Скачать fb2
Unknown

Unknown


    Мара Торрес
    (перевод Голубкова Вера)

    Придуманная жизнь.

    Эта повесть была финалистом премии Планета 2012

    Аннотация

    Что творится в твоей голове, когда человек, которого ты любишь уходит? И что ты
    проделываешь со своей жизнью, когда должна все переосмыслить?Ты придумываешь ее?
    Мир Наты переполнен вопросами, когда Бето ее оставил. Но время не останавливается, и те эпизоды ее собственной истории, которые она рассказала, приводят ее в место, где все снова возможно.

    Что образует часть моей двойной жизни: реальность и выдумка.
    Разрушена цепь, связывавшая часы и время.
    Ливень закончился и теперь мы парим, две капли.
    Ощутив на мгновение шлейф ветра, я чувствую себя лучше.
    Я забыла опустить ноги на пол, и мне легче.
    Летать. Летать.
    Сладкое вступление в хаос, КРАЙНЕ ТЯЖЕЛО.

    Часть 1.

    Если не сейчас, то когда.
     
    Глава 1. Жизнь.
     
    Жизнь – паскудная штука. Не всегда, а сейчас. Я ведь не говорю, что жизнь была дерьмом
    с тех самых пор, как я родилась. Я говорю о нынешних днях, неделях и месяцах. О тех днях, когда я распахиваю окно по утрам, и мне безразлично, цветет ли, растущая напротив слива, или отрухлявела.
    Эти месяцы тусклы и бесцветны, они даже не черно-белые, а абсолютно гладкие. Как
    листки календаря, как эти будничные рассветы, как эти вечера, которыми я бросаюсь на диван, пристально и внимательно разглядывая стену до тех пор, пока вся она не расплывется,
    словно клякса. И я вынуждена моргать, потому что мой взгляд затуманился.
    Я никогда не задумывалась над тем, что ты сказал в тот день – если не теперь, то когда,
    если не ты, то кто же. Я никода не думала об этом. Я так люблю представлять себе, что однажды мы встречаемся с тобой в каком-нибудь городе. Не в том, где мы живем. Пожалуй, этот город должен находиться в другой стране, где не было бы ни единой возможности встретить тебя. В городе, где я не ждала бы тебя, а ты не ждал бы меня. Хотя сейчас я понимаю, что в последних словах – ты не ждал бы меня – пожалуй, больше логики, потому что ты не ждешь меня уже довольно давно... Ну вот! Теперь я драматизирую. Все, к черту, кончай драматизировать! Итак, мы оба находились в каком-то городке, где и встретились.
    Пожалуй, в городе должно быть холодно и морозно. Подошел бы, ну например, Париж.
    Да, Париж, это было бы прекрасно.
    В общем, холодно, и я иду в шапке, потому что без шапки, с короткими волосами, у меня
    мерзли бы уши. Я ношу вязаную шапочку. Ее связала мне на зиму бабушка. Уже отросшие волосы слегка выбились из-под шапки и спадают на лоб и шею. Я иду в джинсах и
    высоких, до колен, сапогах. Тех самых кожаных сапожках, которые я себе прикупила, когда
    поехала с тобой на тот концерт в Бильбао. На мне были босоножки, а когда по радио сказали,
    что на севере скоро пойдет дождь, я заставила тебя развернуть машину и вернуться в центр,
    потому что хотела купить себе сапожки. Они показались мне настолько красивыми и элегантными, что я надела их прямо в магазине и так и вышла на улицу. Я выглядела
    довольно смешно и нелепо, потому что было невообразимо жарко и, как выяснилось, в Бильбао тоже. Двадцать два градуса. А поскольку у меня не было чулок, мне пришлось
    остаться в полиэтиленовых носочках, которые мне дали для примерки, и мои ноги буквально
    изжарились в них. Но это все неважно, это не тема для разговора. С тех пор прошло полгода,
    и теперь сапожки кажутся старыми, хотя видно, что они хорошие. Хм, старые, но хорошие. В Париже ты не можешь носить что попало. В Париже ты обязан выглядеть превосходно. Так что в день нашей встречи на мне должны были бы быть надеты эти кожаные сапожки и зеленое пальто, доставшееся мне на Новый год. Как интересно! Сейчас, в зеленом пальто, я вижу себя с длинными волосами, а минуту назад представляла себя с короткими. Но всегда в бабушкиной шапочке. Видимо, фантазировать легко. Прошло время, и я представляю, что мы встречаемся в Париже через несколько месяцев, а, быть может, и лет.
    - Привет!
    - Ну, блин, твою мать! Что ты здесь делаешь?.. Привет! – обнимаешь меня ты.
    Нет-нет, постой, это не может быть так просто. Не может быть, чтобы мы вот так сразу,
    неожиданно встретились в городе, а мне только и пришло бы в голову сказать всего лишь: “Привет!” Нет, нет, нет! А кроме того, ты никогда не сказал бы: “Ну, блин, твою мать!”, ты не
    материшься, и крепкое словцо у тебя не в ходу. Сейчас я успокоюсь и сориентируюсь. Для начала определюсь с местоположением. На самом деле мне очень хотелось бы, гораздо больше хотелось бы, чтобы мы встретились в Нью-Йорке. Ну да, почему бы и нет? Да, Нью-Йорк – гораздо лучше, тем более, что мы были там вдвоем. Было бы до чертиков лучше, если бы мы встретились в городе, в котором побывали вместе, потому что, возможно, тогда мы оба подумали бы, что оказались именно там не случайно.
    Все, что я написала раньше, вполне сойдет и для Нью-Йорка тоже, хотя в Нью-Йорке я
    носила бы еще солнцезащитные очки, потому что там весь мир ходит в очках, даже если нет
    солнца. Итак, оставляем то, в чем была, с длинными волосами, в шапочке и очках. Короче, продолжаю.
    Я даже не представляю, во что был бы одет ты. Видимо, мне это неважно.
    В Нью-Йорке мы могли бы столкнуться в окрестностях Центрального Парка. Воскресенье.
    Я нахожусь там в командировке, по каким-то служебным делам, равно, как и ты. И поскольку воскресенье – выходной, мы можем ничего не делать, мы свободны. А теперь я должна найти
    повод для командировки. Тебе-то легко. Ты находишься там с каким-нибудь проектом
    архитектурной студии, а я? Какого дьявола делаю в Нью-Йорке я? Ладно, не важно, это я
    придумаю. А сейчас я сосредоточусь на встрече.
    Я захожу в магазинчик купить кофе и чего-нибудь перекусить. И мы с тобой сталкиваемся,
    когда я выхожу оттуда с коричневым бумажным пакетом.
    - Оба-на, ты только посмотри! Вот так, так… Но, что ты тут делаешь?
    Мы обнимаемся и целуемся. Наше объятие было долгим. Какое-то время мы так и
    стоим, обнявшись и тесно прижавшись друг к другу. Наши тела были так близки. Ты такой
    худощавый, и я такая маленькая. Ты обнимал меня, сомкнув свои руки на моей спине и
    уткнувшись лицом в шею. Я чувствовала твой запах. Запах твоего тела был такой же, как
    всегда. Такой же как всегда, как всегда. Ну все, довольно, хватит!
    - Ну надо же, кого я вижу! Человек, которого меньше всего ожидал встретить, – говоришь
    мне ты.
    - Черт возьми, и я!
    - Что ты здесь делаешь?
    - Я приехала, чтобы дать пресс-конференцию на конгрессе филологов, которую
    организовал институт Сервантеса. Я провела в городе неделю. Но мы уже закончили.
    - Какое совпадение! – говоришь ты, думая, что это на самом деле не случайное совпадение.
    – А я приехал, потому что у меня был проект для одного клиента и еще тысяча разных дел на каждый день. Это было настоящее безумие, Ната, потому что эти нью-йоркцы просто чокнутые, они свихнулись… Хорошо еще, что мы тоже закончили. Слушай, а когда вылетает твой самолет?
    - Завтра утром, а твой?
    - Тоже утром. И… – Ты достаешь сигарету, закуриваешь, выпускаешь дым, улыбаешься и
    спрашиваешь меня. – Ты с кем-нибудь, или выпьем вместе кофе?
    Ясно и понятно, что все это только в моем воображении, потому что, вероятно, я никогда
    не буду на конференции филологов в Нью-Йорке. Для этого я должна была бы слишком многое изменить в своей жизни, да, изменить. Для начала, я должна была бы стать
    филологом, а не публицистом. Должна была бы давать конференции по всему миру, а не работать в мадридском агентстве. К тому же, ты никогда не предложил бы выпить с тобой кофе. Я даже думаю, что если наша встреча и вправду случилась бы, ты сделал бы вид, что в упор меня не видишь. А если бы избежать меня не удалось, к примеру, мы столкнулись бы нос к носу, или ударились лбами, ты сочинил бы какую-нибудь отговорку, чтобы не остаться со мной. По крайней мере, сейчас, когда ты не способен ответить ни на один мой звонок, когда тебе не приходит в голову набрать мой номер хотя бы раз, чтобы спросить, как я. Ладно, все – к черту! Это всего лишь моя выдумка, книга, и я могу выдумывать, что пожелаю, даже если хочу думать, что в этот самый момент ты роняешь бумажный пакет, полный круассанов, встаешь на колени и говоришь мне, что я – любовь всей твоей жизни, что мы счастливы по гроб жизни. Если бы я захотела, то могла бы представить себе подобную картину, вот только на хрен все это! Будем хоть немножко реалистами: мы встретились в Нью-Йорке и пошли вдвоем в Центральный Парк, чтобы перекусить на газоне.
    Оказывается, сегодня мой день рождения, и я не могу продолжать, время подходит. Так
    что на сегодня хватит, я вырубаю комп, принимаю душ, одеваюсь и ухожу. Завтра, если мне захочется, я продолжу эту историю, а не захочется, то на нет – и суда нет. Пока.

    Глава 2. Социальная адаптация.
     
    Едва подойдя к месту встречи, я сразу же отчетливо поняла, что хотя я и пытаюсь это скрыть, у меня на лбу написано: «социально адаптирующаяся». Я единственная заявилась на каблуках. У Риты туфли на платформе, а Карлота пришла в кроссовках. Они сказали мне, что теперь не так, как раньше (до тебя, надо понимать), что сейчас – чем проще, тем лучше. Я пробурчала, что они могли бы и предупредить меня об этом, и тогда я не потеряла бы весь вечер, раздумывая над тем, что мне надеть. “Конечно, – хором сказали подружки, – могли бы, но не парься, и так все отлично, ничего не произошло”. “Да, все просто зашибись, ничего не случилось, – выговаривала я им, – вот только все аж издалека обращают на меня внимание, и я чувствую себя не в своей тарелке”.
    Но тема обуви тут же позабылась сама собой, поскольку мы приступили к еде. Мы ели, пили и смеялись до упаду. Когда мы досмеялись до того, что у всех потекла тушь с ресниц,
    то мотанули в “Гараж”, одно заведеньице, расположенное на территории парковки на площади Премонстратов, рядом с улицей Гран Виа. Это местечко, куда мои подружки, помимо суббот, наведываются на всю ночь и по четвергам, до тех пор, пока не приходит время бежать на работу. Название “Гараж” для этого маленького заведеньица очень верное, поскольку расположено оно на самом деле внутри гаража. Иногда девчонки произносят название на французский манер “Гараже”, с этим мягким “же” в конце слова. “ Пошли в “Гараже”, – говорят они. Ума не приложу, почему они так говорят. Я спросила у них, но они ответили, что и сами не знают, почему постоянно чередуют “ Гараж”и “Гараже”, да просто так, от нечего делать.
    - Подожди, послушай, как это говорит Карлота, – сказала Рита. – Ну, давай, Карлота,
    скажи.
    - Гаражник. Идем к гаражнику.
    Смеясь, мы направились в “Гараж”, причем вошли туда, не заплатив, поскольку знакомы с
    его владельцем.
    Как же мне было там хреново. Карлота и Рита затерялись среди людей сразу, как только
    мы вошли, оставив меня у стойки одну одинешеньку. Я не знала, что делать, поэтому заказала бокал и начала покачивать плечами в такт музыке, чтобы никто не заметил, как мне тяжело. Я сунула руку в карман брюк, потому что мне показалось, что от этого мне станет лучше. Вскоре подошли подруги: “Ната, подружка, с тобой все в порядке?”. И я выдаю им в ответ: “В чем дело? Что происходит? Разве не видно? Неужели не видно, что я, как тряпка, потому что меня бросил мой парень, мой любимый парень, а я должна снова таскаться по этим чертовым, поганым забегаловкам только потому, что вы не дали мне остаться дома, там, где я хочу, лежа на кровати, рыдать, пока не охрипну?” Так я подумала. Подумала, но не сказала. Подружкам я сказала по-другому: “Да все нормально, девчонки, не переживайте вы за меня так! Со мной все в полном порядке, просто я хочу побыть здесь немножечко одна.” Когда они снова направились на танцплощадку, Рита вдруг повернулась и сделала жест, который я поначалу и не поняла. “Вытащи руку из кармана, это просто ужасно!” – прокричала она. “Да-да, спасибо... Прости.” – я вытащила руку. Рита подмигнула мне и улыбнулась, и я ей тоже. Я понимаю, что внушаю ей жалость, да в глубине души я и сама жалею себя, ведь за эти три года многое изменилось, а я ничегошеньки не знала.
    Вот, например, раньше в песнях имелись слова. Пусть я никогда их не знала и не
    понимала, ведь они были на английском. Я всегда придумывала слова, и они казались мне знакомыми. Теперь же все не так, все иначе. Я не понимаю, о чем люди оживленно говорят: “Пошли в то классное местечко, там охренительно зажигают”. Мне не понятно, что в песнях нет слов ни английских, ни испанских, ни даже арамейских. Но что меня особенно поражает, так это то, что все их знают, люди их знают. Народ ритмично танцует, а когда диджей делает паузу и поднимает руку, как бы призывая к молчанию, то все оказываются в тишине, вспотевшие, сдерживающие дыхание, с высоко поднятыми бокалами. Но вот диджей неожиданно опускает свою руку и снова заводит всех. Проходит всего полсекунды, но поскольку в эти полсекунды музыки не было, и никто не слышал ни единой ноты, то все вокруг уже нетерпеливо орут: “Гони хи-и-ит” и принимаются прыгать, мотая головой из стороны в сторону. Меня это так напрягает. Меня достало то, что теперь я поняла, почему никто не ходит на каблуках, достало, что я не умею двигать головой, как они. Меня затрахало смотреть, как они танцуют под эту музыку без слов, потому что я тоже, тоже так хочу. Я хочу быть такой же, как все они, такой же, как все эти люди, суперсчастливые субботними вечерами, потому что в их жизни нет Альберто. Лучше сказать, что в их жизни нет “отсутствия Альберто”. Никто из них, танцующих себе здесь, обменивающихся дружескими, ни к чему не обязывающими поцелуями в губы, не кажется расстроенным. А вот я огорчена, и мне хочется уйти домой. Ведь у них, у всех, своя жизнь, и только лишь у меня жизнь была его: его дом, его песни, его фильмы, его рестораны, его отдых, его народ. Его, его. Его! Какое
    странное, необычное слово. Одно это слово само по себе ни о чем не говорит. Как и я. Раньше я тоже была только “его”, теперь я и вовсе ничто и ничья. Словом, я сдалась,
    оставила бокал на стойке бара и пошла домой.
    Я почти не вспоминаю о поездке в Нью-Йорк, потому что придумывать что-то, измышлять
    – далеко не лучшая идея, словом, полная хрень, ведь потом в какой-то момент ты запутываешься, и в голову уже ничего не приходит.
    Думаю, что я буду спать. Завтра воскресенье. А с тех пор, как ты ушел, мне нечего
    делать по воскресеньям.

    Премонстраты (Mostenses) - монашеский орден, основанный святым Норбертом Ксантеном

    Глава 3. Еще одно дерьмовое воскресенье.

    Прошел месяц с того времени, как я писала последний раз, и есть два варианта: или моя
    жизнь действительно дерьмо, или же она дерьмо каждый раз, как я пишу, поскольку я пребываю в унынии. Хотя, если приглядеться, то моя жизнь не так уж плоха. Конечно, она меня мучает, и нужно признать, что в эти последние месяцы я каждый раз включаю компьютер для того, чтобы написать разные грустные вещи. Дело в том, что, по словам психолога, я уже вылечилась. А раз я вылечилась, то она, в буквальном смысле слова, выгнала меня с консультации. Я настаивала:
    - Так когда же я должна прийти снова?
    - Ната, ты не должна больше приходить. Ты мне сказала, что приходила только для того,
    чтобы излечиться от расставания с Альберто, так вот уверяю тебя – ты здорова. Мы закончили с тобой курс терапии. Думаю, ты достаточно благоразумна для того, чтобы быть уверенной в том, что не захочешь быть с ним. Во-первых, потому что сейчас слишком мала вероятность того, что он вернется к тебе. А во-вторых, потому что ты и сама больше никогда не захочешь встречаться с Альберто.
    В общем, я поблагодарила ее и, распрощавшись, ушла. Едва выйдя от психолога, я
    отправила тебе СМС-ку: “Бето, я пишу тебе только для того, чтобы сообщить, я уже
    закончила курс терапии, излечившись от тебя. Целую”. Ты мне не ответил.
    Тогда я подумала, что, если я могу послать тебе сообщение, не успев еще даже
    спуститься по лестнице консультации; если могу снова писать тебе, хотя ты даже ничего не отвечаешь на мои послания, которые я строчила тебе с тех пор, как мы расстались; если я способна думать о тебе, несмотря на то, что ты ни разу не спросил меня, как я, чтобы, по крайней мере, хотя бы узнать, жива ли я еще, или вскрыла себе вены; и если ты все еще не выходишь у меня из головы несмотря ни на что, то, пожалуй, единственное, в чем я абсолютно уверена, так это в том, что я НЕ излечилась. Похоже, я просто вышвырнула деньги на терапию впустую. Отлично!
    “Потому что сейчас слишком мала вероятность того, что он вернется к тебе”, – сказала
    терапевт. И добавила “во-первых”. “Во-первых, потому что сейчас слишком мала вероятность того, что он вернется к тебе”. Она ляпнула это, пристально глядя на меня и не моргнула. Она не дала мне возможности возразить, а я могла ей ответить: “Ты-то
    откуда знаешь?”
    Откуда ей знать! Она незнакома с тобой. Что бы я ни говорила о тебе на сеансах,
    сколько бы ни рассказывала, она никогда тебя не видела. Она не знает ни того, какой ты, ни того, какими были мы. Она понятия не имеет, как мы любили друг друга. Она не видела тебя в тот самый день, когда ты сказал мне, что мы должны поговорить, потому что тебе нужно
    сказать мне что-то очень важное. Она не видела, как ты плакал, как обнимал меня под дождем, сказав, что никогда никого так не любил, и именно поэтому ты должен оставить
    меня. Потому что мы причиняем друг другу боль, потому что это было невыносимо, ведь мы
    только и делали, что спорили. Мы были так далеки от начала, так далеки от того, чтобы
    переживать друг за друга, от того, чтобы почувствовать, что этот мир был наш, только для нас двоих. Она не слышала твоих сомнений: “Если не теперь... если не ты…” Она не
    слышала, как ты сказал “на время”. И не слышала, как ты назвал меня “любимая”.
    - Любимая, это только на время. Если сейчас мы расстанемся, то дадим себе шанс
    соскучиться друг по другу, узнать, что мы хотим в жизни.
    “Любимая”, – сказал мне ты. Любимая.

    Глава 4. Без предупреждения.

    Сегодня ночью я не могла больше сдерживаться и, прежде чем лечь спать, помчалась к
    тебе домой. Я появилась там без предупреждения. Я влезла в окно, удобно расположилась на
    твоей постели в гостиной и стала смотреть, что ты делал. Ты поднялся с софы, включил
    айпад, завел музыку, закурил сигарету и направился в кухню налить себе бокальчик. Я
    улыбнулась. Оказывается, ты не слишком-то изменил свои привычки, с тех пор, как перестал
    быть со мной. Вернувшись из кухни, ты подошел к компьютерному столику, ввел пароль,
    уселся в кресло и достал из ящика одну из своих тетрадок. Я смирненько продолжала сидеть на своей кровати, не производя ни малейшего шороха, тихо наблюдая за тобой. И лишь когда
    ты полностью погряз в своих схемах и чертежах я заговорила.
    Я рассказала тебе, что уже четыре месяца я живу, споря и воюя со всеми, пытаясь
    объяснить им, что я знаю, что ты меня любишь, хоть ты и не со мной. Четыре месяца я терплю, проглатывая то, что мне говорят. То, что ты сказал мне тем вечером, было всего лишь дешевой отговоркой, говорят мне, ведь никто не бросает свою половинку, пока любит, а поскольку ты не знал, что сказать, то и ляпнул это свое “на время”. Альберто, тебе никто не
    верит, кроме меня, только я верю тебе.
    - Бето, – сказала я, вскочив на кровати на колени, – сейчас я скажу тебе одну вещь,
    которую до сих пор не говорила никому, и которая тебя успокоит: я виновата. Это я виновата в том, что ты ушел. Ты был прав, сказав, что все у нас было не так, как раньше. Этот последний год был очень трудным для нас обоих, потому что я устроилась в рекламное
    агентство. Я отлично понимаю, что все стало усложняться именно с этого момента. Эта работа стала для меня глотком свежего воздуха, местом, наполненным людьми, с которыми
    у меня имелось много общего. И было неважно, что я проводила с ними очень много
    времени, поскольку мне нравилось то, что я делала… Когда я думаю о…
    Неожиданно ты повернулся, и я испугалась. Я подумала, что ты увидел меня. Ты
    посмотрел сколько времени на часах, висящих на стене, обнял себя за плечи, словно
    замерз, и поднялся. Закрыв окно в коридоре, ты сменил музыку и снова сел в кресло,
    продолжив свои дела. Я же продолжила свое.
    - Тогда ты тоже начал так поступать, Бето. Ты перестал спрашивать меня, в котором часу
    я пришла, просто ты стал приходить домой позже меня. Иногда гораздо, гораздо позже,
    почти под утро, на рассвете. Сначала я не спала, дожидаясь тебя, но потом я так уставала, что ложилась в кровать, и когда ты приходил, я уже наполовину спала. Ты входил в
    комнату, неторопливо раздевался и, прежде чем выключить лампу на ночном столике, тихо
    говорил, что у тебя был очень тяжелый день, и ты устал. Ты целовал меня и отворачивался. Я ничего не говорила тебе, потому что тоже хотела, чтобы ты отвернулся, и мы могли бы
    поспать до следующего дня, пока не протрезвонит будильник. Тогда у нас было бы время
    пойти поужинать, заняться любовью, снова и снова наслаждаясь друг другом. Но одной ночью больше, одной меньше – какая разница? Я все так же люблю тебя. Или сильнее? Я люблю тебя сильнее. Но какого черта! Есть в нашей с тобой истории что-то, что я не поняла. Почему ты не сказал мне, что чувствуешь себя одиноким? Почему, если тебе было так грустно, ты не рассказал мне об этом раньше, чтобы мы могли все уладить? Не понимаю, почему ты не подсел ко мне как-нибудь вечером и не сказал: “Ната, со мной происходит то-то”, или “Ната, я не знаю, что со мной творится”, или “Ната, с нами что-то происходит. С нами что-то творится, и я хочу поговорить об этом”. Ты никогда ничего мне не говорил. Когда мы спорили и ругались, то потом обнимались, просили прощения друг друга и говорили, что было, то прошло. И не было на свете ничего важнее нас самих… Поэтому я и была спокойна.
    Я сказала тебе, что скучаю и хочу снова вернуться к тебе, поскольку не смогу жить без
    тебя. Эти месяцы, когда я должна была вернуться жить к себе домой, те самые месяцы, что я провела не в твоей мансарде, были самыми печальными за всю мою жизнь. И, поняв, что с нами произошло, однажды я осознала, что оставила тебя в стороне, но я готова начать все сначала. Я хочу, чтобы ты никогда больше не почувствовал себя одиноким, никогда в жизни. И если тебе нужно время, то не беспокойся, не переживай, потому что я буду ждать тебя.
    - Обещаю тебе, любимый. Я обещаю, что буду ждать тебя.
    Любимый. Я тоже назвала тебя любимым. Меня прервал внезапный звонок твоего
    мобильника. Ты оторвался от своих чертежей, отодвинул кресло от стола, встал и пошел к
    подлокотнику софы, на которой лежал трезвонящий телефон. Ты ответил, но я не смогла
    узнать, с кем ты разговаривал. Ты не назвал имени, а только сказал: “Привет, ну как прошло?” Вероятно, это был кто-то с работы, так что я решила, что лучше мне уйти. Я не
    хотела, чтобы ты застал меня в пижаме посреди гостиной на кровати со скомканными простынями.
    Возвращаясь обратно к себе домой я поставила тот подаренный тобой диск с песнями,
    которые мы сделали нашими. Он крутился без остановки, раз за разом. Придя домой, я вытащила все наши фотографии и записи о путешествиях, старые тетрадки и разглядывала их под играющую музыку до тех пор, пока не засомневалась, доставил ли мне этот диск удовольствие, или убил меня. Думаю, что второе. “Привет, ну как прошло?” У тебя. У тебя. “А кто прошло у тебя?” Было почти двенадцать вечера, когда позвонили. Я затаила дыхание.

