

    (Городцову). Будь добр, скажи Варваре Огарновой, пусть подойдет сюда да одежонки захватит… Ну, что-нибудь там, на первый случай, у нее есть, я знаю.
    Городцов. Есть-то у нее много чего есть, да не про ихнюю честь. За что одевать, не знаю… Попробую, однако… Разрешите быть свободным?
    Воропаев. Иди, бог войны, думай о мире.
    Городцов. Есть думать о мире. (Уходит.)

    Плащ-палатка опускается, и Воропаев всходит на балкон, где на ящике, завернувшись в шинель Воропаева, сидит Наташа. Вместо столика перед нею кусок керченского ракушечника. На нем — коробочка с пудрой и осколок зеркала.

    Юрий. Входите, товарищ полковник.
    Воропаев. Ничего особнячок. Давайте знакомиться. Зовусь Воропаевым Алексеем Вениаминовичем.
    Юрий (представляя Наташу). Моя жена Наташа… Наталья… знаете, как ее… Дмитриевна…
    Воропаев. Очень рад познакомиться, Наталья Дмитриевна.
    Наташа. Вечно этот Юрка не то скажет. Какая я Дмитриевна!
    Воропаев. Ну, как же вы все-таки сюда попали?
    Юрий. Подлечиться думали, если удастся.
    Наташа. Пока не удается, но…
    Воропаев (оглядывая обоих). Оба фронтовики? (Кивая на орденские колодки, что лежат рядом с зеркалом.) Вижу, вижу. Что же вы так… налегке? Вроде птиц перелетных?
    Юрий (смущенно, даже виновато). Как-то все некогда было… Сначала жили у родителей, в Белой Церкви… до войны, конечно… а потом фронт, родных растеряли, дом погиб, когда тут барахлом заниматься… Ну, вот, значит, и загнали все, вплоть до трофейной зажигалки!
    Наташа (улыбаясь). Словом, как говорится, солнце, воздух и вода — наша лучшая еда. Но мы вывернемся. Если б нас в дороге не обокрали, — все бы ничего.
    Воропаев. Какие специальности?
    Юрий. Мы же прямо из школы на фронт, я — сапер, она, знаете, медсестра…
    Воропаев. Вот это уже нечто…
    Наташа. Ясно, нечто. Я трехлетний стаж имею.
    Юрий. Тоже мне стаж! А ребенка не сумеет пеленать. (Воропаеву.) Из всех наших бед… это самое страшное. Ребенка ждем.
    Наташа. Юрий, прекрати!
    Юрий. Ничего я не прекращу. Ты совершенно не бережешься.
    Наташа. А ты сам бережешься?
    Юрий. Так не я же в положении, а ты…
    Наташа. Юрий!
    Воропаев. Я вижу — тихо живете. Но, по-моему, ваш муж прав. Дела у вас, насколько я понимаю, не блестящие.
    Наташа. Это неправда. Мы с Юрой большой славы не заработали, мы с ним много потеряли — и дом, и стариков, и свое здоровье, но ведь мы боролись… Мы… Вы не думайте, что мы молодые, мы взрослые, мы свою силу знаем…
    Воропаев. Чувствую.
    Наташа. Нет, погодите, погодите. Вы, может быть, думаете, что если у нас ничего нет, значит — мы бедные? Бедные — это те, которые слабые, а мы не бедные, потому что мы… потому что… мы ж побеждаем… Не только вы, но и я сама сколько раз побеждала, и Юрий, и другие, что вы думаете…
    Воропаев. Ах вы, черти полосатые!
    Наташа. Вы ругаете нас?
    Воропаев. Да нет, я завидую вам, и молодости вашей и силе.
    Наташа. Хотите меняться?
    Воропаев. А на что вам моя старость?
    Наташа. Была бы я с такими орденами, как вы… ого-го! Я бы раскачала людей, я бы…
    Юрий. Кто не примерзал с винтовкой в руках к земле, тот не знает, что такое жизнь и как она замечательна! Правда? Сейчас, знаете… только и жить… как это? Во весь голос жить. Правда?
    Воропаев. Это самая правдивая правда, которую я когда-либо слышал. Ну, что же, давайте тогда действовать сообща… во весь голос, а? Идет?

    Входит Варвара.

    Варвара. Иду, иду. Ну, в чем тут неразбериха? Кому вещи, зачем? Маскарад, что ли?
    Наташа. Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста…
    Варвара (Воропаеву). Что я, комитет помощи? Незнамо кого одевать-обувать.
    Наташа (недоуменно). Кого одевать-обувать?
    Варвара. Вы бы хоть документ ихний в залог взяли, а то с себя юбку сымешь — ффью, ходи тогда сама голая, извини-подвинься.
    Наташа. Какие юбки? Это, наверное, товарищ полковник. Но я ни за что не возьму, вы совершенно правы.
    Юрий. Жили мы без ваших юбок и проживем без них…
    Варвара. Так бы сразу и сказали! Без юбки, гражданочка, все одно, как без паспорта. Вида на жительство нет.
    Наташа. Нам ваша помощь не требуется.
    Юрий. Извините за беспокойство. Выход — сюда.
    Варвара. Что такое? Довел жену до того, что голая сидит, а еще фасон давит. Знаю я сама все ходы и выходы.
    Юрий. Я…
    Варвара. Ты мне не командуй. Помощь им не требуется! Ну, и сидите голые. Молчать, когда я говорю! (Ударяет по ящикам с такой силой, что они задрожали.) Укор мне делаете! А я кто, не солдатка сама, или уж глаза мне свинцом залило? Я знаю, кому помогать. Вот оно. Не назад же нести!
    Наташа. Что вы придумали, право? Не надо!
    Варвара. Марш за мной, нечего разговаривать. (Воропаеву.) И как таких ребят воевать посылают!

    Наташа безропотно уходит вслед за Варварой.

    Юрий. Как же так…
    Воропаев. Вы не слушайте, что Варвара говорит. У нее все слова наоборот… Ну, вот что. Сегодня вечером соберемся в правлении, поговорим о новых порядках в колхозе. Приходите, будет речь и о вас, найдем работу.

    Из комнатенки доносится голос Наташи.

    Наташа. Юрочка, иди сюда, для тебя тоже кое- что есть.
    Юрий. Ну, ерунда, зачем это?
    Воропаев. Идите, идите, я подожду.

    Юрий уходит. На улочке появляется Корытов и Ленка.

    Корытов. Ну, дальше.
    Ленка. А мы тогда все вскочили и давай копать…
    Корытов. Видел, видел, как наработали!
    Ленка. Здорово наработали! Пятнадцать лопат сломали, цапки все повывертывали… ну, до того весело было, как на первомай!
    Корытов. Весело-то весело, а сколько кустов перепортили!
    Ленка. Ну, как же не попортить, когда темно… Вот они сами — товарищ Воропаев.
    Корытов. Ага! Здорово, Воропаев! Спускайся-ка сюда.

    Воропаев спускается на улочку. Ленка прижимается к каменной стене, восторженно глядя на Воропаева и ожидая его триумфа.

    Ты что же, друг милый, тут наворочал? Хорошо, что я рядом оказался. Я тебя для чего послал? Послал себя устроить… по человечеству… а ты — в начальники. Ура, вперед, на штурм! Председателя низвел до нуля… Перевыборы какие-то затеял. Это, брат, стопроцентная анархия и партизанщина!
    Воропаев. Может, разрешишь сказать?
    Корытов. Натяпали, натяпали, лопаты только в темноте переломали! Сколько, говоришь?
    Ленка (в ужасе от того, что она наделала). Подумаешь, пятнадцать лопат!
    Корытов. Ну да, зато веселья на целый день! Еще бы! Нет, так, брат, дело не делается… Ты мне так все виноградники перепортишь.
    Воропаев. Дело не столько в виноградниках, сколько в людях. Будут люди, будут и виноградники. Я увидел людей разобщенных, мрачных, самих себя не помнящих. Их нужно было перекапывать, а не землю. Их!
    Корытов. Ты меня не учи. Внимание людям — первая заповедь.
    Воропаев. Ты — за внимание к людям. Хорошо. А вот скажи, этих Поднебеско ты знаешь? А то, что у них не во что одеться, — это у тебя уже не внимание к человеку, а вопрос торговой сети, так? Что им негде жить — вопрос жилотдела, так? Ты наложил резолюцию о внимании, и тебя это больше не беспокоит?
    Корытов. Полегче, полегче, ты мне сейчас дискуссию не затевай. (Увидя Ленку.) Ты что тут подслушиваешь партийный разговор? Марш отсюда!

    Ленка прижимает руки к лицу и, что-то шепча, убегает.

    Штурмовку учинил? Учинил. Безобразие! В дела колхоза влез административно? Влез. Безобразие! Райком не давал тебе такого поручения.
    Воропаев. Если бы ты расспросил меня, а не эту девочку, ты получил бы иное представление.
    Корытов. Все знаю сам. Перегиб допустил.
    Воропаев. Да где у тебя совесть, послушай! Тебе бы только приказывать. Ты бежишь за народом да покрикиваешь: «Ах, как я здорово им руковожу!»
    Корытов. Героизм не стихия, а организация!
    Воропаев. Правильно!
    Корытов. Что правильно?
    Воропаев. Я это тебе и говорю.
    Корытов. Нет, это, брат, я тебе говорю, а ты возражаешь!
    Воропаев. Я возражаю?
    Корытов. Ну, в общем ты понял, что я хотел сказать. Завтра изволь явиться на бюро. И прекратить всякую ломку. Понятно?
    Воропаев. Ломать можно то, что уже построено.
    Корытов. Ах, вот какие дела! До вас, значит, ничего не делали?
    Воропаев. Ты все кричишь — зарази людей энтузиазмом. Так чего же ты не заражал до сих пор, чего ты ожидал? У тебя люди заражены неверием, угнетены трудностями, а ты не можешь понять, что люди заново начинают жизнь, им все здесь ново и чуждо: и небо, и горы, и земля, а ты их планами по горбам, планами по горбам, ты им дурацкой бумагой в нос тычешь!..
    Корытов. Так-с… До вас, значит, ничего не делали, Скажите, какой психолог нашелся. Думаешь, что если ты командовал: «Направо! Налево! Ряды сдвой!» — так уж все умеешь?
    Воропаев. Ты не смеешь так говорить, Корытов!
    Корытов. Смею. Вижу, с кем имею дело. Я дни и ночи, а ты…
    Воропаев. А я дачу хочу отхватить? Я шкурник, да?

    Из комнаты выходит Юрий в новых галифе. На улице появляются Городцов и Ленка.

    Корытов (берет себя в руки). Ну, ладно. На бюро, на бюро. Я тебя научу уму-разуму. (Идет за угол.)
    Воропаев. Послушай, да ты же слепой, Корытов! Слушай меня!

    Слышен звук заводимого мотора.

    Корытов! Ты же слепой!

    Силы оставляют Воропаева. Кашель потрясает его. Он выхватывает платок и подносит его к губам, шатается, ищет рукой опоры. Юрий, Городцов и Ленка подбегают к нему и усаживают его на камень.

    Ленка. Ой, кровь, дядя Алеша, кровь же… ой, это я все виновата… Я натрепалась… Дядя Алеша, это я, честное слово, я виновата…
    Юрий. Товарищ Воропаев, голубчик, бросьте вы… Главное — спокойствие… Где бы доктора?
    Городцов. Ленка, где Комков?
    Ленка. Ожидает их. (Кивает на Воропаева). Пусть, говорит, придет, пусть, говорит, явится, я ему скажу одно слово… Злой, у-у-у!
    Городцов. Беги за ним! Скажи — плохо!
    Ленка. Сюда звать?
    Городцов. Зачем сюда? Ко мне зови. Он у меня будет. Товарищ полковник! Да что вы в самом деле?

    Юрий подносит к губам Воропаева стакан воды. Появляются Варвара и Наташа, одетая в какое-то уютное платьице.

    Наташа. Алексей Витаминыч! Алексей Витаминыч!
    Юрий. С ума сошла! Вениаминович!
    Наташа. Да нет, он Витаминыч. Он такого витамина нам вспрыснул! Я его всегда так звать буду. (Подходит ближе). Что это? Что случилось, Юрий?
    Юрий. Корытов налетел. Дал жару. Чепуха в общем.
    Городцов. Ну, вставай помаленьку, Витаминыч. Не округлилась, я вижу, наша с тобой операция… Пошли.
    Воропаев. Сейчас, сейчас, это пройдет… Это мелочь. (Идет, поддерживаемый Городцовым и Юрием.)
    Варвара (вслед). Вот, скажи на милость… хорошему человеку никогда нет счастья на свете, никогда!

Картина вторая

    Двор городцовского дома на отвесном берегу, окруженный каменным забором. Внизу — море. За домом — горы. На топчане под старым кедром лежит Воропаев. Доктор Комков и Городцов стоят возле.

    Комков (просматривая длинный температурный листок). Ну, что же, дело улучшается. Медленно, но улучшается. Я вам продлю бюллетень еще недельки на две, а на очередном колхозном собрании попрошу еще раз высказаться по моему адресу. Будет очень уместно.
    Воропаев. Вы, как я понимаю, собираетесь всерьез меня лечить?
    Комков. Вы не лишены некоторой наблюдательности. Собираюсь.
    Воропаев. И надеетесь на успех, конечно?
    Комков (с достоинством, несколько высокомерно). Человек, лечившийся в столице даже у очень дурного врача, считает, что на периферии к его услугам одни коновалы. От этой точки зрения вам придется отказаться. Ваша болезнь не сложнее любой другой, да, да. Никакой «Травиаты». Не воображайте. Она требует, кстати, очень недорогого лекарства — хорошего воздуха и хорошего настроения… Насквозь продуть себя воздухом, омыть каждую свою клетку свежим воздухом. И, наконец, занятость. Мечтать не обязательно, это ослабляет, — но иметь дело нужно. Вы слушаете меня?
    Воропаев. О да. Весь — внимание.
    Городцов. Ты слушай, полковник, он дело говорит.
    Комков. Все наперекор тому, чего хочет болезнь. Хочется бессмысленно валяться на кровати? Поступайте наоборот. Хочется кашлять? Удержитесь Понятно? Самое сильное средство против вашей болезни, еще ни разу не подводившее ни врача, ни больного, — это воля.
    Воропаев. Вот спасибо. С тех пор, как я окончил начальную школу, я не слышал этих истин.
    Комков. Хорошее никогда не вредно повторить. Итак, начинайте принимать воздух в самых неограниченных дозах. Научитесь дышать. Привыкайте относиться к воздуху, как к пище, ощущайте его на вкус и запах, наслаждайтесь им, как гурман.
    Воропаев. И благо мне будет?
    Комков. Надеюсь. Больные, как и врачи, тоже должны быть талантливы. Всего вам доброго. (Уходит в сопровождении Городцова).
    Воропаев. Заносится, но молодец, крепко стоит на своем.

    Городцов возвращается.

    Городцов. Не округлилась моя операция. Я ж его позвал, чтобы вас промеж себя подружить. Огромного же ума человек! Ему что тиф, что холера — как нам с тобой водки выпить. Ему на твою хворобу раз плюнуть, и будешь здоров.
    Воропаев. Ну и пусть плюнет где-нибудь от меня подальше. Я и без него встану.
    Городцов. Без него? Ну, я тебе скажу окончательное коммунике — замерзать будешь, все одно в хату не переведу, пока Комков не скажет. И будет тебе такой график жизни — лежать.
    Воропаев. Что же я, вроде штрафного у тебя?
    Городцов. Хуже! (Направляется к калитке). И имей в виду — установлено над тобой наблюдение, секреты заложены, патрули в наряде и калитка на запоре. (Уходит и запирает за собой калитку.)

    Воропаев лежит на спине, глядя в небо. Где-то, на соседнем дворике, засвистел дрозд. Воропаев подсвистывает ему, приманивая к себе. Дрозд свистнул рядом. Воропаев ответил ему. Дрозд заинтересовался, спел целую гамму. Воропаев повторил ее.

    Воропаев. Досвистелся! Ну что ж! Надо же когда-нибудь.

    За стеной слышно пение мальчишек.

    Голос Ленки (за стеной на улице). Марш отсюда со своим пением! Человек помрет не сегодня-завтра, а они ансамбль устроили! Другого места нет. А к нему не пущу — не до вас.

    Ленка осторожно заглядывает во двор. Воропаев манит ее рукой.

    Ленка (перелезая через забор). Чего вам?
    Воропаев. Не сегодня-завтра, говоришь?
    Ленка (очень довольная своей выдумкой). Да это я так, для порядку… Их если не пугнуть, они вас и правда в гроб вгонят. И идут к вам и идут. У всех до вас дело… Разнообразный, говорят, человек товарищ полковник, шесть орденов и всем помогает… Нашли себе доктора.
    Воропаев. Ну, что на свете нового?
    Ленка. Чего нового? Ну, вот Юрочка Поднебеско вчера на комсомольском собрании доклад делал. Здорово было!.. Прямо товарищ Корытов: так и сыпет, так и сыпет.
    Воропаев. Слышал я его доклад. Еще что? (Тихонько подсвистывает дрозду.)
    Ленка. Еще чего? Да! Машин сегодня, машин! Одна за одной, одна за одной, да шикарные такие, мимо нас. Жиг, жиг… военные в них.
    Воропаев. Странно.
    Ленка. Конечно, странно. Может, немцы где прорвались, а?
    Воропаев (посвистывая). Ерунда. Война теперь знаешь где?
    Ленка (с интересом наблюдает за пересвистом Воропаева с дроздом). А хотите, я вам живого дрозда поймаю?
    Воропаев. Зачем? Пусть живет.
    Ленка. А когда вам поют, любите? Когда мама работала в госпитале, я всегда раненым пела.
    Воропаев. А ну-ка, попробуй. Только интересное что-нибудь.
    Ленка. Хочете, я про любовь спою?
    Воропаев. Что ж, это кстати.
    Ленка. Ну вот. (Поет.)
Прости, моя любезная,
Прости, прощай мой свет.
Нам сказано, нам велено
В поход итти чем свет.

И если в том сражении
Я орден заслужу,
С какой его я радостью
Тебе, свет, принесу.

А может, я в сражении
Умру с клинком в руках,
Страждая, побеждая,
И сам не знаю как?

    Воропаев. Добрая песня. Только не очень веселая.
    Ленка. Невеселая? А я про войну люблю. Я в госпитале всегда за раненых письма писала, — ух, это ж прямо красота!.. А хочете, я за вас письмо напишу.
    Воропаев. За меня?
    Ленка. На фронт кому-либо, а? Кто у вас там? Я всегда на фронт любовь описываю.
    Воропаев. Ну что ж, попробуй, напиши.

    Ленка берет температурный листок и карандаш, лежащий возле кровати Воропаева, и устраивается на корточках.

    Ленка. Тут температура записана. Ничего?
    Воропаев. Валяй.
    Ленка. Ну, говорите, только не быстро.
    Воропаев. Кому же нам с тобой написать? Ну, пиши! (Диктует.) Милая моя Александра Ивановна! Я лежу и пересвистываюсь с птицами.
    Ленка. Как?
    Воропаев. Да вот так. (Свистит.) Ну, пойдем дальше… (Диктует.) Но все-таки дроздом себя почувствовать не могу. И температурный листок, и почерк, которым письмо написано, помогут вам представить, каково мое нынешнее состояние. Написала?
    Ленка. Когда непонятное, писать труднее. Так.
    Воропаев (диктует). Я вывалился из своей прежней жизни, как из самолета. Начинается новая жизнь, в которой я — существо лежачее, пассивное, ненужное… Жизнь дожита. Дом мой небом покрыт, воздухом огорожен.
    Ленка. Фу… дайте отдохну. Здорово выходит.

    С улицы доносится шум машин.

    Слышите? Всё едут.
    Воропаев. Да, что-то непонятное. Сколько дней лежу — такого шума не слышал.

    В калитке появляется Городцов.