    Глава 5. Вещи не такие, какими кажутся.

    Прошел еще один месяц. Теперь я уже не такая грустная, не такая измученная, как в тот
    последний раз, когда я писала. Я не жду тебя снова, не слушаю песни с твоего диска, не
    читаю сообщения, которыми мы обменивались, когда были вместе. Я не разглядываю фотографии и тетради. Я собираюсь работать, снова проводить выходные с подружками, знакомиться со многими людьми. Я знаю, что надеть, идя в бар, а что – на праздник. Я уже никогда не ухожу самой первой, и больше не посылаю тебе никаких сообщений, с тех пор, как написала, выйдя из консультации, а ты мне не ответил. Я ни с кем не разговариваю о тебе. Все думают, что я излечилась, и это почти правда.

    Глава 6. Жизнь в доме.

    Сегодня день матери. Вчера я была в центре Мадрида со списком вещей, которые хотела
    бы купить.
    Блузка.
    Коротенькое платье.
    Топики одна-две штуки.
    Брюки.
    Скраб.
    Шампунь.
    Антицеллюлитный крем.
    Подарок для мамы и еще один дпя бабушки. Обязательно!
    Я вернулась домой, неся четыре пакета, в которых лежали: черный топик, такой же, как
    большинство тех, что у меня были; куртка с коротким рукавом несколько спортивного
    покроя, которую я никогда не стану носить; красное платье, которое я сразу же и надела;
    гель, который сушит кожу, но офигительно пахнет ванилью; шампунь, тоже пахнущий
    ванилью. Для мамы и бабушки в пакетах ничего не было.
    Так что сегодня утром я встала с кровати и пошла покупать льняную юбку и жакет для
    мамы. Размер я подобрала на глазок, но была спокойна, потому что все смотрится на ней хорошо. Если же нет, то она преспокойненько попросит у меня чек, чтобы поменять вещи, хотя это был подарок. С этим у нее нет проблем. На самом деле, у нее вообще почти нет проблем, она вполне счастливая женщина. И, кроме того, она – худенькая, что, видимо, является одной из основ счастья. Одно дело быть доброй, и совсем другое быть худой. Быть худой означает спокойненько надеть себе шорты и сесть на стул, совершенно не думая о том, что ляжки растекутся по сиденью. Это означает, что примерив джинсы, не нужно просить у продавщицы пять других моделей. Это означает, что ты можешь покупать себе бикини, и особенно, стринги, зная, что они не будут валяться в самой глубине бельевого ящика. Да, быть худой означает все это, и даже больше, так что я всю свою жизнь провела, сидя на диетах. Я не помню ни одного дня, в который я в той, или иной степени не соблюдала бы режим. Скажу иначе, я не помню ни одного дня, в который я начала бы есть и есть все то, что мне хотелось, не чувствуя себя виноватой, и не думая о том, сколько дней потратится потом на похудание. Господи, вся жизнь с теорией компенсирования: от шоколада к салатику-латуку.
    Я не люблю салат-латук и нахожу его малопривлекательным со всех сторон. Я никогда не
    держу его в доме, впрочем, в последнее время в моем доме вообще ничего нет. Я всегда считала, что день, когда у меня не будет апельсинового сока, был бы для меня ударом,
    настоящим потрясением, потому что, встав с постели, мне необходимо позавтракать. Если я
    не позавтракала, я – никто, поэтому и думала: “Ты представляешь, что однажды я встаю с постели, а сока нет?” Ведь уже столько месяцев в моем холодильнике нет ничего вкусного.
    Это уже давно не тот холодильник, открыв который не знаешь, что и выбрать – глаза
    разбегаются. В нем есть все, начиная от плавленого сыра, и кончая заварным кремом.
    (Заварной крем! Вероятно, уж лет десять, как я его не покупаю!) Вот-вот, пусть в моем
    холодильнике уже давно почти ничего нет, но сок есть всегда. А теперь оказывается, что уже несколько недель я его открываю, а сока нет. На всякий случай я заглянула в шкафчик, вдруг
    там завалялся пакетик, но там тоже нет. Я почувствовала себя несчастной неудачницей,
    подумав: “Вот черт, кошмар, да и только, у меня все валится из рук из-за какого-то пустяка,
    позарез необходимого мне по утрам”…Однако, к трем часам дня мне не хватало уже молока. Молока тоже не оказалось, несмотря на то, что я жутко его люблю Вернуться ночью домой, пойти и выпить стакан холодного молока, что может быть лучше! М-м-м! Какое удовольствие! А иногда, если захочется, с Кола Као, чтобы пить его глоточками с ложечки. А когда у тебя болит горло, ты ставишь в микроволновку стакан молока с медом, хотя и не любишь мед, но это – домашнее лечебное средство… Молоко означает, что не все еще кончено на этом свете. Оно означает, что когда в дверь звонит сосед, а если он, к тому же хороший, или, по крайней мере, нравится тебе, ты можешь пригласить его на чашечку кофе с молоком и выкурить с ним сигарету. Ты можешь выпить кофе даже одна и почувствовать, что жизнь прекрасна, как в рекламе: жизнь – это мгновение, пока поет Карла Бруни. Узнав, что молока не осталось, я подумала, что мне нанесен двойной удар. Я пролетела не только с соком, но еще и с молоком. Но вот прошли еще два дня, не осталось и туалетной бумаги. Я пришла поздно, потому что заходила пропустить пару рюмашек, и в собственном туалете мне пришлось вытираться салфетками “клинекс”, словно в каком-то баре. Всю ночь я думала: “Слава Богу, что ты была одна, что никто не смог прийти к тебе домой, потому что у тебя даже задницу вытереть нечем”. Чертовски грустно. Хорошо еще, что все уже прошло.
    Вчера, когда я ходила за покупками с первым моим списком я позвонила своему другу,
    Альвару, чтобы мы что-нибудь выпили и потрепались.
    - Как здорово, что завтра воскресенье, – сказал он.
    - Вот еще, все воскресенья – дерьмо, стереть бы их с календаря, к чертям собачьим, –
    ответила я.
    - Ну что такое ты несешь? Они – восхитительны, я от них в восторге! Это – самые лучшие
    дни недели, детка, я так хочу, чтобы они поскорей наступали, чтобы поваляться на кровати под одеялом с моей девчонкой, включить телек и провести так весь вечер. На моем столе битком всякой всячины: две банки “Кока-колы”, банка пива, чашка кофе, коробка галет, пачка сухариков, тарелочка маслин… Воскресенья просто чудесны для того, чтобы накачаться всей этой гадостью.
    Я посмотрела на него и подумала: “Черта лысого! Это ты можешь накачаться.”
    А теперь, после семейного ужина по случаю празднования Дня матери, я пришла домой,
    посмотрела фильм, почитала журнал, включила новую программу о путешествиях, в которой
    не прекращая кричат и передвигают камеру. Я хочу прекратить все это, но не могу ни
    выключить телевизор, ни сделать что-нибудь еще, потому что не могу пошевелиться от усталости и тоски.
    Это первая глава, в которой я не упоминаю о тебе. Если бы я хотела, то могла бы
    зачернуть последнее предложение, тогда ты и в самом деле исчез бы.

    Карла Бруни-Саркози – итало-французская фотомодель и певица
    Глава 7. Пляж.

    Я поклялась самой себе не смотреть снова ни твои фотографии, ни твои сообщения, но
    мне безразлично, что я изменяю себе самой, и сегодня я сделала нечто гораздо худшее. Я
    нашла то видео, которое мы записали на пляже. Я вывела изображение на экран телевизора
    так, что оно буквально затопило всю гостиную, погасила свет и включила воспроизведение.
    Вот он, пляж Астурии. Немножко пасмурно, и море неспокойно. Поворачиваясь, ты
    начинаешь снимать крупным планом панораму гор и кромку берега. Слышно твое дыхание и
    мой голос, зовущий тебя откуда-то издалека:
    - Бето, иди! Посмотри, какие высокие волны!
    Ты направляешь камеру на меня. На мне твоя белая рубашка с длинным рукавом, которая
    мне велика, и под рубашкой бикини.
    - Ната, не подходи слишком близко, море очень неспокойно!
    - Иди быстрее! Ну, скорее же!
    - Подожди, не подходи! Оставайся там, я уже иду!
    Ты побежал ко мне, держа камеру в руках, и изображение на экране задергалось, как
    сумасшедшее.
    - Потрясающе, – послышались твои слова, когда ты подошел. – Как волны разбиваются о
    берег.
    Ты направляешь камеру на море.
    - Классно, правда?
    И укрупняешь план.
    - Ната, не подходи ближе…
    - Всего несколько шажочков, ведь ничего не происходит… Ну же! Посмотри! Чайки! Надо
    же, сколько их! Больше сотни! Чайки на берегу так спокойны и беззаботны, словно нас
    вовсе не существует… Сейчас ты увидишь, как они взлетают, когда я побегу!
    - Ха-ха-ха! Подожди, я хочу снять вас красиво!
    - Минутку-минутку, сейчас я соберу волосы... – Я подхожу к камере. – Моя мордашка
    заняла весь экран, пока я прилаживаю заколку. Я непрестанно корчу рожицы. – Так! И так! А
    вот так я красива?
    - Очень!
    Я посылаю в объектив поцелуй, не касаясь его.
    - Видео хорошо получается?
    - Изображение немножко плывет, но это не имеет значения!
    - Да, так даже лучше, пусть плывет, как жизнь. Плывущее лучше! Посмотри на чаек! Я тоже хочу так летать... – Я бросилась бежать к чайкам, взмахивая руками, словно я летела. –
    Посмотри, как я лечу, Бето, смотри, как я лечу... Я лечу-у-у!..
    Чайки взлетают и кружат в воздухе, едва я появляюсь среди них, но на несколько секунд
    мои руки, прикрытые рукавами твоей белой рубашки, сливаются с крыльями птиц.
    Видео заканчивается, и экран чернеет.
    Гостиная погружается в кромешную темноту.
    Она совершенно пуста.
    Я осталась в Астурии.
    - Ната, ты, как коза-егоза. Давай же, иди и надень брюки, а то простудишься.
    Ты выключаешь камеру и кладешь ее в рюкзак. Я подхожу к тебе.
    - Ну вот, надо же, я промочила ноги, а полотенца у нас нет... Нет-нет, что ты, не твоим
    свитером, глупый, он будет весь в песке!
    - Неважно, потом вытрясем, делов-то, я не хочу, чтобы ты простудилась. Иди сюда, садись
    со мной, скоро проглянет солнышко...
    - Ну, хорошо, сейчас.
    Я надеваю брюки и сажусь, прижавшись к твоей груди. Ты обнимаешь меня за талию.
    - Какой прекрасный свет, как красиво, и какая глубокая синева у моря...
    - Знаешь, когда я был маленьким, – сказал ты, уперев подбородок в мое плечо, – мне
    безумно нравилось приходить на этот пляж и оставаться здесь одному до самой ночи...
    - А что ты здесь делал?
    - Ничего... Расслаблялся... Думал.
    - И о чем же ты думал?
    - Да так... О разном.
    - Так о чем же?
    - Я думал, что, возможно, когда-нибудь я сяду на корабль, переплыву океан и буду плавать на нем по разным морям, останавливаясь на время в каком-нибудь месте, а потом в другом, и еще где-нибудь, еще и еще... Я путешествовал бы всегда, узнавал новые места, знакомился с новыми людьми. Ни дома, ни школы, никто не ругал бы меня, и не нужно было бы делать уроки.
    - А где бы ты останавливался?
    - На бразильских пляжах, потом в Уругвае и в Рио-де-ла-Плата...
    - И ты плавал бы один?
    - Да, один... Я плавал бы один. Я до сих пор еще подумываю осуществить эту мечту.
    - И тебе было бы кайфово, да? Ни клиентов, ни кампаний, ни трезвона будильника, ни чеков...
    - Верняк. Почему бы нам не поплыть, Ната? Давай уволимся с работы, продадим твой и
    мой дом и отправимся путешествовать. Махнем без денег, вообще безо всего, навстречу приключениям...
    - Давай, а я время от времени плаваю в море, а потом отряхиваюсь, как это делают утки. Б-р-р-р... Вот так.
    - Ха-ха-ха, ты просто сумасшедшая. Я говорю серьезно, Ната. Мне не нравится здешняя
    жизнь, мне все осточертело, я устал. Мне до смерти надоело работать, все время думая, как
    срубить бабла, чтобы прибарахлиться, мне ненавистна сама мысль о том, что мы должны пускать пыль в глаза. Я не хочу жить в таком мире, как этот, где все кажется общепринятым и
    упорядоченным, где все расписано и нет места импровизации. Это не та свобода, о которой я
    мечтал, та свобода – совсем другое дело.
    - Но для этого нужно изменить весь мир…
    - Ну, так давай его изменим! Я отказываюсь быть частью того мира, в котором был
    воспитан. Я не хочу, чтобы однажды мы, растянувшись на диване, спрашивали себя, кто мы, и почему не узнаем друг друга. Если с нами когда-нибудь случится подобное, я умру.
    - А почему ты рассказываешь мне все это?
    - Потому что знаю, что ты меня понимаешь. Я думал, что никогда не познакомлюсь ни с
    одним человеком, который понял бы меня, но вдруг появилась ты, и я узнал, я понял, что этот человек – ты. Я не могу этого объяснить, но, клянусь, что почувствовал это, когда впервые увидел тебя. Словно домовой шепнул мне на ушко: “Это она”.
    - Бето…
    - Говори.
    - А почему тебе сказал это домовой, если домовых не бывает?
    - Бывают, глупышка, и когда-нибудь ты встретишь одного.
    - Это невозможно.
    - Нет ничего невозможного в этом мире, Ната, кроме одного…
    - Чего же?
    - Того, что я перестану любить тебя.

    Асту́рия – автономное сообщество и провинция на севере Испании, на побережье Бискайского залива

    Глава 8. Тактика и стратегия.

    Впереди семь новых дней и одна цель – не думать. Не думать – и все тут. А это у меня
    получается, только когда я должна переделать столько вещей, что у моей бедной головушки нет ни единой свободной минуточки на раздумья. Короче, я выработала стратегию.
    Мой план таков – я кого-нибудь полюблю. Да вот хоть Мауро, например. Я поняла, что
    когда вижу его, мне становится хорошо, и с некоторых пор я даже присматриваюсь к нему.
    По утрам я примеряю перед зеркалом разные вещицы, репетирую различные варианты
    ответов на вопросы Мауро, так, на всякий случай, вдруг его встречу. “Да-да, у нас маленькая неразбериха с клиентом, шеф – в ярости, он рвет и мечет”, или “Куда там, нам тоже все еще
    не назначили дату”, или же “И правда, поглядим, наступит ли когда-нибудь тепло, ведь для весны еще довольно холодно”. Такие вот дела.
    Нет, Мауро вовсе не являл собой типаж мужчины моей мечты, но мне это неважно. Я
    познакомилась с ним на ужине, устроенном агентством, в честь своего двадцатипятилетия. Юбилей – одно из тех праздненств, на которые фирма потратила деньги, и которые нравятся служащим. На ужине я была только ради присутствия, и большей частью занималась тем, что смотрела, как все остальные, один за другим, пьянели и становились красными, как свекла. Когда мне уже до чертиков надоел этот спектакль, я попросила бокал и вышла наружу покурить. Тогда-то и появился Мауро. Я еще раньше слышала разговоры о нем, поскольку он имел репутацию записного красавчика.
    - Экая скучища, разве нет? – сказал Мауро.
    - Да, конечно, – ответила я.
    - Н-да-а.
    Долгая, очень долгая пауза, и я продолжила:
    - Что ж, пойду внутрь, как-то прохладно.
    - Чао.
    - Пока.
    Это было все, о чем мы говорили тогда, и все, о чем мы поговорили в нашей жизни. Ни
    “Как тебя зовут?”, ни “А в каком отделе ты работаешь?”, вообще ничего. Мне было известно его имя, хотя он и не работал непосредственно с нами. Являясь внештатным
    сотрудником, он заходил в агентство на собрание, или для встреч, когда должен был
    выполнять какое-нибудь задание. Он-то как раз из тех, кто никого не оставляет
    безразличным, хотя мне по барабану. Иной раз, я видела Мауро, бегущего мимо, но едва
    смотрела на него. По правде говоря, я никогда не задерживала на нем свой взгляд. Все это было тогда, когда я не замечала мир, а мир не замечал меня. Я ничуть не удивилась, что в ночь праздничного ужина у нас состоялся эта глупый, бессмысленный, пустой разговор.
    Конечно, с тех пор, временами, Мауро приходит мне на ум, мы поддерживаем разговоры,
    придуманные перед зеркалом моей комнаты, но с завтрашнего дня я собираюсь сделать все
    возможное, чтобы влюбиться в него.
    Глава 9. Обычный человек.

    Я подошла к своему рабочему месту, заглянула в электронную почту, просмотрела
    сообщения с пометкой “срочно”. Я подумала, что почему-то все в мире считают, что их сообщение, кровь из носа, какое срочное, хотя отлично знают, что оно направится прямиком в корзину. А сколько из них я прокляла за то, что они без всякой необходимости
    потревожили меня. Я вспомнила последнее срочное сообщение, которое написала сама и
    подумала, что получатель тоже, должно быть, проклинает меня, потому что единственная
    срочность послания заключалась в том, что надвигались выходные. Я спустилась налить
    кофе с одним из приятелей-сослуживцев. В лифте я объявила ему, что не купила сигареты, поскольку больше не собиралась курить. Но потом, попросив у него сигарету, я выкурила ее за чашкой кофе и вернулась к своему столу. Просмотрев ожидающие утверждения рекламные тексты, пару из них отвергла, затем один написала и взглянула на другие публикации, чтобы сравнить, и вдруг обратила внимание на ажиотаж в офисе. Я подняла голову, оторвавшись от компьютера, и увидела вошедшего посыльного с огромнейшим букетом красных роз. Он подошел прямо к моему столу, вытащил на подпись квитанцию и протянул ее мне. У меня остановилось сердце. Все вокруг зашумели, вскочив на ноги со своих мест, и начали бурно аплодировать. Я поднялась со стула, чтобы взять букет, и когда он оказался в моих руках, мое сердце снова забилось. Оно так сильно колотилось, что почти выскакивало из груди: “Боже мой! Бето! Бето! Ну, конечно же, он!” Я поцеловала букет, положила его на стол и, вся дрожа, распечатала конверт с открыткой. Я чувствовала, что все мои соратники по рекламе сильно переживали за меня после той истории, и теперь радовались, так же, как я. Я улыбнулась им. Донато, мой шеф, подмигивал мне из-за двери своего кабинета. Я прочла написанное на открытке: “Спасибо за последнюю рекламную кампанию. Это был успех. Подпись: Фармацевтическая кампания Одетте”. Я снова сунула открытку в конверт. Все молча смотрели на меня в глубокой тишине, а потом снова расселись по своим местам.
    Опустив голову, я направилась в туалет. Там была Лупе, наша уборщица.
    - Ната, что с тобой? – спросила она, увидев меня.
    Я вдруг принялась плакать. Лупе обняла меня, и я ощутила мягкое, нежное
    прикосновение ее розового халата и горячий запах ее кожи – смесь моющего средства и увлажняющего крема. Она ласково погладила меня по волосам.
    - Он запутался, дочка, вот и запропастился.
    Я еще пуще принялась рыдать. Поразительно, как некоторые люди знают, что с тобой
    творится, так что тебе даже не приходится ничего говорить.
    - Пойдем, деточка моя, пойдем. Дай-ка я тебя умою.
    Лупе вымыла и вытерла бумажным полотенцем мое лицо и причесала меня влажными от
    воды пальцами. Потом достала из кармана халата флакончик туалетной воды, побрызгала из
    него мне на руки и растерла капли своими руками. В точности, как моя бабушка. Когда
    иногда по субботам моя мама оставляла меня у нее на ночь, в воскресенье с утра бабушка
    причесывала мои спутавшиеся волосы влажной расческой, выпрямляя и вытягивая их, прежде чем собрать в конский хвост. Потом она перетягивала их синей шелковой ленточкой, завязывала бант и пшикала на меня туалетной водой. Я смотрела на себя в зеркало, а оттуда, из зазеркалья, за мной наблюдала будто бы другая девочка с тугой косичкой и своим синим бантом. Я даже не решалась моргать, чтобы не дай Бог не испортить ей прическу. Мной овладел хотот, и Лупе, услышав, что я смеюсь, облегченно вздохнула.
    - Ну, все, все, будет, давай! - она звучно расцеловала меня в обе щеки. - Хватит
    развлекаться, дочка, не то ты заставишь своих приятелей волноваться.
    Я вышла из туалета. Шеф позвал меня к себе в кабинет и поздравил с удачной рекламной
    кампанией. Подошло обеденное время, и я пригласила всех тесной компанией посидеть в баре. Съесть я решила что-нибудь легкое и заказала филе с картофелем. Я выкурила
    сигарету, и мы поднялись в офис. Вернувшись за свой стол, я переделала кучу неотложных дел. Я работала, не покладая рук. Сосредоточившись на составлении текстов, я проработала, не отрываясь, весь остаток дня. Когда я взглянула на часы, то увидела, что почти все разошлись по домам. Я собрала свои вещи, взяла розы и вышла из офиса.
    Когда я направилась разыскивать свою машину, на дворе была уже почти ночь. По дороге
    я встретилась еще с одним человеком, ушедшим из офиса так же поздно, как и я.
    - Красивые цветы…
    - Спасибо.
    Это был Мауро. Что он делал в агентстве в это время? Какая, к черту, разница.
    Придя домой, я открыла банку фаршированного перца, налила бокал вина, закурила
    сигарету, села на диван и зажгла свечу, чтобы не чувствовалось запаха дыма. Я оглядела свое жилище и подумала: “Черт возьми, какой миленький дом. Он хорош, как никогда. Твою
    мать, вот ведь скотство-то какоебыть одной и не иметь возможности ни с кем насладиться
    уютом и красотой моего дома.” Ну вот, я снова вспомнила тебя. А потом я подумала о
    Мауро. Что ж, быть может, когда-нибудь он и придет в мой дом, сядет на этот диван, мы
    выпьем по бокальчику вина, а потом перепихнемся. Будем ли мы потом держать это в секрете, и так ли уж важно будет хранить эту тайну для того, чтобы на работе не узнали? Будут ли наши отношения иметь смысл, или это будет только трах, обычный, ни к чему не обязывающий секс? Умеют ли люди хранить секреты. Будь у Риты геморрой, она раструбила бы об этом на все четыре стороны, будь геморрой у меня, я держала бы это при себе. Полюблю ли я когда-нибудь Мауро по-настоящему? А, может, я только хочу в него влюбиться? Все этодурость, чушь, лишь бы провести время. Все это только для того, чтобы забыть тебя. Господи, я же пишу только по воскресеньям, а сегодня понедельник, так зачем же я пишу? Да просто яобычный человек, я всего лишь женщина.

    Глава10. Mmonreal y ffortuna.

    Теперь я пишу не только по воскресеньям, а тогда, когда хочу, например, сейчас.
    Утром я встала, как обычно и, как всегда по утрам, распахнула окно комнаты, совершенно
    не обращая внимания на то, что произошло на улице за ночь. Я абсолютно уверена, что там ровным счетом ничего не произошло, но даже случись там что-нибудь, я бы об этом и не
    узнала, потому что смотреть-то я смотрю, но ничего не вижу.
    Я позавтракала, приняла душ, оделась и поехала на машине на работу, думая, что каждый
    день собираюсь рискнуть и поехать на метро. Я веду машину по проспекту Кастельяна,
    слушая тихую, спокойную музыку. С тех пор, как по радио передают только плохие новости,
    я могу поставить диск и не чувствую никакой вины за то, что приезжаю в агентство, не имея ни малейшего представления о происходящем. Если тебе кто-то встречается и завязывает разговор на эту тему, ты просто говоришь: “Все это так ужасно!” Ты даже ничего не
    придумываешь, а просто знаешь, что все так и есть.
    - Все так ужасно! – сказал мне знакомый, когда мы попивали кофе, сидя в баре за углом, и
    я подумала, что он тоже наверняка ездит на работу, слушая музыку.
    Мы поднялись к себе, и каждый из нас направился к своему столу. Я уселась, включила
    компьютер, и пока он загружался, стала просматривать, что же я должна сделать. Бац! – и
    неожиданно на экране монитора выскочило окошечко:
    “Имеется одно новое сообщение”.
    Я открываю его.
    mmonreal@gmail.com
    Привет, мы познакомились на праздничном ужине в агентстве, показавшемся нам обоим
    скучищей. Я подумал, что, возможно, когда-нибудь тебе захочется выпить кофе. Если не
    хочется, не парься, скажи, и все. Полагаю, мы могли бы понравиться друг другу.
    Мауро.
    Постскриптум: Надеюсь твои цветы хорошо добрались до дома.
    Оба-на, ничего себе! Сообщение от Мауро. А почему бы нам и не выпить кофе? Ведь если он мне не понравится – не беда, как он там сказал – не парься, и все. Но ведь он думает, что мы можем понравиться друг другу. Что бы написать, чтобы показаться милой?
    ffortuna@gmail.com
    Привет, откуда ты раздобыл мой мэйл?
    Ната.
    Постскриптум: миленький ник.
    Я отправила сообщение.
    Проходит минута.
    “Имеется одно новое сообщение”.
    mmonreal@gmail.com
    В этой жизни достижимо все. Или почти все.
    Постскриптум: Красивое имя.
    Он говорит, красивое имя. Думается мне, он тоже хочет казаться милым.
    Я отвечаю ему.
    ffortuna@gmail.com
    Спасибо за комплимент.
    Он откликается.
    mmonreal@gmail.com
    Если соберешься на чашку кофе, скажи.
    В конце концов, получается, что сегодняшний день был не такой, как остальные, поскольку Мауро прислал мне сообщение. Вернее, целых три. Как он там говорит, в этой
    жизни все достижимо. Спрашивает, как добрались до дома мои цветы. И просит сообщить, решусь ли я на чашку кофе. И откуда он взял адрес моей электронной почты? У кого он его
    попросил? Ах, да какая, к черту, разница, не все ли равно? Главное, что он послал мне
    сообщение, хотя совсем меня не знает. Ведь насколько я понимаю, когда я говорю с ним по
    утрам, я разговариваю с зеркалом... А вдруг он внутри зеркала, там, в зазеркалье? Но тогда,
    он, должно быть видел, что я двадцать раз преодеваюсь, проверяя, идут ли мне джинсы стрейч. Какой ужас!
    Иногда мне кажется, что я брежу.

    Paseo de la Castellana – одна из основных автомагистралей Мадрида
     
    Глава 11 Письмо.

    Уже больше полугода ты не подаешь никаких признаков жизни, и я уже ни с кем не могу поговорить о тебе. Никто ничего мне не говорит, но я-то понимаю, что они по горло сыты разговорами о том, что с нами произошло. Всё уже не так, как прежде, когда, встретившись со мной, все расспрашивали меня о том, как я поживаю, и я принималась говорить и говорить без умолку. А потом Рита, Карлота и Альвар часами в деталях анализировали со мной каждую подробность нашей историикогда ты сказал это, я ответила то, когда ты не пришел со мной на ужин, на котором были мы все, потому что тебе нужно было сделать что-то более важное. Или тот момент, когда я сказала тебе, что не могу поехать с тобой в городок, потому что Рита познакомилась с одним аргентинцем и должна была рассказать нам об этом, или когда ты начал поздно приходить домой, а я уже спала... Ты никого уже не интересуешь, Бето. Ни ты, ни мы. А вот меня интересуешь. Не подумай теперь, что раз мне прислал сообщение один парень с работы, то я забуду то, что тебе пообещала. Ничего подобного. Ни за что на свете. И раз уж мне не пришло в голову ничего другого, то я написала тебе это письмо, чтобы ты знал, что мне хорошо. И особенно для того, чтобы ты успокоился и не грустил всякий раз, как подумаешь обо мне, считая, что я тебя ненавижу. Это просто невозможно.
    Альберто,
    Прошло уже несколько месяцев с того самого дождливого вечера, а я иногда скучаю по
    тем поездкам, которые мы совершали вместе, и по холоду твоей мансарды. Конечно, с
    того времени много воды утекло, многое произошло, но у меня такое чувство, что моя
    жизнь всегда была такой, как теперь.
    Если не теперь, то когда… если не ты, то кто же… Я никогда не собиралась этого
    делать. Наоборот, мне нравилось представлять, что однажды мы с тобой встречаемся в Мадриде, или в каком-нибудь другом городе мира и идем выпить по чашечке кофе. Мы пьем и пьем кофе все время, пока говорим о нас с тобой. Я не задаю тебе вопросов, почему ты не
    подавал признаков жизни, или почему не отвечал ни на мои сообщения, ни на мои звонки.
    Хотя тебе и покажется невероятным, но я продолжаю верить тебе, я знаю, что
    однажды ты вернешься.
    Я плохо понимаю, зачем пишу тебе это письмо, ведь, пожалуй, ты его никогда не
    прочтешь, потому что я не решусь послать его тебе. Скорее всего, пишу только для того, чтобы время не отдалило нас, чтобы не совершило подлости, заставив меня забыть то счастье, которое было у меня с тобой, и для того. чтобы ты тоже не забывал этого.
    НАТА.
    Ясно, что это не первое письмо, которое я тебе пишу. Я начала писать тебе, потому что
    вспомнила рассказ Галеано, который ты читал мне ночью перед сном. В нем рассказывалось о трех ворах, забравшихся в дом старика и унесших сундук. Они думали, что он полон денег. А когда они, наконец-то, с большим трудом открыли его на берегу реки, то увидели, что в нем нет ни гроша, а одни только письма, которые старик получил за всю свою жизнь от женщины, которая его любила. И вот воры спорят, что делать с письмами. Один говорит, что надо выбросить их в воду, другой предлагает сжечь, а третий, третий говорит, что единственное, что они могут сделать, это снова вернуть письма их владельцу. И они решают снова посылать их старику по одному письму в неделю. Этот рассказ заканчивался такими вот словами: “ Даже в благословенном Сан-Педро было слышно, как бьется сердце старика, когда издалека он видел приближающегося верхом на осле почтальона, в сумке которого ехало его письмо о любви.” Когда ты прочел мне этот рассказ, я подумала, что когда-нибудь в моей жизни будет старичок, которому я стану посылать письма, и когда мы расстались, я интуитивно почувствовала, что этот старичок – ты.
    Я нацарапала самое первое письмо и вышла купить гранатово-красный конверт и большой
    лист бумаги, чтобы красиво написать письмо на нем. Еще я купила фломастер. Я переписывала письмо четыре, или пять раз, до тех пор, пока оно не получилось идеальным. Я
    оставила его на кухонном столе, чтобы отправить на следующий день. Оно будет самым
    первым из множества моих писем, которые ты получишь. Утром, я отправилась на почту и, лишь открыв дверь и шагнув за порог, я поняла, что не захватила письмо. Я его забыла. Вернувшись домой, я зашла на кухню. Увидев гранатовый конверт, лежащий на столе так же, как я его оставила прошлой ночью, я подумала: “ Ната, это знак, не бери это долбаное письмо, оставь его там, где оно лежит”. Я закрыла дверь и пошла на работу, а когда ночью вернулась домой, то сунула письмо в коробку, куда сложила кое-что из твоих вещей: послания, фотографии наших с тобой путешествий, чеки каких-то ресторанов, в которые мы собирались пойти снова.
    Быть может, ты уже и не будешь моим стариком с письмами, потому что никогда не
    получишь ни одно из них. Неважно. Ведь с тех самых пор, как ты ушел, ты – мой невидимый друг. Я всегда с тобой. Я не вижу тебя, но ты здесь. Я не касаюсь тебя, но несу в каждой клеточке своих рук. Ты не слышишь меня, но я громко разговариваю с тобой. Я рассказываю
    тебе о своей работе, о жизни моих друзей и вот, наконец, я рассказала тебе о Мауро.
    - Слушай, серьезно, тебя зацепил этот чувак? – спрашиваешь ты. – И потом, Ната, не знаю,
    у тебя с ним не особо-то получится, правда.
    Я рассказала тебе о сообщении Мауро, о кофе, которое он хотел выпить со мной и обо всех
    сомнениях, нападающих на меня, когда я думаю о том, чтобы остаться с ним. Ты ответил, что нет ничего такого в том, чтобы остаться и выпить с кем-нибудь кофе.
    - И без тебя знаю, что нет ничего такого, – сказала я. – Но, мне кажется, я не готова к
    новым отношениям.
    - К отношениям? – спросил ты, умирая от смеха. – Ната, остаться с кем-то, чтобы выпить
    чашечку кофе вовсе не означает далеко идущих отношений.
    - Вот блин! – ответила я. – Да знаю я, и нет необходимости, чтобы ты трындил мне об
    этом. Но если вдруг?.
    - Если вдруг, что? – сказал ты.
    Ничего, ничего не может быть. Кофе ничего не значит, но я хочу сказать вовсе не это. Я
    хочу сказать, что, с одной стороны, я хочу остаться с Мауро, а с другой стороны – боюсь. Не знаю, почему, но боюсь. Я подумываю составить некий документ и, если, в конце концов,
    останусь с Мауро, чтобы выпить кофе, то принесу его с собой – пусть он его подпишет.
    Этот документ гарантирует счастье Наты Фортуна.
    Этот документ требует от нижеподписавшихся, чтобы они развлекались,
    наслаждались, колесили повсюду и были счастливы на протяжении всего времени, которое будут проводить вместе.
    Договаривающиеся стороны не будут причинять друг другу боль, не будут плакать, разве
    что от смеха, они будут на равных, не принижая друг друга, будут поддерживать отношения друг с другом на расстоянии, не станут жить вместе, пока не влюбятся, не станут ссориться, чтобы потом мириться и снова ругаться, не будут ревновать к другим парам, или другим людям, и не станут позволять третьим лицам вмешиваться в их отношения.
    Они берут на себя обязательства поговорить обо всем, прежде, чем объявить о разрыве,
    если вдруг один из двоих решит, что в его жизни есть другой человек, заслуживающий большей жалости, чем нынешний напарник, с тем, чтобы вторая договаривающаяся сторона поняла и приняла этот разрыв без драм, боли и сожалений.

    Галеано, Эдуардо – уругвайский писатель

    Глава 12. Пивко.

    Встретиться с Мауро стоило мне кучу усилий, не из-за того, что я не хотела его видеть, а
    из-за неразберихи, поскольку мы были похожи на двух президентов правления, которые не смогли найти свободного времени в своих ежедневниках.
    Мы собирались встретиться в понедельник, после работы, но у меня возникли кое-какие
    осложнения и, в конце концов, я не смогла.
    Тогда, мы договорились на вторник, но вечером, в последнюю минуту, он прислал мне
    сообщение, что у него что-то там случилось, не знаю, что, и мы опять не встретились.
    В среду у меня самой вдруг случился перекос и я решила, что, если он пришлет мне
    СМС-ку, я не стану отвечать, чтобы казаться недоступной. Ведь накануне он дотянул до
    последнего! А он не написал, так что мне не пришлось прикидываться ни твердой, ни податливой.
    В полдень четверга он прислал мне СМС-ку: “ Я – в Лиссабоне до второй половины дня
    субботы, возможно, мы сможем увидеться вечером, ближе к ночи.” Меня взбесило, что его не будет в Мадриде до субботы, и я переменила манеру ответа, стараясь казаться на этот раз безразличной. Я дождалась вечера, и перед тем, как лечь в постель, ответила ему, притворившись, будто только что увидела сообщение: “Ой, прости, весь день я была жутко занята и не прочла твою СМС-ку… В субботу? Ты ставишь меня в неловкое положение, у меня уже есть планы. Но, так, или иначе, поговорим.” “Как хочешь. Целую.
    То, что больше всего меня беспокоит в себе самой, так это то, что я себя знаю. А раз я
    себя знаю, то мне отлично известно и то, что, хотя я и вякнула про неловкое положение, но это “так, или иначе, поговорим” все равно, что сказать “позвони мне, и мы встретимся”, ведь я имела в виду “позвони мне”. Короче, я поняла, что буду висеть на телефоне всю субботу в радостном ожидании, что позвонит Мауро, и назначит встречу. Он мне не позвонил, так что ничего и не было.
    И, наконец, будто нам это и не нужно, мы встретились только вечером в следующий
    четверг. Я уже и не надеялась, потому что думала, что мы так никогда и не соберемся на чашку кофе. Но, как раз в тот момент, когда я села в машину, чтобы вернуться домой, раздался телефонный звонок:
    - Тебе удобно встретиться сегодня?
    - Идет, – ответила я, согласившись на встречу. – Вот только где?
    Он сказал, что у него было на примете одно отвязное местечко, которое открыли недавно
    в Латинском квартале, и, если я не против, то он предлагает посидеть там.
    - О’кей, нет проблем, – одобрила я.
    Ты идешь на свидание с чуваком, с которым едва знакома, о котором почти ничего не
    знаешь, кроме каких-то вещей, связанных с твоей работой, и при этом наряжаешься так, будто давно встречаешься с ним, хоть он об этом и не знает, – все это довольно странно. Я
    нервничала, ведь после Альберто я ни с кем не встречалась. И дело не в том, что я ни с кем не знакомилась. По вечерам многие знакомятся, но знакомство и свидания – это совсем не одно и то же. По вечерам ты дурачишься с одними, с другими, но потом ты уходишь и, вероятней всего, никогда больше не увидишь их в своей жизни. Но с Мауро все по-другому, потому что хоть он и не каждый день находится в агентстве, но всякий раз, когда у него встреча он появляется там, и, как ни крути, а он с твоей работы. А поскольку он с твоей работы рано, или поздно, ты встретишься с ним, а значит, ты должна следить за тем, что говоришь, ты не можешь болтать всякие глупости, тогда… О чем же говорить?
    Поначалу я не знала, как себя вести. По правде говоря, войдя в бар и увидев Мауро, я даже
    не знала, поцеловать ли мне его, или нет. В итоге поцеловала, потому что в жизни все намного проще, чем в твоем воображении. Мы заказали пиво, и стали говорить о цветах, поскольку у нас не было другой темы для разговора. Он припомнил недавний букет и спросил, живы ли цветы. Я призналась, что они протянули только несколько дней, потому что я забывала сменить им воду. Он заметил, что те, у кого есть цветы, должны их поливать. Я ждала, что он спросит, кто мне их прислал, но он этого не спросил. Так что я ушла еще за двумя банками, а когда вернулась, мы начали говорить о работе. Это единственная наша общая тема.
    На третьем заходе мы продолжали говорить о работе, но болтали обо всех, что гораздо
    интереснее.
    На четвертом мы принялись говорить об игорных заведениях.
    На пятом – говорили о путешествиях.
    На шестом пивном заходе мне показалось, что Мауро был очень милым и славным, и что
    мне нравится болтать с ним.
    На седьмом он неторопливо придвинулся ко мне, еле слышно проговорив: “Ты очень
    красивая”, и поцеловал. Когда ко мне вернулось дыхание, я посмотрела на Мауро и сказала:
    - Тебе этого не понять, Мауро, но я хочу уйти домой.
    И ушла.

    Глава 13. Отношения с Мауро в двух словах.

    Мне не удалось объяснить свой глупый уход Рите с Карлотой. Мы устроили заседание
    круглого стола в доме моих родителей, стоящем средь чистого поля. Здесь мы можем только есть, пить и разговаривать, поскольку в радиусе пяти верст в округе ничегошеньки нет. Прежде чем поехать в никуда, мы пошли затовариться в местный супермаркет.
    - Не приходите с едой, от которой я толстею,сказала Карлота, улучив момент, чтобы
    поболтать с кем-то по мобильнику, поскольку в доме нет связи.
    Мы с Ритой наполнили тележку, положив в нее пакет лимонов, дюжину банок тоника,
    бутылку джина и направились к Карлоте, с головой погрузившейся в разговор. Тележкой,
    полной выпивки, мы двинули ей по заднице.
    - Вы че?взвизгнув, подскочила Карлотта.
    - Ну вот что, давай-ка, кончай трепаться и идем за овощами, ты ведь из нас
    единственная, кто умеет их выбирать.
    Когда мы вместе, я вполне счастлива. И если бы они не приходили побыть со мной в эти месяцы, я была бы уже мертва. Вскрыла бы себе вены, или напилась снотворного...
    Снотворное лучше, потому что вскрытие вен вызвало бы большую шумиху, это слишком
    скандально. Хотя однажды мне рассказали, что таблетки тоже не очень-то хороший выбор,
    потому что когда тебя находят, все простыни заблеваны и стоит жуткая вонь. Иногда я размышляю, какой будет жизнь без меня, если б я умерла, и кто придет на похороны. Было бы классно, если бы прочитали что-нибудь из того, что мне нравилось, а, быть может, включили красивую музыку. Думаю, они спорили бы о музыке, а поскольку мне нравится любая музыка, они не знали бы, что выбрать. Рита сказала бы, что лучше всего поставить один из тех дисков, которые она мне записала для прослушки в машине. Пусть он звучит во время прощания. Карлотта заметила бы, что идея замечательная, но в этом случае придется просить разрешения установить перегородку, потому что народ счел бы это праздничным прощанием. После поминок они должны были бы удалить номер моего телефона со своих мобильников, и мы больше никогда не увиделись бы. Однажды я прочитала в книжке “Помоги себе сам”, что если кто-то думает о своей смерти, то это оттого, что онэгоцентрик. А я думаю об этом из любопытства. Ох уж это любопытство! Я не рисую себе картин, как я умираю, а просто представляю, что умираю. А потом размышляю, кто бы тебе позвонил, и что ты стал бы делать, узнав о моей смерти, было бы тебе жалко меня, или нет. Зная тебя, могу предположить, что, вероятно, ты даже не пришел бы на похороны, чтобы не встречаться с немым укором моей семьи и друзей, к чему тебе лишнее беспокойство. Ты пришел бы на кладбище несколько дней спустя, чтобы положить цветы, которые никогда не присылал мне на работу. Уверена, ты плакал бы. Стоя в одиночестве перед моей могилкой, ты проливал бы слезы, прощаясь со мной, точно так же, как в тот день, когда ты меня бросил. И ты сказал бы мне: “Прости меня, любимая, прости”. Стоп! Кончай! Хватит!
    Добравшись до дома, мы потратили два часа на то, чтобы растопить камин и приготовить кабачки, фаршированные мясом с сыром. Сидя у камина, мы нарезали салат из свежих фруктов и налопались оливок с огурчиками, потеряв счет банкам пива, которые успели выпить.
    Вкратце я рассказала им о “чашечке кофе” с Мауро. В ответ они в один голос заявили, что я была дурой и, что останься я тогда, разом выбросила бы Бето из головы. Рита сказала, что ничто так не лечит, как новая любовь. А Карлота добавила, что, если я не вылезу из своей раковины, то и вовсе стану похожа на новоиспеченную мусульманку. По ее мнению, первое, что я должна сделать, это очистить свой разум, избавиться от мыслей и заново раскрыться, идя навстречу новым ощущениям, особенно сексуальным.
    - Да идите вы, оставьте меня в покое, сказала я подругам. Для того, чтобы мне кто-
    нибудь понравился, должно случиться землетрясение.
    - Какое еще землетрясение, рявкнули они. Что ты мелешь! Провести ночь,
    кувыркаясь в постели, еще не означает встретить мужчину своей жизни. Сколько еще будет так продолжаться? В конце концов, ты и так уже год провела без мужика.
    - Мне все равно, ответила я.
    - Да уж, конечно, конечно, все равно, но мы уже видели.
    Рита поведала нам о своих отношениях с тем аргентинцем. О том, что они, в который уж раз, расставались, потому что этот тип говорит, что у него много работы в открывающемся игорном клубе, и теперь он не может уделять ей столько внимания, сколько уделял раньше. Мы с Карлотой спросили, о каком внимании идет речь, если его и раньше-то никогда не было заметно. Рита упорно стояла на своем, утверждая, что прежде он каждую неделю звонил ей. Пусть они и не встречались, но Рита знала, что он думает о ней. Ведь он сам шептал ей об этом, а у него такой аргентинский акцент! Он посылал ей песни на фейсбук, а вот теперь заявил, что хочет иметь более свободные отношения. Рита подозревает, что он говорит так, потому что перекинулся на других.
    - Точно, сказали мы с Карлотой. Наверняка переключился на других.
    - Вы это просто так говорите, или уже видели его с кем-нибудь, задала вопрос Рита.
    Мы ответили, что видеть не видели, но так думаем. Она попросила нас немедленно сообщить ей, если вдруг мы когда-нибудь увидим его с кем-то. “Ладно”, согласилась Карлота. Я же ответила, что не скажу ей об этом, потому что, если ты знаешь, что твой парень с другой девчонкой, твоя самооценка падает, возникает такая невероятнейшая боль, что потом и не излечишь. Она заставила меня поклясться в том, что я рассказала бы ей о случившемся, произойди с ней такое. Я поклялась, лишь бы она оставила меня в покое, но, на самом деле, я и не подумаю рассказывать ей об измене, и точка.
    Карлота продолжает мутить со своим возлюбленным бойфрендом. Он гораздо моложе ее, ему нет и тридцати, и он такой красавчик очень приятный и веселый. Ради него она бросила своего жениха, любовь всей жизни, который тоже был необыкновенным, но не таким славным. Их роман закрутился на работе. Карлота не намеревалась продолжать интрижку на раз (“Это так, на пробу”, сказала она нам), но потом, за первой пробой последовала вторая, потом еще, еще и еще до тех пор, пока эта история с треском не вышла из-под контроля. Об этом прознал “любовь всей ее жизни”, Карлотта ушла из дома, в котором она жила вместе с ним и сняла каморку, чтобы жить одной. Очень быстро Хоас заимел там не только зубную щетку и крем для бритья в ванной, но и занял половину гардероба своими вещами, включая лыжи и самокат. Он притащил также велосипед, который всегда стоит прислоненным к стене гостиной.
    Когда мы закончили есть, шел уже седьмой час. Наевшись до отвала, мы вышли из дома сделать кружок по полю, чтобы немножко растрястись. Мы распевали из Экстремадуро, а поскольку невозможно знать все слова его песен, потому что они длиннющие и почти не
    имеют припева, у нас выходила только часть каждой из них.
    - “Где твои поцелуи, которые ты мне подарила? В коробочке-е-е.”
    - Послушай, ведь не подарила, дарила.
    - Подарила... “Где твои поцелуи, которые ты мне подарила?”
    - Нет, дарила. Вот, “Где твои поцелуи, которые ты мне дарила?” Дарила.
    - Дарила? Ладно, пускай, я думаю, что подарила, но раз ты говоришь, дарила, пусть будет дарила.
    - “Где твои поцелуи, которые ты мне дарила? В коробочке-е-е.”
    - Ой, нет, твою-то мать, там же – должен.“Где эти поцелуи, что я тебе должен?”
    - Вот ведь, и правда, должен.
    - “Где эти поцелуи, что я тебе должен? Они в коробочке-е-е, которую я никогда не ношу с собой на груди у сердца, чтобы ее у меня не отняли...”

    * “Dónde están los besos que te debo? En una cajita, que nunca llevo el corazón encima, por si me lo quitan…”слова из песни “A Fuego” в исполнении Extremoduro с альбома “Yo, minoría absoluta” (2002)

    Глава 14. Лень.