    Городцов. Эй, авангард! Это что такое?
    Ленка (взбирается на забор). Я им только температуру замерила, честное слово…
    Городцов. Самая ты у меня была показательная, разведчик, не девка, и вот, пожалуйста, пост оставила… Чтоб твоего духу тут не было!

    Пока Городцов разговаривает с Ленкой, Воропаев берет температурный листок и читает.

    Воропаев. «Мил. Алексан. Иван. Дело его плохо, лежачий, свистит с утра». Ну что ж. В общем гораздо понятнее, чем я думал.
    Городцов (Воропаеву). У тебя должно быть одно понятие — лежать. Будешь аккуратный, поощрение сделаю или, как барышням говорят, сюрприз.
    Воропаев. Торопись, милый, а то на гроб его придется менять.
    Городцов. Скажет тоже! Ну, слушай, — домик мы тебе оформляем… рядом… соседи будем… Такой капе на три комнаты — одно удовольствие…

    Скрип калитки. Появляется Юрий.

    Ну, вы подумайте только!
    Юрий. Товарищ председатель, по партийному делу, никак нельзя отложить.
    Воропаев. Здравствуй, Юрий, заходи, заходи…
    Городцов. Хоть и партийное дело, а… неуместно все ж таки получается… Дисциплина ж должна быть, товарищ сержант!
    Юрий. Я коротко. Я — две минуты. Меня сам Алексей Витаминыч звал.
    Городцов. Не порядок, не порядок. Больной должен свое дело делать, а ты — свое.
    Воропаев. Да пусть войдет.
    Юрий. Вот в чем дело, Алексей Витаминыч. Я вчера доклад делал, в среду хочу повторить, так я посоветоваться хотел. Знаете, как я заострил вопрос?
    Воропаев. Знаю.
    Юрий. Кто рассказал?
    Воропаев. Ты. Я тебя отсюда слышал.
    Юрий. Что вы… Ну и как, по-вашему, ничего?
    Городцов. А говорил — партийное!
    Воропаев. Подожди, Городцов, я ему сейчас изображу, как он выступал. Только смотри не обижайся, Юрий. «Товарищи! Мы имеем в данный момент мирный период жизни… кха-кха… вполне, так сказать, мирную ситуацию, каковая…»
    Юрий (умоляюще). Алексей Витаминыч…
    Воропаев. Нет, ты уж послушай, будь добр… (Продолжает шаржировать.) «Каковая требует от всех нас обратно, так сказать, боевого энтузиазма…»

    Юрий вытирает со лба пот.

    (Городцову.) Похоже?
    Городцов. Как в кино. (Юрию.) Выкидывался, как чибис перед грозой, — и пожалуйте — портрет какой списали с тебя.
    Юрий. Я тезисы с Корытовым согласовал. Все так делают доклады.
    Воропаев. Неправда. Не все. Дома, с Наташей, или вот с Ленкой ты же так идиотски не разговариваешь и никогда не кашляешь в кулак. Почему ж ты с народом беседуешь, будто на чужом языке речь ведешь? Чего ты трусишь? Отчего ты так вопишь, будто тебя сейчас бить начнут?
    Юрий. Так ведь я совершенно неопытен в этих делах, Алексей Витаминыч, и потом — молодой я член партии!..
    Воропаев. Юрий, давай мы с тобой условимся: никогда не говори — недавно вступил в партию, не умею, молод… Ты куда, милый, вступил? Это ты соображаешь? В партию, которая скоро отметит полвека жизни. За твоей спиной почти столетие Коммунистического манифеста, а ты все лепечешь: я недавно, я недавно… Коммунист, брат, — это звучит гордо, на весь мир звучит!
    Юрий. Ну, пропесочили… век теперь рта не раскрою.
    Воропаев. Это напрасно. Говори с народом просто… Вот как со мной. Кстати, что это за слухи пошли о Варваре?
    Юрий. Глупости одни, Алексей Витаминыч.
    Воропаев. Будто бы она Виктора затравила, Наташе жизни не дает, распоясалась, каким-то пустым рекордсменством увлеклась?
    Юрий. И кто это вам наговорил, Алексей Витаминыч? Это у вас личные счеты, ей-богу.
    Воропаев. Неверно, что ли?
    Юрий. Абсолютно неверно! И как вы можете так говорить? Варвара на язык зла, правда, да ведь язык и есть язык, при ней он и останется.
    Городцов. Она своим языком вполне быка убить может.
    Юрий. Вранье, ей-богу, вранье! Она тебя ревнует, что Алексей Витаминыч в твоем доме, а не у нее живет… но я — то вижу!
    Воропаев. Видишь ли?
    Юрий. Она делами говорит. Виктора загоняла! Да она, может, всех загонит в доску, что из того? Надо ж понять, в чем ключ дела!
    Воропаев. Ну и в чем же ключ? Интересно даже.
    Юрий. Ей мало своей жизни, не помещается она в ней, как тесто на дрожжах, перекипает… Виктор осторожничать начал, — объявила ему войну. Городцов на небо полез, — осадила.
    Городцов. Это я — то на небо?
    Юрий. На соревнование вызвала всех огородников. Над каждым росточком возится, к осени первой в районе будет. Плохо? Да таких, как Варвара, на рассаду надо пускать. Победитель-человек! Красиво работает!
    Воропаев. Уж и красиво, ай-ай-ай!
    Городцов. Добрая каша на голодные зубы…
    Юрий. Повторяю — красиво работает. Настаиваю. Нет, недооцениваете, Алексей Витаминыч, оторвались от жизни, простите меня. Говорю, как старшему товарищу.
    Городцов. Ай-ай-ай!..
    Воропаев. Давай, давай раскулачивай, не стесняйся.
    Юрий. Я вполне серьезно.
    Воропаев. Вот, вот, молодец! Так, так. Эх ты, соколенок мой ясный! О Варваре я думаю то же, что и ты, и только хотел попробовать тебя, хорошо ли людей знаешь. Молодец! Как сейчас, — всегда и говори. Уважай тех, с кем беседуешь и с кем говоришь. Это ж какие люди! О них тридцать лет рассказывали небылицы, а они, брат, взяли да и выстроили социализм. Гитлера на них напустили, они и Гитлеру шею свернут, освободят Европу и станут победителями. Отныне и вечно, брат, будут они стоять перед глазами человечества, как самые сильные и справедливые люди на земле! На передний край человечества вышел советский человек… Ты же именно с ним беседуешь, уважай его. В среду постараюсь тебя послушать, и если… смотри, Юрий… осрамлю на миру!
    Юрий. Уж лучше не слушайте, слова не произнесу.
    Воропаев. Ничего, ничего, из тебя неплохой пропагандист получится…
    Городцов. Со временем, конечно. Ну, давай, давай поднимайся! Пойдем, я покажу, как твоя Варвара красоту наводит на огороде. Это ж… трудно сказать… ей- богу, прямо счетверенная мина какая-то, да еще без предохранителя.

    Городцов и Юрий уходят. Калитка остается незапертой. Воропаев свистит. Тишина… Неожиданно появляется Лена и идет по двору, некоторое время не замечая Воропаева.

    Воропаев. Лена, здравствуйте!
    Лена. Кто это? А я вас и не заметила. Здравствуйте. Мама велела вас проведать, прислала кое-чего, возьмите.

    Узелок повисает в воздухе. Смутившись, она опускает его наземь и без приглашения садится на краешек топчана.

    Вот какие дела! (Хмурясь и улыбаясь.) Заболели-то как, а?
    Воропаев. Что там Корытов, не ругает меня?
    Лена. А не знаю. Я ему не сказала, что к вам собираюсь. Еще чего подумает, ну его!
    Воропаев. Ну, а как с домом, как Софья Ивановна?
    Лена. Ах, вертится в общем. (Оглядывает двор, хату, топчан, по ее лицу пробегает усмешка не то сожаления, не то иронии.) Ничего себе хозяйство. Здесь будете жить?
    Воропаев. Пожито. А умирать, очевидно, здесь придется.
    Лена. Что вы! Что вы! Комков говорит — встанете.
    Воропаев. А вы откуда знаете?
    Лена. В райкоме, что ли, слышала… не помню…
    Воропаев. Вот-вот закончится война, и начнется, Лена, изумительная жизнь. Но мне уже не придется строить ее, как ту, довоенную… А сколько, Лена, задумано, сколько начато! Да чорт ее бери, эту жизнь, всегда кажется, что впереди еще леса, горы времени, а горы-то оказались невысокими, лесок оказался реденьким.
    Лена. Да что это вы! Отлежитесь, — как раньше, жить будете.
    Воропаев. Мне уже теперь прописано не жить, а валяться. А ведь я жил, Лена, жил… Вы еще соску сосали, а я уже у Кирова в астраханских степях с белыми воевал.
    Лена. И самого товарища Кирова знали?
    Воропаев. Знал, как же. Впервые у него, в Астрахани, я и увидел море.
    Лена. А потом что было?
    Воропаев. Потом стал командиром, сторожил границу на Амуре. Комсомольск строил.
    Лена. А потом?
    Воропаев. А потом действовал на Хасане, у Халхин-Гола, в Финляндии… И все время, всю жизнь тянуло к морю. Наконец вот оно, рядом, но, оказывается, его могло и не быть… Да, пожил, и в общем есть что перед смертью вспомнить…
    Лена. Ах, вы все о смерти да о смерти, а я к вам пришла про другое сказать.
    Воропаев. Ну, давайте про другое.
    Лена. Да я маме тогда рассказала о вас, что вы одинокий и семью потеряли… Ну, она, сходи, говорит, и скажи, пусть уж наш дом на себя берет. У нас, правда, хорошенький такой домик, очень уютно. Так что, когда поправитесь, прямо к нам.
    Воропаев. По-моему, вы не очень довольны этим, Лена?
    Лена. Нет, почему не довольна, это мамино дело, мне некогда с домом возиться, работать надо.
    Воропаев. А что вы думаете, это идея! Вот встану, займусь вашим домом, и будет у нас свой угол. Заведем хозяйство… домик… садик… две курицы… собачка какая-нибудь… Как вы думаете, Лена?..
    Лена (сухо). Не знаю, не знаю, ни о чем таком я не думала и… ничего не знаю, честное слово.
    Воропаев. Весной привезу своего Сережку, пусть пасется у вас.
    Лена. Это уж вы там как хотите… И что я еще вам хотела сказать… Я перед вами виновата, подумала тогда на вас, что вы за дармовыми дачами к нам приехали. Не обижайтесь, я на язык злая бываю.
    Воропаев. А на самом деле вы, должно быть, очень добрая, Лена. Вот взяли и пришли ко мне… Спасибо… дайте мне вашу руку.
    Лена. Ну, что вы! Выздоравливайте. Только смотрите никому не рассказывайте, что я у вас была. Не люблю я…

    Открывается калитка, и во дворе — Корытов.

    Корытов. А-а, мои кадры здесь! Здорово, полковник! Ты как же это успела? (Воропаеву.) Она, брат, сегодня на вывозке леса четыре нормы сделала! Да еще к тебе за двадцать километров прибежала!
    Воропаев. Пешком? Вот это друг, вот за это спасибо, Лена!.. Не забуду.
    Лена. Ну, чего там! (Уходит.)
    Корытов (подходя и здороваясь). А говоришь — нету внимания к человеку… Видал, какая душа? Ну, как самочувствие? Не знал я, брат, что ты до такой степени болен… да… Ты уж того, извини, брат, нескладно у нас с тобой вышло! Ну, да я кое-что предпринял. Домик тебе коммунхоз отведет.
    Воропаев. Нашел, о чем вспоминать. Бывает всяко… Домик! Дома эти у меня прорезываются, как зубы мудрости.
    Корытов. Замотался, брат, я… жуткое дело! А тут еще предстоит такое… Ты ничего не знаешь?
    Воропаев. Откуда же я узнаю?.. Что такое?
    Корытов. Ты ничего не слыхал?
    Воропаев. Да ничего.
    Корытов. Кон-фе-рен-ция! Вот что.
    Воропаев. Районная? Так что ты волнуешься? Снимут, думаешь?
    Корытов. Ай, не то.
    Воропаев. Или областная?
    Корытов. Не то, не то. Союзных держав. Вот что, брат.
    Воропаев. Где?
    Корытов. У нас. Тут!
    Воропаев. Не может быть!
    Корытов. Как не может быть, когда съезжаются!
    Воропаев. Значит, приближается мир! Выиграли войну! Эх, чорт возьми, нашел я время свалиться.
    Корытов. Тут твой знакомый генерал Романенко прибыл, искал тебя… Крутой, крутой товарищ… Заберу, говорит, Воропаева. Какому-то Василию Васильевичу будет докладывать.
    Воропаев. Василию Васильевичу? Он здесь? Ого! Значит, дела!
    Корытов. Да ты помолчи, не напрыгался, тебе б все в первый ряд! Стой, где стоишь, вот и все… Впрочем, у тебя сколько языков?
    Воропаев. Три.
    Корытов. Не по анкете, а в натуре?
    Воропаев. Три, три.
    Корытов. Могут, брат, нам пригодиться. Наедут иностранцы, мало ли что… Как считаешь?
    Воропаев. Это ты правильно.
    Корытов. Вот, а говорил — стихия… Не-ет, брат!
    Воропаев. Это ты, по-моему, говорил — стихия, ну, да ладно. А скоро это?
    Корытов (иронически). Как встанешь, так и начнут. Тебя одного дожидаются.
    Воропаев. Когда так… (Встает.)
    Городцов (входя во двор). Тормоза… тормоза… Тебе что сказано Комковым? Лежать?
    Воропаев. Забирай своего Комкова… и пусть он не вылезает, пока не позову. Весь мир у нас в гостях… Все наши судьбы будут решаться, а я — лежать… Вот и встал. Я нужен, понимаешь… Смерть на неопределенное время откладывается… Пошли, Корытов!
    Корытов (думая о своем). Вот какие дела на мою голову!

Действие третье

Картина первая

    Двор в здании райкома. Из комнаты в первом этаже слышен стук пишущей машинки. Курят, оживление, шум. Здесь Юрий, Наташа, Лена, Огарновы, Городцов.

    Лена. Вы только слушайте, иду дальше — опять едут. Какой-то старый… сигара во рту, как палка, глаза навыкате… и во всех вглядывается, будто у него что украли…
    Наташа. Толстый и глазами сверлит — это Черчилль, а высокий, пьяный — это Гарриман… А Рузвельт — тот, говорят, красивый, лицо хорошее такое, печальное…
    Лена. Я о товарище Сталине думаю. Раз в жизни повидать случай вышел, а не придется.
    Наташа. Да, едва ли.
    Лена. Вдруг он скажет, — а кто это такая, а как вы живете, товарищ Журина, что делаете?
    Варвара. А ничего, мол, не делаю… За полковниками стреляю.
    Городцов (Юрию). Ну, как с демонстрацией, какая будет директива?
    Юрий (заглядывая в комнату). Геннадий Александрович! Алексей Витаминыч! Можно вас на секунду?

    Выходят Корытов и Воропаев.

    Корытов. Ну, чего вы собрались? Сказано же вам, никаких демонстраций организовывать не будем.
    Юрий. А доклад в клубе? О международном положении? Народ интересуется…
    Корытов. И собраний специальных не надо. Конференция вас не касается.
    Наташа. Как не касается? Мы побеждаем — и не касается? Не будь нас, и конференции этой не было бы.
    Корытов (Воропаеву). А может, правда, доклад устроить? Так сказать, добьем врага трудом.
    Воропаев. Ты же сам говорил: Васютин вчера и сегодня звонил из обкома, сказал — работать, как работали. Идите, милые, идите, мы и без вас ошалели.
    Городцов. Я так думаю, порядок встречи надо бы заранее утвердить.
    Корытов. Какой порядок встречи?
    Городцов. Я серьезно говорю. Вот, к примеру, приедет к нам в колхоз товарищ Сталин, выходит из машины, я выскакиваю, даю рапорт. Потом веду. Куда первым делом? У меня в правлении по холодному времени куры племенные, — веду, скажем, до Варвары, у нее домик приятный, или как? Сразу до хозяйства вести? Нет, серьезно, товарищи, это ж вопрос.
    Корытов. Иди работай, никто тебя тревожить не будет.
    Огарнов. Тревожить — не тревожить, а установку надо бы дать. Все ж таки политика.
    Корытов. Мы не принимаем участия в конференции. Нас не касается…
    Варвара. Как так не принимаем? А я уже сегодня приняла одного.
    Корытов (тревожно). Кого?

    Лена подает ему на подносе стакан узвару.

    Что это?
    Лена. Узвар из сушки… отведайте.
    Корытов. А, спасибо. (Пьет.) Так что у тебя?

    Вбегает Ленка.

    Ленка. Пришвартовались! Два корабля! Матросы на набережную вышли! Песни поют, танцовать ловят!
    Корытов. Погоди ты со своими танцами. (Варваре). Ну?
    Ленка. Ну, я побежала. Там сейчас обязательно драка будет! (Убегает.)
    Варвара. Да я сегодня вроде как в том самом… Ну, называется ВОКС… прием сделала. Подкатывает, понимаешь, виллис, и пожалуйста — корреспондент американский. На третьем взводе. Ну, я прошу его…
    Корытов. Жуткое дело… (Воропаеву.) Ты был там?
    Воропаев. Впервые слышу.
    Варвара. …подаю закуску.
    Корытов. Какую еще закуску в данном случае?
    Варвара. Ну, какую… помидорчики соленые, капустку, ну, конечно, и литр поставила. Нельзя же! Закусил он, выпил, песни стал играть… шустрый такой… плясать пригласил.
    Корытов (растерянно садится на скамейку). Лена, дай мне выпить чего-нибудь…
    Варвара. Вынул книжечку, стал про колхоз спрашивать. Ну, я тут соловьем залилась, и про Витаминыча, и про Наташу с Юрием, про всех, про всех.
    Воропаев. На каком языке вы с ним разговаривали?
    Корытов (указывая на Воропаева). Ведь специально же его выделили как знающего.
    Варвара. А какой тут, подумаешь, язык! Налила двести грамм, он сам понимает, как дальше действовать.
    Наташа. Он говорил по-русски. И неплохо.
    Корытов. Несла какую-нибудь чепуху, а он, не будь дурак, записал — да в газету. Вот они какие, советские колхозники, полюбуйтесь! (Городцову.) А ты чего смотрел? (Воропаеву.) Твой выдвиженец! Полюбуйся!
    Варвара. Что вы на меня кидаетесь? Уж будто я такая дура, — не знаю, как иностранца принять!
    Корытов. Провал, провал! Кто мог ожидать, а? (Наташе и Юрию.) И вы хороши! Нечего сказать, авангард!
    Наташа. Нет, вы знаете, он такой нахал, этот Гаррис… Начал, понимаете, расспрашивать, что едим, по скольку, у кого какие нехватки да давно ли колхоз… Да что мы о немцах думаем… Если бы не Варя, мы бы все пропали. Гость! А на кухню лезет, в кастрюлю заглядывает… Мы растерялись… Ну, а тут Варя как налетит на него, схватила за шиворот и — вон из кухни.
    Корытов. Американца?.. Ну, ну, а он как?
    Наташа. А он хохочет, обнимать ее полез…
    Варвара. Извини-подвинься, говорю. Это ты у себя дома по чужим кухням лазай, а пришел в гости — будь гостем, а то, говорю, так тебя кулаком обцелую, горбатый станешь.
    Юрий. А он сейчас же все это в блокнот, но смирился.
    Наташа. Нет, Варя просто молодец!
    Варвара. Знай, говорю, куда приехал, с кем разговариваешь. Мой муж, говорю, Сталинград оборонял, а ты где тогда был, в чьей кухне щи хлебал?
    Корытов. И куда он направлялся, этот Гаррис?
    Юрий. На американский корабль. Я его провожал. Он меня о поляках расспрашивал — знаю ли я такой народ? Как же, говорю, я Варшаву освобождал. Алексеем Витаминычем заинтересовался. Жаль, говорит, не познакомился! Я ему говорю, — он, как мы, а мы — воропаевцы. Что, говорит, все одной фамилии? Одной, отвечаю.

    Лена выходит.

    Наташа. А о Польше много расспрашивал. Я говорю — мы им поможем, в обиду больше не дадим.
    Корытов. А он что?
    Наташа. Это, говорит, потом видно будет.
    Огарнов. Слышите… мы воевать, а они мир решать. Маком!
    Корытов. Ну, ты поосторожнее с формулировками… «Маком» — не надо в данном случае.
    Варвара. Что значит — «поосторожней»? Нет, я на чем стою, меня с того не собьешь. Я бы еще ихнему президенту написала — по кухням своих уполномоченных не рассылать, а то попадет какой-либо мне под горячую руку, а я не товарищ Молотов, у меня нервы расшатанные…
    Корытов. Известно, какие у тебя нервы.

    Входит Лена.

    Лена. Товарищ Корытов, Васютин просит вас к себе.
    Корытов. Рвут на части, сосредоточиться не могу. Пойдем, Воропаев. А вы не толпитесь тут. Нечего. Валяйте по своим делам.
    Воропаев (Варваре) И перестаньте делать глупости. Никаких попоек. Что это за манера? Человек приехал на конференцию, а она его споила до одурения…
    Варвара. Я споила! Да он всех вас перепьет!
    Воропаев. Вы, Лена, не уходите, вместе выйдем. (Уходит.)
    Варвара (Лене). Давно он у тебя такой злющий? Беспокойный жилец тебе попался. Переманила от нас, так тебе и надо.
    Лена. А что? Он у нас хороший. (Обходя собравшихся.) Узвар из сушки… не желаете?
    Варвара. Какой он у нас — я знаю, я спрашиваю: какой он у тебя?
    Лена. А он у всех самый лучший! (Обходя с подносом.) Узварчику не желаете?
    Городцов. Не тот напиток. Угомонись, Варя.

    Появляется генерал Романенко, прислушивается к перепалке женщин.

    Варвара. Дай-ка мне, тихоня. Поднеси узвару, шевели ногами.
    Лена. Пожалуйста, мне ничего не стоит.
    Романенко (громко). Есть кто-нибудь из руководства?
    Лена. Сейчас, сейчас…

    Лена бросается в кабинет. Навстречу ей Воропаев.

    Воропаев. Готовы, Леночка? Пошли.
    Романенко. Алексей!
    Воропаев. Роман Ильич! (Обнимаются.) Какими судьбами?
    Романенко. Чудом, милый… Дай я на тебя погляжу!
    Воропаев. Красив ты, брат, встретил бы на улице, не узнал.
    Романенко. Я тоже тебя не узнал бы, подменили моего Воропаева. Не то, все не то! Какого чорта ты тут вертишься? Как здоровье?
    Воропаев. Об этом после, погоди. Расскажи, что у нас. Все живы, здоровы?
    Романенко. Да тебе-то что? Махнул на нас рукой, из армии сбежал, табак, что ли, садишь? А как же Академия? А помнишь, писать хотел? Или все это благие порывы? (Лене). Милочка, дайте что-нибудь горло промочить!
    Лена. Пожалуйста, узвар из сушки.
    Романенко. Спасибо, милочка.
    Воропаев. Это Елена Петровна Журина, а это, Лена, генерал Романенко, о котором я вам рассказывал.
    Романенко. Вот как? Очень приятно.
    Лена. Пожалуйста.
    Наташа (вполголоса Варваре и Лене). Пойдемте… Дайте людям поговорить наедине. Леночка, что я тебе скажу…

    Наташа, Варвара и Лена выходят.

    Романенко. Ну, на что это похоже? А Горева, Александра Ивановна, все глаза проплакала, думает, тебя тут в гроб кладут.
    Воропаев. Александра Ивановна заслуживает счастья, которого я не могу ей дать. Я и не пишу ей, чтобы не расстраивать понапрасну…
    Романенко. Ишь ты, какой добрый! Хитришь, хитришь!
    Воропаев. Я и молодым не умел сближаться ради минутного увлечения. Для меня, Роман Ильич, любовь — событие, решающее жизнь… Взять жизнь женщины и отдать ей взамен свою, из двух маленьких жизней сделать одну большую — вот единственная для меня возможность. Было время, когда я чувствовал, что могу стать рядом с Горевой, но это прошло.
    Романенко. Да ты же не понимаешь, что говоришь.
    Воропаев. Муж, которому нужны нянька, растирания, банки, компрессы, который жалок…
    Романенко. Слушай, Алексей, давай-ка поговорим начистоту: что с тобой, куда ты забрался, с какой стати перекрутил жизнь и себе и Горевой?
    Воропаев. С армией я, к сожалению, покончил. Подвело здоровье, ты знаешь.
    Романенко. Разве армии нужны были твои ноги? Твоя голова, твой опыт нужны. Ну, а хождение в парод? Ничем? Блажь какая-то. Голышев мне рассказывал, да я не верил.
    Воропаев. Ты подожди, Роман Ильич, пойми… Я считаю, что спуститься к истокам жизни — это значит спуститься не потому, что нравственно оскудел, а как бы для нового разбега.
    Романенко. Это какой же разбег — табаки выращивать! Ну, возьми командировку, отпуск, проветрись, а то что это? Академик, военное перо — и рассада!
    Воропаев. Писать можно и здесь, и вообще ты как-то смешиваешь в одну кучу…
    Романенко. Иди-ка лучше ко мне начальником штаба, новое дело дают, перспективы огромные, за год нагонишь все, что упущено, а то что это, войну вместе начинали майорами…
    Воропаев. А теперь, ты хочешь сказать, дистанция огромного размера? В мою пользу, Роман Ильич. Бывают положения, когда, меняя сложившиеся условия, ты пробуешь себя в ином измерении и становишься сильнее, чем был.
    Романенко. Это ты-то? Сильнее? Сейчас?
    Воропаев. Месяц тому назад я был здесь прохожим, сейчас — работник, который нужен. Я не могу оставить тех, кто мне поверил. Это было бы подло. Подло по существу, хотя внешне не подло.
    Романенко. Нет, брат ты мой, как ты хочешь, а я о тебе доложил Василию Васильевичу, он как раз здесь.
    Воропаев. Не опекай меня, Роман Ильич!

    Входит Корытов.

    Корытов. Ты еще здесь, Воропаев? Ай, беда! Иди ищи этого Гарриса… Вы ко мне, товарищ генерал?
    Романенко Нет. Вот старого друга разыскал.
    Корытов. Он сейчас на одну минуту сбегает кое-куда. Такая суета, знаете… уж извините…
    Романенко. Погоди, Алексей… (Корытову.) Не будет он у вас на побегушках. Это уж слишком.
    Корытов. Товарищ генерал… Такие дни сейчас, что я сам…
    Романенко. Я знаю, какие сейчас дни. И Воропаева у вас заберут. Считайте дело решенным.
    Корытов. А я не отдам, товарищ генерал.
    Романенко. Я как узнал, что ты здесь, так сразу и доложил Василию Васильевичу.
    Корытов. Если меня спросят, не отдам…
    Романенко. Будто так его любите.
    Корытов. Конечно, человек он тяжелый и с фасоном в мозгах…
    Романенко. Вот видите. Вам легче будет.
    Корытов. Мне легче не будет. Такая у меня работа, что легко не бывает. А отдать Воропаева нельзя. Прижился с народом. Не ломайте дела, товарищ генерал.
    Романенко. Человек заболел и потерял себя, а вы этим пользуетесь, вместо того чтобы ему мозги вправить. Отберу — и никаких!
    Воропаев. Что же это, меня здесь нет или меня не спрашивают?
    Романенко. И спрашивать не будут. Тебя заберут. Получишь сегодня официальный вызов.
    Воропаев. Я тебя не понимаю, Роман Ильич. Я ведь еще не твой подчиненный.
    Романенко. Завтра будешь.
    Воропаев. И у меня собственная голова на плечах. Ты не имеешь права.
    Романенко. Не горячись.

    Входит военный в кожаной куртке, с ним Ленка, в руках ее букет фиалок.

    Ленка. Вот они, Воропаев. Который красивый.
    Человек в кожанке (подходит к Романенко). Разрешите обратиться, товарищ генерал, я прислан…
    Романенко. Приказано обоим?
    Человек в кожанке. Никак нет, приказано одного.
    Романенко. Ну, ты тогда подожди меня, Алексей…
    Человек в кожанке. Приказано доставить полковника Воропаева.
    Романенко (растерянно). А, так! Ну, ну!
    Воропаев. Куда?
    Человек в кожанке. Не имею указаний сказать — куда.
    Воропаев. Меня одного?
    Человек в кожанке. Так точно.
    Воропаев. Ну, ты извини, Роман Ильич, придется ехать.
    Романенко. Валяй, валяй, не задерживаю. Получишь по первое число.
    Ленка. Дядя Алеша! А вы не к товарищу Сталину поедете?
    Воропаев. Что ты, дурочка!
    Ленка. Ой, вас к нему везут… Машина оттуда, я знаю.
    Воропаев. Будет тебе. Ну, иди, не задерживай.
    Ленка. Возьмите мои цветы. Если увидите — так от меня передайте. Скажите — Лена Твороженкова, пионерка, собирала.
    Воропаев. Ладно.
    Воропаев машинально кладет букет в карман и выходит вместе с военным. Ленка бежит за ним.
    Романенко. Ему там не до цветов будет, ему там вправят мозги.
    Корытов. Перебросят, думаете, товарищ генерал?
    Романенко. А что тут делать? Вместе в Москву поедем. Вопрос ясен.
    Корытов. Жуткое дело!..

Картина вторая

    Стеклянная веранда дома Софьи Ивановны, выходящая в зацветающий сад. Эта веранда, вероятно, служит Воропаеву рабочим кабинетом. Стены в книжных полках, кипы газет на полу. Лена сидит за столом, который завален томами энциклопедии. Софья Ивановна перебирает рис.

    Софья Ивановна. Я тебе, Лена, всегда говорила, что так получится. Вот по-моему и вышло. Вызвали-то не зря, пошлют куда-нибудь в центр, поверь мне.
    Лена. Оставьте, мама. Никогда вы мне ничего не говорили и не могли говорить.
    Софья Ивановна. Это почему же? Глупа, значит, стала?
    Лена. Да о чем вы могли говорить? Ну, о чем?
    Софья Ивановна (вздыхая). О господи, господи… Ты ему кем, по совести говоря, приходишься? Скажи матери.
    Лена. Никем.
    Софья Ивановна. Ну, так и знала… Как же теперь с домом быть? Полдома его, а уедет, продаст кому — не наплачешься… Кто мы ему? Чужие.
    Лена. Да бросьте вы, мама.
    Софья Ивановна. Бросьте. Спасибо вам, товарищ Журина, спасибо. А ссуда? Он уедет, ему что… а я как же?

    Вбегает запыхавшийся Юрий, за ним Городцов.

    Юрий. Еще не вернулся? Долговато.
    Городцов. Да… меняется наш график жизни.
    Софья Ивановна. Вам что! Вот я засыпалась — это да. Тупик, ой, тупик!

    Появляется Наташа.

    Наташа. Леночка, ничего еще не известно?
    Лена. Ничего.
    Софья Ивановна. Да тут собственно и гадать нечего. Если человека начальство вызывает, значит направят куда-либо.
    Юрий. Вы думаете?
    Софья Ивановна. Да тут и думать нечего.
    Городцов. Да, меняется наш график жизни. Рановато его от нас забирают. Рановато. Еще б годок. Пока рассада подымется. (Кивает на молодежь.)

    Влетают, тарахтя по лестнице, Варвара и Виктор Огарновы.

    Огарнов. Как в дозоре залегли. Курить можно?
    Софья Ивановна. Кури.
    Огарнов. А может, у вас засада и огонька вздуть нельзя?
    Варвара. Зашутился ты что-то не ко времени. Сядь, отдохни.
    Софья Ивановна. Это у него, видать, нервное.
    Наташа. А интересно, куда его теперь — опять в армию или в Москву?
    Софья Ивановна. Одно из двух.
    Варвара. Это все генерал Романенко обстряпал. Я, говорит, доложил там, куда надо. И чего лез? Сам выдвигается, ну лады. Так нет, надо ему еще людей срывать…
    Огарнов. Не партийная точка зрения.
    Варвара. Это у меня, что ли? Дома мне об этом напомни.
    Голос Ленки (из сада). Идет, идет!

    Все переглядываются. Бросают курить, мнутся и, наконец, встают. Входит Воропаев.
    Молчание.

    Воропаев (останавливается). А-а, все уже здесь.
    Городцов. Говори сразу, не мучь.
    Воропаев. Вы понимаете, что… со мной произошло? Я сейчас был у товарища Сталина.
    Лена. Ой, что ж это?
    Наташа. Я так и знала! Ну, ну, ну! Что же теперь будет?
    Воропаев. Даже сам себе не верю, что был…
    Лена. Значит, уедете? (Закрывает лицо руками.)
    Воропаев (не замечая ее волнения). Я сегодня помолодел на тысячу лет!
    Лена. Что?
    Воропаев. Моложе стал на тысячу лет!
    Городцов. Нечего ходить вокруг да около — рассказывай, Витаминыч. Я, брат, тоже не из железа.
    Воропаев. Я расскажу вам удивительный случай из моей жизни. Это частный случай. Мое личное переживание. Я доверяю его вам как друзьям. (Проходит к столу.) Мне выпало счастье быть вызванным к товарищу Сталину… Я вошел, ничего не видя, и вдруг услышал голос, который нельзя забыть… Он заканчивал разговор со стариком садовником…
    Городцов. С Иван Захарычем? Ну, ну!
    Воропаев. Не знаю, как его зовут. Вхожу я, и от волнения не могу шага сделать…
    Городцов. Стоп, стоп, стоп. Рассказывай толком, Алексей Витаминыч. Где дело было, присутствовал кто?
    Воропаев. Вячеслав Михайлович сидел в кресле, бумаги подписывал. Товарищ Сталин беседовал, я тебе говорю, с садовником, рекомендовал ему какой-то новый способ культуры или прививки, а тот возражал…
    Городцов. Ясно, Иван Захарыч!
    Воропаев. …а тот возражал, говоря, что наш климат многого не позволяет. «Мало ли чего климат не позволяет, — возразил товарищ Сталин, — а вы смелее экспериментируйте». А садовник свое: «Климат, Иосиф Виссарионович, ставит знаки препинания». — «Ничего, — отвечает товарищ Сталин, — мы с вами южане, а на севере тоже себя не плохо чувствуем. Вот нам говорили, что хлопок не пойдет на Кубани и Украине, а он пошел. Захотели — пошло. Все дело в том, чтобы захотеть и добиться».
    Городцов. Так прямо и определил?
    Воропаев. Да. А потом товарищ Сталин обратился ко мне: «Пожалуйста, говорит, сюда, товарищ Воропаев, и не стесняйтесь. Как штурмовку устраивать, так вы впереди, а как ответ держать, так вас и не видно».
    Городцов. Значит, уже доложили. Смотрите, какая оперативность!
    Воропаев. Дадите вы мне рассказать или нет?
    Юрий. Молчите все, что вы в самом деле!
    Огарнов. Давай, Витаминыч, давай!
    Варвара. Как мина замедленная. Все нервы вымотал.
    Городцов. Складней рассказывай.
    Воропаев. Пожурил товарищ Сталин меня за штурмовку. Рассказывали, говорит, мне, что вы тут колхозы в атаку водите…
    Городцов. Так прямо и выразил?
    Воропаев. …очень, говорит, интересно, хотя и не совсем правильно, на мой взгляд.
    Наташа. А вы что?
    Воропаев. А я стою, ног не чую и с места сдвинуться не могу.
    Городцов. Это зря. Тут вид надо иметь молодцеватый, бодрый.
    Варвара. Да замолчи ты!
    Воропаев. Вячеслав Михайлович пододвинул мне плетеное креслице…
    Ленка. Это где было?
    Воропаев. В садике, у дворца… Я сел. Гляжу на товарища Сталина. Он в светлом кителе, в светлой фуражке. Лицо светлое.
    Лена. Постарел?
    Воропаев. Нисколько. Я его в последний раз на параде седьмого ноября в сорок первом году видел. Не постарел, но изменился. В лице появились новые черты, черты торжественности… да и не мог не измениться, потому что народ глядит в него, как в зеркало, и видит в нем себя… А народ наш изменился в сторону еще большей величавости.
    Городцов. Факты, факты давай.
    Воропаев. Я молчу. Вячеслав Михайлович спросил, как здоровье, как я себя чувствую, как я живу. Я ответил, что не легко.
    Городцов. Ну, Алексей Витаминыч, я просто тебе удивляюсь. Такой, можно сказать, оратор выдающий, и такие слова… Ну-ну!
    Лена. Да замолчите вы, слушайте, ведь от всей души человек говорит… А что на это товарищ Сталин?
    Воропаев. Вот это, говорит, хорошо, что попросту сказали. Да, живем, говорит, пока плохо, но скажите своим друзьям: скоро все решительно изменится к лучшему. Вопросы питания, сказал товарищ Сталин, партия будет решать с такой же энергией, как в свое время решала вопросы индустриализации. Все сделаем, чтобы люди начали хорошо жить, лучше, чем до войны.
    Наташа. Как я его люблю, если бы вы знали!
    Городцов. Да тише вы… Тут самый вопрос пошел.
    Воропаев. И попросил меня рассказать о людях, кто у нас, как живут и работают, и я рассказал о всех вас.
    Лена. Сталину?
    Воропаев. Рассказал я, как ты во сне пшеницу видишь, Городцов.
    Городцов. Язык-то у вас как повернулся? Ну и ну! А он что? Вот незадача!
    Воропаев. Он прошелся, подумал, говорит — это тоска по большому, по главному, и велел тебе передать… он, говорит, человек военный, поймет, что мы тут — второй эшелон…
    Городцов (вытягиваясь). Есть — второй эшелон.
    Воропаев. С хлебом решится, за нас возьмутся. Все понадобится тогда: и виноград, и инжир, и маслины. А если, говорит, тяжело Городцову, так перебросьте его в степь, на пшеницу.
    Городцов. Меня? В степь? Нет, ваше коммунике я отвергну. Где я стал, оттуда меня не собьешь. Так вам и надо было сказать. Я и без вашей степи силу покажу…
    Огарнов. Замолчи, сосед, не так, конечно, показ дан, не так, это я тоже скажу, но заботу о тебе какую товарищ Сталин проявил! Подумал о твоей судьбе.
    Городцов. Да что я, дефект имею, что обо мне такой разговор завели? Не больной, кажется. И главное, какому лицу коммунике сделано. Нет, не то было сказано, что надо.
    Наташа. Что с вами, я не понимаю! Дайте же нам послушать.
    Воропаев. О вас, Наташа и Юрий, я тоже рассказал без утайки.

    Наташа закрыла лицо руками. Юрий обнял ее.

    И товарищ Сталин выслушал, долго молчал, потом говорит: «Если таким, как эти Поднебеско, дать силу, далеко шагнем».
    Юрий. Я даже не верю, что он так сказал… Наташенька, слышишь?
    Наташа. Слышу, но я, как во сне… Такое бывает только во сне.
    Воропаев. Рассказал я и о тебе, Лена.

    Лена вышла из угла и, раздвинув столпившихся вокруг Воропаева, стала перед ним.