    Вот и опять воскресенье. Я только что пришла домой, после того, как просидела здесь все
    утро, тупо теряя время.
    Я обленилась. Эта неделя прошла. После нашей посиделки со всеми душевными
    излияниями под джин-тоник, устроенной в домике средь полей, я решила, что пора прекращать все эти выходы и попойки, я должна позаботиться о себе. И чем я закончила? Тусила семь дней из семи, все семь дней этой недели.
    В понедельник Альвару захотелось, чтобы мы пошли в магазин, который торжественно
    открывал его друг. Нам было как-то лень, и Альвар сказал, что если мы не хотим идти с
    ним, ничего страшного не произойдет, он пойдет один, но, чтобы в этом случае, мы ему
    потом не жаловались, что его приятель не сделал нам скидку. Вот мы и пошли.
    Во вторник Карлота напомнила нам о выставке, о которой мы в свое время долго болтали,
    и хотели ее посмотреть, но до сих пор так и не посмотрели. Если мы не пойдем сейчас, то все
    пропустим, поскольку выставку скоро закроют. Мы пошли.
    В среду позвонила Рита, поскольку в семь они представляли потрясную книгу. Она
    сказала, что мы классно проведем время, если туда пойдем. А потом, после презентации, мы могли бы сходить в кино. Там крутят фильм одного из режиссеров, который запал нам в душу, и на фильме которого мы так славно рыдали. Что поделать, мы пошли.
    Ну, четверг, он и есть четверг, сам Бог велел пойти. Мы и пошли.
    В пятницу пошли, потому что уже договорились.
    В субботу – без вопросов.
    А сегодня в воскресенье утром мы не договаривались, но пропустили аперетивчика в
    центре, и все дружно разошлись по домам, потому что больше нам нечего было
    делать.
    И вот я здесь, валяюсь на диване, думая о том, что воскресные вечера должны исчезнуть
    из календаря. Чтоб их вовсе не было, пропади они пропадом!
    …
    …
    Хм, интересно, а что делает Мауро?
    На следующий день, после того, как мы страстно поцеловались, и я бросила его в баре, он
    прислал мне сообщение: “ты в порядке?”. Я написала: “да”. В тот день мы больше не
    переписывались. Это была пятница. Мы также не писали друг другу ни в субботу, ни в
    воскресенье. Но на этой неделе я послала ему далеко идущую СМС-ку: “Мауро, как дела?” Он мне не ответил. О-па! я начинаю привыкать к тому, что парни не отвечают на мои послания.
    Большая разница – просто общаться с парнем и по-настоящему встречаться. Когда ты
    посылаешь сообщение любимому, то знаешь, что он тебе сразу ответит. Если же он тебе не
    ответил, то просто потому что не видел, или был за рулем. Разница в том, что ты можешь не смотреть вечно на мобильник, ожидая сигнала, можешь даже расслабиться, находясь в тишине, и ничего не происходит. Разница в том, что ты понимаешь, что он тебя любит. Не потому что он сказал тебе об этом, а потому что он заставляет тебя почувствовать это.

    Глава 15. Тридцать девять с половиной.

    Сегодня четверг, и я болею. Во вторник меня лихорадило, но поскольку температура была
    всего 38 я встала, приняла таблетку ибупрофена и пошла на работу. Ночью я поставила градусник и выяснила, что у меня 39 с половиной. Такой температуры у меня не было с тех пор, как я была маленькой. Мало того, что жар у меня сопровождается необычным
    ощущением в теле, так впридачу еще болит горло, и из-за насморка ты не можешь дышать.
    Словом, состояние мало того, что необычное, так еще и жутко отвратительное. В семь утра я
    послала сообщение маме, а в 7.45 она с отцом на пару появилась на пороге, чтобы отвезти
    меня в неотложку. Как же прекрасно иметь родителей, которые в любое время дня и ночи
    приходят за тобой. Врач выписал антибиотики и велел лежать в постели, так что родители
    какое-то время побудут у меня, потому что переживают. Они до сих пор не понимают, что это Бето оставил меня, а не я его:
    - Теперь-то уж мама поймет… И когда он вернется, то скажет: “а вот хрен тебе!”
    Это получается так изящно, когда мама говорит “хрен тебе”, поднимая средний палец.
    За все время, что я живу здесь, в квартире никогда не пахло так приятно. Этот аромат
    витал в воздухе, когда она готовила бульон. В это время папа направился в супермаркет за
    продуктами, и мы заказали ему клубнику и круассаны. Когда он вернулся, то набил
    холодильник разными вкусными вещами. Это меня так взволновало, что я даже сделала фото
    на мобильник. Потом они ушли, а я весь день провалялась в постели. К вечеру температура
    опять подскочила до 39, а когда упала, то пижама была насквозь сырой от пота.
    Мне приснился кошмар. Я бегала среди каких-то мрачных, похоронных зданий. Мне было
    страшно, потому что за мной гналось какое-то чудовище. Оно то и дело догоняло меня, вот-вот хватая за свитер своей ужасной лапищей. Я свернула на какую-то улицу, и мне удалось скрыться за углом. Я мчалась так быстро, что от усилий у меня заболели ноги, и сердце выпрыгивало из груди, но я хотела одного – удрать, скрыться. Мне чудилось, что этот монстр – ты, и я не понимала, почему я убегала от тебя, и почему ты внушал мне такой страх. Внезапно я оказываюсь на хорошо освещенной площади,большой и светлой, и вижу тебя. Ты поджидаешь меня с распростертыми объятиями и кричишь мне: “Давай, Ната, иди! Ну, иди же ко мне!”. Тогда я срываюсь с места и со всех сил бегу к тебе. Ты обнимаешь меня, и я чувствую, что уже ничего плохого не может случиться.
    Проснувшись, я протянула руку, чтобы коснуться твоей кожи, как делала это всегда, но…
    тебя не было рядом.
    Только что позвонили родители и спросили, не оставить ли мне собаку на несколько дней.
    С собакой мне будет не так одиноко. Я ответила им, чтобы они не преувеличивали, и я не одинока. Но, Бог ты мой, я одна, и как же мне одиноко!

    Глава 16. Твою мать

    В четверг я встретилась с Дани и Мартиной. Это твои друзья, с которыми мы столько раз
    встречались, когда были вместе, и которых я ни разу больше не видела с тех пор, как мы расстались.
    Мы поцеловались, обменялись высказываниями типа “сколько лет, сколько зим”, и втроем
    пошли выпить что-нибудь в бар “Маласанья”, где столько ночей проводили вчетвером. Сложилась несколько неудобная ситуация – я знаю, что они продолжают встречаться с Бето, и сейчас я не решалась расспрашивать их, а они, в свою очередь, не решались задавать вопросы мне. Но поскольку алкоголь развязывает язык любому, Дани уже после второго бокала завел разговор:
    - Как поживаешь, Ната?
    - Как поживаю? В смысле, после Бето? Ну, нормально, устраиваюсь потихоньку.
    Молчание.
    - А он? Как там он? – спрашиваю я.
    - Хорошо… С ним все в порядке, он устраивает свою жизнь. – Он улыбнулся и опустил
    глаза.
    И снова молчание.
    - Ну как, у него полно работы? – говорю.
    - Да выше крыши! По правде говоря, он выполняет заказ какой-то важной шишки. Он
    говорит, что это – проект его жизни, за который он получит уйму денег…
    - Вот как, я рада… Оно и к лучшему, значит поэтому он и не звонил мне с тех пор, как мы
    расстались, у него много работы.
    - Ну да, не знаю, наверно, поэтому, – сказал Дани, глядя куда-то в сторону. – В любом случае, если хочешь с ним поговорить, позвони ему сама, а?
    - Я бы ему не звонила, Ната, – прервала нас Мартина. – Я думаю, он еще не собрался с
    силами и не готов к встрече с тобой. Вот увидишь. Потом, позже, он сам тебе позвонит.
    - Зашибись! Что значит он “не собрался с силами, чтобы встретиться со мной?” Хотела бы я знать, черт подери, что такого я ему сделала?
    - Послушай, – вмешался Дани. – Здесь немножко другое, не то, что “ты сделала ему”, а то, что “вы оба натворили”.
    - Я же тебе и втолковываю – мы разошлись, вот. Это единственное, что мы с ним натворили, ни больше, ни меньше. Скажу точнее, – это он бросил меня... А вы говорите об
    этом так, словно это я виновата.
    - Не-е-ет, что ты! Это не так, подружка, расслабься, мы не говорили, что ты виновата, здесь вообще нет ничьей вины. Единственное, что мы сказали – Альберто стоило большого
    труда и сил принять решение уйти от тебя... Мы сказали только это.
    - Круто, блин, а я?! Что творится со мной?! А мне это ничего не стоило, так, мне по фиг?!
    Да ясно же, как Божий день, чего мне это стоило! Стоило и стоит. Вы себе не предствляете, как сложно все начинать с нуля, снова выстраивать жизнь, какой она была раньше, снова быть одной... К тому же я не понимаю, зачем вы это говорите. Ведь я столько раз звонила
    ему, чтобы узнать, как он, но он никогда мне не отвечал...
    - Да ладно, сначала он тебе отвечал.
    - Ну да, конечно же, отвечал, сначала он отвечал... Первые три дня, вы это хотели сказать? С тех пор он словно воды в рот набрал. Мне пришлось ходить к психотерапевту, потому что я думала, что покончу с собой от боли, а он даже не удосужился послать сообщение. Я уж не говорю о телефонном звонке, нет, просто послать сообщение, спросить: “Малыш, как ты? С тобой все в порядке?” Ведь мы прожили вместе почти три года, разве не так?
    - Успокойся, Ната, об этом узнает весь бар.
    - Ну и пусть узнают, Мартина. Пусть узнают, что я очень зла на Альберто, я в бешенстве, и что наши отношения были ложью, потому что ты не можешь вот так запросто, одним махом, порвать с кем-то, уйти и исчезнуть навсегда...
    - Видишь? Я, как в воду глядел, ведь знал же, что мы не должны были затрагивать эту тему.
    - Дани. Ты знаешь, с каким человеком я жила? Знаешь? А вот я теперь не знаю, клянусь.
    - Ну, ладно, ладно тебе, – сказал Дани. – Я думаю, вы оба никогла не знали друг друга по-настоящему. Вот так, не зная друг друга, вы и жили. Жили вместе, но каждый имел свой дом. Вы не хотели иметь детей, желая наслаждаться жизнью. Вы вроде обручены, но и свободны.
    - Ты че? К чему ты клонишь? Неужели все пары должны покупать себе совместное жилье, иметь детей и создавать семью? Неужели существуют только такие пары, пары, которые ты себе представляешь?
    - Да пойми же ты, Ната, я говорю не об этом. Вероятно, существовала какая-то частичка Альберто, которую ты никогда не понимала. Он что-то говорил тебе, но скорей всего, на
    самом деле хотел сказать совсем другое, вот о чем я говорю.
    - Дани, дружок, – предостерегающе произнесла Мартина.
    - Что ты хочешь этим сказать, Дани? Ну, говори же, что ты хочешь мне сказать.
    - Ничего, Ната, я ничего не хочу тебе сказать... Я только говорю, что ты всегда носила панцирь из брони, а Альберто так и не смог снять его с тебя, как ни пытался, и это очень сильно его задевало. Что бы там ни болтали люди, но большинству из нас хочется иметь вторую половинку, которая полностью будет принадлежать нам, позволит себя любить, которая идет на предложенные ей уступки. Ната, как бы мы ни добивались независимости, твердя себе: “делай все, что захочешь, ведь для этого мы и свободны”, но в глубине души мы хотим иметь рядом человека, который о нас позаботится, заставит нас почувствовать, что мы – главное для него. Мы хотим иметь рядом кого-то, с кем могли бы строить планы на жизнь, того, кто скажет нам, что все остальное для него менее важно. Я думаю, что ты все еще не такая, потому что боишься. Ты боишься, что закончится красивая жизнь, и на смену ей придет повседневность, и эта обыденность кажется тебе скучной, ты думаешь, что она не
    придется тебе по вкусу.
    - Но не только я была такой, Бето тоже был таким...
    - Все равно, каким он был, Ната, теперь уже все равно. Я дам тебе совет, даже, если потом
    ты будешь поступать по-своему, как пожелаешь. Ты должна начать идти по жизни с открытой нараспашку душой, не прикрываясь щитом. Тебе очень нравится быть независимой, ты не хочешь иметь связи, лишь бы только тебе не причинили боли, но жизнь – это совсем другое дело. Сначала ты заставляешь почувствовать того, кто с тобой, что мир чудесен, восхитителен: приходы, уходы, путешествия, увлечения... Но, когда наступает момент истины, приходит час окунуться в реальность, тебе не нравится то, что ты видишь. И человек, находящийся рядом с тобой это замечает. Тебе не нравится действительность, Ната, поэтому так тяжело находиться с тобой. Никто никогда не видел, чтобы ты целиком отдалась жизни в хорошем и в плохом, в вымыслах и в настоящем, в захватывающем приключении и в скучных буднях, Ната, в скучных буднях! Когда-нибудь ты поймешь, что скучать с кем-то рядом тоже прекрасно. Сидеть на диване перед телевизором с твоей половинкой вовсе не означает потерять что-то, что ожидает тебя снаружи, Ната, это означает просто наслаждаться совместной жизнью. Всегда кажется, что у тебя есть другие вещи, более важные, но суть жизни состоит в том, чтобы остепениться, жить вместе с кем-то и иметь будущее. Такова жизнь, а остальное – это сказки.
    - Дани... Откуда у тебя такой шквал отсталых идей?
    - Потому что такова стерва-жизнь, Ната, такова жизнь. Нравится тебе, или нет, но это –
    жизнь. И если ты ищешь принца на белом коне, что ж попробуй, но ты не найдешь его, потому что они не существуют.
    Я молча смотрела на него. Он тоже молчал.
    - Что ж, – он снова поднял бокал. – Оставим эту тему, подружка, зачем мне вмешиваться
    в ваши дела. Если захочешь позвонить ему, то позвонишь, и все. Давайте спокойно выпьем по
    бокалу и поговорим о других вещах... К тому же, как я посмотрю, ты очень привлекательна, старушка, просто красавица. Видно, что ты счастлива. Уверен, что бы ты ни говорила, ты уже не думаешь о Бето, и твоя жизнь изменилась.
    - Да, Дани, изменилась... Просто супер, как изменилась...

    Глава 17. Встреча.

    - Вот здорово!
    - Вот и я говорю, здорово!.. Что ты здесь делаешь? Вот уж кого меньше всего ожидала
    встретить.
    - Вот черт, и я… У тебя назначено или выпьем что-нибудь?
    Диего Сантаклара. Самый первый парень, в которого я безумно, без памяти влюбилась,
    и четырнадцать месяцев сидела у него на крючке дни и ночи напролет. Тот самый Диего, сделавший меня ужасно счастливой и жутко несчастной, наставлявший мне рога, тот самый, которого я поклялась никогда не простить. Диего Сантаклара. Здесь, перед самым моим носом, и приглашает меня что-нибудь выпить.
    - Классно! Пойдем, чего-нибудь выпьем.
    (Какая дура, ну какая же я дура. Мама нет-нет, да и говорит мне это.)
    - Ну что? Как жизнь-то движется?
    - Да нормально, все путем… А у тебя?
    - Прожигаю, как всегда.
    - Точно! У тебя все, как всегда, достаточно на тебя посмотреть. Даже не знаю, хорошо
    это, или плохо… Работаешь, или как?
    - Да, все отлично, я доволен, не могу пожаловаться… Работал почти два года в
    адвокатской конторе отца, но мы целыми днями спорили с ним, так что я взял, да и бросил
    работу. Я путешествовал, поколесил где-то здесь, а растранжирив деньги, вернулся. Я –
    расточитель, как видишь.
    - Значит, ты закончил универ?
    - Коне-е-чно, старушка, а как ты думаешь?
    - Слушай, старик, ты говоришь это так, словно всегда был светилом. Когда мы
    учились в универе и тусовали, ты не мог перейти и на второй курс!
    - Потому что не хотел. Потом появилось желание, и я за год закончил два курса. Уже сто
    лет я адвокат и даже не помню, в каком году закончил учебу…
    (Тот еще адвокат, адвокатишка. Уже сто лет как ты, законоед, прикрываешься
    непрестанной болтовней. Полагаю, с сознательного возраста.)
    - Слушай, Ната, это сколько же мы не виделись? Лет десять?
    - Или больше! Думаю, больше…
    - Ладно, ты сама-то как? Андрес мне сказал… ты помнишь Андреса? Ну, моего коллегу,
    с которым мы тусили иногда?
    (Как же я забуду Андреса, твоего сообщника. Вечно он покрывал тебя, а мне оставалось
    только рыдать на его плече. Иногда я думала, ну, почему я не влюбилась в него, по крайней мере, так было бы лучше.)
    - Конечно… Андрес!
    - Так вот он мне сказал, что видел тебя на концерте, что ли, ты выходила оттуда с каким-
    то архитектором, и выглядела потрясно.
    - Да, это было, но сейчас уже нет.
    - Ты уже не с ним?
    - Нет.
    - Ну надо же! А Андрес мне сказал, что у тебя были планы, и все такое прочее.
    - Конечно, были. А теперь вот их нет, такова жизнь.
    - Слушай, ты в порядке. У тебя все хорошо?
    - Да, а почему ты об этом спрашиваешь?
    - Да нет, ничего, просто ты все воспринимаешь слишком близко к сердцу… Потому и
    спрашиваю.
    - Послушай, Диего, если ты говоришь это из-за того, что я тяжело пережила наши с
    тобой отношения, так я тебе отвечу, что до сих пор, поднимаясь по утрам с постели, я Бога благодарю за то, что не с тобой.
    (Вот, получи, это тебе в отместку!)
    - Ну, подруга, ты даешь, ух, какая же ты! Ничуть не изменилась! Ха-ха-ха, да, старушка,
    тогда нам было по двадцать лет, и мы оба были бессознательными… Как же мы ругались, какие скандалы учиняли: я то оставляю тебя, то возвращаюсь, то ухожу, то остаюсь… Я до сих пор вспоминаю наши с тобой примирения… Клевый был трах!
    - А ты все такой же грубиян и пошляк, каким был всегда, дружок.
    - Но, это же правда, разве нет? Прикинь, а не заняться ли нам и вправду сексом, ведь
    что мы с тобой вытворяли, уровень был, что надо! Ты не поймешь, каких трудов мне стоило потом испытать нечто подобное. Блин, да за все это время я так и не добился этого!
    (Вот это да, – сказала я, – подумать только. Диего Сантаклара польстил мне. Теперь
    оказывается, что лучший трах у него был со мной, и поэтому он не раз наставлял мне рога, видимо для тренировки.)
    - Брось, Диего, кончай, не преувеличивай.
    - Ната, да ты покраснела. Вот только не говори мне сейчас, что покраснела оттого, что я
    заговорил о сексе, это была наша любимая тема… Подумать только, твой архитектор превратил тебя в жеманницу!
    - Ты дурак, или прикидываешься?
    - Прости, прости, ты же меня знаешь…
    - Я тебя умоляю, давай сменим тему.
    - Ладно, я ведь тут смотался в Лондон, прожил там два года. Закрутил с одной
    танцовщицей-бельгийкой, мы поехали туда вдвоем, это была настоящая катастрофа. И с тех пор ничего постоянного. Я много раз вспоминал о тебе, Ната, о тех безрассудствах, что мы творили, о той свободе во всем, с которой мы жили. Я вспоминаю об этом, как о чем-то
    очень-очень ярком…
    ( Ярчайшее, согласна. Ты заезжал за мной в универ. Ты поъезжал к факультетcким
    дверям на “Веспе”, доставшемся тебе в наследство от отца, и мы сматывались в Ретиро, или глотнуть пивка к Монклоа, или же забирались в музей, потому что там была необыкновенная выставка, которую нам хотелось посмотреть. И мы целовались на каждой улице, на каждом углу и в каждом баре. Мы постоянно занимались любовью, а иногда в кровати ты говорил о стихах Феликса Гранде, отмечая, что мы тоже были животными, и занимались любовью инстинктивно. Ты обнюхивал все мое тело и я, не переставая смеялась. Мы были двумя пылкими, влюбленными существами. Как же сильно мы любили друг друга или же только думали, что любили, но абсолютно точно, когда проходил приступ безумства, наступали адские месяцы. Ты безо всякого стыда передо мной начинал увязываться за другими девчонками и я тебе говорила, чтобы мы покончили со всем этим для того, чтобы ты мог делать все, что только пожелаешь. Когда мы расставались, ты умолял, чтобы мы снова были вместе, чтобы потом снова расстаться. Иногда я думала, что вот-вот заболею. В первый и последний раз в своей жизни я умирала от ревности. Я ревновала его к каждому столбу. Я входила в бар и, вместо того, чтобы высматривать пацанов, разглядывала девчонок, которые, по моему мнению, могли бы тебе понравиться. Блондинки могли тебе понравиться за то, что были блондинками, смуглянки – за то, что смуглые, худые – за то, что худые, фигуристые – за красивую фигуру. Я ненавидела их всех. Ты тоже не давал мне передохнуть. Всякий раз, как мы расставались, ты снова и снова сходил с ума, думая, что я могла умотать куда-то с другим. Ранним утром, на рассвете, ты звонил мне, или поджидал у двери бара на своем мотороллере. Я привыкла к подобной жизни и даже подумала, что, вполне возможно, это может продолжаться всю жизнь. Я думала так какое-то время, пока однажды ночью не встретилась с другом, с которым мы не виделись довольно давно. Он сказал, что у меня бесконечно грустный взгляд. “Что тебе сделали, Ната?”, – спросил он. На следующий день я бросила тебя.)
    - Очень ярком, Диего. Не знаю, каким еще, но ярким – было.
    - И посмотри на нас теперь… После стольких лет, мы сидим здесь, на этой веранде,
    перед этим парковым фонтаном… Тебе нравится фонтан, а? Не отводи глаз. Я всегда тащился от твоего взгляда, от того, как ты смотрела на мир... и как смотрела на меня. Я и сейчас тащусь.
    ( Ну уж нет, дружок, как бы не так, держи карман шире. Теперь я не попадусь.)
    - Хватит, Диего, не мели чушь. Прошло уже больше десятка лет.
    - И что же? Ты все та же. Лучше, ты лучше.
    - Перестань, дурачок, давай расплатимся, мне пора идти.
    - Заплатишь за меня, ладно? Я без гроша.
    - Ну, конечно, ты все такой же бессовестный наглец, дружок!
    - Чтобы ты так не говорила, смотри, ты оплачиваешь пиво, а я дарю тебе книгу.
    Внакладе не останешься, еще и в выигрыше будешь. Я дарю тебе книгу, которую только что отхватил... Одолжи ручку, я посвящаю эту книгу тебе.
    Он нацарапал что-то на первой странице и протянул книгу мне.
    - У тебя номер мобильника тот же? Я могу тебе как-нибудь позвонить?
    - Да когда захочешь.
    Он никогда мне не позвонит.
    - Отлично. Чао, Ната!
    - Чао, Диего!
    Он подарил мне сборник песен Леонарда Коэна. А ну его! У Диего давний пунктик –
    склонность к мелодраме, это водилось за ним всегда. Я прочитала посвящение, написанное им на первой странице: “За такую долгожданную и столь неожиданную встречу. Диего С.” Мне было приятно вновь увидеть его почерк, эти “с”, выведенные наоборот снизу вверх. Я всегда считала, что они придавали налет артистичности всему, что он писал.
    Жизнь есть жизнь. Много лет я ничего не знала о Диего, но в глубине души всегда
    мечтала увидеть его, ведь этот парень очень много значил для меня, хотя и вел себя, как
    козел. Чертово время. Оно все лечит.

    “ Веспа”(Vespa) – культовый итальянский мотороллер, выпускаемый концерном Piaggio
    Буэн-Ретиро – городской парк в центре Мадрида
    Монклоа – Дворец Монклоа в Мадриде, с 1977г. официальная резиденция премьер-министра Испании
    Гранде Лара Феликс – испанский поэт, эссеист
    Леонард Норман Коэн – канадский поэт, писатель, автор песен и певец

    Глава 18. Камни.