    О тебе я рассказал, какую душевную чистоту пронесла ты через всю войну, какой энергии и воли полна… И он…
    Лена. Сталин?
    Воропаев. Да. Он сказал: «Если одну волю этой Журиной…»
    Лена. Так и сказал — Журиной?
    Воропаев. Да. Если одну только волю этой Журиной направить по верному пути, горы, говорит, можно сдвинуть.
    Лена. Ну, зачем вы про меня рассказали? Как же мне теперь жить?
    Воропаев. То есть как?
    Лена. Как же мне теперь жить? Сталин сказал, что Журина горы может сдвинуть. А я — сдвинула? Я ж теперь навеки покоя лишусь.
    Городцов. Погоди, дочка. Мы все покоя лишились от этого разговора. Как в окружение попали, честное слово. Теперь хоть через себя перепрыгни, а показатели дай. Ну, выкладывай дальше, все до последнего слова, секретов тут никаких быть не может.
    Воропаев. Рассказал я и о тебе, Виктор, как ты с честью поддерживаешь звание сталинградца, в первых рядах идешь, хоть и болен. И о тебе рассказал, Варвара.
    Варвара. В трудное положение ты нас поставил, вроде как получили награду, а за что, неизвестно.
    Ленка. А мои цветы куда дели?
    Воропаев. С твоими цветами здорово вышло. Я их в карман шинели сунул… и забыл о них… потом искал платок и выронил…
    Ленка. Ай-ай-ай, а я так собирала…
    Воропаев. Товарищ какой-то был возле, он поднял, и я опять, понимаешь, их в карман сую. Товарищ Сталин с любопытством глядел на меня. Потом говорит: «Карманы, насколько я знаю, не для цветов, дайте-ка ваши цветы», и присоединил их к огромному букету на столе. Может быть, говорит, вы их кому-нибудь предназначали? Ну, тут я и рассказал о тебе, как ты цветы для товарища Сталина собирала…
    Ленка. Уй-уй-уй!
    Воропаев. Товарищ Сталин велел принести пирожных… Где же они? Да вот… И передать тебе, что я исполняю, товарищ Твороженкова, с огромным удовольствием.
    Ленка. Ой, я их даже есть не смогу! Пойду девочкам покажу… А хвастаться можно?
    Воропаев. Указаний на этот счет я не получил, но думаю — можно. Ну вот… в основном и все, товарищи.
    Городцов. Как все? А о тебе какое решение? Какие оргвыводы?
    Воропаев. Что ж обо мне… Обо мне… в основном товарищ Сталин меня похвалил… Нет, в общем, он положительно похвалил меня. Да, он так и сказал — «молодец», уверяю вас.
    Ленка (начинает реветь). Дядя Алеша… А я теперь как же буду? Не уезжайте от нас… Дядя Алеша…
    Воропаев. Ты что, Ленка?
    Ленка. Ну, как же я без вас теперь буду, как?
    Воропаев. Ничего не понимаю.
    Наташа. В общем она хочет сказать… Знаете… сейчас, когда вас так отметили… мы понимаем, конечно… вас большие дела ждут. (Сквозь слезы.) Не забывайте нас, Алексей Вениаминович! А мы всегда будем вас помнить.

    Ленка начинает реветь еще сильнее.

    Воропаев (хохочет) Дорогие вы мой… черти вы мои полосатые! Да товарищ Сталин и похвалил меня за то, что я здесь… с вами…

    Входит Романенко.

    Романенко. Здравия желаю, товарищи! Ну, Алексей, когда едешь?
    Воропаев. Никуда не собираюсь.
    Романенко. То есть как?
    Воропаев. Да вот так. Куда мне ехать? Посевная на носу.
    Романенко. Погоди, погоди. Ты собственно у кого был, у Василия Васильевича?
    Воропаев. Нет.
    Романенко. Так где же?
    Воропаев. Я был у товарища Сталина.
    Романенко. Так. Ну и что же он сказал?
    Воропаев. Он сказал: «Есть еще у нас некоторые товарищи, которые полагают, что хорошо работать можно только в Москве…» Есть у нас еще такие люди, Роман Ильич?
    Романенко. Мгм… Чего ж тут не понять…
    Городцов. Разрешите обратиться, товарищ генерал. Укоренился у нас полковник… Такие ходы сообщений провел, знаете… такие дзоты возвел…
    Варвара. Так укоренился, что и не выдернешь.
    Романенко. Вижу, вижу… у тебя, брат, такая гвардия, что мне самому завидно. Да… (Воропаеву.) Круговую оборону занял? Ну, что ж… А вам от имени корпуса спасибо за то, что подняли на ноги Воропаева, Спасибо, гвардейцы! Иттить вперед, как говорят мои солдаты.
    Огарнов. Служим Советскому Союзу!
    Романенко. (Воропаеву). Ну, раз так — так так. Значит, такая линия. Тогда переноси сюда свой капе и действуй.

    Обнимаются.

    И — вперед иттить, вперед!
    Софья Ивановна. Обошлось! (Лене). И пусть теперь на себя весь дом записывает. Да-да, пусть! А то я все свои нагрузки забросила через эти хлопоты. Прямо ужас!

Картина третья

    Стеклянная веранда дома Софьи Ивановны. Лена сидит за столом, который завален томами энциклопедии, роется в книгах.

    Лена. Ну, откуда я возьму про этого Суворова… И ничего нет… был в Крыму или не был… вот еще хлопоты.
    Голос Наташи. Леночка, ты дома?
    Лена (отрываясь от книги и перегибаясь через открытое окно). Дома, дома! Вот кстати! Я как раз о тебе думала…

    Входит Наташа.

    Наташа. У тебя прямо рай, Лена. Садик такой чудесный…
    Лена. Это все мама и Алексей Витаминыч. Вперегонки чего-то сажают.
    Наташа. Почему ты меня вспоминала?
    Лена. Да я одна замучилась. Алексей Витаминыч оставил мне с утра записку, — он со мной занимается, каждый день задание… Вот. (Читает.) «Леночка, вечером расскажите мне, что делал в Крыму Суворов…» Ты понимаешь? А я даже не знала, что он тут был.
    Наташа. Ну, как же. Его даже ранило в глаз на перевале.
    Лена. Это Кутузова!
    Наташа. Правда, правда. Но, с другой стороны, тоже как-то непонятно: сражался с французами, а ранен почему-то в Крыму. Какая-то неувязка.
    Лена. Все увязано. Его ранило в глаз, когда он был еще молодым и воевал против турок.
    Наташа. Так ты же все знаешь! И вообще ты самая умная среди нас. Чего ты учиться не едешь?
    Лена. Сама не знаю, что выбрать… И учиться хочется, и работу интересную мне предлагают, но как-то все у меня неустроено.
    Наташа. Лена, хочешь, будем говорить напрямки, как родные сестры?
    Лена. Я с тобой всегда напрямки.
    Наташа. Ну вот… все… начистоту. Ты мне скажи все-таки, как у вас?
    Лена. Никак.
    Наташа. Ты скажи откровенно — он нравится тебе?
    Лена. Да. Так нравится, что и сама не знаю, что со мной. Все глупости разные лезут в голову, и мечты, и думаю — завтра встану и сама ему все скажу, чтоб не мучиться. А ничего не выходит, я рядом с ним, как немая.
    Наташа. Ну, а скажи, вы целовались когда-нибудь?
    Лена. Что ты! Разве у него поцелуи на уме? Он такой…
    Наташа. Они все такие, я тебе скажу. Мой Юрка, если бы я не вышла за него замуж, ни за что бы на мне не женился. То есть, понимаешь, он ни за что не рискнул бы. Такой храбрый мальчик, а когда я спросила его: ты любишь меня? — он так побледнел, будто на мине подорвался. И вообще, я думаю, мужчины, которые сами лезут целоваться, это что-то не то. Тебе не кажется? Вообще это не их дело, правда?
    Лена. Кто их знает…
    Наташа. Вот я тебе расскажу, как мой папа делал предложение маме. Он ходил к ней в гости чуть ли не каждый вечер и все время рассказывал — может, и об этом самом Суворове, рассказывает и рассказывает, мама уже все наизусть выучила. И однажды, когда папа начал повторять все сначала, дедушка, мамин отец, значит, выскочил из соседней комнаты и говорит: «Мария, соглашайся немедленно, а то заговорит до смерти!» Ты понимаешь, что я хочу сказать? У них как-то по-своему все идет. Он может тебе говорить о земледелии, а выходит, что о любви.
    Лена. Ты думаешь?
    Наташа. Не думаю, я отлично знаю.

    Шаги во дворе. Лена выглядывает.

    Лена. Он!

    Они бросаются устанавливать на место книги. Входит Воропаев с газетой в руке.

    Воропаев. Здравствуйте, Наташа! Ай да авторы, ай да организаторы! Сады при школах! Да вы же молодцы, государственные деятели! Кто это из вас троих додумался?
    Лена. Не помню, кто. Кажется; Наташа. Варвара поддержала, а я предложила написать в газету. Ну, а потом сочиняли все вместе и дружно подписались… Писем сколько, отзывов, постановлений, предложений, если б вы знали!
    Воропаев. Так всегда бывает. Толкнуть надо. Дело, которое не движется, это просто идея. Идею толкнешь, она и пошла и на ходу превращается в дело. Только догоняй.
    Наташа. Ну, я побежала. Сегодня доктор Комков лекцию читает молодым матерям.
    Воропаев. Научно будете рожать?
    Наташа. А как же! Зачем мне какая-то эмпирика? (Уходит.)
    Воропаев. И когда эго вы всему успеваете учиться, не пойму? Вот хотя бы ты, Лена.
    Лена. Это я у вас научилась. Сначала казалось мне, что вы так хорошо говорите с пародом потому, что вам кто-то подсказал, помог. Потом — вижу, говорите вы то, что я сама чувствую, но чувства этого до вас я как-то не сознавала, не могла выразить, а вы толкнули что-то в душе, и там пошло гудеть и волноваться. Это я особенно в День победы поняла, когда вы речь произносили… Не знала я, что вы такое с народом можете делать, не знала, скажу правду.
    Воропаев. Это не я с народом, а народ со мной такое делает. Двадцать лет я в партии, огромную жизнь прожил, а, веришь ли, омолодила меня работа у вас. Не сознанием, а телом своим, дыханием чувствую, что я — народ, в народе, с народом, что я его голос. Ах, как мне повезло!
    Лена. А можете вы и про меня так хорошо сказать?
    Воропаев. Могу. Знаешь, кто ты, Лена? Дикая яблонька, выросшая в глухих горах.
    Лена. Вы стихи говорите?
    Воропаев. Такая хрупкая, сильная и скромная яблонька, которая не боялась никаких морозов и всегда зацветала первая. Ты — храбрая яблонька. Стоишь себе среди лесов и цветешь в свое удовольствие, как самое сильное на свете деревцо…

    Входит Софья Ивановна.

    Софья Ивановна (раздраженно). Это что ж такое — здесь кино, что ли, и идут, и идут, хоть собаку спускай… да и та — поздравляю — куда-то сорвалась. Разве это хозяйство — собаку не сберегли! Хороши хозяева — нечего сказать! Крышу до осени отложили, козу решили купить — раздумали… Ленке все некогда, статейки сочиняет… активистка какая нашлась!
    Воропаев. Вы сами раздумали, Софья Ивановна. Я вам сколько раз напоминал.
    Софья Ивановна. Нашел домработницу! Что ж, мне из-за вашей козы дело бросать? Я в артели, сами знаете, занята, у меня своя нагрузка, мне люди доверились, как человеку, а я буду их на козу менять! Никогда в жизни себе не позволю… Да и времени у меня нету… Вон опять идут! Лихорадка б их стукнула! (Выходит.)
    Лена (вслед). На вечер, на вечер… Слышите, мама?

    Слышно из сада: «А, Софья Ивановна!.. Как живете-можете? Цветете?» И ответ Софьи Ивановны: «Тут не до цвету, входите уж, входите, как пришли!»

    (Выглядывая.) Васютин с Корытовым!

    Входит секретарь обкома Васютин, с ним Корытов.

    Васютин (здоровается). Мир дому сему! Высоконько забрались, товарищ Воропаев… (Лене). Васютин…
    Воропаев. Зато вид какой! Загляденье!
    Васютин. Вид — ничего, а начальству тяжело к вам добираться!
    Воропаев. Прошу садиться! (Корытову.) А ты что же, Геннадий Александрович?
    Корытов. Ничего, ничего.

    Лена уходит.

    Васютин. Мало-мало устроились?
    Воропаев. Более или менее.
    Васютин. Скорее, пожалуй, менее. Ну, обживетесь. Слышал я, что вы, товарищ Воропаев, маленько недооценили свои силы.
    Воропаев. Ушел я, может быть, действительно рано, да ведь, как говорится, ранения и болезни не выпрашивают, а получают.
    Васютин. Я понимаю. И я не в обвинение. Я сожалею. Что касается вашей персоны, то о вас неплохо отзываются.
    Воропаев. Я слушаю вас, товарищ Васютин.
    Васютин. Так вот. Начну собственно с конца. Говорят, один удачно найденный человек — половина дела. Впрягайтесь-ка вы в работу посерьезнее.
    Воропаев. Есть у меня своя теория, товарищ Васютин…
    Васютин. У кого их нет! Вы погодите с теориями… Партийная конференция на носу. Понятно?
    Воропаев. Понятно.
    Васютин. А с Геннадием Александровичем у вас недоразумение небольшое.
    Воропаев. Что именно, какое недоразумение?
    Васютин. Сейчас скажу. Когда ставишь человека на работу, надо всегда учитывать, сколько он на ней высидит. Важно не передержать, понятно. Мы тут ошибку допустили, каюсь — передержали. Так ведь, Геннадий Александрович?
    Корытов. Выходит, так
    Васютин. Каждый человек может выдохнуться. Наше дело — во-время поддержать. Недоглядели — выдохся Корытов. Плохой работник? Нет. Может найти себя? Может. В чем его беда? Рос медленнее людей. Перегнали его. Это — первое. А второе — заработался он, душой стал суховат. А партийная работа души требует. И теперь, если мы его не спасем, пропадет человек. Так ведь?
    Воропаев. Пожалуй, так. Но самое трудное время позади.
    Васютин. Думаете? Для нас с вами, партийных работников, самое трудное всегда впереди. То, что преодолено, то уже не трудно. Ну, так как же?
    Воропаев. Я прошу не выдвигать меня секретарем райкома. Я, должно быть, буду неважным секретарем.
    Корытов. Ага, заговорил. То-то.
    Воропаев. Мне никогда еще не приходилось стоять на самом поэтическом участке работы, быть пропагандистом, работником чистого вдохновения. Оставьте меня на пропаганде. Выдвигайте молодых.
    Васютин. В партии нет стариков. И знаете что — не показывайте мне, что вы отличный пропагандист и агитатор.
    Воропаев. Зачем же мне браться за дело, на котором я буду выглядеть хуже, чем на сегодняшнем? Я понимаю, что с Корытовым нелегко работать.
    Корытов. С тобой легко! Уж такое вы сокровище, ай-ай-ай!
    Васютин. Погодите, погодите. Я о вашем характере тоже кое-что слышал, Воропаев. И вы не без греха. Я вот тебя, Корытов, спрашиваю — справится он?
    Корытов. Справится. Силен. Укоренился в народе.
    Васютин. Что и требовалось доказать… А насчет поэзии, дорогой мой товарищ Воропаев, это, надеюсь, несерьезно. (Встает и ходит по террасе). Поэзия! Пропагандист — поэзия, а секретарь — проза. А Киров Сергей Миронович? Проза? Не мне вам доказывать, что в партийной работе нет места прозе, особенно нынче. Вот Корытов ударился в прозу, и видите — что… Вот мы его и научим поэзии. Великие наступают времена, великие! Когда еще сказано было: «Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма»… а нынче не призраки, а миллионы живых людей несут это знамя со всех концов земли! Каждый из нас десять шкур должен с себя спустить, — людьми заняться. Философские времена наступают, Воропаев, мало быть передовиками в ремесле, мудрецов надо формировать, мыслителей, дальнозорких людей с объемной душой, как… как это наше небо… как это море… не меньше. Наш стахановец — государственный человек, а вдохните в него огонь теории, — это же гигант… это… в любом государстве министр! Вот как! Уговорил, нет? Кажется, уговорил.
    Воропаев. Подумать надо.
    Васютин. А вы, не думавши, и не слушали бы. Ладно, дам срок. Молоком не угостите?
    Корытов. Да у него ни коровы, ничего… прямо стыдно.
    Воропаев (в окно). Лена, дайте-ка молочка кувшин.
    Васютин. От своей коровы молоко всегда вкуснее. Пора бы свою завести, вроде как коренной житель… неудобно.
    Лена (входит с кувшином). Некогда возиться.
    Васютин. Ай-ай-ай, все социализм строите? А как же другие управляются? На все надо иметь время. Мало вам двадцать четыре часа, раздвиньте их на сорок восемь. Все в ваших руках. Время без лимита. Если возьмете лишнее, никто не осудит. Так, я понимаю, мы договорились? Вчерне, так сказать.
    Корытов. Ты выручай меня, Витаминыч, выручай. Я, брат, все-таки не где-нибудь, на посту свалился, ты сам видел… Мне бы вот, как тебе тогда, — помнишь, — мне бы сейчас передых небольшой, поучиться. И опять в бой. Так что… не подведи.
    Васютин (прощаясь). Слышали? Зов раненого. И как там у вас, на фронте, говорилось: взаимовыручка в бою — святое дело, так ведь? Надеюсь, к вам ее применять не придется… Прощайте. Звоните мне.

    Воропаев идет проводить Васютина во двор.

    Корытов (уходя, Лене). Ах, да… Чуть не забыл. Письмо вам…
    Лена (удивленно). Мне? (Открывает конверт, читает, волнуясь.)
    Воропаев (входя). Письмо? Мне?
    Лена. Нет, мне.
    Воропаев. От кого, интересно. Популярному автору от почитателей?
    Лена. От Горевой Александры Ивановны.
    Воропаев. Что? Почему она тебе пишет? Что-нибудь случилось?.. С ней? Да говори же, Лена. Раненая? Да или нет? Что с ней?
    Лена. Нет. Она жива, здорова. Читайте.
    Воропаев. Что такое? (Быстро пробегает письмо.) Мгм… вот как… так… Что думаешь ответить?
    Лена. Что же мне ответить, Алексей Вениаминович?
    Воропаев (просматривая письмо). Как она тебя величает? «Милая Лена». Спрашивает, как живет и работает Воропаев? Ну, значит, так и ответь: «Милая Шура, сообщаю вам, что Воропаев здоров, много работает, жизнью своей доволен… что сынишку его на днях привезут из Москвы…»
    Лена. Я ей отвечать не буду. Я ее вовсе не знаю. Мне бы уехать, Алексей Вениаминович… Помните, я просила вас помочь? Мне бы вот сейчас уехать… завтра, что ли…
    Воропаев. Куда ехать, почему? Только начала становиться на ноги, и уезжать… И в какой связи это с письмом? Только появился у тебя дом, создались новые интересы… ты стала другой, чем была…
    Лена. Смешно вы говорите — другая я стала. А какая такая другая, вы знаете? Что у меня на сердце, чувствуете?
    Воропаев. Я что-то не понимаю… Александре Ивановне я, конечно, отвечу сам. Ты о ней думала?
    Лена. А как же! Как же мне не думать, когда я рядом с ее жизнью стою. И письма ее кое-какие, — теперь уж признаюсь, — я читала, вы их рвете, а я возьму, склею, прочту. Умная и хорошая она женщина, Алексей Вениаминович. Читаю, бывало, ее письма и плачу. Вот, думаю, как не повезло женщине: одно думала, другое вышло.
    Воропаев. Помнишь, какой я сюда приехал… за смертью… и тогда твердо решил я — не стеснять собой никого… и ее, конечно, в первую очередь… и вообще никого.
    Лена. Не говорите мне ничего, Алексей Вениаминович. Я все сама вам скажу. Я ее жалела, а сама думала, — а вдруг так случится, что у нас с вами жизнь наладится. Мечтала об этом… А теперь вижу — ничего бы у нас с вами не вышло…
    Воропаев. Я никогда не думал, что ты так ко мне относишься… Что ж теперь делать?
    Лена. Постойте, не перебивайте меня… Жена — это недаром в народе говорится — половина. А разве я могу быть половиной? Я и на четверть не потяну…
    Воропаев. Лена, не в этом дело…
    Лена. Подождите, милый Алексей Вениаминович… вы уж потерпите, я за всю жизнь сегодня такая разговорчивая… Вы хотели забыть Александру Ивановну, потому что вам жалко было брать ее в свою жизнь. Плохо, мол, ей тут будет. А она, видать, не жалеет себя ни в чем, только бы поближе к вам быть. А вы не бойтесь… Вы, правда, послушайте меня, как сестру, худого я вам не пожелаю, — вы не зовите, ее. Обед она вам не сварит и за папиросами бегать не будет, но… (Не найдя слов, широко распахивает руки, движение их вольно и красиво и лучше слов объясняет мысль.) Вы ее любите… Я на вас зла не держу, я сама виновата, сама… Вы для меня так много сделали, вы меня жить научили… Меня научили, а сами не умеете. Других чему только не научили, а сами свою долю взять не знаете как. Мне б никто не простил, если б я связала себя с вами… Полы у вас мыть да чаем вас поить — это мне ничего не стоит, но счастья у нас не было бы. Стойте, стойте! Я сейчас, как все высказала, вижу — судьба моя еще не сказана, и впереди она вся. Знаю я: за пазухой у вас счастья своего не высидишь. Ну, хватит, Алексей Вениаминович, заговорила я вас, милый вы мой.
    Воропаев. Что сказать… Кажется, в первый раз в жизни не знаю, что сказать…
    Софья Ивановна (вбегая). Можете не волноваться… Нашелся Тузик! (Разглядывая Лену и Воропаева). Опять эта Морозова пришла, которой пенсию не дают, на завтра, что ли, отложить?
    Лена. Нет, нет. Пойдите, Алексей Вениаминович, выслушайте ее… который раз она к вам…
    Воропаев. Замечательный человек ты, Лена… только все как-то нескладно у нас с тобой получилось… Но какой ты чудесный, чистый человек! (Пожимает ей руку и выходит.)
    Софья Ивановна. Что тут у вас, Лена?
    Лена (бросается на грудь к матери). Вы мне ничего не говорите, мама… Только поклянитесь от чистого сердца, когда Сережка к нему приедет, будете смотреть за ним, как за своим. Мамочка, милая… (Целует ее).
    Софья Ивановна. Гордая ты у меня, Леночка. Все сделаю, как ты хочешь… Все будет, как ты хочешь…

Действие четвертое

    Набережная, что и в первой картине. Осень. Деревья слегка позолотели, но еще пышны, а солнце по-летнему горячо. На скамейке доктор Комков. Появляется Лена с чемоданчиком в руке.

    Лена. Здравствуйте, доктор. Отдыхаете?
    Комков (раздраженно). Пациента жду. По случаю воскресенья рассчитывал застать его дома, но не угадал: день секретаря райкома строится вне законов логики. Раньше, бывало, больные бегали за врачами, теперь врачи гоняются за своими больными.
    Лена. А почему здесь его ловите?
    Комков. Сегодня с пароходом прибывают переселенцы. Здесь организуется встреча… Едете?
    Лена. Да, пароходом. Хотела попрощаться, да, видно, не удастся.
    Комков. Что выбрали, Елена Петровна?
    Лена. Фельдшерские курсы, потом, может быть, рискну в мединститут.
    Комков. Отлично надумали, из вас выйдет прекрасный врач… только смотрите, никогда не соблазняйтесь лечить Воропаева.
    Лена. Кстати, как у него сейчас со здоровьем? Уж очень неважно стал выглядеть.
    Комков. Видите ли…
    Лена. Говорите… как будущему врачу.
    Комков. Воропаев — человек для всех. Организация, очень сложная. Для таких, как он, еще нет лекарств. Они и болеют-то не по-людски.
    Лена. Он стал такой худой, такой худой…
    Комков. Худой? Да он весь из костей, даже сердце.
    Лена. Ой, нет. Зимой вы говорили, что перемена жизни — самое хорошее лекарство. Вот он переменил…
    Комков. Он недопеременил. К этой перемене надо бы еще немножко сердечной радости, своей, маленькой… но он любит радость грузовиками, кубометрами, гектолитрами…
    Лена. Как, по-вашему, он счастлив?
    Комков. По-видимому — да… Как-то я прочел у Тургенева: «Кто знает, сколько каждый живущий на земле оставляет семян, которым суждено взойди только после его смерти», — и подумал тогда, что от многих из нас ничего не останется, и зависть меня взяла именно к Воропаеву. Он и при жизни взрастил неплохой урожай.
    Лена. Зачем вы так говорите? От нас останутся люди, каких еще не было, от нас пойдет счастье.

    С моря слышен гудок подходящего парохода.

    Ну, мне пора, доктор. Я буду писать вам.
    Комков. Возвращайтесь скорее. Я очень скучаю без тех, кого не надо лечить.

    О чем-то бурно споря, появляются Юрий и Наташа.

    Юрий (хлопая по толстой книге, которую он держит в руке). Видишь, что написано: «Мать и дитя», профессора Жука. Четырнадцатое издание.
    Наташа. Ах, Юрочка, хотя б и сорок пятое, какое это имеет значение! Моя мама без всяких Жуков выкормила шестерых, и все были на загляденье!
    Юрий. Голая эмпирика… а тут же все научно обосновано. Для чего же наука, если ею пренебрегать?
    Наташа. Сам рожай и сам корми в таком случае, Юрочка, а я буду поступать, как нахожу нужным. (Заметив Лену и Комкова). Вы слышали что-нибудь подобное? Хочет, чтобы я… как его?
    Юрий. Жук, «Мать и дитя».
    Наташа. …чтобы я по Жуку воспитывала, а этот Жук жил в прошлом веке, когда дети были совсем другими!
    Комков. Как вам сказать. Можно допустить, что они были несколько похожи на наших.
    Лена. У вас, Наташа, такой замечательный мальчик, что я завидую.

    Гудок парохода.

    Ой, надо спешить!
    Наташа. Лена, милая, мне вам столько нужно сказать… если бы не вы, я, вероятно, не родила бы со страху… Мы так много для меня сделали. (Целует ее). Юрочка, возьми чемодан…
    Юрий. Вы для нас родней, чем сестра, Елена Петровна.
    Наташа (Комкову). Доктор, а может быть, этот Жук все-таки прав, как вы считаете? Проводим Лену, и вы посмотрите Алешку, хорошо? (Взяв Комкова под руку, уходит.) Лена, я не прощаюсь, встретимся на пристани.
    Юрий. Дайте мне чемодан.
    Лена. Не нужно, Юрочка, я сама.

    По набережной идут военный с палкой и Горева. Она в шинели, без погон, вид у нее измученный, болезненный.

    Военный. (Юрию). Простите, пожалуйста, как пройти к райкому? Мне срочно нужен секретарь… товарищ Воропаев, кажется.
    Юрий. Сегодня выходной… Сами его все утро ищем… может быть, он в клубе.
    Военный. (Горевой). Александра Ивановна, подождите меня здесь, я загляну в клуб.
    Горева. Хорошо, я подожду. (Юрию.) А квартира Воропаева далеко?
    Юрий. Квартира у него была… да… но сейчас он живет в райкоме.
    Горева. И сынишка с ним?
    Юрий. Сынишка вот у них… У Елены Петровны…
    Горева (радостно). Вы — Лена Журина?
    Лена. Да.
    Горева. Я — Горева.
    Юрий (хватаясь за голову). Ну, я побегу, надо же все-таки разыскать его…
    Лена. Юрочка, погодите, вы мне нужны!
    Юрий (убегая). Сейчас, сейчас.
    Горева. Я вам писала, не знаю, ответили ли вы, я странствовала по госпиталям.
    Лена. Нет… я не ответила.
    Горева. Скажите — почему?
    Лена. Он сам обещал ответить, Алексей Витаминыч.
    Горева. Как вы сказали?
    Лена. Это у нас его так прозвали — Витаминыч.
    Горева. Похоже… Скажите, а он ответил мне?
    Лена. Не знаю. Хотел ответить… Простите, мне надо итти.
    Горева. Одну минуточку.
    Лена. Пожалуйста. Только я спешу.
    Горева. Я понимаю. Я очень коротко. Нам с вами, конечно, не легко разговориться…
    Лена. Да, правда… я даже не знаю, о чем…
    Горева. Ну, как — о чем! Мы — женщины, Лена. Мы быстро поймем друг друга… Скажите, Лена, кто мы друг другу?
    Лена. Как я могу сказать?.. Чужие.
    Горева. Вы его жена?
    Лена. Нет, что вы! Я думала — вы его жена.
    Горева. Нет, что вы!.. Но вы слышали обо мне?
    Лена. Слышала… Я… я даже читала ваши письма.
    Горева. Что вы говорите! Вы заставили меня покраснеть. Я ведь, как вы понимаете, писала их не для вас.
    Лена. Вы меня извините, правда, я ничего плохого не думала про вас…
    Горева. Конечно, конечно, я понимаю. Тогда мне нечего долго объяснять — вам понятно, почему я оказалась здесь… И хотя я сознаю, Лена, что у вас нет и не может быть ко мне доброго чувства, вы должны были, вы обязаны были написать мне обо всем…
    Лена. О чем — обо всем?
    Горева. …чтобы я не приезжала. Быть отвергнутой легко, быть навязчивой — оскорбительно, Лена.
    Лена. Я знаю, Александра Ивановна.
    Горева. Я желаю вам… чтобы у вас никогда этого не было.
    Лена. Было уж, было… Только я о вас хотела сказать — разве вы отвергнутая?
    Горева. Должно быть. Он исчез так внезапно, отдалился так быстро, что я не успела даже понять, в чем дело.
    Лена. Ничего я не знаю, Александра Ивановна.
    Горева. Особенно было тяжело, когда меня ранило. Одна, никого близких, и он, я знаю, тоже один, и у него тоже никого. Я ему много писала. Он отвечал через друзей какую-то чепуху, что щадит меня, не хочет делать из меня сиделку… Почему сиделку?
    Лена. А потому, что ему было плохо, совсем плохо. Вы там себе славу завоевывали, ордена, награды получали, о вас в газетах писали…
    Горева. Откуда вы знаете?
    Лена. Я все о вас знаю, все… А он в это время помирал — да, да… Крыши над головой не было…
    Горева. Почему же вы не написали мне, что ему плохо? Почему вы не позвали меня — помогите Воропаеву. Это честно? Как вы считаете?
    Лена. Я помогала ему сама. Что могла, то и делала. Ну, да вы ведь знаете, разве он жить умеет? Ребенок какой-то.
    Горева. Для вас он — ребенок, для меня всегда — воин, мужчина, не в этом дело, а в том, что вы не подумали тогда — жизнь Воропаева есть часть чьей-то другой, далекой от вас. В общем я вижу, что, приехав, сделала ошибку… Я… У меня к вам большая просьба — помогите, чтобы никто не знал, что я была здесь. Я вернусь на пароход.
    Лена. Подождите, что вы!
    Горева. Нет, нет, я приехала не вовремя. Но знайте, Лена, я полюбила его на войне, где незачем было лгать. Мы были верны друг другу. У нас было одно сердце на двоих. А верность, Лена, порождает только самая беззаветная любовь. Нет… я совсем не то хочу сказать… одну минуту… Я как-то не соберусь с мыслями. Да!.. Все, что произошло, я могла бы узнать проще, но ничего не поделаешь. Прощайте! Не оставляйте Воропаева. Это в самом деле ребенок.
    Лена. Александра Ивановна, не уходите, я должна уехать — не вы. Послушайте меня, Александра Ивановна, вы во-время приехали. Он любит вас, Александра Ивановна.
    Горева. Вы уверены?
    Лена. Он любит вас, верьте мне… «Обеда она мне, говорит, не приготовит и за папиросами бегать не будет, но счастье создаст… Она, говорит, хорошая, умная…»
    Горева. Вы… сами слышали, как он это говорил?
    Лена. Да.
    Горева. Странный человек.
    Лена. Это очень хорошо… замечательно, что вы приехали. Правда, ему поначалу трудно жилось, но потом… потом все изменилось.
    Горева. А меня вблизи него не было… Но я работала, я не могла бросить дела, я… я… я ж все-таки не где-нибудь, а на войне была… Я думала, что раз у нас с ним одно сердце, так неважно, где оно — со мной ли, с ним…

    Слышен гудок парохода.

    Лена. Ой, я опаздываю. До свидания, Александра Ивановна. Я только вот еще что вам скажу. Я за глаза вас очень полюбила, а когда сегодня увидела — разозлилась на вас, сама не знаю, за что…
    Горева. Ах, это совершенно неважно! Куда вы спешите?
    Лена. За судьбой, Александра Ивановна. Каждый должен искать свою.
    Горева. Вы нашли ее, Лена. Я не пущу вас.
    Лена. Он любит вас, поймите вы это… И… Я же вижу, какая вы… А я… Я даже обокрасть вас не смогу…
    Горева. Леночка, милая, не уезжайте. Приехать трудно, а уехать — нет ничего легче. Девочка вы моя милая, послушайте меня…
    Лена. И не буду, не буду… и не говорите… Пустите меня. Вы хорошо сказали — одно сердце на двоих. И про верность тоже. Я ведь сама такая. Я тоже верная. Слушайте, Александра Ивановна, его Сережа у моей мамы. Возьмите его себе. (Обнимает Александру Ивановну.) Милая вы моя, худенькая какая…
    Горева. Да нельзя же так, Лена.

    Входит Городцов.

    Городцов. Назвал всех на двенадцать часов, а сам неизвестно где. (Горевой.) Извиняюсь, гражданочка, вы с парохода?
    Горева. Да.
    Городцов. Много приехало?
    Горева. Человек триста, четыреста…
    Городцов. Дело! Люди до крайности нужны…
    Лена. Знакомьтесь. Это жена Алексея Витаминыча — Александра Ивановна, доктор… с фронта приехала. Прими ее, председатель.
    Городцов. Вот так коммунике! Здравствуйте! А я и не знал, что Алексей Витаминыч женат. Вот так чепе. Чрезвычайное происшествие, то есть. Что же вы телеграмму не дали?

    Лена тем временем исчезает.

    Горева. Лена… Куда вы, Лена? (Хочет броситься за нею, но Городцов решительно преграждает ей дорогу.)
    Городцов. Пожалуйста сюда! Сейчас встречу будем устраивать вновь прибывшим. Вещички-то ваши где? Сейчас, сейчас пошлю за ними. И никуда вам ходить отсюда не надо.
    Горева. Дело в том, что я еще сама не знаю, надолго ли… не знаю, останусь ли…
    Городцов. Все мы так поначалу думали. Это от перемены климата. Такое было, Александра Ивановна, что и вспомнить стыдно. Ну, а потом… потом прошло.
    Горева. Да?
    Городцов. Да вы посмотрите, какой тут масштаб жизни. Это ж все надо перевернуть вверх дном!.. Горы, скажем. А на что нам, спрашивается, горы? Воду подают! Значит, что? Обваловать ущелья, плотины надо ставить. Или вот, возьмите, к примеру, море. К чему? Обыкновенная, кажись, картина природы. А на самделе — промысел. Или вот те косогоры. Зачем? Одно утомление глазу. А мы там маслинку разведем, виноградники расплануем… Больницу поставим. У нас народ любит лечиться, я не препятствую — пожалуйста, отчего ж, если хозяйству помехи нет. Доктор Комков у нас хороший… Увлекающий доктор, но до хирургии не дотянулся пока… робеет. Хотя зубья рвать — лихо рвет.

    В праздничном платье появляется Варвара.

    (Варваре). А лозунги где?
    Варвара. Несут, несут. (Горевой.) Из новоприбывших?
    Горева. Да.
    Городцов (кому-то в сторону). Сюда, сюда! Выше поднимайте! Вот так!
    Варвара. Не портниха будете?
    Горева. Врач. Хирург.
    Варвара. И то хорошо. Хоть Комкову конкуренция, а то на все болезни один доктор, даже лечиться неинтересно. Семейная будете?
    Горева. Как вам сказать… Сама затрудняюсь.
    Варвара. Муж есть, значит замужняя, мужа нет — холостая, чего тут затрудняться.
    Горева. Разыскиваю свою семью…
    Городцов. Обзнакомились? Замечательно. Это, Александра Ивановна, наша активистка Варенька Огарнова, наш коренник, как говорится… Хозяйка крымской лозы. А это, Варя, супруга Алексея Витаминыча.
    Варвара. Вот тебе и раз! Но я чувствовала, я это давно чувствовала, что у ней ничего не получится. Одним словом, спокойно, все в порядке. Только держать его в руках. Да, да. Это ж такой ходок, я вас уверяю.
    Городцов. Варвара, Варвара!

    Входит Виктор Огарнов.

    Витюша, ты бы вступил в дело… это ж, понимаешь, такие формулировки пошли!
    Огарнов (Горевой). Здравствуйте, товарищ. Что, она вас уже на веники обламывает?.. Отдохни, Варвара.
    Варвара (торжествующе). Воропаева Александра Ивановна.
    Огарнов. Как? Сестрица?
    Варвара. Жена, жена!.. Я что тебе говорила!.. Отдохни, Виктор.
    Огарнов. Я просто до того удивленный, что, правда, сяду. Ну, вы подумайте, а?
    Варвара. Вот и думай, самое тебе занятие… (Уводит Городцова в сторону.)
    Юрий (влетая). Алексея Витаминыча все нету? Беда!
    Огарнов. Юрий, может супруга в курсе?..
    Юрий. Да нет, она едва ли.
    Огарнов. Моя, например, всегда в курсе, когда и никакого курса нет… (Горевой.) Ваш-то куда подевался?
    Горева. Я еще его сама не видела…
    Юрий (хватаясь за голову). Ну, как тут у вас? Плакаты где? Лозунги почему не развешаны?
    Варвара. Сейчас, сейчас. (Берет плакаты. Горевой.) А Сереже вы родная или мачеха?
    Горева. Мачеха. Впрочем… (Помогает развешивать плакаты.)
    Варвара. Ничего, и мачехи бывают стоящие. За это и думать нечего. Главное, его — к рукам. До ужаса распоясался. У нас ночевал, полотенце забыл, два дня потом платком лицо вытирал, у Поднебесок книгу читал, да так и оставил. Обедать у него и в обычае нет, как самоед прямо. Я ему раз белье постирала — неделю не забирал. Понимаете? Цыган бродящий. И ведь никому от него никакого покоя.
    Горева (смеясь). Это на него похоже. Но у вас, видно, любят его.
    Варвара. Да как же его, проклятого, не любить, — ведь он из души не вылазит. Это ж такой невозможный характер, как вы с ним управлялись, не знаю… Сюда вешайте!.. Вот так!.. Хороню, хороню!.. А главное — никого не слушайте. Будут вам говорить и обо мне, и о Ленке, только я вам скажу — ни-ни. Это ж камень!.. И даже камень легче расшутить, чем его. Ну, готово, председатель.
    Городцов. Слушай, Юрий Михайлович, слово-то я буду произносить или как?
    Юрий. Да мы же вчера еще решили на бюро, что слово дадим самой молодой колхознице Ленке Твороженковой. Так сказать, от лица смены.
    Городцов. Смотри, Юрий Михайлович, накладки не получилось бы. Может, лучше мне? Как я апробированный в этом отношении. У меня ж все прогнозы в руках.
    Юрий. Да какие тут прогнозы! А где Ленка, шут ее побери!
    Варвара. Твои кадры еще в мячик играют, Юрочка…

    Городцов и Юрий уходят.