    Я пошла на ужин к Альвару. Нас было четверо: Альвар, Блас, Рита и я. Я пришла поздно,
    и когда вошла в дом, они уже достали аперитив, пили пиво, курили, дымя, как паровоз, и
    болтали о политике. Мы провели ужин, споря и оценивая новоиспеченную власть,
    мордующую нас, как обычно, потому что мы всегда заканчиваем тем, что с жаром несемся
    голосовать, сколько бы Блас ни настаивал на том, что мы должны, хотя бы раз в жизни не
    делать этого, чтобы преподать урок политикам, использующим нас. Мы высказали Бласу,
    что он размазня, вечно у него одно и то же.
    - Ладно, – согласился Блас, – пусть я буду размазней, но если вы считаете, что у нас демократия, то должны сообразить, что демократия не представляет собой власть двоих.
    - Да, здесь ты прав, все они дерьмо, – ответили мы. Но что тут поделаешь, нам нравится спорить.
    Мы уговорили три бутылки вина на четверых, и к концу ужина настолько вошли в раж,
    что стали не говорить, а кричать. Если бы кто-нибудь увидел нас сейчас, то непременно сказал бы, что хоть мы и ненавидим политиков, но хотим быть похожими на них, мусоля без конца одну и ту же тему, и ни на йоту не продвигаясь вперед. Ужин удался на славу, мы отлично провели время.
    Поужинав, мы перешли из столовой за столик в гостиной, чтобы выпить кофе, и Блас
    принес десерт, который мы с Ритой купили в кондитерской на углу. Рита купила слойки со
    сливками, а я – плетенки с миндалем. Мы с ней и не знали, что Альвар и Блас теперь не
    разговаривают с булочником.
    - Видите ли, у него хлеб замороженный, и меня это сильно взбесило, – пояснил Блас.
    - Да ладно тебе, вот только не говори, что все потому, что у него хлеб замороженный, замороженный хлеб везде, – поправил друга Альвар, – расскажи правду, Блас. Расскажи, что
    ты не разговариваешь с ним потому, что в День Трех Королей он не приберег для тебя
    крендель с трюфелями, который ты так хотел, чем довел тебя до истерики, которая
    продолжается и по сей день.
    - Блин! Ведь мы покупали у него хлеб каждый день, и, по крайней мере, он мог бы
    проявить чуткость в этом деле, зная, что мне очень хочется кренделя на День Трех Королей.
    - Хорош, Блас, он мог бы проявить чуткость, но, если ты появляешься в пять часов вечера шестого января, как появился ты, потому что на ночь мы ушли и нам дали тысячу, то уж не жди, что этот человек оставит тебе еще и крендель.
    - Отлично, а что здесь такого? Подумать только, теперь мы не разговариваем с булочником по моей вине.
    - Блас, признай – из-за тебя. Ведь это ты сказал перестать покупать хлеб у этого ветреного
    шалопута... И с того случая с кренделем мы вынуждены ходить за три улицы за несчастным
    батоном хлеба.
    - Да черт с тобой, спускайся и покупай хлеб у него, если хочешь, пожалуйста, если тебе
    так нравится, а то ты говоришь так, будто это я запретил тебе.
    - Именно, Блас, запретил, запретил. Ты сказал: “Начиная с сегодняшнего дня, чтоб в этом доме и не пахло хлебом, купленным у Курро, я запрещаю это окончательно и бесповоротно.”
    В тот момент я никак тебе не возразил, чтобы не спорить, но должен тебе сказать, что ты
    поставил меня в неловкое положение. Лично мне Курро очень нравится, и он не причинил
    тебе никакого зла, а я должен переходить через дорогу всякий раз, как вижу его.
    - Да ради Бога, здоровайся с ним! Что ты мне-то говоришь?
    Это просто партия в теннис. Мяч перебрасывается с одной стороны на другую, не касаясь земли. Совсем запутавшись в этой “хлебной” истории, я окончательно начала думать, что любовь – это сущий ад. Уж если Блас и Альвар, живущие вместе двадцать лет, не смогли закрыть вопрос с хлебом за такой срок и вынуждены ждать, когда случайно встретимся мы с подносом со слойками и плетенками, чтобы начать его решать… и какие же еще вещи скрываются, чтобы вылезти в самый неподходящий момент?
    - Кто знает, быть может, вы оба все же перестанете болтать чепуху, ведь кофе уже на столе, – положила конец разногласиям Рита.
    Мы подали кофе, и пиршество в кругу друзей продолжалось, пока я не вспомнила о картах
    Таро.
    - Альвар, сходи, достань карты Таро.
    - Веришь ли, их у меня нет. Я оставил их на днях в доме Мариеты, и забыл сходить за
    ними.
    - Вот, блин, какая досада, а я-то размечталась…
    - Ты же можешь бросить камни, Альвар, разве нет? – сказал Блас.
    - Ну, конечно, я брошу камни, они тоже очень хороши! Придвинь-ка мне эту цветочную
    вазу с белыми камнями…
    Я поднялась за вазой. Вот уж никогда не представляла, что камни что-то говорят.
    - Все вещи на земле говорят, дорогуша, – сказал Альвар, читая мои мысли. – Все.
    Он достал две пригоршни белых камней, поднял руки и высыпал камни на зеленую покерную скатерть, постеленную Бласом. Камни рассыпались в каком-то, только им ведомом,
    порядке. Альвар сконцентрировался.
    - Я должен спросить у тебя, что ты хочешь узнать? Или мне самому сказать тебе все? –
    задал вопрос Альвар, не поднимая от скатерти глаз.
    - Как забавно.
    - Пока вы играете в камушки, я приготовлю несколько кексов* – заявила Рита. Все хотят кексы?
    - Я не хочу, – ответила я.
    - Он с другой, – вдруг выпалил Альвар.
    - Кто?
    - Мой папаша!
    - Альберто? Ни за что на свете.
    - Он – с другой, твою мать! Здесь это ясно говорится. Вот треугольник, образованный
    группой камней. Это – твоя прошлая жизнь, это – настоящая, а вот это – другое, этот камень –
    он, и есть еще один, побольше, словно приклеенный к нему. Ты – маленькая, вот здесь и
    далека от него. Ты была в его прошлой жизни, но в его настоящей тебя нет.
    - Ты совсем дурак, или как? Я же говорю тебе – ни за что в жизни.
    - Я говорю только то, что говорят камни.
    - Ты все выдумываешь, говоришь мне все это для того, чтобы я разом позабыла о нем.
    - Слушай, ты сама меня попросила раскинуть камни, что, не так? А теперь, если тебе не
    нравится, что говорят камни, я-то при чем?
    - Да пойми ты, Альвар, разве ты не знаешь, что этим топишь меня, уничтожаешь? Тебе же
    отлично известно, что сказать мне такое все равно, что избить и оставить истекать кровью на тротуаре. И ты это знаешь, не так ли?
    - Да, но разве ты не говоришь, что с тобой все в порядке, и ты не вспоминаешь о нем? –
    вмешался Блас. – Зачем треплешься, что отлично проводишь время. А теперь, видите ли, тебе
    сказали о Бето, и ты говоришь, что тебя топят… Непонятно, что ты хочешь от него услышать, Ната.
    - Альвар, – продолжила я, не обращая внимания на Бласа. – Почему это я должна быть маленьким камушком, а не этим? Почему я не могу быть тем, другим? Почему именно я
    должна быть этим дерьмовым камнем?
    - Да потому что это так, Ната, понимаешь, это так. Ты только посмотри, Ната, разве ты сама этого не видишь? Ну, видишь? А сейчас уже нет. – Альвар сдернул скатерть со стола, и
    камни разлетелись по воздуху. – Игра окончена, вы мне все надоели, я сыт вами по горло. Вы
    всякий раз талдычите, чтобы я поведал вам о каких-то вещах, а потом ругаете меня,
    устраиваете разнос так, будто это я, блядь, виноват в вашей жизни. Камни, видите ли, моя
    выдумка. Если захочешь что-нибудь узнать о Бето, то позвонишь и спросишь у него. Рита, передай кексы.
    Рита передала поднос Альвару, Альвар – Бласу, а Блас – мне. Я приняла ударную дозу, а
    потом еще две, и до шести утра мы смеялись и танцевали в гостиной под бразильскую
    музыку, которую Блас записал вечером. Под музыку, уносившую нас в другое измерение.
    Через какое-то время я вернулась домой, даже не вспоминая о той тоске, что навеял на
    меня рассказ Альвара. Я больше не думаю об этом, словно никогда и не слышала того, что
    сказал мне Альвар. Короче, выключив свет, я крепко-крепко закрыла глаза и уснула.

    día de Reyes – 6 января, день трех королей (день волхвов), особенно любимый детьми. Как праздник чудес и подарков
    * кекс – доза кокаина

    Глава 19. И что же?..

    - Ната! Что с тобой?
    - Что? Ничего, почему ты меня об этом спрашиваешь?
    - Не знаю, ты вдруг так побледнела, я никогда не видел тебя такой…
    - Серьезно? Я отлично себя чувствую… Бледная, говоришь?
    - Да, девочка, с каждым разом все больше. Ты – какая-то белесая, потускневшая,
    бесцветная.
    - Не пугай меня!
    Но это правда.
    - Белесое лицо?
    - Лицо, тело… ты вся.
    - И здорово заметно?
    - Очень, с каждым разом ты все белее… Давай, придвигайся ко мне, посмотрим, какая у
    тебя температура… Черт! Да ты же ледяная, Ната! Ты вся, как ледышка.
    - Бето, что ты говоришь, ты тоже стал белым. Как странно. Что же с нами происходит?
    Все одно, ужин не пошел нам впрок… Посмотри на мои руки, Бето, они прилипли к телу. Я не могу шевельнуть ими!
    - Я тоже не могу, Ната, и ноги тоже приклеились, я не могу пошевелиться.
    - Ты превратился в мрамор, Бето. Ты – статуя, мраморный человек!
    - Это не мрамор – булыжник, чистой воды твердый булыжник. Я – камень, Ната, я –
    камень!
    - Что же с нами творится! Карау-ул!
    - Мы – пара камней, и что такого? Я превосходно себя чувствую, я ощущаю себя Грегорио
    Самса. Я – в мире Кафки, Ната, как здорово! Наконец-то я чувствую себя, как он. Я –
    литературный персонаж. Это – то, о чем я всегда мечтал! Я могу катиться по этой зеленой
    скатерти, подкатиться ближе к другим камням, коснуться их… Посмотри, как я задеваю другие камни, Ната, посмотри, как я приближаюсь к ним!.. Я поговорю вон с тем большим,
    он точно расскажет мне что-то интересное.
    - Не уходи, Бето, не оставляй меня здесь одну… Я – такой маленький камешек, что даже
    не могу катиться. Не уходи, пожалуйста, не уходи.
    - Прощай, Ната, проща-а-ай, проща-а-а-ай.
    Я проснулась. Какое же дерьмо эта наркота.

    Грегорио Самса – главный герой рассказа Франца Кафки, который, проснувшись, обнаружил, что превратился в ужасное насекомое

    Глава 20. Ни за что на свете.

    Почему он должен был оставить меня из-за другой? Почему это должен быть
    единственный ответ? Весь мир считает, что если кто-то кого-то бросает, так это потому, что
    встретился на дорожке кто-то другой, и почему это у меня не может быть другой причины?
    Я – единственная, кому это известно. Я знала об этом все эти месяцы, знала, что дело здесь в другом. Почему не может быть правдой то, что он мне сказал? Что мы расстаемся на какое-то время, что нас разлучают обстоятельства? Почему не может быть так, что ему нужно было расстаться со мной на время, для того, чтобы разобраться в своих чувствах одному, без меня, потому что ему все надоело, и нужно было искать другие ощущения, чтобы понять, что же он чувствовал ко мне? Я отказываюсь понимать банальность, потому что Бето был оригиналом, он был неординарным, и эта частица его неординарности делала Бето каким-то
    особенным. Настолько особенным, непохожим на других, что его никто не понимал, кроме
    меня. Я отказываюсь думать, как все, что он меня бросил..

    Глава 21. Звонок.

    Он мне позвонил. Он только что мне позвонил!
    - Привет, Ната.
    - Бето…
    - Ну, как ты там?
    - Хорошо, хорошо… Ну, вот, даже не знаю, хорошо, откуда я знаю… Вот черт, я не ждала,
    что ты мне позвонишь. Прости, я немного нервничаю…
    - Ты можешь прийти? Я должен с тобой поговорить.
    - Конечно, конечно. Когда?
    - Если можешь – сейчас, прямо сейчас.
    - Через полчаса я буду готова. Где мы встретимся?
    - Где всегда?
    - Хорошо, давай где всегда. Целую, Бето.
    - Целую, Ната.
    Спасибо тебе, Господи. Боже ты мой, спасибо, спасибо, спасибо, спасибо. Я знала, что ты
    мне позвонишь, знала, что позвонишь, Альберто, в глубине души, на самом ее донышке, я это знала. Поэтому я и ждала тебя все это время, потому что знала, что ты снова вернешься
    ко мне. И больше того, мы будем “где всегда”. То, что ты романтик – это одна из вещей,
    которые мне больше всего в тебе нравятся.

    Глава 22. Удар.

    - Ты отлично выглядишь в этом платье, оно – новое?
    Я сказала, что платье новое, что не знаю, что со мной творится, и что я нервничаю. Бето
    ответил, что это нормально, и он тоже нервничает, хотя это не так заметно, как у меня. Он
    спросил, что я хочу выпить. И я ответила, что выпила бы кофе.
    - С молоком, верно?. О'кей, пойду закажу чашечку. Дойду до стойки и сразу вернусь.
    Во всем моем теле – дрожь. Когда мы встретились, то поцеловались. Он – Креонт?
    Бето пришел и сел рядом со мной.
    - Ната, какая ты красивая…
    - Спасибо!
    - Дело в том, подружка, что я даже не знаю, с чего начать…
    - Может, с самого начала?
    - Да, конечно, только где оно, начало? – он поболтал лед в бокале с виски. – Дай Бог,
    чтобы я сумел хорошо объяснить тебе все, но у меня нет ни малейшей идеи. Ума не приложу,
    как бы тебе это сказать… – Бето очень медленно отхлебнул глоток и поставил бокал на стол.
    – Ната, довольно долго я не хотел замечать происходившего, я предпочитал поступать так, как все, как обычно: ты, я, наша совместная жизнь, наши планы… Но наступило утро, когда я понял, что не мог дышать. Я почувствовал, что задохнулся, потому что мир захватил
    меня… В тот день весь вечер лил дождь, и за час до конца рабочего дня я позвонил тебе,
    чтобы ты ни с кем не оставалась после работы, потому что мы должны были поговорить. Я сказал тебе, что необходимо время, чтобы понять, что же я хотел…
    Он снова помешал лед и посмотрел на меня.
    - Знаю, что я просил у тебя время, Ната, но для меня все уже было поздно. Уже много
    месяцев я отлично знал, чего хотел, но не решался признать это. Я не хотел верить себе, не
    хотел громко, во весь голос, сказать себе об этом, и меньше всего хотел сказать это тебе.
    Сначала я подумал, что все это у меня пройдет, что это был всего лишь каприз. Ведь, в конце
    концов, если это проходило у всех, то почему не пройдет у меня. Я был сыт по горло выслушиванием своих коллег. Они не один год живут со своими подружками, и вдруг внезапно увиваваются за какой-нибудь девчонкой на празднике, потом за другой, еще и еще, продолжая жить со своими парами. Черт, почему такое не могло произойти со мной? Когда
    ты проводишь время с одним и тем же человеком, почти нормально, что появляется кто-то,
    кто заставляет перевернуться все внутри тебя, но потом это проходит. Ты ее трахаешь, и все
    заканчивается, так? И если никто ничего не узнал, ты продолжаешь и дальше жить своей
    жизнью, вот и все… Но для меня этим не закончилось, Ната. Я по уши влюбился, из-за нее я
    сошел с ума, совершенно сошел с ума. Сколько бы я ни старался не думать, я все больше и больше думал о ней. С того момента, как я видел ее утром в студии и до тех пор, пока мы
    выходили из дверей, я думал о ней… Я был, как помешанный, со мной никогда такого не
    случалось. Если она не приходила на работу, я весь день проводил на нервах, если она не
    отвечала на мои сообщения, я бесился, если она разговаривала с другим, меня сжигала
    ревность… На протяжении нескольких недель я чувствовал себя в замешательстве, Ната, у меня не было почвы под ногами. Она не хотела ничего предпринимать, не хотела сделать ко
    мне ни шагу, пока я не оставлю тебя. Так она превратила меня в жалкое создание: я хотел
    быть с ней, но не решался бросить тебя. Я не знал, как тебе об этом сказать, я никому не
    хотел причинять боль, и в конце концов… Смотри: я причинял боль тебе, ей и себе самому.
    Думаю, именно поэтому мы начали с тобой ссориться, поэтому ты замечала, что я
    раздражительный, не такой, как всегда. Поэтому ты все время спрашивала меня, что со мной
    происходит, а я делал вид, что не слышал тебя… Клянусь, я очень часто думал рассказать
    тебе обо всем, о том, что меня угнетало. Сколько раз я говорил самому себе: “Расскажи, черт
    возьми, расскажи ей обо всем, что с тобой происходит. Уверен, она тебя поймет.” Я хотел попросить тебя, чтобы ты помогла мне сделать так, чтобы ничего не произошло, чтобы ты крепко держала меня и не позволила упасть, схватила меня и успокоила, словом добилась бы того, чтобы я забыл о ней… Ты даже не представляешь себе ту боль, которую я чувствовал, зная, что врал тебе, Ната. Тебе, которая всегда все понимала, поддерживала меня во всех моих начинаниях, которая часами поджидала меня в одиночестве, потому что возникали
    сложности с проектом. Я врал тебе, Ната, тебе, продолжавшей любить меня, и которую я уже не любил. Помню, когда я снова был с ней, пришел домой под утро, на рассвете и увидел
    тебя, такую милую, нежную, то подумал: “Нет, я не могу так обойтись с ней, не могу”. А вот
    теперь я это делаю, Ната. И если я пришел сейчас, то потому, что мне необходимо попросить
    у тебя прощения… Я знаю, что ты провела месяцы, тоскуя, потому что я не звонил тебе, не
    отвечал на твои сообщения, не подавал признаков жизни. Но что ты хотела бы услышать от меня? Чтобы я позвонил тебе и сказал: “Я счастлив, я встретил женщину своей мечты, своей
    жизни и очень сожалею, что тебе было так плохо?” Конечно, скорее всего, я должен был
    сказать тебе об этом раньше, но я не смог, подружка, не мог до сегодняшнего дня, когда я
    снова чувствую в себе силы сидеть напротив тебя и смотреть в твои глаза… Помнишь, ты
    много раз спрашивала меня, какой была любовь? Помнишь, как ты спрашивала об этом? А я
    говорил тебе: “Черт, малышка, она такая, какой мы ее чувствуем”. А вот теперь я понимаю,
    что, вероятно, то была не любовь, потому что она осталась во мне какой-то маленькой, незначительной. Любовь – больше, гораздо больше. Твое сердце делается огромным, чтобы
    вместить в себя другого человека, ты не знаешь до какой степени огромным оно становится,
    Ната, ты даже не представляешь. Хочется расти, строить бесконечные планы, быть не только
    вдвоем, а чего-то большего, смотреть на нее и думать, что ты хочешь иметь что-то от нее, частицу ее тела, ее жизни… Вот что со мной происходит, Ната. А что-то от меня растет внутри нее, и я пришел сказать тебе об этом. Я не хочу, чтобы кто-нибудь рассказал тебе об этом раньше меня. И… еще, я в долгу перед тобой: ведь ты заставила меня поверить в то, что жизнь могла быть чудесной, и в частности, заставила чувствовать себя так, как я чувствую себя сейчас. За это я тоже в долгу перед тобой.
    На бар упала атомная бомба. Думаю, меня сейчас вырвет.

    Креонт- царь Фив, персонаж древнегреческой мифологии

    Глава 23. Тишина.

    Это не та тишина, что снаружи, а та, что внутри. Я не хочу никого видеть, не хочу ни с
    кем разговаривать. Я хочу только тишины.

    Глава 24. Нет ничего невозможного.

    Оказывается, нет ничего невозможного, возможно все. Ты перестал меня любить.

    Часть 2

    Глава 1. Планы на реальную жизнь.

    Сегодня я взглянула на календарь – прошло шесть месяцев. И дело вовсе не в том, прошло
    ли уже шесть месяцев, или только, просто они прошли. Прошло шесть месяцев, и точка. Точка. Я должна поставить точку здесь и сейчас. Понять бы только какую ставить –
    отдельную, или три подряд. Лучше – просто точку. Нет, лучше – три подряд, а еще лучше –
    точку и троеточие. А, какая разница, важно то, что у меня есть планы и намерения.
    Намерение 1. Поменьше развлечений, особенно по ночам.
    К этому вопросу я должна подойти очень серьезно, потому что одно дело – выйти развлечься иногда и совершенно другое – по обычаю, в любой день недели. Все равно, в четверг, пятницу, субботу, или воскресенье. По барабану для чего я выхожу – хлопнуть ли аперетива, поужинать с кем-то, выпить кофе, хлестануть пива, или джин-тоника, все равно я всегда возвращаюсь домой, когда на улице уже не горят фонари. Я не в состоянии отказаться, сказать, что я не пойду, что сегодня не намерена никуда идти, потому что уже ходила вчера. Единственный раз, когда мне удается сказать “нет” (“Нет, ради Бога, только не сейчас, нет!”) – в понедельник, когда в восемь утра звонит будильник, и мне хочется умереть.
    Однажды, на рассвете, я увидела в полумраке диван в гостиной и отчетливо поняла, что уже несколько месяцев не усаживалась на него, чтобы рассказать ему о своей жизни. Я почувствовала, что бросила, забыла его, и это после того, как он столько времени был моим верным компаньоном. А теперь получается, что я его и в грош не ставила, будто и не нуждалась в нем, будто он был мне совсем и не нужен? Выходит, забылись все мгновения,
    проведенные с ним, когда я, ничего не делая, находилась в его объятиях, прислонившись к нему?
    Я оставила сумку, присела на диван и легонько погладила его. Ему нравится, что моя рука гладит его, и он ласково щекочет кожу. Я попросила у дивана прощения за то, что не
    обращала на него никакого внимания, а он сказал, чтобы я успокоилась, что все это ерунда,
    не имеющая никакого значения, и что если мне было хорошо, то и ему было хорошо тоже.
    - Знаешь, я так устала – призналась я дивану.
    Я завалилась на диван, задрав ноги к потолку. Вот так, закинув ноги на одну из диванных подушек, я, совместно с моим диваном, приняла самое важное за последние месяцы решение
    – изменить жизнь.
    Я вознамерилась перевести свой биоритм с ночи на день, чтобы с головой погрузиться в
    природу и культурную жизнь. По субботам я буду вставать рано утром, чтобы прогуляться
    по парку Ретиро, или Паса-де-Кампа и организовать турпоход на выходной, который
    закончится в деревенском домике, где я погадаю, раскинув картишки на зеленой скатерке с
    катышками. По воскресеньям, оставшись в Мадриде, я буду ходить на выставки по искусству
    по утрам и в кино по вечерам, чтобы суметь поддержать разговор о высоких материях с ужасными интеллектуалами, которые в итоге остаются каждый при своем мнении, хотя поначалу так и не кажется.
    Намерение 2. Записаться на гимнастику.
    Записалась, как говорится, записалась, уже занимаюсь.
    Намерение 3. Бросить курить.
    Терплю.
    Намерение 4. Продолжать работать.
    На улице с каждым разом все холоднее, и, как говорит один из бухгалтерии, похолодает
    еще больше. Подшучивая, мы говорим ему, чтобы он надевал шарф, такие уж мы шутники,
    но знаем, что он прав, сводки всегда при нем.
    Не то, чтобы эта работа была работой всей моей жизни, но она мне подходит. Агентство
    очень занятное, здесь всегда что-то происходит. В последнее время мы с коллегами крепко подсели на один прямо-таки телесериал, главным героем которого выступал Донато, мой шеф.
    Глядя первую серию, мы подумали, что с ним стряслось что-то плохое, потому что за
    короткое время он похудел на пятнадцать килограмм и перестал бриться.
    Во второй решили, что то, что с ним произошло, было не плохим, а хорошим событием,
    потому что он сменил пиджак и галстук на стильные, облегающие рубашки и даже начал загорать в солярии, хотя нам он говорил, что загорел, играя в гольф. Мы осознаем, что с ним произошла какая-то странная метаморфоза, заставившая его изменить белизну кожи на смуглость.
    Понимаем мы также и то, что небрит он не случайно и не по небрежности, а потому что
    пожелал остаться бородатым, поскольку считал, что борода делает его более молодым и
    худощавым.
    В третьей серии мы подумали – то, что с ним случилось, не было ни плохим, ни хорошим,
    зато необычным: он прохаживался между столами, и дружески болтал, от души смеясь над
    какой-нибудь глупостью, особенно, если сам же ее и отмочил.
    В четвертой мы начали беспокоиться не на шутку, поскольку кроме того, что шеф
    помолодел и загорел, стал более современным и привлекательным, он еще сделался начальником. Он открыл дверь в кабинет и проорал: “Вы можете мне сказать, какого черта на
    пробнике красный цвет в статье о Флорес получился алым, если я ясно сказал красный?
    Крас-ный!” Мы перепугались, потому что он рассвирипел, но после яростного взрыва шеф
    шумно вздохнул три-четыре раза, сопя и пыхтя, как бык, и закрылся в кабинете, напоследок
    громко хлопнув дверью. Спустя какое-то время, он снова вышел из кабинета, как ни в чем не
    бывало, шутя со всеми. Мы были по-настоящему смущены и растеряны.
    В пятой серии мы, наконец-то раскрыли, что у шефа была зазноба. Пронюхали мы об этом
    от одной приятельницы, которая не удержалась и раскрыла рот. Она поведала нам о том, что ей точно известно – у Донато “здесь кто-то есть”. Проанализировав изменения в поведении шефа за последние недели и, сопоставив, что уходы из кабинета всегда, по странному стечению обстоятельств, совпадали с приходом “куда-то сюда”, мы смекнули, что“кого-то” зовут Паула, и работает она в экономическом отделе. Раньше у нее был довольно милый ухажер тридцати с небольшим лет.
    В подведение итогов – Донато встречается с Паулой. Чуточку поправлюсь: Донато
    превозносит Майтекон Паулу до небес. С тех пор, как мы об этом узнали, мы прощаем шефу все, поскольку понимаем – когда человек влюблен, он превращается в тряпку.
    Как я уже сказала, мне нравится мое агентство, хотя оно нравилось бы мне гораздо
    больше, если бы вдвое больше платили. Проехали.