    Варвара (Горевой). Это его выдвиженец… замухрышка был, ужас, а теперь — извини-подвинься… Ума палата… и откуда взялось только!
    Горева. Очень симпатичный юноша… с характером, видно.
    Варвара. А с вашим без характера пропадешь. Меня, скажем, тоже он выдвигал — аж кости трещали. Потом привыкла, будто так полагается.
    Горева. Я давно не видела его и не знаю, как бы… может быть, я лишняя. Может быть…
    Варвара. Кто? Он? Да вы что!.. И думать не думайте. Я все знаю. И Ленка — молодец, это я при всех скажу, выходила его, как ребенка. Я ж видела. Я ж знаю.
    Горева. Мне стыдно перед нею… больно за нее.
    Варвара. Что больно, то больно, да своих мужей за чужих жен выдавать — это непорядок, Александра Ивановна, а что за Ленку подумать надо — это тоже верно.
    Горева Она, должно быть, хорошая женщина.
    Варвара. Лена-то?.. Хорошая. Это — да. Да ведь что делать-то, Александра Ивановна? Вот Виктор, муж мой. Видала я чужих мужей, бывают и получше, а что делать? Люблю своего дурака, хотя, конечно, и виду не показываю, чтоб не избаловался каким-нибудь манером… и уж лучше для меня будто и нет. Вот какое дело. На лучших если кидаться, самые худшие только достанутся… Муж, Александра Ивановна, или жена — я так понимаю — это вроде как новостройка… как построила, так и крутись… Верно?
    Горева (смеется). Очень верно.
    Варвара. Ну вот. Главное строиться, а уж если позабыла чего — не сдавай. Да вы слезы-то утрите, Александра Ивановна, не надо. (Сама смахивает слезинку.) А ленкину судьбу мы с вами возьмем в свои руки. Есть жених.
    Горева. Да?
    Варвара. Доктор Комков. Отличный доктор и человек складный. Я уж прикинула — получится…

    Появляется военный с палкой.

    Военный. Нет Воропаева? Значит, не успею. Александра Ивановна, вы как решаете? Едете, остаетесь?
    Варвара. Одна уехала, так и другую гонят. Останьтесь, останьтесь!
    Юрий (военному). Может, мы чем-либо поможем.
    Военный. Дело в том, видите ли, я из госпиталя недавно. Был я, понимаете, в плену у немцев, бежал в Болгарию, связался с тамошними партизанами, командовал у них группой, был ранен и вот сейчас только вернулся на родину. Дома нет. И вообще никого нет. И приехал я собственно угол искать… Мне бы комнатенку, я отойду…
    Городцов. Это нам дело знакомое…
    Варвара. Вы нам доклад о болгарах сделайте, у нас такой клуб замечательный, так и называется «Клуб наших жизней».
    Юрий. Прокурором к нам не пошли бы? Должность свободная.
    Городцов. И работа, скажу, не пыльная, особых преступлений за собой в последнее время не замечаем…
    Варвара. Погодите, человек не в себе с дороги, а они с работой… Вспомните, каким Воропаев приехал.
    Военный. А что, он тоже из больных?
    Варвара. Он-то из больных, да хуже любого здорового. Тоже вот, как вы, появился… Мы ему и хату посулили, и приусадебный участок нарезали, а он всех обманул.
    Юрий. Варя, Варя, следи за собой… Оставайтесь, товарищ. Найдем угол, найдем… Может, газетное дело интересует?
    Военный. Болен и слаб я, товарищи… о работе пока не думаю…
    Городцов. У нас больные на ходу перековываются. Избу-читальню могу вам прекрасную представить.

    Появляется взволнованная Ленка.

    Ленка. Идут!
    Варвара. И где тебя нечистая сила носит! Нашли докладчика!
    Ленка. Ой, мамочка, чего ж я говорить буду, конспект забыла дома.
    Юрий. Э, чепуха! Не в конспекте дело. Что должна сказать?
    Ленка. Ну, вроде как приветствие. Одним словом, чтобы дружно, общими силами взялись за труд в деле конструкции сельского хозяйства.
    Юрий. Этого не надо. Ты говори с народом просто. Выйди и скажи — добро пожаловать. Мы, мол, встречаем вас, как своих будущих товарищей.
    Ленка. Есть сказать просто… Я, как вы, буду говорить.

    Уже рядом песня, приближается первая группа переселенцев. Появляются Наташа и Комков.

    Наташа (Юрию). Алеша понравился доктору, и мы обойдемся без Жука.
    Комков (Юрию). Замечательный малыш ваш Алешка! Настоящий воропаевец!
    Юрий. Да… Спасибо… Воропаевец-то воропаевец, а где же сам Воропаев?
    Комков. Идет за нами… ведет переселенцев.
    Горева (Варваре). Знаете, я уйду, я лучше потом.
    Варвара. Никуда не ходите…
    Горева. Я не хочу… Он, может быть, будет не очень рад.
    Варвара. Я отвечаю, слышите? Стойте, раз говорю!.. Будет не рад! Подумаешь!
    Горева. Я не могу, поймите.
    Варвара. Я не могу. Стойте, когда я говорю.

    Появляется Воропаев.

    Воропаев (приближается к Горевой). Ты?.. Шура?..
    Горева. Я, Алеша…
    Воропаев. Шура… как же ты… какими судьбами?
    Горева. Своими, Алеша… К тебе…

    Она подошла и обняла его. Рука Воропаева осторожно опустилась на ее голову.

    Городцов. Операция округляется, как я понимаю.

    Появляются переселенцы.

    Юрий. Ленка, давай!
    Ленка (вылетая из задних рядов и обращаясь к Горевой, принимая ее за представителя переселенцев). От имени пионерской организации… юных колхозников… приветствую… Первый послевоенный год… в результате победы над фашизмом… на фронтах и в тылу…
    Городцов. Я ж говорил, накроется наш оратор…
    Ленка. Ой, конспект все напутал… В общем я так, скажу — добро пожаловать! Мы вас ждали. И желаю вам счастья! (Воропаеву.) Ой, выручайте, дядя Алеша!
    Воропаев. По-моему, все правильно. Счастья! Побольше счастья!

    Занавес

Киносценарии

Ночь
Литературный сценарий

Действующие лица

    Степанида Тарасовна — колхозница на границе.
    Варвара — дочь ее.
    Вася — сын ее.
    Антон — пограничный колхозник, жених Вари.
    Ксения — девочка, соседка.

    Товарищи Антона, подруги Вари, пограничники, японские диверсанты.

1

    Лунная ночь на маньчжурской границе. С верхушки старой лиственницы сонный ворон видит холмистую равнину, поросшую мелким леском и кустарниками.
    Слева — силуэт большого моста через невидимый для нас овраг, а правее его — две украинские хаты колхоза «25 Октября», на берегу реки. За рекою — Маньчжурия. На лунном свету блестит и искрится жестяной щит перед хатами: «Стан колхоза «25 Октября». А за рекою, в тускло-голубой дымке, Маньчжурия. Там взлетают фейерверки, шутихи, оттуда доносится визгливый скрежет японской военной музыки и крики: «Банзай, банзай!»
    Ворон ворчит недовольно, пытаясь уснуть.
    В одной из хат Степанида Тарасовна, высокая женщина, в пышной украинской одежде, накрывает на стол.
    Ей лет пятьдесят.
    Куличи, жаркое и колбаса стоят на лавках.
    Мальчуган, лет двенадцати, рисует на белой стене аэроплан, парашюты и птиц, несущих в клювах розы.
    Девочка, немного взрослее мальчугана, с вихрами коротких косичек и в больших отцовских сапогах, суетливо носится по горнице, встряхивая салфеткой, перетирая тарелки, с подчеркнутой щепетильностью наводя порядок всюду, где бы ни появилась. Когда она вылетает из комнаты в сени, через раскрытую дверь в горницу с неприятной силой врывается музыка, гремящая за рекой.
    Степанида спрашивает через окно у сидящего на завалинке:
    — Не слышно там наших, Ерофей?
    Мы видим на завалинке треть стариковского лица.
    — А и где пропали, ума не приложу, — говорит Степанида.
    — Не видать, кума.
    — В правлении митинг им устроили, вот вам честное пионерское, — пробегая с поросенком в руках, говорит девочка.
    — Ночь. Заставы кругом, патрули, дорога трудная, — говорит старик.
    — Да закрыл бы ты окно, Ерофей! Через эту музыку у меня аж зубы заболели. От сказились! Что ни ночь, то праздник у них!
    — К японцам ноне генерал какой-то приезжал, народ смотрел, — говорит старик, закрывая окно со стороны улицы.
    Горница просторна и чиста. На стенах чучела фазанов и лис, противогазы, портреты вождей и большая увеличенная фотография мужчины с широкой упрямой бородой. На гимнастерке красный бант. Под фотографией шашка и револьвер.
    Старик, сидящий на завалинке, заглядывает в окно.
    — Васюнь, поди, голубь, погляди, ваши, кажись, идут! На мосту голоса, — говорит он мальчику.
    Не оборачиваясь, мальчик рисует.
    — Он у нас бойкот объявил, — говорит мать, подходя к окну. — Третьего дня заявление нам представил: не желаю, говорит, чтобы вы меня Васькой звали, и отрекаюсь.
    — От чертенок! Да наша Ксенька тоже, знаешь, придумала. Зовите, говорит, меня Чапай — и все тут, — отвечает старик, подмигивая в сторону девочки, теперь протирающей тряпкой фазанов и фотографии.
    — Чапай, что ж, Чапай — это полбеды, — замечает Степанида. — А наш-то ведь как придумал — чтобы все его Коккинаки звали, да взял и заявление написал, — и она кивает на стену, на которой под птицами и парашютами намалеван аэроплан, свечой уходящий в небо, и написано: «Я не Васька, а Коккинаки, летчик».
    — Драть их надо бы за такие дела! — говорит старик с нарочитой серьезностью и улыбается. Смеясь, говорит он мальчику: — Товарищ Коккинаки, слетай, сделай милость, разведай!
    — Бреющим? — охотно отзывается малый — Есть сделать бреющим! Выруливаю на старт.
    Мать смеется.
    — Стены-то, стены! Уборки завтра на целый день.
    — Это лозунги, нельзя их стирать, тетя, — надменно и поучительно говорит Ксеня, стирая пыль с шашки и стоя с обнаженным клинком.
    Ерофей довольно оглядывает рисунки.
    — Это он Антону в уважение, зятю вашему. В Москве, говорил Антон, как праздник — так лозунги на домах. Ну, Васютка и разделал. Прошу, пожалуйста, к стенке не притулиться!

2

    Васька окунается в темноту, держа в одной руке кисть, как нож, а другой — ощупывает стену хаты. Громадный пес молча подходит к нему, скаля зубы. Васька пишет на стене ощупью: «Ета хата СССР» и, распахнув руки крыльями, пропадает в темноте. Пес несется за ним. Ночь.
    Дальние вопли музыки, и вдруг тихий голос где-то рядом, из-за реки: «Ой! Руски! Сигарета еси?»
    Пес беззвучно раскрывает пасть, глядя на реку.
    Ваське страшно, он несется, шарахаясь из стороны в сторону, к мосту, темный силуэт которого встает меж сопок. Тихий чужой голос и шум музыки не слышны теперь.
    — Стой! Ложись! — раздается у самых ног Васьки.
    — Стой! Ложись! — и мальчуган падает наземь, прижимаясь к кусту боярышника. Тихо-тихо, как во сне…
    Пес, знающий этот таинственный ночной сигнал, растягивается всем телом на пыльной тропе, добродушно виляя хвостом.
    — Ты чего тут, Вася, делаешь? — тихонько спрашивает его темнота.
    — Приземлился, — испуганно отвечает Васька, ища глазами своего невидимого собеседника.
    — А-а! ха-ха-ха, — тихонько, почти про себя, смеется куст и, вздрогнув ветвями, отползает к мосту, откуда доносится шорох шагов.
    — Стой! Ложись!
    Пауза — тихий шопот — звонкий шаг по настилу моста и голоса. Ваське еще ничего не видно, он угадывает происходящее по голосам и звукам движений…
    — Ну, мы обратно!
    — Пошли бы к нам, закусили, песни сыграли!
    — Да пропусков к вам на передний план не выправили! Завтра ж увидимся, чего там! Ну, со свадьбой, с законным браком, ну, бывайте!
    Слышны поцелуи, хлопки рукопожатий.
    — Цветок держите! Э, чорт! — Что-то падает.
    — А я как же одна вертаться буду? Вот кавалеры-чучелы: сами домой на печку, а я десять километров одна топай.
    — Да ты у меня заночуй, Настя!
    Пароль действителен до ноль часов тридцать минут, не забудьте его, смотрите! — шепчет куст, чихая от сырости ночи, и машет приветственно ветвью.
    — Назад кто будет итти, — не шуметь! В ноль тридцать обход, зайду вас поздравить.
    Часть компании возвращается обратно. Гармонь начинает «Дальневосточную», а другая группа переходит мост.
    Впереди Варвара в праздничном украинском костюме, статная и строгая женщина. За нею муж ее Антон с двумя винтовками за плечами, в сапогах со скрипом и бархатной толстовке, опоясанной патронташем. Опанас Кривченко с тремя стульями на спине, Лешакова Надя с настольной лампой под большим узорным колпаком, Андрейка с гармонью, Гарпина со связкой фазанов, позади всех Ксеня в маленькой папахе, по-чапаевски надетой набекрень.
    Толпой все идут к реке.
    — Заждались вас, — говорит Васька. — Я на разведку выле…
    — Стой! Ложись! — говорит ночь впереди них, и все гурьбой валятся наземь — и Опанас со стульями, и Надя с лампой, которая катится куда-то в кусты.
    Слышен приглушенный смех: «Ой, кто это? Пироги не раздави смотри!»
    Стройный Ясень подходит к ним, шепчется с Антоном и Варей.
    — В ноль тридцать обход, зайду поздравить, — тихо говорит он и машет ветвями. Молодежь, отряхиваясь, встает.
    — Лампу я потеряла, — растерянно говорит Надя. — Как покатится, проклятая, колесом…
    — Да ну ее! — говорит Варвара. — Пойдем скорее, песни петь будем! — Во всей ее фигуре видно нетерпение, нескрываемая радость своего праздника.
    — Вон они для нас стараются, — говорит Антон, кивая и реку, на огненный рисунок фейерверка в небе. — Украшение нам предоставляют к свадьбе-то!
    Тропа еле видна меж обступивших ее кустарников. Ночь тиха. Ясень, приоткрыв молодое лицо, курносое, круглое, очень лукавое, бросает вслед молодым букет полевых цветов; куст жимолости подает Наде лампу. Варя кланяется ночи, кустам и деревьям.
    — Спасибо за вашу ласку, товарищи! — говорит она, касаясь рукой земли и не зная точно, люди ли это, или просто деревья.
    Падают на тропу фазан с перевязанными ногами, еще букет, камышовая свистелка — подарки ночи.
    Молодежь приближается к пограничной реке. Гармонь за мостом все слабее, все отдаленнее, и из-за реки гнусавой волной приближается музыка военного оркестра, и в ее паузе:
    — Ой! Руска! Сигарета еси?
    — Ой! Руска! Сигарета еси? раздается еще раз, и в безмолвии, в безлюдье ночного берега возникает такой же таинственный, но более страшный шопот: «Стой! Ложись!»
    Потом все замолкает.

3

    Свадебный пир начался. За столом вместе с Чапаем и Коккинаки одиннадцать человек. Антон произносит речь:
    — Земля наша веселая и простая. Другой раз поглядишь за реку — там и небо другое, и леса не те, и птица, ей-богу, скучней поет. И колхоз у вас мировой. Я, как в эти места пришел с полком со своим, вижу: нет лучше края! Рубаху ли выстирать, песню ли спеть — все на миру. Перед чужим государством живем, как на выставке. Хлеб сеешь или там водочки выпьешь — глядят. И такой интерес к себе подымается, Степанида Тарасовна, как бы что за всю советскую жизнь я один отвечаю Как нарком! Как член ЦИКа, честное слово!
    — Корней Савельич не дожил, а то бы я ему хорошее сейчас слово сказал. Ну, ничего! Били они японцев, будем и мы не хуже их бить, если сунутся. Это уж будьте уверены! И спасибо — Варю за меня отдали, будем все родные, близкие, друг дружке помогать. Так я говорю? Я из края здешнего не уйду, принимайте к себе навек, будто я и родился тут.
    — Ты человек с честью пограничной, ты, Антон, вполне можешь наши места понимать, — говорит сочувственно Степанида.
    Он стоит, держит в руке стакан. В петлице толстовки — цветок, на поясе — наган.
    Стол пышен. Настольная лампа под узорным колпаком уже зажжена.
    Среди поросят, кур — свадебные подарки: патефон, мясорубка, семь пар калош, ружье. Гости пьют и едят. Вполголоса запевает Надя «Дальневосточную», и Степанида занавешивает окна. Ерофей, явно выпивший сверх своих сил, все порывается сказать слово и стукнуть кулаком по столу. Да только размахнется он, как хитрая Ксеня хватает его за руку и тычет руку то в тарелку с нарезанной колбасой, то, проказница, в миску со сметаной, то сует в руку калошу или букет цветов. Но Ерофей с громадным трудом отстраняется от Ксени.
    — С посевной вас! — кричит он веселым голосом.
    Ксенина рука тотчас закрывает ему рот.
    — Да иди ты, Чапай! — недовольно отстраняет он ее. — Ну шо я, военнопленный, что ли? Шо я в плен к тебе попал, что ли?
    — Говори, говори! — раздаются голоса.
    — У меня уж такая примета есть: под свадьбу посеешь — всё твое, — со значением говорит Ерофей, — Ну, вас с урожаем и нас с урожаем! Детей, Варя, рожайте большого калибру, чтоб с того берега было видно, что казак.
    Он опять старается стукнуть по столу. Ксеня подхватывает его локоть и мягко опускает руку на стол.
    — Я детей рожать буду крепких, — говорит, смеясь, Варвара. — Отец у меня две войны прошел, мать какая, смотрите: на японцев ходила, на чехов ходила.
    — Чорт его, кого я только не била! — смеется Степанида. — Я и еще драться буду, Варя, ей-богу!
    — Я детей, товарищи, рожать буду крепких, веселых, чтобы всех вас завидки брали. Настя, тебя вызываю! Гарпина, бери Андрейку за руку, веди завтра в загс!
    — От казаки! — с гордостью говорит Ерофей. — Да вы и меня б женили, Варя! Я же человек в полной силе!
    — А и вправду, Гарпинка, давай по рукам ударим, — говорит Андрейка.
    — Выпьем за советскую власть, шо она из нас сделала, — торжественно произносит Степанида. — Все выпьем, малые и старые.
    — А в мороз кустам-то, небось, одним страшно, Коккинаки? — говорит Ксеня-Чапай на ухо Коккинаки, кивая в сторону стен и напоминая этим о кустах, ходящих на тропах.
    — У нас в воздухе ешо страшней, — небрежно отзывается тот. — Дай-ка, Чапай, пирожка!
    Ксеня сидит в папахе, небрежно надвинутой на ухо, Васька — в наушниках от радио, заменяющих ему шлем.
    — Станцуем! — Антон степенно одергивает толстовку.
    — Ворошиловского! — кричит Ерофей и бросается к Степаниде, опережая Антона с Варварой.
    В цветной широкой юбке дородная, строгая Степанида очень хороша и нравится всем. Лихо откалывает она казачка. Стол дрожит от топота ног. Крышка чайника, заснувшего на самоваре, срывается вниз, и самовар подскакивает на подносе, будто ему отдавили ногу. На стенах машут уголками полуслетевшие с кнопок картинки.
    — Стой, стой, мамо! — слышен голос Варвары.
    — Як из пушки танцует, — восторженно говорит Ерофей, удивленно и растерянно оглядывается.
    Гул недальнего взрыва, рокоча и откашливаясь, еще сидит в горнице. Вдруг еще! Один и другой!
    — На четвертой заставе! — шепчет Васька, выскакивая из-за стола. — Взять высоту! Ходу!
    Он, Опанас, Андрейка и девчата, похватав дробовики и винтовки, исчезают за дверью.
    Со звоном разлетается окно. Ставня ходит вперед-назад, как по ветру, визжа под пулями, и кажется, что растерянная донельзя хата всплескивает дрожащими руками.
    Ксеня бросается в сенцы, в угол, нанизывает на себя какое-то барахло.
    Степанида, погасив свет, снимает со стены противогазы. Гремя ключами, достает из сундука ручные гранаты.
    Антон говорит ей:
    — Степанида Тарасовна, ложись в камыш! К мосту не суйтесь, напутаете там чего-нибудь. В ноль тридцать обход будет — скажешь ему, что мы на заставе.
    — А ты, Варя, тоже сиди дома! Враз там мы разберемся.
    Ему самому никак не хочется уходить, он медлит.
    Фразу его заканчивает визг пса, приглушенный женский вопль. Отшвыривая ногой собаку, еще сжимающую челюсти на белой гетре, вбегают два японских диверсанта, за ними еще трое. Они запыхались и мокры с ног до головы. Видно, только что перешли реку. Офицер, вошедший первым, взглядывает на ходики: десять минут первого.
    — Здраст! — корректно произносит он, прикладывая руку к шлему. — Господина Антона игде?
    — Я.
    — Христосу воскресу! — говорит японец, глядя на праздничный стол, куличи и колбасы и освещая хату электрическим фонарем. Держа винтовки наперевес, остальные японцы прижимают Антона с Варварой и Степаниду Тарасовну с Ерофеем к стене.
    Вынув из обшлага кителя пакет, старший японец говорит тихо, сдержанно, но очень значительно:
    — Моя ходить через мост. Пропуск надо!
    С заставы доносится замирающий треск перестрелки, и офицер прислушивается к нему.
    — Сичаза надо пропуск! — добавляет он. — Говори, пожалста, господин Антона!
    Быстро взглянув на Варвару, Антон спокойно усаживается на лавку, к столу, небрежно отстраняя окружающих его японцев.
    — Садись, офицер! — говорит он японцу. — Вот кончится стрельба эта, я схожу, снесу письмо. Чего вы стоите? Садитесь, раз в гости пришли!
    — Моста, моста! — повторяет японец. — Шибко важно письмо. Сичаза надо!
    Второй японец, обшарив горницу, всматривается в сторожа Ерофея, шепчет ему:
    — Если деньги надо — наша много деньга есть. Христосу воскресу! Водка пить! Курица кушать!
    Антон оглядывает своих.
    — Старик у нас непродажный, — весело говорит он, — на племя его держим. А курицу, ежели желаете, это мы можем вам преподнести. Сколько угодно. Куры у нас есть. Ксения, — громко говорит он, — поди, детка, принеси пяток курей!
    — Стоять! — шипит офицер, не зная, к кому относилось обращение Антона, и снова требует: — Пароль! Пароль!
    Он знаками и мимикой показывает, что вот отнесет письмо, вернется, тогда и кур возьмет. За хатой слышен топот больших ксениных сапог.
    — Наша жапанска водка хорошо есть, — говорит он, показывая на флягу. — Курица кушай, водка пей, деньга много, — и, как бы хвалясь или соблазняя, он бросает на стол пачку денег.
    Антон, поглядывая на японцев, выщипывает изюм из начатого кулича.
    — Добрый какой кулич, Варя! — говорит он, взглядывая мельком на часы: пятнадцать минут первого.
    — Кулич?
    — Угу, — отвечает Антон, набив рот изюмом. — Попробуй-ка! Да вы бы, гости, сняли, что ли, барахолишко, переоделись!
    — Деньги брала? — спрашивает старший японец. — Нет? Пароля говорила? Нет?
    — Да я тебе задаром письмо снесу, — говорит Антон. — Вот маленько рассветет — я и снесу.
    Оставя всякую вежливость и выдержанность, старший японец быстро бьет Антона в подбородок, закидывает назад лицо, рвет на голове волосы, ломает зубы, бьет ногой в пах. Все это происходит мгновенно и меняет человека неузнаваемо. Волосы его вырваны, щеки ввалились, губы в крови, его сводит судорога от удара в пах, глаза призакрыты. Он старше себя лет на десять.
    Ошеломленный и враз обессиленный, он, однако, еще сопротивляется. Он хватает японца за руку. Он готов бороться. В нем еще есть воля. Он делает вид, что пытка его не коснулась, и, улыбаясь окровавленной гримасой, глядит на своих, подмигивая. Но он уже едва сидит на лавке.
    Варвара и все остальные вскрикивают, пытаясь придти Антону на помощь, но штыки японцев прижимают их к стене.
    — Тихо, тихо надо, — говорит старший японец, а второй быстро надевает на себя куртку Антона, его сапоги, его шапку.
    — Никто тебе ничего не скажет, — едва произносит Антон, шаря рукой по столу и не видя ни кулича, ни посуды. Рука его беспомощно обыскивает стол, роняя вещи на пол.