    Каса -де-Кампа парк в западной части Мадрида
    Глава 2. Блокнотик индивида.

    На гимнастику я пошла в полдень, потому что подумала, что зал будет пустой, но он
    оказался заполненным до отказа, потому что все подумали точно так же.
    Войдя, я сразу же сказала себе: “хорошо еще, что мне не пришло в голову прийти в
    спортивном костюме”, потому что охранник у двери не пропустил меня в зал.
    У регистрационного столика девушка в разноцветной юбке и форменной футболке с
    тиснеными блестящими розами вежливо подала мне полотенце и ключ, сказав, что проводит меня в раздевалку. Когда мы спускались по лестнице, я подумала, что она разговаривала со мной и дважды спросила ее “что?”, но, оказывается, она говорила не со мной, а по мобильнику.
    Я надела спортивный костюм, повязала на голову косынку, чтобы не мешали волосы,
    привязала ключ от шкафчика к шнурку кроссовки и направилась в велотренажерный зал с
    телевизорами, где можно было посмотреть новости, художественные и документальные
    фильмы, спортивные программы и разные душевные тусовки. Да, выбрать было из чего, но поскольку не было звука, я, так ни о чем и не узнав, почапала в соседний тренажерный зал.
    Первой у меня была беговая дорожка. Водрузившись на дорожку, я установила регулятор на среднюю нагрузку и что было духу припустила бежать перед зеркалом, занимающим всю стену. Все смотрели на себя в зеркало, кроме меня. Я смотрела в сторону, где находился некий огромный сеньор. Пот ручьями стекал с него, и я начала беспокоиться за него, потому что мне казалось, его вот-вот хватит удар. Когда мужчина, наконец-то, спустился с дорожки, я успокоилась и занялась, было, собой, но тут пришла какая-то девчушка, занявшая место этого толстущего, великанистого мужика, и мой взгляд снова соскользнул в сторону. Я не понимала, зачем этой худышке нужно было приходить в тренажерный зал. Она и так хорошо выглядит, ей что, дома делать нечего, только время терять. Вскоре у девчушки зазвонил телефон, который она носила прикрепленным к поясу, и она ушла. Мне удалось, наконец-то, сосредоточиться на дорожке. Я забарабанила по дорожке и бежала, как заведенная, до тех пор, пока не подумала, что инфаркт, не настигший того сеньора, хватит меня. Я резко остановилась, взглянула на счетчик: двенадцать минут. Нет, серьезно, я носилась двенадцать минут? Кроме шуток, не может этого быть. Скорее, двадцать одна, и на хронометре цифры перепутались местами. Я принялась теребить переключатель, когда ко мне подошел инструктор черного цвета. То есть, я хочу сказать негр.
    - У тебя застопорился тренажер, красавица?
    (Красавица?)
    - Нет, – отвечаю я, немного стесняясь. – Дело в том, что он испорчен. Он показывает, что я бегала двенадцать минут, а я находилась на нем почти полчаса.
    - Посмотрим. Позволь взглянуть.
    Я не знаю, спуститься ли мне с дорожки, или остаться на ней. Я вообще не знаю, что делать, поэтому ничего не делала и оставалась на дорожке. Негр просунул половину тела
    (своего громадного торсища) между тренажером и мной и начал манипуляции с экраном.
    - Нет, ангелочек...
    (Ангелочек?)
    - Ты бегала двенадцать минут, – заверяет он меня, – но для первого раза это отлично.
    - Но ведь я бегала двадцать одну минуту.
    - Нет, любимая, ты бегала двенадцать минут, но, если хочешь пробежать больше, я поставлю тебе больше.
    (Красавица, ангелочек, любимая, пробежать, я поставлю тебе... Меня укачало.)
    - Лучше не стоит, – отвечаю я.
    - Не хочешь, чтобы мы попробовали другой тренажер?
    (Тренажер?)
    - Нет.
    - Хочешь, составим начальную таблицу?
    - Не хочу, – отвечаю.
    - Нет? – переспрашивает инструктор.
    - Нет, дело, видите ли в том, что я должна идти.
    - Как пожелаешь. Бай.
    - Пока.
    Я спустилась с дорожки вся разгоряченная и возбужденная этим неожиданным вниманием. С непривычки оно сбило меня с толку.
    Я пошла в раздевалку, встала под душ, открыла кран. Стоя под душем с намыленной головой, я увидела водосток, полный волос и до меня дошло, что я забыла шлепанцы. Когда я вышла из душа и пошла сушить волосы, то поняла, что забыла фен.

    Глава 3. В доме Лолы.

    Мы остались у Лолы дома, поскольку она хотела продемонстрировать нам новую серию
    косметики одной американской фирмы: “Эйвонстучится в твою дверь”. И Лола как раз
    заделалась представительницей этой фирмы. Едва мы вошли, как она сразу же сказала нам,
    что очень счастлива, поскольку нашла работу своей мечты.
    - В добрый час, – хором поздравили ее мы. – Только сколько раз прежде доводилось нам выслушивать подобные разговоры.
    - Вы козлицы, – заявила нам Лола. – Нет, ну надо же овцы какие, лишают меня всяческой надежды, отнимают последнюю мечту.
    - Сама свинья, – не остались в долгу мы. – Зовешь нас только тогда, когда хочешь нам что-то продать.
    - Девочки, вы правы, не спорю, но в этот раз вы не пожалеете, – принялась за свое Лола.
    Мы вошли в гостиную – повсюду на диване, на столе разложены губная помада, румяна, тональный крем, тени, тушь для ресниц, кремы для лица, для кожи вокруг глаз, антицеллюлитные, всяческие маски и увлажняющие кремы. Мы принялись бездумно
    пробовать все подряд. Мы допробовались чуть ли не до сыпи, а Лола радостно хлопала в ладоши и подпрыгивала так, что ее грудь ходила ходуном вверх-вниз.
    - Ну, девчонки, а теперь... Мой секрет любви – “май сикрет лав”!
    - Да-а-а-а-а!!! – верещали мы, все также смешно подпрыгивая. – Сикрет лав!
    - Ну-ка, Лола, вытаскивай своих любовников из-под кровати на свет божий! – вопила Рита.
    Сказывался выпитый нами ликерчик “Бейлис”. Я даже подумала, что она вытащит того
    самого негра из спортзала.
    - Прекратите, дурочки, мы, видите ли, любим мужиков, мужиков нам подавай. Да на фига они нам, если есть вот это? – абсолютно серьезно ответила Лола, открывая большущую дорожную сумку с полным набором фаллоимитаторов и разных сексуальных штучек.
    Я поперхнулась глотком ликера, едва успев его отхлебнуть.
    - Вот, смотрите, девочки, – вдохновенно продолжила Лола, словно желая сказать: “Да оставьте вы ликер, к чертям собачьим, и слушайте меня внимательно”. – На самом деле я продаю вот что. Косметика – это лишь крючок, зацепка, потому что американки очень консервативны. Если им рассказываешь об эротических предметах, они становятся
    жеманными и звонят тебе, чтобы позвать только на девичники перед свадьбой. И, наоборот, если ты говоришь, что покажешь им косметику, они с подружками организуют тебе чай с печеньем. Ты их всех размалевываешь, а когда они доходят до супервосторга, ты профессионально достаешь товар. Вот, как я сейчас, достаю чемоданчик, полный товара и рассказываю о том, что сводит с ума мужей и любовников, особенно любовников, вот об
    этих игрушках. Вот они, игрушечки.
    На нас напал жуткий хохот при виде Лолы, так серьезно рассказывающей о фаллоимитаторах.
    - Ну-ну, смейтесь, смейтесь, моя фирма процветает и назначила меня менеджером по
    продаже. Научившись пользоваться этими штучками вы словите тако-о-ой кайф!
    Она извлекла несколько китайских шариков.
    - Вот эти шарики, например. Они превосходны для внутренних мышц. Есть тетки,
    которые таскают их в известном месте целыми днями.
    - И на улице? – спросила Рита.
    - И на улице. Я знакома с одной такой, живущей здесь, на перекрестке де Кеведо, она проводит жизнь с шариками внутри. Как она ходит на работу? Засунув шарики внутрь. Ей нужно идти в супермаркет за покупками? Она и идет, с шариками. Она пойдет навещать
    мать? Пожалуйста – шарики внутрь.
    - Ну, блин, твою мать! И как она, эта сеньора? – спросила я.
    - То есть, как это – как? А как она должна быть? Нормально.
    - Н-да уж.
    Я представила себе эту нормальную сеньору в центре города, среди людского гвалта,
    вышагивающую, как робот, вцепившуюся в свои сумки и в пакеты с покупками. Эта сеньора
    среднего роста и среднего возраста, она носит черные брюки, слегка обтягивающие бедра и ботинки на плоской подошве. У нее темные, подстриженные “под горшок” волосы. В ней нет
    ничего привлекающего внимание, кроме широкой улыбки до ушей. Даже если ты не хочешь смотреть на нее, сосредоточившись на других вещах, поневоле твои глаза останавливаются на этой отчужденной от всех взглядов сеньоре, продолжающей двигаться среди людей. Вдруг с оглушительным, адским грохотом в небо врывается вертолет. Все моментально останавливаются, покрепче ухватив свои сумки, и задрав головы, смотрят вверх. Останавливается и сеньора, чувствуя, что свет прожектора фокусируется на ней. В это время сверху полицейский кричит в мегафон:
    - Сеньора! Вот, Вы, со стрижкой “под горшок”! Покиньте улицу!
    Сеньора делает жест рукой, показывая на грудь, словно спрашивая: “Кто? Я?”
    - Да-да, Вы, Вы… Вы, что же, думали, что можно разгуливать весь день с китайскими
    шариками, получая от этого удовольствие? Славно это было бы! Достаньте шарики, или покиньте улицу!
    - А в чем, собственно, дело? – спрашивает она.
    - В чем дело? – спросила Рита. – Ты, как будто, где-то далеко.
    - Ничего, ничего… Извини.
    - Ната, девочка, ты отвлекаешься. Я продолжаю.
    Лола достала из сумки пару возбуждающих кремов, нанесла их на тыльную сторону
    запястий, по ходу объясняя, что один из них горячит, а другой охлаждает, и можно поразвлечься, комбинируя оба.
    - Дело не в том, какой сильнее, или лучше. Он использует один, ты – другой. А потом
    меняетесь.
    - Лола, у тебя запястья красные, похоже на раздражение, – заметила я .
    - Ты говоришь об этом, Ната, что у меня раздражение. Это – сексуальная реакция, –
    уточнила Лола. – Сек-су-альная.
    - А-а-а.
    - Даже не знаю, что тебе сказать, – выдала Рита, разглядывая тоже покрасневшее запястье,
    – насколько я понимаю, пора звонить в скорую.
    Мы рассмеялись. Я уже представляла картину: скорая у дверей Ритиного дома, она несется
    в трусах вслед за санитарами, крича: “Мальчики, ничего же не происходит, правда, это всего
    лишь крем, который наносится по инструкции, эффект быстро проходит. Не уноси-и-ите и-их!”
    - Ну ладно, раз кремы вам не нравятся, уберу.
    Лола положила обратно в сумку раздражающие кремы и вытащила один из образцов
    смазок со всевозможными запахами, который мы вертели в руках, чтобы попробовать
    текстуру. Карлота лизнула один, чтобы узнать, вкусный ли он.
    - Не пойму, он, вроде как, безвкусный, – сказала она.
    - А какой у него должен быть вкус? У него только запах, – пояснила Лола, желая сказать:
    “Ну, ни фига себе…”
    Напоследок она извлекла на свет божий инструкцию с пятнадцатью фаллоимитаторами-
    “утешителями”.
    - Они стоят семьдесят пять монет, но они высокотехнологичны. Выбирайте.
    - Я – пас, – заявила я.
    - Конечно, сейчас ты пролетаешь, но потом тебе понравится. Давай, выбирай.
    Я посмотрела на вереницу розовых, голубых, зеленых, белых, черных, шоколадных
    приспособлений. Они были и классические, и в форме червяка, с двойным и тройным
    стимулированием, был даже один, казавшийся стальным.
    - Ну уж нет.
    - Дело твое… Ну, а вы?
    Карлота набросилась на один розовый с двойным стимулированием, а Рита – на стальной.
    - Ну же, Ната, давай, не будь дурой, имитаторы есть уже у всех на свете, девчонки от них в восторге, им нравится.
    - Нет уж, дудки.
    Вернувшись домой с вибратором в сумочке, я подумала, что, говоря о том, что предамся
    культурной жизни, я имела в виду вовсе не это.

    Глава 4. В горы

    Я последовала своим планам на реальную жизнь, а именно, полностью отдалась природе.
    В конце недели, на выходные, мы – Альвар, Рита, Карлота и я – ездили в горы. В пятницу,
    после работы, мы погрузили сумки в машину, включили хитовую музычку и выехали из
    Мадрида, держа путь в Пиренеи, в дом нашей подружки Алисы. Имя у нее иностранное, но
    родилась она в Чамбери. Город ей изрядно надоел, и она уже несколько месяцев жила в горах.
    Через два часа мы появились в Бургосе.
    - Минутку, девочки, – сказал Альвар, напросившийся первым сесть за руль. – Где
    находится дорога, ведущая в Уэску? Ее нет ни на одном указателе.
    - Сантандер, Логроньо, Бильбао, – я вслух прочитала надписи на щитах. – А ведь и правда
    нет, Уэска здесь не указан.
    - Ох, ты черт! – вскричала Карлота. – Ведь мы же в Бургосе! Мы же перепутали дорогу!
    - Да что ты говоришь? – Альвар выпустил руль, схватившись рукой за голову.
    - Мы же должны были ехать по А-2, а поехали по А-1!
    - Во-о-от, блин, ну на-а-адо же! – Рите не пришло в голову ничего другого, как начать
    аплодировать.
    Карлота схватила мобильник и быстро набрала номер.
    - Алиса, подружка, ты даже не представляешь, что с нами случилось. Прикинь, сейчас
    мы в Бургосе. Мы перепутали дорогу… Что – как? Даже в мыслях не укладывается, что мы так опростоволосились. Вот уж ступили, так ступили… Нет-нет-нет, не ждите нас к ужину,
    мы приедем поздно. Так что вы ужинайте спокойно, когда мы будем подъезжать, то
    сообщим… Ла-а-адно, да-да, не волнуйтесь, мы едем, не торопясь… Ничего, ничего… Все,
    давай, целую, чао!
    Карлота повесила трубку.
    - Все решено. Приедем позже, только и всего. Альвар, жми в сторону Логроньо,
    отправляемся в турне.
    Путешествовать нужно с друзьями. Если подобное происходит с тобой и твоей второй
    половиной, то непосредственно возникает потребность высказать все:
    - Это все ты виноват, почему ты не посмотрел карту перед тем, как ехать.
    - Если бы ты так не задержалась, приводя себя в порядок, потом я, скорее всего, не гнал
    бы так быстро и не ошибся. Если тебе не нравится, как я ориентируюсь, ориентируйся сама.
    - А почему мы не купили навигатор, я же говорила, чтобы мы его купили, если я поеду с
    тобой. И вообще, не лучше ли аннулировать бронь в гостинице, потому что ехать уже не имеет смысла, и не лучше ли тебе развернуться, чтобы мы вернулись в Мадрид.
    Вот и все, поездка тебя раздражает, путешествие испорчено. С друзьями же, наоборот,
    все кажется чудесным. Ты ошибся и вынужден кружить по Испании, чтобы добраться до места. Кружи на здоровье. Оно и к лучшему – больше времени поболтать в машине.
    Всю дорогу мы распевали песни, записанные Ритой, и вспоминали дела давно минувших
    лет. Мы вспоминали их сотни раз, но каждый раз, как мы рассказываем о них, мы получаем все большее удовольствие. С каждым разом рассказы становятся все привлекательней и прелестней. Когда мы почти добрались до места, Карлота выключила музыку.
    - Я должна рассказать вам что-то, что немного меня беспокоит… – Она сделала паузу и
    вздохнула. – Хонас стал очень странным, он почти не разговаривает со мной, целый день он какой-то мрачный, угрюмый, и я не знаю, что делать.
    - Возможно, у бедняги выдалась паршивая неделя.
    - Ладно, Альвар, это не только неделя, это тянется уже больше месяца.
    - А почему ты не рассказала нам об этом раньше? – спросила Рита.
    - Откуда я знаю? Я думала, что все пройдет, но…
    - Не парься, малышка, возможно у него просто кризис, – оборвал Карлоту Альвар. – Все
    имеют на это право.
    - Да, конечно, у всех есть право на, так называемый, кризис. Но ведь мы живем вместе, разве нет? Я говорю, что неурядицы делят на пару и кризисы переживают вдвоем… А он, должно быть, переживает кризис с мобильником, потому что не расстается с ним ни на минуту, он даже в туалет его таскает.
    - А раньше не таскал? – спросила я.
    - Нет, раньше не таскал, оставлял его на столе. В туалет он с мобильником не ходил. А,
    кроме того, он его запаролил.
    “Запаролил мобильник… Это настораживает и наводит на мысль,” – подумала я. Рита с
    Альваром подумали так же, но никто из нас ничего не сказал Карлоте.
    - А ты поинтересовалась, что с ним происходит?
    - Да, Ната, но он говорит, что ничего не происходит, что он всего лишь немного устал на
    работе, и не хочет об этом говорить.
    - Ладно, подруга, теперь отключись, расслабься, ведь нас ждет жизнь в горах, – сказал
    Альвар, чтобы подбодрить ее, вдохнуть в нее жизнь. – Увидишь, какой чистый воздух в
    горах. Подышишь свежим воздухом, проветришься.
    Как же славно нам дышалось. Когда мы приехали, Алиса уже поджидала нас в баре, со
    своими местными друзьями. Мы пили пиво до рассвета, до половины третьего, или до трех, а потом должны были идти домой, поскольку на следующий день хотели прогуляться по горам.
    Прежде чем лечь в постель, мы стали разбирать чемоданы и услышали, как Альвар из
    своей комнаты спрашивал Алису, есть ли у нее вешалки.
    - Вешалки? – ответила Алиса с кухни. – А зачем?
    - Для того, чтобы не помялись рубашки, – пояснил Альвар.
    Мы вчетвером расхохотались, поскольку и подумать не могли, что Альвар привез с собой
    из Мадрида рубашки, ведь в горы все приезжают с одеждой далеко не от кутюр. В ответ
    Альвар заявил, чтобы мы оставили его в покое, он такой, какой есть, а, если остальные
    ходили зачуханные, то это не его проблема. И добавил, что друзья Алисы ему очень
    понравились, они потрясающие, вот только, как ни старался он весь вечер, но так и не смог
    понять, как это они, входя в казино, не снимают шерстяные шапки, ведь внутри так жарко.
    Алиса сказала, что поначалу, для нее это тоже было странным, но потом она привыкла, и
    теперь тоже не снимает шапку. “Если я снимаю шерстяную шапку, то мне чего-то не хватает,” – призналась она.
    Тогда Альвар достал из дорожной сумки разноцветную шерстяную шапку, надел
    солнцезащитные очки, приспустил до половины задницы штаны, так что наружу выглядывали трусы и начал танцевать постреди гостиной под включенную Алисой на компьютере музыку. Мы тоже сходили за своими шапками и очками, открыли себе еще пивка, и наконец, предались тысячам глупостей. Рано утром, в пять, мы отправились спать, ведь на завтрашнее утро мы договорились прогуляться.
    С постели мы встали в девять, сварганили сэндвичи и спустились в бар, где нас
    поджидали Алисины друзья. Мы заказали кофе с молоком, сок и тосты с помидорами и
    маслом.
    - Хлеб выпекала моя соседка в дровяной печи, доставшейся ей в наследство от своего
    прадедушки, – пояснил кто-то.
    Да, хлеб и в самом деле домашний, его вкус совершенно другой, точно так же, как у помидоров с грядки, – согласились мы.
    - Вы попали в самую точку, но я видел, что на этой неделе бар закупал помидоры в
    супермаркете, – отметил друг Алисы.
    - Это шутка, небольшой розыгрыш, – не поверила Рита.
    - А мне по барабану, из супермаркета помидоры, или геномодифицированные, они мне
    просто нравятся, – вставил Альвар.
    Мы рассмеялись, а приятель Алисы и Альвар чокнулись чашками с кофе. Мы
    расплатились, подхватили рюкзаки и отправились в поход.
    Мы прошагали пару часов, пока не дошли до луговой прогалины. Там мы расстелили
    несколько рогожек и провели весь день до вечера, валяясь и разглядывая облака. А в это время Алиса с друзьями рассказывали нам о том, как им нравится жить в деревне, вдали от
    городской кутерьмы. Почти все они остались в Мадриде без работы. Когда после всех
    посланных резюме и безуспешных поисков работы, ребята уже не могли оплачивать жилье в
    городе, они собрали вещички и уехали из Мадрида. Среди всех этих лыжных дорожек,
    палаток и ресторанов они помаленьку более, или менее обжились. Ребята говорят – для того, чтобы здесь жить нужно не так много. В деревне ты учишься отказываться от многих вещей,
    не тратишь попусту дни. Ты открываешь, что можешь установить связь с природой, а ведь
    раньше тебе даже не приходило в голову, что такая связь существует. Ты понимаешь, что
    множество вещей, казавшихся тебе просто необходимыми, на самом деле излишни. Твои
    потребности ограничиваются потребностями животных. Да, в сущности, человек и является
    всего лишь животным. Карлота сказала, что есть документальный фильм, в котором говорится как раз об этом, о генной модификации, порожденной и внедряемой цивилизацией.
    - Вы видели этот фильм по телевизору? – спросила она.
    - У нас нет телевизора, – ответили друзья Алисы. – Телевидение отравляет жизнь, заражая
    людей негативом, и от этого им становится хуже. Мы предпочитаем дышать полной грудью.
    Мне нравилось слушать, как они говорят о трудностях и неприятностях, покуривая травку.
    Слушая их, я сильно завидовала им с их растаманскими косичками, татуировками, поэтическими фразами. Я даже подумала: вот бы и мне набраться когда-нибудь смелости и поступить бы также, как они, – бросить все и начать с нуля в другом месте.
    Мы перекинулись в картишки, а когда начало смеркаться, собрали вещи и тронулись в
    обратный путь, распевая песни группы “Ветуста Морла”. Добравшись до припева: “Иногда
    я – не я, я ищу маскарадный костюм получше”, мы вдруг остановились и заорали. Мы
    вопили до хрипоты. Громогласно орать песни сообща – сказочное, потрясающее ощущение.
    В воскресенье после обеда, мы засунули сумки в машину и направились по шоссе обратно
    домой, предварительно хорошенько изучив карту, чтобы не остаться в дураках дважды.
    - Даже не представляю, с чем столкнусь по возвращении, и что меня ждет, – Карлота
    посмотрела в окошко и вздохнула. – Надеюсь, плохое настроение у Хонаса пройдет.
    Мы сказали, чтобы она не волновалась, что это было лишь небольшое переутомление,
    неприятность на работе.
    - Вот увидишь, это только усталость, только это.