4

    Молодежь бежит к заставе.
    Опережая их, туда же несутся деревья и кустарники. Пни у дороги высовывают длинные глаза перископов. Большие камни поворачиваются на невидимых платформах, приоткрывая узкие амбразуры.
    С вышки заставы видны река и берег за нею. Японцы переходят вброд реку. Начальник заставы только что положил телефонную трубку и выходит в ночь. Застава крохотна.
    — Приказано отойти к месту до подхода ударной группы. Противника не упускать.
    Человек пятнадцать пограничников, из них двое с букетами цветов за поясами, и столько же колхозников залегают на гребне берега.
    — От колхоза имени Маркса, — шепчет кто-то, подползая.
    — От Ворошилова, — говорит другой.
    — От Сталина! — И могучий бородатый старик с люксом в руках залегает в канавке.
    — Ужли ж так и отойдем, не ударим, товарищ командир?
    — Отойти — не уйти, — говорит начальник заставы.
    — Ударил и отошел, еще раз двинул да со стороны поглядел…
    — А-а, в таком смысле, — удовлетворенно говорит бородатый. — Ну, так не обидно. Тогда что ж! Начинай, что ли, советская земля!
    — Ни пуха тебе, ни пера, — говорит ему Опанас, лежащий рядом.
    — Взаимно, сосед. Также и вам желаю?
    И все замолкает на советской земле.
    Вдруг дорога огня проносится в темноте ночи. Это наши открыли стрельбу. Река ерошится и пенится, как под ветром. Трещат, ломаясь, прибрежные кусты, и рваный пулями лист носится вокруг, как будто осень схватила землю.
    Японцы — в реке. Падая и погружаясь в воду, стремятся они к советскому берегу. Вот вылезла кучка храбрецов, ползет, другая поспевает за нею.
    — Не отрежут нас от моста? — спрашивает Андрейка соседей по окопу.
    — На флангах народ имеется, — шепчет Опанас.
    — У нас зять Антон с Варей да мамка остались — докладывает Васька.
    — Не отрежут, — говорит командир, — сейчас поздороваемся с ними за ручку, да и отойдем покурить.
    Электрические фонарики японских офицеров мерцают то здесь, то там по реке и на берегу.
    — Снайперы! По фонарям! — говорит командир, и гаснут огоньки один за другим.
    — Ну, пошли, что ли, поздороваться за руку! — И тридцать человек ползут к берегу, на который поднимаются сотни вражеских фигур.
    Темные фигуры падают в воду с высокого берега, но вот уже волна людей пересекает реку. Грохот боя не умолкает.
    — Связь! — зовет командир, перевязывая раненую руку.
    Васька подползает к нему.
    — Скажешь «Двадцать пятому Октября», оттягиваемся на время к мосту. Надо японцев за грудки взять.
    — Есть! — отвечает Васька и уползает.
    Васька-Коккинаки бежит от заставы. Он в белых японских гетрах поверх штанов и, как всегда, босиком. На голове шлем. Стрельба ушла за реку, а на нашей стороне слышен цокот копыт по гулкому дереву моста, цокот копыт и за ним тяжелый лязг гусениц.
    Кусты и деревья стоят недвижно, молчаливо. Из пней же и стогов, из больших камней вылезают колхозники. Опанас с Андреем несут раненого. На их рубахах еще приколоты цветы.
    — Всех их кончили на заставе, — говорит Васька.
    — Ну, валяй заправь горючим! — говорят они ему. Конница проносится по дороге, пересекая путь Ваське. Кони с карьера валятся в реку.
    Всплеск падения конских тел нарушает тишину. Васька один в темноте ночи. Он оглядывается. «Дядя Вася?» — спрашивает он ночь. «Дядя Семен?» Нет, он один. Его никто не видит, никто не слышит. Тогда он представляет себя командиром, принимающим парад. За конницей валят амфибии. Взобравшись на гребень берега, они вслед коням падают в реку. Звенит мост, грохочут моторы. Васька задирает голову вверх, грохочет небо.
    Домой! Скорей домой!
    Он шмыгает между машинами, рискуя остаться под их гусеницами, и летит к себе.
    Темно у берега, но хата чуть-чуть освещена.
    Силуэт японского часового на чисто выбеленной стене. Васька заглядывает в хату.

5

    — О! Никого? — спрашивает старший японец.
    Один из диверсантов наклоняется к Степаниде.
    — Никого? Раза, два, — говорит старший и делает знак глазами.
    Руки диверсанта сжимают ее горло. Она падает.
    — Разгаваривара? — спрашивает старший.
    — Никто тебе ничего не скажет, — повторяет Антон, глядя в сторону Варвары и Ерофея. — Верно?
    Второй японец одет уже во все антоново. Он прикрепляет к поясу моток шнура, кладет за пазуху фитиль и бомбу. Глядит в окно — виден силуэт японского часового, оставленного диверсантами у входа. Глядит на часы — двадцать минут первого! Прислушивается к ночи — выстрелы уходят за реку. Он удивленно поднимает брови и исчезает из хаты. Пес беззвучно ползет за ним.
    Тут старший японец хватает Варвару за грудь, бросает ее на стол, на куличи, бьет с размаху маузером, когда, пытаясь вырваться, она отталкивает его ногами.
    Японец ставит свой фонарь на край стола, берет варину руку в свою.
    — Тихо надо, тихо поделай, — говорит он, — пароль еси?
    — Нету! Сказано вам, что нету.
    Быстро и ловко тогда вгоняет он под ноготь Варваре тонкую бамбуковую зубочистку.
    — Маникюра! — говорит он, принимаясь за второй палец, а другой японец зажимает Варваре рот.
    — Чей черед будет, молчите! — говорит она из-под ладони японца.
    — Ой, доченька, ой, моя родная! — стонет мать, лежа на полу. Она, закинув руки к голове, сорвала праздничный платок, ее седые волосы торчат лохмами.
    — Ваше благородие, — говорит она, — иди ко мне! Я тебе все скажу, иди сюда…
    — Не срамися! — хрипит Варвара, испуганно глядя на Антона, который, перестав улыбаться, хватает со стола нож и пытается — но сил нет — бросить его в Степаниду.
    — Не срамись, мамо! — глухо стонет Варвара. И японец опускает приклад на голову умирающего Антона. Антон падает на пол.
    — Варя! — бормочет он, извиваясь в судорогах, хватая рукой грузила ходиков и срывая их, и падает со стекленеющими глазами.
    Не думая, не рассуждая, Васька падает наземь, еще не зная, что предпринять. В течение нескольких секунд он порывается повернуть назад, к заставе, но тут же быстро справляется с малодушием. Он теперь не просто мальчик, он послан с заставы. Серьезно достает он из штанов рогатку. Закладывает в нее камень и целится в фонарь японского офицера, стоящего на углу стола. Сразу наступает темнота.
    За окнами негромко вскрикивает японский часовой.
    — Наши пришли! — шепчет Варвара. — Ура!
    — Тихо!
    — Наши!
    Она с дикой силой обрушивает на голову японца тарелку.
    — Наши! — слышит Вася крик Варвары и видит, как ее рука поднимается над головой японца.
    — Ура! Наши! — слышит он крики матери и Ерофея.
    Часовой заглядывает в хату — и Васька у окна.
    Мать ухватилась за штык японца. Варвара заслонена от глаз Васьки старшим японцем. Это мгновение. Вдруг что-то прыгает на офицера из сеней. Он откидывается на спину и, отступая перед Варварой, подается к выходу. Это Ксеня.
    Васька нацеливается рогаткой в часового.
    — Ура! — кричит он, топоча ногами, и запирает дверь хаты снаружи на щеколду. — Эй! — кричит он. — Сюда! — и прыгает через окно в хату, в тяжелый и страшный бой. В низком свете фонаря, стелющемся по полу, смутно видно это героическое сражение.
    В руках Варвары винтовка. Она с такой яростью всаживает нож штыка в японца, что сталь проходит сквозь спину и впивается в стол. Выдергивая штык, она волочит за собой стол.
    — Насмерть их! — кричит Варвара. — Насмерть их!
    Платье Варвары разорвано и в крови, волосы растрепаны, но она не безобразна и не смешна, она прекрасна. Ее движения волнуют своей силой.
    Вся она — ненависть и упорство.
    Фонарь на полу, видно, растоптан. Чья-то дрожащая рука пытается зажечь спичку. Огонь взлетает и гаснет. Каждый раз рогатка Василия тушит его на взлете.
    — Стой! — раздается окрик. Свет пронизывает горницу.
    Два пограничника — у окна, между ними связанный по рукам японец, одетый в варину кофту, висящую на нем лохмотьями. Молодой курносый пограничник, бросавший Варе цветы, перегибается через окно в комнату.
    — На вверенном мне участке… — задыхаясь, говорит Васька и рукою обводит горницу, заваленную мертвыми и ранеными телами.
    — Живьем надо было брать!
    — Некогда было, — глотая слезы, растерянно отвечает Васька. — Забыли!
    Тут медленно, как бы просыпаясь, оглядывает Варвара горницу.
    — Ну, Антон, — говорит она, — сделала, что могла, сам видишь!
    Она опускается на колени, берет окровавленными, изуродованными руками его постаревшую голову.
    — Какую целую жизнь до седых волос мы с тобой прожили? — говорит она, плача.
Расплелися русы косыньки —
Никак их не убрать;
Улетело мое счастьице —
На тройке не догнать!

    поет она, вскрикивая. И в песню ее вливается плач матери.
    К хате подбегают новые бойцы и останавливаются, снимая шлемы.
    — Оборонялись на «отлично», Варвара Петровна! — тихо говорит Варваре пограничник в виде сочувствия.
    Она отстегивает патронташ Антона, берет в руки винтовку.
    Вдали снова начинается стрельба. Ее гром и скрежет могуче проносятся в воздухе.
    — До Токио обороняться теперь буду! Кто живые, со мной! — говорит она, пошатываясь, и идет к выходу.
    Светает.
    Мать, Варвара, Вася, Ерофей, бойцы идут одной шеренгой.
    — До Токио обороняться теперь буду! — повторяет Варвара. — Пошли, ребята!
    И она спешит к реке, громыхающей огнем.
    Ее догоняют танки-амфибии.
    И с той самой лиственницы, с которой вначале мы впервые увидали местность, видно теперь, в рассветном розовом сиянии, как маленькая застава ползет впереди догоняющих ее танков по полям за рекою.
    Ворон расправляет замлевшие крылья и вылетает навстречу бою.

    1937

Александр Невский
Киноповесть

Действующие лица

    Александр Невский — князь Переяславльский.
    Василий Буслай — новгородский богатырь, ушкуйник, представитель вольницы, весельчак и мастер погулять.
    Гаврило Олексич — новгородский богатырь, степенный воин, лет тридцати пяти, сурового суриковского облика.
    Твердило Иванович — псковский воевода, начальник обороны Пскова, лет сорока, алчный, тупой и беспринципный торгаш, изменник.
    Воевода Павша — помощник Твердилы, лет сорока, смелый и честный патриот.
    Его дочь Василиса — высокая, статная женщина, боевой новгородской складки, тип русской женщины-воительницы.
    Ольга — новгородская девушка.
    Брячиславна — жена Александра Невского.
    Софья, Надежда, Любовь — три девушки-псковитянки.
    Иван Данилович Садко — поволжский купец.
    Пелгусий — монах, разведчик Александра.
    Аввакум — нищий.
    Амелфа Тимофеевна — мать Буслая.
    Никита — переяславльский ополченец.
    Яков — переяславльский старик крестьянин.
    Граф Герман Балк — магистр ордена, человек лет сорока, профессиональный солдат-завоеватель.
    Епископ — старик лет шестидесяти, фанатик, прообраз будущего иезуита.
    Ананий — приближенный Твердилы, его разведчик.
    Савва и Михалка — приближенные князя Александра Невского.
    Князья Иванко и Василько — беспрестольные «безработные» князьки, искатели хороших военных заработков.
    Берке — хан Орды.
    Старшая жена хана.
    Визирь.
    Его эмиссар по северной Руси.

    Место действия — Псков, Новгород, Переяславль, Чудское озеро, русские дороги, ведущие к Волге, Орда.

1

    Лес осенью. Рыцари, построившись клином, «свиньею», врываются в села под Псковом. Все бежит перед ними. Полураздетые женщины с детьми на руках, дети без взрослых, калеки. Девушка тащит полумертвого отца. Мечется напуганный скот. Звон мечей. Крики. Тяжелое дыхание рыцарей, закованных в латы. Пожары деревень.
    Встревоженный Псков ждет удара. На улицах тревога: еще неясно, будет ли Псков обороняться, или сдастся рыцарям. Одни волокут бревна к воротам, другие укладывают в подводы добро.
    На крепостной стене отцы города — воеводы, владыко — бранят начальника обороны Пскова боярина Твердилу Ивановича. Пятисотенный Павша, сопровождаемый дочерью, надевшей кольчугу поверх женского платья и шлем вместо платка, говорит епископу:
    — Собирай совет. Вели рубить собаке голову.
    Боевая одежда Павши забрызгана грязью. Он только что из боя.
    Старик воевода сокрушенно кивает головой, глядя с высокой стены на дымы дальних пожаров, кольцом окружающих Псков.
    — Не сберег ты города, Твердило, продал нас, — говорит он.
    — Только детей малых погубим да свое добро растеряем, — оправдывается Твердило. — Ей-богу, сдаваться надо, пока не поздно.
    — Что ни решайте, я Пскова не отдам! — говорит Павша. — Не один раз помирали мы — и все живы. И немца били — чуда в том нету.
    Владыко протягивает руку к Твердиле, снимает меч с него.
    — Предстанешь перед судом, — говорит он.
    Набат! Ратные люди бегут к стенам Пскова. Уже закрывают главные ворота, впуская последних беженцев из пригородных сел.
    — Не выдадим Пскова! — кричат они.
    На площади св. Троицы нищий, по имени Аввакум, скликает народ.
— Вставайте, люди русские!

    поет он.
    Павша готовится к обороне. Дочь рядом с ним. Ратники занимают стены, волокут на них камни.
    — Вспомним князя Александра! — говорит Павша бойцам. — Бил он шведов на Неве, мы побьем немцев под Псковом.
    Монах Пелгусий, одетый ратником, уговаривает испуганных женщин, утешает беженцев.
    — На Неве похуже было — и то наша взяла, — говорит он.

    Твердиле медлить нельзя. Он накрывает расшитым полотенцем серебряное блюдо, ставит на него хлеб и соль и говорит своему приближенному Ананию:
    — Беги через малые ворота к магистру… Скажи — сдам Псков, как уговорено было… Покажь дорогу!..
    Потом он подходит к краю стены и говорит народу:
    — Да что там зря толковать: никакой беды никому не будет! Шли бы себе по домам, люди добрые!

    Ананий выходит за пределы города и попадает к немцам. Они связывают ему руки и, надев на шею петлю, сажают за седло. Он ведет колонну немцев к тем малым воротам, через которые выходил сам. Он стучит:
    — Впустите в город холопов боярина Твердилы Ивановича!
    — Не пускай гадов! — раздается за воротами голос монаха Пелгусия. — Не с добром пришли.
    Но за воротами есть и люди Твердилы. Затевается рукопашная между сторожами ворот и твердилиными людьми. Ворота распахиваются. Рыцари на конях, со связанным Ананием, врываются в город, прокладывая себе дорогу мечами.
    Аввакум кричит народу:
    — Гляди, люди русские, на немецкую ласку!
    Павша с группой пеших бойцов пытается задержать конных немцев, но напрасно. В одно мгновение люди его оттеснены и рассеяны, а его самого, еще живого, поднимают на остриях поднятых копий. Лавина рыцарей обрушивается на Псков.

    Лавки торговых рядов уже разгромлены. Меха и шелк устилают улицы. Хлеб, мед, масло в разбитых бочках валяются всюду. Горят дома.
    Патеры благословляют горящие здания, благословляют крики горящих в домах людей, складывают костры из икон. Рыцари и кнехты, нагруженные добычей, волокут за косы псковских женщин.

    Немцы ворвались так быстро, что не весь город еще знает об этом. В покоях епископа тишина и порядок. Сидят заслуженные бояре и монахи, ждут на суд Твердилу. Он вбегает, распахивая и не закрывая двери, пьяный и веселый.
    — Ну, вот я!.. — посмеиваясь, кричит он. — Хозяин города, хозяин вам всем, ехидны проклятые!.. Сдал я Псков, ну!..
    Крики немцев слышны под окнами. В покои епископа, оглядывая их нелюбезно, входит магистр. Он говорит Твердиле:
    — Слушай, русский, так города не сдают… Если ты мне и Новгород с таким боем сдавать будешь, повешу на первом суку. Понял?
    Кнехты уже грабят покои епископа. Вскрывают сундуки с псковской казной. С площади слышен зов Аввакума:
    — Вставай, народ русский!
    На стенах псковского кремля распинают еще живого воеводу Павшу и других сторонников обороны. Твердило распоряжается их казнью. Он деятельно отправляет одних на стены, других на костры, сколачивает группы для принятия римского крещения и из сотен девушек, согнанных плетьми его людей, выбирает себе одну, двух, трех, четырех, пятерых наикрасивейших.
    …Уже пируют кнехты в кружалах. Горят церкви. Иностранные купцы стоят у своих лавок, крича по-латыни.
    …На площадь св. Троицы гонят бичами и копьями новые толпы уцелевших защитников Пскова — монахов в доспехах, воевод, ратных людей, женщин.
    — Кайтесь! Кайтесь, неверные! Спасите души свои! — кричит худой и страшный монах, высоко поднимая над толпою длинный тонкий латинский крест. — Истинна лишь наша латинская вера!
    — Быстро! Время не терпит! Крести! — торопят монаха рыцари.
Крещу вас истинною благодатью господней!
Умрете, но тем спасены будете!
Умрете, но тем спасены будете!
Умрете, но тем спасены будете!

    гнусаво кричит он, осеняя крестом псковитян, падающих под мечами рыцарей.
    — Пропала Русь! — плачет нищий Аввакум.
    …Три латинских монаха бегут по улице, вырывая детей из рук родителей, осматривают их, щупают и, выбрав, толкают к подводе, на которой уже лежит внаброс с десяток ребят.
    — К святому обращению, — говорит монах, отбирая ребенка у матери и подставляя к ее губам руку для поцелуя.
    — Отдай! — безумствует мать. — Отдай, дьявол!
    Копье сбивает ее с ног.
    За подводой бегут матери, бабки, сестры отобранных ребятишек. Стон над улицей.
    …А на площади Троицы еще убивают. Иных ребят мечами. Других распинают на крепостной стене. Третьим готовят костры.
    — Кайтесь, неверные! Примите веру истинную, римскую! — неистовствует боярин Твердило.
    — Пропала русская земля! Нет боле русской земли! — шепчут люди, вися на крестах. — Один Александр Ярославич может пόмочь дать, да нет его!
    Воевода Павша говорит, умирая:
    — Зовите всю Русь на пόмочь! Зовите князя Александра! Пелгусий, ступай зови его!
    — Не годится мне бросать Пскова! С вами был и буду! — тихо отвечает ему Пелгусий.
    — Ступай, Пелгусий! — говорит старый нищий, которого волокут на костер. — Велим тебе жить. Велим о нас сказать. Велим русское дело помнить!
    — Очистить его душу огнем премудрым! — распоряжается монах.
    — Вот верно слово! — подхватывает Твердило.
    — Проверь огнем! — яростно говорит нищий. — И в огне то ж скажу — не будет по-вашему, не пойдет под немца русская земля, не бывать Руси под папою вашим, сволотой несчастным! А тебе, Твердило, быть тебе без семени и без племени! Не устоит земля на худых людях!
    Его толкают на костер. Дым скрывает старика. Но из огня несется голос:
    — Встань, народ русский! Встань, ударь!

2

    Уже поздняя осень. Грязно, пусто в бревенчатом Переяславле. Невеселая погода на Плещеевом озере. Пять человек тянут невод. Поют:
Реки да озера к Ново-городу,
А мхи да болота к Белу-озеру,
Да чисто поле ко Опскову,
Темны леса Смоленские,
Высоки горы Сорочинские,
Широки ворота Чигарицкие…

    Поодаль, на берегу, кучка крестьян.
    Среди них монах Пелгусий, прибывший из Пскова. Он рассказывает последние псковские и новгородские новости.
    — Пропал Псков, не устоит и Новгород.
    — Эх-ма, и что там, в Новгороде, теперь? — говорят рыбаки.
    — Видать, нам придется в дело вступать, — замечает древний старик, вздыхая.
    Мимо проезжает ордынский чиновник со свитой на конях. Русские люди низко им кланяются. Один рыбак не отдает поклона. И ордынец велит спросить, кто эти люди.
    — Ким ды? Кто есть? — спрашивает монгол, подъезжая к веселым рыбарям.
    — А кого ищешь, бачка? — озорно спрашивает юнец Савва.
    Монгол хлещет Савву нагайкой… Бросив невод, подходит к монголу и берет за узду его коня высокий, статный рыбак.
    — В дом входя, хозяев не бьют, — говорит он по-монгольски.
    Твердый взгляд его останавливает монгола.
    — Кто будешь?
    — Князь здешний.
    Ордынец удивленно взглядывает на Невского.
    — Невский — прозвище твое?
    — Да, — отвечает Невский.
    — Ты бил шведов?
    — Я.
    — А тут чего делаешь?
    — Рыбу ловлю.
    — Что, другой работы нету?
    — А чем эта плохая? Вот струги на озере начну скоро строить, торговать за морем будем… Верно, отец? — спрашивает он древнего старика, а тот степенно отвечает:
    — А что ж, Ярославич? И поторгуем.
    — Орда наша езжай, там работа много есть. — И добавляет по-татарски: — Наш язык хорошо знаешь?
    — Знаю, — по-татарски и затем по-русски говорит Александр. — Мне и на Руси делов хватит.
    Ордынец. Русь мы править будем.
    Невский (усмехаясь). Что ж, поправьте, поучите, гости дорогие, наш народ горазд на ученье.
    — Мы сколь хочешь будем учиться, — хитро говорит древний старик.
    Баскак отъезжает.
    — Тяжелый народ, сильный, — говорит старик, кивая вслед монголу. — Тяжеленько нам будет бить-то их.
    — Есть охота? — весело спрашивает его Александр и добавляет серьезно: — Вот тут-то Новгород и нужен.
    Дружинник говорит:
    — Тако дело на Неве отхватили, слава на весь мир, а житьишко — собачий дыр.
    — Пока с монголами не управимся, все так будет, — говорит Александр и запевает взволнованно, потому что поет о Руси:
Реки да озера к Ново-городу,
А мхи да болота к Белу озеру,
Да чисто поле ко Опскову,
Темны леса Смоленские,
Высоки горы Сорочинские,
Широки ворота Чигарицкие…—

    и говорит: — Собери, Господин Великий Новгород, Русь округ себя — большую славу возьмешь!

3

    Новгород справляет пышный торг. Как в праздник, весел город. Шумят ряды. Купцы поют у своих прилавков. Там перс бьет в бубен, там индус играет тягучую песню на странной дудке, там варяжин поет, там швед выставил тройку певцов. Половчанин показывает дрессированного медведя. Хором поют поволжане-хлебовики. Веницейский купец в атласе играет на мандолине, поет серенаду.
    Иноземные купцы, сидя в кружале, пьют эль. Шумно, весело, беспечно на ярмарке. Грудами лежат кожи, лисьи и собольи меха, мед, масло, зерно, плотничьи поделки. Богомазы торгуют иконами и тут же пишут их на удивление всем проходящим. Кузнецы куют кольчуги и, как портные, сняв мерку с покупателя, тут же изготовляют ему что надо.
    У кольчужника Игната, разглядывая вещи, сидят безудельные князья Василько и Иванко.
    — Чтой-то давно крови не было, — говорит Василько. — В Полоцк я ездил, крест целовал чудь побить, — не хотят. К Литве нанимался Полоцк бить, — и те прогнали.
    — Слух был, немцы во Пскове, — замечает Иванко. — Тут Новгороду без сечи не быть.
    — Добро бы, — говорит Василько. — Отощал я сильно!
    Гончарник играет на звонких горшках, искусно постукивая по ним палочкой.
    Ольга, купеческая дочка, идет от прилавка к прилавку — то выберет жемчужную нитку, то прикинет к себе шелку кусок. За нею, в толпе, идут двое новгородцев, Васька Буслай и Гаврило Олексич, богатыри новгородские. Их знают.
    — На Неве-то с князем Александром… Они самые, — говорит князь Иванко. — Васька топором рубил корабли, Гаврило шатер Биргера сломал…
    Ольга подходит к лабазу поволжского купца. На лабазе вывеска:
    «ИВАН ДАНИЛЫЧ САДКО ИЗ ПЕРСИЯНСКИХ ЗЕМЕЛЬ ПРИБЫЛ»
    Садко кричит богатырям:
    — Василий! Гаврило! Прошу милости к старому дружку! Кольчужки индийские… Мечики востренькие, сарацинские… копьишки татарские!
    — Отвоевались! — машет рукой Буслай. — О другом нынче дума-то.
    К прилавку приближается Ольга. Садко шепчет ей:
    — Уж и до чего хороши девицы новгородские! До чего светлы, батюшки!.. Вот имею шали кашемирские. Никому другому б не носить!
    Ольга молча выбирает товар.
    Буслай продолжает:
    — Отвоевались! Славу получили, надо о себе подумать!
    Гаврило, подмигивая, говорит купцу Садко:
    — Васька-то жениться собирается, слышал?
    Садко. А кому ж ты завещал купцов уродовать, на мосты кого поставишь в кулачье биться? А и ноги-то новгородцам кто ж ломать будет?
    Ольга искоса поглядывает на Буслая, улыбается.
    Буслай. Ай, и надоела ж мне поножовщина! День дерусь, два в тоске лежу. Хотел на Волгу податься, поиграть топориком, да опять тоска взяла.
    Гаврило. Ты б в монахи шел.
    Буслай. Дело я задумал сердечное. Не выйдет по-моему — и впрямь в монастырь запрусь.
    Говоря, он тоже поглядывает на Ольгу и машинально перебирает кольчуги, мечи, ножи, налокотники, железные палицы с шипами. Все это интересует его, хоть он и говорит, что потерял интерес к драке.
    — А ну, дай-ка мне эту палочку! — оживленно говорит он, потрясая в руках громадной палицей.
    — Ты что, ею богу будешь молиться? — смеется купец.
    — На медведя собираюсь, тоска душит,
    В это время Ольга отходит от прилавка, и Гаврило Олексич преграждает ей путь.
    — Ольга Ярославна, прикажи сватов к батюшке твоему засылать, — говорит он тихо.
    Буслай слышит это и тоже подходит.
    — Уж кому засылать, так мне, — говорит он.
    Гаврило. Пусть сама знак подаст, пусть ее сердце выберет. Дай знак, Ярославна, кому из нас сватов засылать, кому с тобой в счастье жить.
    Ольга. Простите, люди добрые, не знаю, о чем речь ведете.
    Буслай (запальчиво). Ну, как так — не знаешь… Говори, за кого пойдешь. Выбирай из двоих любого. Хочешь высокого да веселого — мне кивни. Желательно постепенней да поскучней — поклонись Гавриле.
    Гаврило. Хочешь битой быть — поклонись Буслаю. Хочешь хозяйкой быть — я тебе муж. Имя доброе, а рост хоть и невелик, да голова зато — не пожалуешься.
    Ольга. Не знаю, что и сказать вам. Оба вы хороши. Дайте срок, скажу слово.
    Поклонилась им и пошла.
    Вдруг заволновалась площадь — и затихла. Народ повалил от торговых рядов к Волхову. Прибыли первые беженцы из Пскова. На подводах стонут раненые. Над трупами умерших плачут жены.
    На подводу поднялась высокая, статная псковитянка, дочь воеводы Павши.
    — Господин Великий Новгород! — крикнула она. — Пришли к тебе, старшему, приюти голодных. Нет больше Пскова! Пожег немец нас!
    Шум. Возбуждение. Расспросы. Рассказы.
    Над толпой новгородцев поднимается монах в грязной разорванной рясе — Пелгусий.
    — Братья новгородские! — кричит он. — Помните дело на Неве?
    — Помним! — отвечает площадь.
    — Помните, был я начальником стражи, первый принес князю Александру весть о шведах?
    — Помним, помним!
    — Опять привел бог быть вестником горя! И пусть, как в тот раз, обернется горе радостью. Немец, братья новгородцы, взял Псков, идет на вас! Бросай торг, Новгород, посылай в Переяславль за князем Александром. Без него быть нам битыми как пить дать!
    — Погоди, чего зря шум? — расталкивая толпу, подходит к монаху посадник. — Чего людей морочишь?
    — С немцем у нас мир записан. Верно, Господин Новгород?
    — Верно! Верно!
    — Мало чего — Псков взяли! Не должно того быть. А и вышло — откупимся. Не впервой. Нам, брат, война ни к чему. У нас ныне товару девать некуда. — Он показывает на торговые склады и пристани. — Все причалы завалены, все лари забиты.
    — Русскую землю на товар меняешь? — кричит псковитянка.
    — Да стой ты, какая тебе русская земля? Где ты ее видала? Каждый сам за себя стоит. Где спать легли, там и родина.
    Пелгусий. Немец далеко зашагал, ему Пскова мало. Звать Александра, вот и все! Вам, старшим, все едино, кто над вами, вы ото всех откупитесь, а младшим людям под немца итти смыслу нет.
    — Верно, верно! — кричит беглый князь Иванко. — И нечего Александра ждать. Собраться живо да ударить на немца! Хоть меня выберите — я поведу. В делах бывал не таковских.
    Посадник. Не быть тебе, князь Иванко, в челе Новгорода. Тебе одна забота — деньгу наскрести, славы добыть…
    Василько. За святую Софью грудью встанем! Не дадим!
    Посадник. У тебя грудь медная (показывает на кольчугу Василька), а у меня серебряна (показывает деньгу). О серебро и меч тупится.
    Голоса: Звать Александра!..
    — Не хотим твоего Александра!..
    Пелгусий. Как погонит немец русских людей да промеж немцев и Ордою как зажмемся мы, — вот тогда попляшешь.
    Садко. Откупимся! Чего каркать! Не купецкое дело на мечах сечься!
    Голоса: Давай Александра!..
    — Откупимся и без его!
    На торгу смятение. Купцы запирают лавки.
    На пристани Иван Данилович Садко грузит свой струг, поднимает паруса.
    — И окаянный же город! — говорит он соседу-персу. — Сроду не было в нем спокойствия.
    — Весели город, красива город, — говорит перс, спокойно глядя на побоище, но и его приказчики тоже готовят струг к отходу.
    Венецианец говорит шведу по-латыни:
    — Надо посылать в Псков, к магистру, людей от нас, просить охранную грамоту…
    Но люди от магистра уже и сами здесь. Тот приближенный боярина Твердилы, Ананий, что вводил немцев во Псков, шныряет в толпе, ведет разговор.
    — Никакая сила их не возьмет! — говорит он опасливо. С ним два чужеземца, одетых купцами, но видно, что это рыцари. Они ходят как в латах — деревянной походкой.

4

    Рыбари в Переяславле вытащили невод, чинят его и поют. Руки Александра неспокойны, он рвет снасть.
    — Это тебе, Александр Ярославич, не шведов бить — работа тонкая, — говорит один из дружинников под общий смех.
    Открывается окно небогатого княжеского терема в Переяславле.
    — Сань! Сань! — кричит княгиня. — С Новгорода к тебе. Иди-ко!
    Дружинник Михалко скидывает с себя новые сапоги:
    — На, мои надень. Фряжеского шитья все-таки.
    Александр, смеясь, отказывается.
    — Сапогами Новгород не удивишь, — говорит он, идя к терему. Крестьяне стеной придвигаются к нему.
    — Ну, слышь, Ярославич, — берет его за мантилью древний старик, — держись крепко! Небось, за тобой прибыли?.. Ты, значит, берегись… понял?
    — Ты за всех ответчик! — бросает вслед молодой крестьянин Никита.
    В чистой горнице сидят новгородские послы с архиепископом. В углу, у киота, стяг Невского, на бревенчатых стенах оружие: мечи, кольчуги, забрала.
    Князь входит. Послы встают и кланяются до земли. Лицо Александра весело.
    — Здравствуй, князь! — говорят послы. — Челом пришли бить.
    — Добрым гостям всегда рады. Опять чего-нибудь не поделили у себя в Новгороде, сутяжники?
    Среди послов Гаврило Олексич. Он говорит:
    — Здорово, Александр Ярославич! Забыл, вижу, старых дружков! Неву-то помнишь? Гаврилу помнишь?
    — А-а, Олексич! — смущается Александр. — Да и верно, подзабывать стал. Махнул я рукой на вас, не живать мне, видно, с вами.
    — За тем и пришли, князь, — говорит владыко. — Беда у нас. Немец Псков пожег, на нас готовится. Просим тебя на стол.
    Гаврило. Какая тут тебе жизнь? Гляди-ко, как смерд живешь. Княгиня по воду сама бегает, щи варит. Уж тебя ли Новгород не утешит, не обласкает?
    Александр ходит по комнате, думает.
    Тяжелы вы, новгородцы. Трудно с вами Русь править. За себя молельщики.
    Владыко. Приходи, князь, спасай нас. Спасешь — твой будет Новгород навеки.
    Александр. Краснобаи вы! За Русь боли нет. За себя только ответчики. Чем немцев бить хотите? Я их бил рукою новгородской, да суздальская была в припасе, да головой кумекал владимирской, да ноги меня держали переяславльские… А вы одной деньгой драться мастера, господа новгородцы.
    Гаврило Олексич. Нет, теперь Новгород не узнаешь, князь. Рядились долго, но зато уж одной стеной стоим теперь за тебя.

5

    На мосту через Волхов идет бой между сторонами Новгорода.
    Меньшие — народ простой, ремесленники и крестьяне — за призыв Александра, большие — купцы — за сговор с немцами.
    — Ни тебе пожить, — кричит Буслай, сторонник мира, раздавая удары, — ни тебе отдохнуть! (Валит Пелгусия наземь.) Ни тебе семью завести! (С размаху бьет кулаком Садко.)… Седьмой раз сватаюсь… Уж кого только не били, а конца не видать!
    Среди дерущихся видно несколько женщин. Псковитянка, воеводиха, скинув наземь душегрейку, закачав юбку и засучив рукава сорочки, бьется, как мужчина.
    Ананий, лазутчик Твердилы, вертится на народе.
    — Не пойдем на рать! — кричит он. — Сирот плодить?
    Монах Пелгусий схватился с Буслаем. Тот рванул рясу, из-под нее блеснула кольчуга; тогда монах перехватил руку Буслая и толкнул его с моста в Волхов.
    Князья Иванко и Василько хоть сами не бьются, но поддают жару со стороны.
    — На бой! На бой! — орут они. — На немца! А дружине нашей весь полон, все добро пойдет. Кто пеший, тот на коне вернется. Кто драный да латаный, в атлас нарядится.
    Но вот меньшие стали одолевать бόльших. Псковитянка (она среди меньших) нагоняет только что вылезшего из воды Буслая и снова толкает его в воду.
    — О господи, вот девка-то! — в восторге лепечет он и падает в воду с блаженной улыбкой.
    Персы на стругах смеются. Загадочно глядят индусы.
    — Звать Александра! — кричит одна сторона.
    — Договоримся с немцами! — кричит другая.
    Побитые горожане ведут к мосту мать Буслая, Амелфу Тимофеевну.
    — Усмири твоего Ваську, Амелфа Тимофеевна, — говорят они, повязанные полотенцами, хромоногие. — Вчистую же всех перебьет!
    — У-у, оголец! — мрачно кричит она сыну, грозя палкой. — Поди, уши-то выдеру! — и она заносит рук