    Чамбери – один из 21 района Мадрида
    Бу́ргос – город в Испании, в провинции Бургос
    Уэ́ска – город в Испании, в провинции Арагон
    Сантанде́р – город в Испании, админ. центр автономного сообщества Кантабрия
    Логрóньо – город в Испании, административный центр автономного сообщества Риоха
    Бильба́о – город на севере Испании, административный центр провинции Бискайя
    растаманство – молодежная субкультура, важной частью которой является курение марихуаны
    Ветуста Морла(Vetusta Morla) – испанская рок-группа (далее в тексте приведены слова из песни Valiente с альбома Un Día En El Mundo(2008)

    Глава 5. Только это.

    Хонас бросил Карлоту.
    - Давай, посмотрим, что он тебе сказал?
    - Ничего, он ничего мне не сказал, – ответила по телефону Карлота. – Когда в воскресенье
    ночью я пришла домой, он был все таким же, каким я оставила его в пятницу. Он валялся на диване лицом вниз. Я спросила еще раз, не случилось ли с ним чего, а он сказал, что ничего не произошло, и он не хочет говорить. Я пошла в кровать, потому что вымоталась вконец, а он остался смотреть телевизор. Утром в понедельник мы вдвоем пошли на работу и весь день не общались. Он не позвонил мне, я не позвонила ему. А вечером я снова спросила его, не
    случилось ли чего, и он сказал, что ничего не случилось.
    - Он все такой же странный? – спросила я подругу.
    - Точно такой же, как перед поездкой в горы, или даже хуже. Все время ворчит, бурчит,
    как медведь.
    - И что дальше?
    - А дальше во вторник я ему сказала, чтобы он сразу рассказал обо всем, а он заявил,
    чтобы я оставила свои расспросы, потому что он не хочет говорить. Он ничего мне не говорит, только просит: “Карлота, я тебя умоляю, перестань задавать мне вопросы”. Понятно, что я замолчала, но в среду целый день думала о том, что с той ночи ничего не прошло. “С той ночи ни черта не проходит,” – сказала я себе. И не прошло.
    - И что? – спросила я.
    - Да ничего, мы поужинали, и вдруг он выдает, что так больше не может продолжаться, и
    что он уходит. “Я ухожу, – говорит. – Как уходишь? – спрашиваю я его, а он мне отвечает: – Да, Карлота, я ухожу. – Да что такое ты несешь, Хонас? Куда ты идешь? – Пока к другу. – А сам смотрит на меня глазами невинного ягненка, а потом говорит: – Я причиняю тебе слишком много боли, Карлота, я не могу так продолжать”. А в пятницу, когда я пришла с работы, он уже забрал все свои вещи.
    - Лыжи с великом тоже?
    - Тоже.
    - А коробку с инструментами?
    - Тоже. Он не оставил ничего.
    - Я тащусь.
    - Представь себе, я тоже.

    Глава 6. Хонас и Карлота.

    Типичная идеальная пара. Молодые, красивые, приятные, самостоятельные, независимые.
    Они жили вместе, но каждый их них по-своему устраивал собственную жизнь. По выходным
    Хонас уезжал со своими друзьями, а Карлота – с нами, чтобы подышать воздухом после целой недели, проведенной на диване. Они заявляли, что сумели договориться и прийти к
    идеальному соглашению, когда можно любить, не уставая друг от друга. И нам тоже так
    казалось. Больше того, мы с Ритой мечтали найти свои пары, и чтобы они были такими же, как у Хонаса и Карлоты. И вот на тебе, как гром средь ясного неба, все развалилось в одночасье.
    Хонас объявил Карлоте, что вовсе не уверен в том, что жизнь с ней будет такой, о какой он
    мечтал, и ему необходимо чувствовать себя свободным. Карлота спросила его, что изменилось и откуда ветер дует, раз теперь он заговорил о свободе. Ведь она никогда не
    требовала у Хонаса никаких объяснений. И что означает для него свобода, если он всегда делал все, что хотел. Хонас говорит, что Карлота его не понимает, что у него нет с ней
    ничего общего, и единственное, что с ним происходит, это нежелание иметь постоянные
    отношения. “С какой это стати он уходит?” – недоумевает Карлота. Они прожили вместе пять лет, а теперь, очень удобно сказать, что он не хочет иметь постоянных отношений, которые на этот раз были искренними, и сейчас, видите ли, он говорит, что с ним что-то происходит. А происходит, вероятно, то, что он больше ее не любит.
    - Посмотри мне в глаза, Хонас. Посмотри и ответь, ты все еще любишь меня?
    - Думаю, что нет, Карлота.
    Больше не о чем говорить, поскольку “думаю, что нет” означает просто “нет”. Он ее уже
    не любит. Все кончено, все прошло, завершилось, он унес из дома все вещи, включая крем для бритья.
    - И что ты собираешься делать? – спросила я, когда мы остались втроем выпить кофе.
    - Вычеркнуть его из своей жизни, – ответила Карлота, спокойно ставя чашку на блюдечко.
    - Пока я заблокировала его в WhatsApp и Твиттере, удалила из Facebook, и стерла его
    номер из мобильника.
    - Да, ладно тебе, – рассуждала я, – ты ведь помнишь его телефон наизусть.
    - Да, конечно, помню, – размышляла вслух Карлота, – но, если хочешь позвонить, вовсе не
    одно и то же набрать номер одной клавишей, или набирать девять цифр. К тому же, вы меня отлично знаете и понимаете, что я не стану названивать ему.
    Вот вам и разница между Карлотой и остальными: уж если Карлота говорит, что не станет
    звонить, то она и не звонит, даже если ее душа выворачивается наизнанку. Несмотря на то, что желание набрать заветные девять цифр выжжет ей нутро, раз она говорит, что не станет
    звонить, то и не звонит.
    - Но в понедельник твой день рождения, я уверена, что он тебе позвонит, – заметила Рита.
    - Ты за это ухватишься, верно? – спросила я.
    - Понятия не имею, может быть и нет. Нам и в самом деле нечего сказать друг другу.
    - “Счастья тебе” и “Спасибо”. Вот тебе уже два слова. Вы поговорите друг с другом – и
    делу конец.
    - “Ага, спасибо тебе, придурок, за испорченную жизнь”. Смотри-ка, у меня вдруг
    получилось шесть слов. Все, точка, – когда Карлота ставит точку и уходит в сторону, то это
    на самом деле точка и отдаление.
    В ночь с воскресенья на понедельник, в одну минуту первого, Хонас прислал Карлоте
    смс-ку:“Поздравляю, милая. Надеюсь. Ты будешь очень счастлива, и год будет для тебя
    чудесным. Я тя лю.”
    Карлота ему не ответила, не ответила она и на следующий день, но в среду послала сообщение по почте.
    Спасибо за поздравление, Хонас. Слова “милая” и “я тя лю” напомнили мне времена,
    когда мы были счастливой парой, по крайней мере, я так думала. Поначалу мне было муторно и тоскливо, такие вот делишки, но что есть, то есть. Существует только два пути: либо ты себя превозмогаешь, и твое душевное состояние преодолевается, либо тоска разрастается в тебе, как опухоль. Я не придаю значения своему теперешнему состоянию,
    потому что с ним нужно справиться, отсечь, как эту опухоль. Так что ты тоже будь очень
    счастлив. Бай.
    Ханас ответил ей через семь минут еще одним сообщением:
    Привет, Карлота! Почему ты так мне отвечаешь? Почему говоришь “думала”? Ведь мы
    и были счастливы. Мы были очень счастливы, будь уверена. Рядом с тобой я был самым счастливым на свете человеком, ты навсегда оставила во мне свой след, я никогда не смогу забыть тебя. Не сомневайся в том, что я был счастлив рядом с тобой, это было бы ошибкой. Больше того, вероятно, рядом с тобой я мог бы быть счастлив всегда... Я не пытаюсь убедить тебя в этом, просто говорю то, что думаю.
    Она:
    Пойми, Хонас, вопросы веры я не оставляю даже на воскресенья. Дело не в убеждении, а
    в единстве людей. Ты был так счастлив, что ушел, не оставив следа? Ты был так
    счастлив, что не мог поговорить со мной, чтобы рассказать, о чем думал? Ты был так
    счаслив, что решил начать новую жизнь? Что-то в этой историии у меня не сходится, так
    что самое лучшее нам расстаться. А если когда-нибудь тебе захочется мне все объяснить,
    а мне захочется все выслушать, мы выпьем кофейку. А пока наслаждайся по полной своей
    холостяцкой жизнью, как я наслаждаюсь своей. Обнимаю тебя крепко, и катись ты на хрен!
    Карлота – решительная. Она всегда была такой решительной. Возникает желание ей
    зааплодировать.
    Вчера Карлота отмечала день рождения. Это был самый грандиозный в ее жизни,

    праздник, по крайней мене, из тех, что я помню. Пятьдесят гостей, море выпивки и еды, вдоволь музыки – и Карлота в наряде двадцатых годов, лишившая нас дара речи.
    - Как ты думаешь, она скучает по Хонасу? – спросила меня Рита, когда Карлота
    отплясывала чарльстон с французом, следовавшим за ней повсюду с завидным постоянством.
    Я посмотрела на колышущийся плюмаж из перьев, прикрепленный к сверкающей диадеме
    на ее голове.
    - Не очень-то заметно, правда.
    Сегодня у нас воскресное похмелье.

    Глава 7. Ната и Фортуната.

    Я задаю себе вопрос, в чем же больше правды – в том, что люди видят снаружи на моем
    лице, или в том, что я чувствую внутри, в своей душе? Я задалась этим вопросом, потому что все попали в самую точку, сказав, что Альберто никогда ко мне не вернется, и единственным
    человеком, который ошибся, была я сама. Пока я была уверена в том, что он вернется, и мы
    расстались лишь на время, остальные были уверены в обратном.
    Ната не перестала существовать в обычном мире, но в своем собственном странном мирке Фортуната бездыханна, она мертва.
    Сердце первой бьется, сердце второй заледенело.
    Ната всегда окружена людьми, Фортуната – одинока.
    Выходя из дома по утрам, я – Ната, а лежа в кровати по ночам, – Фортуната.
    Ната шумная, суматошная, а Фортуната одинокая и опустошенная.
    Я тебя ненавижу, Бето, ненавижу за то, что ты со мной сделал. Я ненавижу тебя всем сердцем, всей душой. Лучше бы тебя никогда не было, и я никогда бы не познакомилась с тобой! Господи, хоть бы ты никогда не родился на свет, не был отличником, и твои родители никогда не послали бы тебя в Мадрид! И пусть бы ты никогда не появлялся на том празднике по случаю окончания университета, и твой друг не представил бы нас, а ты не попросил бы у меня телефон и не позвонил бы мне, чтобы пригласить на ужин. Хоть бы ничего этого не произошло. Ты мог бы не появляться в моей жизни, заодно избавив меня от своего исчезновения три года спустя. Тогда теперь мне не пришлось бы учиться тому, что значит быть удрученной, подавленной, уничтоженной, что значит грустить и тосковать, желая наорать на тебя, ударить, избить за то, что ты разбил мне сердце, разлюбил и бросил меня. Я никогда не прощу тебя, Бето, пройди хоть тысяча лет. Клянусь, я не прощу тебя, потому что верила тебе, верила в твою любовь, пока однажды вечером ты не появился со своим проклятым бульдозером, чтобы разрушить все, не задавая вопросов. Я ненавижу тебя, Бето, и желаю тебе самого худшего.
    - Не переборщи, Ната, – улыбаясь, говоришь ты.
    - Бето!.. Что ты здесь делаешь?
    - Думаешь, ты одна можешь летать на кровати?
    Я подбегаю, чтобы обнять тебя. Боже, как же я тоскую по тебе! Как же мне не хватает той
    спокойной, упорядоченной и размеренной жизни рядом с тобой. Теперь все совершенно иначе... Я скучаю по тем временам, когда я приходила затемно, и ты был дома. Я входила и видела, как ты валяешься на диване, смотришь телевизор, или слушаешь музыку, а в пепельнице было полно окурков, и стоял стакан на столе. Ты ничего не делал, просто ждал меня. Ты прятал лицо на моей шее, когда я подходила поцеловать тебя, и шептал мне на ушко, как сильно я задержалась, что вечер без меня тянулся целую вечность, и как же хорошо, что я уже дома. Ты поднимался с дивана, чтобы взять сумку, относил ее в комнату, и возвращался ко мне с домашними тапочками. Как же я хочу снова и снова видеть это. Хоть бы еще раз ты опустился на колени, чтобы снять мне сапоги и надеть тапочки, придвинул кресло, встал за моей спиной, чтобы заплести мне волосы в косичку, и начал расспрашивать, как я провела время.
    - Отлично, – отвечаю я. – Я опоздала, как всегда, все уже были на своих местах, и мне досталось место на краешке стола, но мне было все равно, потому что я была с приятелями, с которыми прекрасно провела время. Мы говорили о знаках зодиака и о разных глупостях. Ужин прошел довольно забавно, поскольку мы болтали только о всякой ерунде, никому и в голову не пришло говорить о работе, о рекламе, о других агентствах. Никто не касался больных тем, чтобы не омрачить вечер.
    - Здорово, что вы отвлеклись на время от своих проблем, но я не верю, что за весь вечер никто и словом не обмолвился о рекламе, – подкалываешь ты меня.
    - Ладно, – соглашаюсь с тобой я, – поговорили, но совсем чуть-чуть, и только в самом начале, а потом мы об этом забыли.
    Ты повторяешь то, что уже говорил и спрашиваешь, пропустили ли мы по бокальчику после ужина.
    - Ну, конечно же, – отвечаю я. – И кроме того, завалились поплясать на танцплощадку в нижней части ресторана.
    - И что же, все танцевали? – интересуешься ты.
    - Нет, не все, – рассказываю я, – но руководство танцевало. Знаешь, было очень смешно смотреть, как они танцуют. Капли пота стекают по лицу, рубашки вылезают из брюк, но пиджаки они не снимают.
    - Хуже некуда, – смеешься ты, и я опять соглашаюсь.
    - Верно, хуже некуда, – но, если бы ты был со мной, все было бы очаровательно, я была бы в восхищении.
    - Да ни за что на свете, – говоришь ты, – лучше послушаю твой рассказ.
    - Мауро пришел? – спросил ты, нежно гладя меня по волосам.
    - Мауро?
    - Ну да, тот самый Мауро, с которым ты познакомилась однажды на похожем ужине, и с которым потом попивала пивко.
    - Ах, Мауро! Мауро... Конечно же нет, он не пришел, но сейчас, раз ты так говоришь, это было бы хорошо..
    Я вскочила на ноги и принялась наворачивать круги по комнате, разговаривая вслух. Я не виделась с Мауро с того случая. “ А что бы произошло, не смойся я тогда неожиданно из бара. Уверена, что ничего. Ничего бы не произошло, а, возможно, что и все. А, быть может, сначала ничего, а потом все. Или, наоборот, сначала все, а после ничего.
    Ты смеешься и говоришь, что я в своем репертуаре, остаюсь такой же, как всегда, и кажется, будто и не было времени, проведенного без меня.

    Глава 8. Не лучшие времена

    Мы остались пообедать у Альвара и Бласа. Решив купить на десерт пирожные, я подошла к булочной и увидела висящее на двери объявление “закрыто”. Мне пришлось пройти вниз три улицы, пока я не отыскала другую кондитерскую.
    - А что, Курро сегодня куда-то ушел, у него закрыто? – спросила я, поднявшись к ребятам.
    - У него закрыто не сегодня, – сказал Альвар, пока я относила сумочку и жакет в спальню. – Он закрылся окончательно.
    - Ты шутишь, с чего бы это?
    - Видишь ли, – крикнул с кухни Блас, – кризис, малышка, добивает всех.
    Протрезвонил домофон, и в квартиру поднялась Рита вместе с Уго и Роберто, которых тоже пригласили. Они случайно встретились у входа. Мы расцеловались, немного поговорили о том, сколько времени не виделись. Даже не верится, но мы не смогли вспомнить, когда же это было в последний раз.
    - Ничего удивительного, что не вспомнили, – прокомментировал Альвар. – В последний раз мы все встречались на торжественном открытии дома пару лет назад и закончили на рогах.
    - Ну и роскошная жизнь у вас теперь, – сказал Робер, сделавший для них проект изменений. – Но, как сильно изменился квартал, правда? Его просто не узнать.
    - Еще как не узнать – подтвердил Уго, – его как будто захватили китайцы.
    - Булочная досталась китайцу? – спросила Рита. Она тоже видела, что булочная была
    закрыта.
    - Нет-нет, пока мы не знаем, кому досталась булочная, но в скором времени, полагаю, увидим... В любом случае, вы же не знаете, какая перепалка случилась у нас с Курро, верно, Блас?
    Альвар постоянно спрашивает “верно, Блас?”, или “да, Блас?”, не ожидая от того ответа. Он говорит так, просто по привычке. И Блас, в свою очередь, говорит так же “правда, Альвар?”
    - Ведь мы же заключили с ним мир, и снова каждый день спускались к нему. А однажды мы спросили его “Как дела?”, так, обычный вопрос, который задаешь, когда входишь. А он вместо того, чтобы ответить нам, как всегда свое привычное: “Да, ничего... Так себе, не то, чтобы очень, но живем помаленьку”, подошел, да и брякнул: “Ужасно, ребята, погано”. Мы с Бласом тогда сильно удивились, потому что заметили, что он реально встревожен. Поднимаясь, мы еще обсуждали услышанное, да, Блас?
    - А на следующей неделе он приходит, – продолжил за Альваром нить разговора Блас, – и сообщает нам, что они не знают, что делать, чтобы оплатить аренду. А еще через неделю – что не могут заплатить поставщикам, и поэтому вынуждены закрыться...
    - … Магазинчик, основанный его родителями, был открыт для всех более сорока лет. Он довольно прочно стоял на ногах.
    - В общем, на другой день мы пришли... а они закрывают магазин! И вот вы видите его стареньких родителей. Его отца, которому, должно быть, по меньшей мере лет восемьдесят, вытаскивающего из книжных полок те немногие, оставшиеся у них вещи, и стерегущего кассу, возле которой возится, составляя отчеты еще какой-то человек, и матушку, подбирающую шелковые кружева. Вы видите, как старичок протягивает сыну руку...
    - … И видите самого Курро с понуро опущенной головой, все еще в фартуке... У нас душа ушла в пятки, и сжалось сердце, как сказал Блас.
    На какое-то время мы лишились дара речи и молчали. Был слышен лишь звон доставаемой из шкафа посуды, да стук ударяющего о деревянную доску ножа, пока Робер резал лук.
    - А, везде творится одно и то же, – сказала Рита. – Не только в торговле. Кто бы ни были, врачи, учителя, водители – не имеет никакого значения. Отпахали ли они двадцать лет, или только что отучились, безразлично, все мрут, как мухи. Тебе не нужно даже спрашивать, все написано на лицах. У нас, у всех снова постные, унылые физиономии.
    - Представь себе, как у нас идут дела. Нас, архитекторов, скачки цен жахнули по полной, – Робер со свистом рубанул воздух ножом. – По самое некуда. Через что я прошел, чтобы иметь свою мастерскую с четырьмя служащими. А поскольку проектов у нас было мало, нам их не давали, то я стал подумывать о том, чтобы закрыться, как Курро, но, как ты закроешь? Понятно, что ты терпишь, половину людей увольняешь и ждешь, что будет дальше. А я говорю, что что-то произойдет...
    Молчание. И снова слышна только наша возня. Рита стелила на стол скатерть, Альвар до блеска начищал бокалы, Уго открывал бутылку вина, Блас копошился у плиты рядом с Робером, продолжающим возиться с зеленью. Я носила на стол тарелки. Всем нам шестерым показалось несколько странным затеять разговор о работе. Мы почти всегда говорим о политике. В конце концов политика представляется делом других. Ты ругаешь их, критикуешь, не имея в этом деле никакого опыта. Но говорить о работе – совсем другое дело. Работа, особенно когда дела плохи, сугубо личное дело. Говорить об этом совестно. Это все равно, что раздеться перед людьми.
    - А что там у вас, Блас? – спросил Робер.
    - А как у нас будет? Нам урезали зарплату на пять процентов. Да дело даже не в зарплате. А в покупательной способности, которую ты уже никогда не вернешь. Я это знаю, потому и говорю. Мы расхлебываем кризис 93-го... Хотя, предупреждаю, что самое худшее, это страх. К тебе приходят с разной болтовней, что все идет ко дну, что наша система невыносима, и всякое такое бла-бла-бла... И что ты делаешь? Да просто опускаешь голову, хочешь во всем разобраться, а тебе урезали ставку и, сверх того, уволили, не знаю сколько, людей, и добавили часы... Да в конце-то концов, что вам говорить, а то сами не знаете.
    Мы сели за стол. Альвар достал смесь из сухофруктов и начал накладывать по тарелкам гаспачо.
    - Вот я и говорю, – высказался Альвар, раскладывая еду, – что не знаю, кто больше виноват, потому что все мы здесь с трудом пережили этот чертов кризис, о котором ты говорил, Робер. Ведь мы жили, как хотели. Мы происходим из поколения, которое приучило нас тому, что стоит иметь не только квартиру в городе, но и летний домик на пляже и еще один в горах, и иметь деньги, чтобы оплатить неделю отдыха в августе... Разве не так?
    - Стоп-стоп-стоп! Прости, но мне надоело слушать, что все мы виноваты... до чертиков надоело! – возразил Альвару Уго. Виновны будут те, кто допустил, чтобы мы так жили. Если не ошибаюсь, те, кто позволил банкам предоставлять нам кредиты, растягивая их на тридцать лет, чтобы потом мы возвратили их в семикратном размере... Черт, а теперь, видите ли, мы должны верить этим речам о всеобщей виновности. Ну уж нет, не жирно ли будет. Виновны те, кто виноваты, а мы, все прочие, – жертвы. Жерт-вы! Ты, ты, ты, ты, ты и я. Нас здесь шестеро. И за нами вереница тех, кто будет за все расплачиваться. Посмотрите-ка, всем нам становится ясно, этот человек доведет меня до болезни своими заявлениями, что мы все ответственны за то, что наши политики некомпетентны.
    - Как же, держи карман шире, ты не заболеешь, ведь больницу придется оплачивать тебе!
    Робер, Рита и я рассмеялись, а у Уго аж вены на лбу вздулись.
    - Не переводи разговор на тему здоровья... это совсем другое.
    Как же нам нравится подкалывать его.
    - Здоровье?– сказал Робер. – Гляди, Уго, бесплатное здравоохранение для всех закончилось, тю-тю халява, она оказалась непосильной ношей.
    - Мы живем с непосильной ношей, нас вынуждают жить в мире “золотой молодежи”, этих мажоров! Твою мать, как же вы меня бесите. Достали, блин! Тем, что здравоохранение не бесплатное, мы все его оплачиваем. У людей нет общественного сознания, вот система благосостояния и в заднице.
    - Эй, парень, расслабься. А иначе нам и в самом деле придется носить тебе в больницу передачи.
    - Поживем – увидим, Уго. – Блас налил себе еще вина. – Я согласен с тобой в том, что мы не воспитаны для жизни в правовом демократическом обществе, поскольку это непременно включает в себя общественную солидарность, которой у нас нет. Ведь самое первое, о чем думает любой нормальный человек, когда ему приносят ведомость: “эти козлы кладут себе в карман с моей зарплаты”. Или нет? Или вы так не думаете? А вы знаете, почему мы так думаем? Да потому что нас не научили заниматься этим публично, нас приучили обсуждать это в тесном кругу... У нас нет даже малейшего представления о том, что такое общественное сознание.
    - Слушай, передай вино. К твоему сведению, налил ты только себе, – возмутился Робер.
    - Ах да, извини, – Блас передал бутылку.
    - И потом студенческое сознание существует, но это другое...
    - Ладно, Блас, не болтай, поскольку ты улавливаешь суть дела, не ухватывая сути разговора, я говорю тебе это со всей любовью, – сказал ему Альвар.
    - Черт возьми, я не болтаю, просто вы никогда не даете мне закончить! Мне, – Блас продолжил разговор прежде, чем кто-либо из нас успел вмешаться, – мне лично кажется, что реформа в университете должна быть, только прежде всего фундамент здорового общества закладывается в школе... Посмотри, что мы имеем – систему обязательного среднего образования(ESO). “Что ты изучаешь?” “Да это(eso), среднее образование”. Это все равно, что сказать: “Я изучаю какой-то предмет”. Предмет! Да уж, предмет, который будто бы не знали как и назвать-то, вот и назвали неким словом, не имеющим определения...
    - Тем, которое пришлось по душе предыдущей системе общего базового образования! – прервал друга Альвар. Блас нахмурил брови. – Прости, продолжай.
    - Они потеряют время, пока не начнут реформу... – Блас глотнул вина и подцепил немного салата. – Ведь люди формируются не в двадцать и не в двадцать пять, они формируются в шесть-семь, ну в восемь лет, и если не прорабатывать с ними социальные вопросы в этом возрасте, то и не надейся, что они займутся ими, став взрослыми.
    - Я знаком с немногими двадцатипятилетними взрослыми людьми...
    - А уж с сорокалетними-то и подавно, их еще меньше! Ха-ха-ха.
    - Один вопрос, ребята, – по-суфлерски, еле слышно, вмешалась в разговор Рита, – а что, если перейти ко второму блюду, ведь мы еще не говорили о евро, а ведь скоро наступит вечер.
    - Ты права, – признал Альвар. – Короче, подведу-ка я итог всему. Одно предложение, после которого никто не скажет, что я зануда, как другие. – Он поднялся и принялся бегать, словно кто-то за ним гнался, вопя: – На помощь! Караул! Европа наступа-ает! – Он забежал на кухню и высунул голову в дверь. – Или это экс-Европа?
    Мы умирали от смеха, а поскольку выплыла тема всяческих экс, мы рассказали ребятам о Хонасе и Карлоте.
    - Они разошлись? Но ведь они были похожи на супервлюбленных!
    - Да, – согласились мы, – были похожи, но сейчас уже нет. – И мы поведали о посланиях
    Хонаса на день рождения Карлоты.
    - Надо бы посмотреть, как там Карлота... Ах, какая девчонка!
    - А почему бы нам не пойти прямо сейчас? – спросил Робер.
    - Она уехала в Астурию, на курсы, чтобы научиться готовить фабаду и альмехи, – ответила я.
    Робер, Уго и Альвар поперхнулись вином.
    - Просто сейчас она чувствует себя одинокой, – после долгого молчания тихо добавила я,
    докурив сигарету. – А когда тебе одиноко, ты суешься во все.
    Поев, я поднялась из-за стола, чтобы сварить кофе.
    - Мы с Ритой в эту субботу собираемся пойти на демонстрацию. Пойдет ли кто-нибудь из вас с нами? – спросила я, вернувшись с подносом пирожных.
    - Я тоже пойду, – ответил Альвар.
    - Не знаю, – отзвался Блас.
    - Я зайду за вами, – добавил Альвар.
    - Я, конечно же пойду. Я даже откопировал листовки, – ответил Уго, а Робер идти отказался, пояснив, что ни за что на свете не играет с синдикатами.
    - Не знаю, что там будет дальше, но скажу вам одну вещь, – заметил Уго, поднимая бокал с
    вином и собираясь произнести тост, – мы катимся в задницу.
    Он всегда был жутким реалистом.

    Астурия – провинция на севере Испании
    ESO (Educación Secundaria Obligatoria)обязательное среднее образование (с 12 до 16 лет, после чего либо ребенок либо продолжает 2-годичную учебу (полное среднее образование) для поступления в ВУЗ, либо получает профобразование) с 1996г, ознаменовано переходом на общеевропейские образовательные стандарты, до этого было EGB (Educación General Básica)общее базовое образование (с 6 до 14 лет). Здесь непереводимая игра слов(ESO – система обязательного среднего образования и eso – это)
    fabes (fabada) – фабада, астурийское блюдо из белой фасоли с кровяной колбасой и салом
    альмехи – морские моллюски

    Глава 9. Против ветра

    Сегодня, прежде чем подняться в агентство, я зашла в кафе напротив и встретила там Донато, моего шефа. Он сидел с опущенным лицом.
    - Какая ранняя пташка, верно? – сказал мне шеф, намекая на то, что я всегда опаздываю.
    - Да, – ответила я, в свою очередь давая понять, что мне все ясно. – Кажется, я упала с
    кровати и… Видишь ли, в последнее время мне приспичило рано вставать.
    У нас с Донато доверительные отношения, и мне повезло, что он мой шеф. Мне с моими
    приятелями по работе очень нравится, что его зовут Донато. Это очень удобно, ведь так, используя его уменьшительное имя, мы можем обращаться к нему одновременно и почтительно, и по-дружески: Дон. Я даже чуточку люблю шефа, потому что, когда я рассталась с Альберто, он надавал мне столько заданий, что я полностью сконцентрировалась на работе, уйдя в нее с головой. Это помогло мне не зацикливаться на себе самой все двадцать четыре часа в сутки. Порой я думаю, что он сделал это нарочно, чтобы я излечилась.
    Я сделала жест официанту.
    - Луис Мигель, если можно, принесите мне кофе с молоком и тост.
    Через минуту официант принес заказ. Я обмакнула тост в кофе, посмотрела на шефа и
    сразу же поняла, что он плохо выглядит. Донато тоже это понял.
    - Я так отвратительно спал, – сказал он, предвосхищая мой вопрос.
    - У тебя что-то случилось?
    - Ничего.
    Когда кто-то говорит, что ничего не случилось, опустив глаза, это значит, что что-то
    непременно произошло.
    - Как это ничего? Это из-за Паулы?
    Он знает, что мне известно о Пауле. Да это известно всему свету.
    - Нет, мы уже не вместе.
    - То есть?
    - Об этом проведала Майте.
    - Не огорчайся. Но как она узнала?
    - Из сообщения в мобильном.
    - Какой же ты растяпа, Дон, в таких вещах проявляют осторожность.
    - Да знаю я все это, знаю... – Донато замолчал и глотнул кофе. – Где-то в самой глубине души у меня было желание, чтобы она обо всем узнала, поскольку вся эта ситуация была сильнее меня. Ната, ты даже представить себе не можешь, как тяжело жить, пребывая в двух отношениях сразу.
    Оказывается, еще как представляю, но я промолчала, ожидая продолжения. Поскольку за версту было заметно, что шеф хочет поговорить.
    - Это так мучительно сознавать, что ты обманываешь того, кого любишь, потому что одержим другим человеком,
    - Догадываюсь... – Я помешала ложечкой кофе. Я была не слишком-то уверена в том, что хочу выслушивать подробности этой истории, но Донато было все равно. Он начал говорить так, словно находился с собой наедине.
    - Вот ведь паскудство... Моя жизнь скатилась в дерьмо. Когда Майте обо всем узнала, то сказала, чтобы я убирался из дома. Она оставила мне на кровати собранный чемодан, и я отправился жить к Пауле. Поначалу все было хорошо... Но вскоре, буквально через несколько недель, клянусь, Ната, – он назвал меня по имени, но продолжал смотреть в никуда. – Уже через несколько недель, все стало по-другому. Я понял, что не люблю ее. Все произошло так, словно кто-то нажал утром кнопку и с корнем вырвал все мои чувства. Как будто, как только наши отношения стабилизировались, и я не должен был прятаться, когда пропало ощущение того, что я делал что-то запретное для того, чтобы почувствовать, что я снова живу, то моя любовь к Пауле исчезла, испарилась. Я понимаю, что и изменил-то, собственно, для того, чтобы почувствовать, что снова живу. Тогда я позвонил Майте и пригласил ее поужинать. Я сказал, что соскучился по ней и детям, умолял простить меня, свалил вину на рутину, работу, на недавно исполнившиеся пятьдесят лет. Я признался, что не могу потерять все то, что было создано за столько лет семейной жизни.
    - И что тебе ответила Майте?
    - Сказала, что она не вернется ко мне, даже за деньги, и что она уже подала документы на развод. “Если у тебя проблемы самооценки из-за прожитых лет, улаживай их сам. Года прибавляются у всех. Когда ты спутался с Паулой, ты не подумал о моей самооценке, незачем.” Встала и ушла. И вот теперь я живу в свободной квартире брата.
    - Ты сам это заслужил из-за своей глупости.
    - Ай, Ната, ну как ты…
    - И из-за этого у тебя такие синяки под глазами?
    - Нет, не из-за этого, а из-за гораздо худшего.
    Я испугалась. Какого черта, что могло быть хуже, “гораздо хуже”?
    - Наша фирма в ужасном положении, Ната. Грядут увольнения людей. Выкинут половину
    штата.
    У меня остановилось сердце.
    - Когда?
    - В пятницу нам дают список.

    engañarse (vulg. sentirse un hombre obsesionado y sexualmente atraído por una mujer) – вульг. чувствовать себя сексуально одержимым к женщине
    capullo (= tontería) – здесь: глупость

    Глава 10. Я улетаю.

    Я улетаю. В Буэнос-Айрес, например. Наипервейшее, что я должна сделать, это сдать квартиру. Во-вторых должна поговорить с Ритиным парнем, бывшим парнем, с ее мучителем, экс-мучителем или, кем там был для нее этот аргентинец. Поговорить о том, чтобы он нашел друга, который мог бы приютить меня на какое-то время в своем доме. И в третьих, я должна поговорить с шефом, который, вполне вероятно, будет чувствовать себя виноватым за мое увольнение, а поскольку у него есть связи с агентствами в столице Аргентины, возможно, он подыщет мне свободное местечко в каком-нибудь из них. А если это ему не удастся, что ж, я найду себе работу в баре и начну подавать бокалы.
    Бар, полный аргентинцев, и все они очень славные, немножко назойливые, но очень-очень славные. Музыка играет на полную катушку, и я за стойкой бара в мини-юбке с подстриженными и по-дурацки перетянутыми волосами. Люди выстраиваются в очередь, чтобы заказать фернет с кока-колой, а я нарочно беру с них меньше денег, потому что хочу им понравиться, и потому что друг Донато, владелец бара, тоже испанец, дал мне право по желанию угостить кого-нибудь за счет заведения. Ведь мы оба понимаем – чем пьянее люди, тем больше денег они тратят.
    Уже шесть утра, пришло время закрываться. Я выхожу из кабака, и несколько друзей поджидают меня у дверей со своим несуразным кабриолетом, чтобы отвезти в Тигре. Там у нас есть катерок. Он-то и довозит нас до самого дома Мартина – парня с длинными до пояса волосами, произносящего мое полное имя очень тягуче (Фортуна-а-ата-а-а), поскольку ему очень нравится, что меня зовут, как главную героиню повести Бенито Переса Гальдоса “Фортуната и Хасинта”. Мартин уверен, что это принесет ему удачу в жизни. А я сказала, что родители назвали меня так, чтоб компенсировать фамилию Фортуна. И сразу после этого мне подумалось, что фразу “родители назвали меня так, чтобы компенсировать фамилию Фортуна” я повторяю чаще всего в жизни. Я улыбнулась, обняла его и почувствовала себя очень хорошо. Запахло сигаретами. Кто-то сказал, что забили испанцам.
    - Что произошло с испанцами? Тут такое навалилось, а они, словно сонные...
    - Ладно, – набросилась я на него в ответ, – ничего подобного... Никакие не сонные. Во всяком случае, я посмотрела бы испанские каналы, идущие по вашему телевидению, может, ваш президент оставила их себе?
    - Да, ты права... дай бог ей здоровья... – говорит Мартин, словно беседуя с самим собой. – Ей нравится сохранять за собой все, что заполучила...
    Как же классно обсуждать все, покуривая травку, ни о чем не беспокоясь. Мы поднимаем бокалы, произнеся тост и чокнувшись за всеобщее братство и дружбу народов. На причале звучит магнитофонная музыка, и мы встаем, чтобы танцевать до рассвета. Теперь я знаю, как танцевать, и мне не приходится засовывать руку в карман, как раньше. Я вдруг отчетливо поняла, что уже больше пяти часов не брала в руки мобильник, и принимаюсь искать его в сумке. Я включаю телефон. Мне пришло три сообщения от парня, с которым я болтала пару дней назад, популярного аргентинского актера, который не может понять, почему, черт возьми, я убегаю от него. Вместо того, чтобы ему ответить, я выключаю телефон, снова кладу его в сумку и возвращаюсь на причал. Мартин готовит на плитке пиццу, которую мы едим под холодное пивко. Вот-вот небо распахнется навстречу новому дню, оно уже не серое, а синее-синее.
    Когда мы подкрепились, ребята проводили меня домой. Я улеглась на кровать в шикарнейшей квартире, которую мне удалось снять с превеликим трудом, потому что Ритин аргентинец от меня сбежал, но, в конце концов, мне удалось найти квартиру по интернету. Квартира оказалась гораздо лучше той, которую я могла бы когда-либо себе представить. В шесть вечера, пробудившись от послеполуденного сна, я пошла на кухню и открыла холодильник. В нем столько всякой всячины, что я даже не знаю, что выбрать. Я следую определенному образу жизни, но все же решилась на заварной крем. Я в девятнадцатый раз включаю “Темную сторону души”, и когда начинается фильмец, я одновременно с Дарио Грандинетти читаю наизусть стихотворение Оливерио Хирондо: “ Мне вовсе неважно, какая у женщины грудь, подобна ли магнолиям она, или инжир иссохший, и кожа, нежная, как персик, или шершава, как наждак. И равно, как нулю, не придаю значения я их рассветному дыханию, возбуждает ли оно, или отравляет. Все это я могу перенести, нос, получивший самый первый приз на выставке моркови. Мне важно лишь одно, и в том я непреклоненни под каким предлогом не прощаю женщин, не умеющих летать. Те из них, что летать не умеют, лишь теряют время зря со мной.
    Завтра – пятница, и жизнь в Буэнос-Айресе кажется мне расчудесной.

    фернет – горький травяной ликер (настоянные на спирту травы: шафран, ромашка, кардамон, ревень, алоэ и др.) крепостью до 45% , очень популярен в Аргентине. Многие аргентинцы добавляют его в кока-колу.
    Tigre(Тигре) – город в Бразилии
    Darío Grandinetti – Дарио Грандинетти, аргентинский актер
    Oliverio Girondo (Оливерио Хирондо) – аргентинский поэт, в тексте приведен отрывок из стихотворения Espantapájaros (“Чучело”)

    Глава 11. Пятничный список

    Хуан, бухгалтер, сорок два года. Десять лет в организации. Женат, двое маленьких детей.
    Соле, тоже из бухгалтерии, сорок четыре года. В организации четыре года.
    Паула, из управленцев, тридцать восьмь лет, два года в агентстве.
    Мариано, делопроизводитель, пять с половиной лет в агентстве, разведен, отец
    шестилетнего ребенка.
    Лупе, уборщица, пятидесят шесть лет, ее муж тоже безработный.
    Хавьер, Сусана, Исабель и Кармина работали в творческом отделе агентства полтора года
    по полугодовым контрактам, теперь контракт не продлевается.
    Из двадцати двух работавших в агентстве человек осталось тринадцать, и я одна из них.
    Шеф собрал нас в своем кабинете и инструктировал нас в свете новых событий: нам
    снижают зарплату на семь процентов, не оплачивают сверхурочные часы, лишают надбавок и не оплачивают обеды. Микроволновку, в которой мы разогреваем еду, принесенную в пластиковых контейнерах из дома, мы оплачиваем сами. Когда шеф закончил говорить, то попросил нас всех покинуть кабинет и приступить к работе.
    Прежде чем направиться к своему столу, я зашла в туалет и встретила там Лупе. Она,
    плача, собирала свои вещи.
    Я подошла к ней и не знала, что делать. Трогаю карманы, может там найдется флакончик
    туалетной воды, чтобы потереть водой ей руки, но у меня его нет. У меня ничего нет. И ни у кого ничего нет.
    Лупе смотрит на меня и жестом показывает себе на грудь, чтобы я обняла ее.

    tupper (сокр. от tupperware) – пластиковый контейнер для продуктов по названию торговой марки

    Глава 12. Демонстрация
     
    Мы договорились встретиться в половине одиннадцатого. Для воскресенья рановато, но
    для нас это не имело значения. Мы выпили кофе, чтобы взбодриться, и поскольку не было никакой возможности добраться до центра на машине, доехали на метро до станции Колон, где встретились с Альваром. Когда мы вышли на станции из метро, на площади Кастеллана уже яблоку негде было упасть. Хорошо еще, что прихватили мобильник, а не то Альвара мы так и не нашли бы.
    Мы смешались с толпой, перепели все песни и проорали все лозунги один другого лучше.
    Я всегда задаю себе вопрос, кто же и каким образом их придумывает. То ли это умельцы приносят их из дома, то ли варганят прямо на ходу. Некоторые из них настолько остроумны, что я смеюсь и не могу петь.
    Мы движемся черепашьим шагом среди всей этой толпы народа, бредущего, неизвестно
    куда. Люди развлекаются, зависая в твиттере и фотографируясь, чтобы выложить фотографии. Пару раз я достала мобильник, но тотчас же клала его обратно, потому что из-за этой глупости я очень скоро потерялась бы. Мы столкнулись с моими родителями, которые находились здесь со своими друзьями, но пробыли мы с ними минут пять, потому что хотели идти искать Уго, если, конечно, мы его найдем с его листовками и громкоговорителем. Здесь находились тысячи людей. Сотни тысяч. Миллионы. Ну, не миллионы, но около того. Мне вспомнилась та сеньора с китайскими шариками и стрижкой “под горшок”. Я посмотрела в небо, ища вертолет, осматривающий эту зону. Я ожидала увидеть ослепительно светящий прожектор и полицию с мегафоном, привлекающую ее внимание.
    - Фортуната Фортуна!
    - Кто-то громко зовет меня по имени и фамилии. Я обернулась.
    - Мауро!
    Вот так сюрприз. Какая приятная неожиданность!
    - Ната, я так давно не видел тебя.
    - Да.
    Я была так смущена, что мне пришло в голову сказать только “привет”.
    - Привет!
    - Что ты делаешь потом? – спросил Мауро. – Не хотела бы выпить со мной что-нибудь?
    - Давай.
    Ладно, потом встретимся. Несколько месяцев я не встречалась с Мауро, а теперь
    встречусь. Несколько месяцев я думаю о той ночи, когда внезапно ушла из бара, потому что Мауро не принес мне документ, дающий гарантии того, что он не причинит мне боль. И вот теперь я встречусь с ним. Мы написали друг другу парочку сообщений, но позвонить ему я не решилась, потому что жуткая трусиха, а сейчас встречусь с ним. Больше мы с ним никогда не виделись, и увидимся теперь. Если так, то мы выпьем пивка, и он, вероятно, спросит меня, почему я больше не подавала признаков жизни. И я ему отвечу – не подавала потому, что не подавал он. Быть может, у меня появится возможность сказать ему, что за все это время он был единственным человеком, тайком вошедшим в мои мысли. Рассказать, что той ночью, когда он меня поцеловал, во мне снова что-то шевельнулось. Не так-то легко выдержать, если кто-то снова расшевелил твое сердце и душу, это сродни удару атомной бомбы. Наверное, он поцелует меня, а, может, и нет. Возможно, все произойдет так же, как в прошлый раз – он меня поцелует, и я уйду, а, быть может, даже и не попробует снова поцеловать меня. Как все запутано, все так сложно. Быть может, лучше вообще не идти с ним, так я ничем не рискую. Поток людей тащит меня в суматошный водоворот криков и музыки. Я совсем расстроилась. Мауро. Я встретила Мауро. Ведь теперь я уже не полечу ни в Буэнос-Айрес, ни куда-либо еще. Сзади меня потянули за рубашку.
    - Ната!
    - Рита!
    - Ты совсем дура, или как? Я думала, ты и вправду потерялась.
    - Я сбилась с пути.
    - Идем скорее, ну вот, теперь я не знаю, где оставила Альвара.
    - Да, конечно, пошли.

    Часть 3
     
    Если не ты, то кто же

    Глава 1. Мыльный пузырь

    Меня разбудила очень нежная музыка. Она слегка сбила меня с толку, поскольку я не понимала, откуда доносится незнакомая мне песня. Полусонная, я повернулась к нему положив голову ему на плечо и уткнувшись лицом чуть ниже. Какой приятный аромат. Несмотря на проступившую ночную испарину, запах, исходящий от его тела, показался мне таким славным, что я вот так и жила бы в ямке под плечом. Я опять заснула, и снова проснулась, когда он обнял меня за талию, поцеловал в шею и прошептал:
    - С добрым утром.
    - Привет.
    - Я поднимусь принять душ, Ната, а ты оставайся и слушай эту песню. Я уверен, что ее написали для тебя.
    Я закрыла глаза. Текст был на английском языке, и я понимала лишь какие-то отдельные
    слова, но мне было все равно. Я точно знала, что песня была о любви, и мне хотелось остаться жить в песне. Я могу арендовать и ямку, и песню и остаток жизни буду счастлива.
    Я слушаю шум воды, доносящейся из душа, и мне доставляет огромное удовольствие знать, что он моется моей губкой. Интересно, какой из трех открытых гелей он предпочтет, хотя... он их смешает, точно так же, как делаю я, принимая душ у кого-нибудь. Так я попробую все. Я слышу, что он закрывает кран и намыливается. Снова открывает кран, чтобы смыть мыло. Приняв душ, он насухо вытирается полотенцем, висящим на батарее, и открывает шкафчик. Я интуитивно чувствую, что он ищет дезодорант. Нашел. Айфон крутит третью, или четвертую песню, но в моей голове продолжает вертеться самая первая. Я слышу, как он выходит из ванной и притворяюсь спящей. Он подходит к кровати, берет мобильник, выключает звучащую музыку, водя пальцем по экрану, и снова кладет его на подушку. Опять звучит самая первая песня, поселившаяся во мне, и я думаю, что он читает мои мысли.
    Он подобрал с пола одежду, в которой был вчера вечером, и оделся. Подошел ко мне и поцеловал долгим поцелуем в губы. Я улыбнулась. Он вышел из дома, и я услышала, как он открывает входную дверь. И еще я подумала, что это ощущение от поцелуя было гораздо слаще давних. Прежде чем уйти, Мауро снова появился в комнате и еще раз меня поцеловал. И снова поцелуй был долгим. Он очень тихо, еле слышно, сказал: “Я ухожу, правда, потому что, если я не уйду, то и не приду.” Он поцеловал меня в лоб, потом еще раз в губы, и ушел. По моей спине сверху вниз пробежала дрожь, а потом меня бросило в жар.
    Я парю в воздухе.
    Прежде чем пойти на работу, я взбила в воде немного моющего средства и надула мыльный пузырь. Разместившись внутри пузырька, я включила песню Мауро и взлетела высоко-высоко, выше всех зданий. Я пролетела по бульвару Кастельяна, а поскольку мне было очень хорошо, я свернула с пути, чтобы немного полетать по Ботаническому саду. Ничто не может сравниться с панорамой, открывающейся из мыльного пузыря.
    Какой-то бородатый сеньор с палкой, сидевший на скамейке неподалеку от цветника с розами, взглянул вверх, увидел меня, приставил козырьком руку ко лбу, чтобы ослепительное солнце не било в глаза, а затем помахал мне на прощание рукой. Я тоже помахала в ответ.
    Войдя в офис, я прошла прямо к своему столу, уселась перед монитором, и все утро ничего не делала, лишь думала о Мауро. Мой суперстильный шеф появился в тесно облегающей плечи и живот рубашке. Я ничего ему не сказала, но его вид меня рассмешил. Какое-то время я думала про себя о том, что Донато купил ее, когда был с Паулой. Я представляю, как они выбирают ее в магазине, глупо улыбаются и думают, что жизнь чудесна. Интересно, каково ему будет теперь, без Паулы и без Майте, жить в квартире, предоставленной ему братом, который постоянно думает, что иметь в доме родственника это такая обуза и когда только он уйдет? Какая вялая, унылая жизнь. Уверена, что еще несколько месяцев назад, он и не подозревал, что мог бы проводить свою жизнь вот так. Тогда он думал, что у него есть все: постоянная спутница, сопровождающая его по каждодневному пути, и случайная, ведущая по пути чувственных наслаждений. Та, с кем вместе живешь, и та, с кем спишь. Та, с кем валяешься на диване воскресными вечерами, и та, с кем тайно ужинаешь за столиком романтического ресторана. Та, с которой выходишь на люди раз в две недели, и та, с кем выбираешься на выходные в пятизвездные отели с джакузи. Мне нужно второе.
    В этих размышлениях я и пребывала, когда пропищал мобильник.
    Мауро: “Ты пришла на работу, или осталась досыпать?
    Ната: “Пришла.
    Мауро: “О’кей. Я рад. Целую.
    Я ничего ему не ответила, потому что больше мне и в голову ничего не пришло. Я все еще была немного не в себе, и в голове сумбур. Не то, чтобы я ожидала какого-то сногсшибательного любовного послания, по правде говоря, я вообще ничего не ждала, но, раз уж он мне написал, то мог бы сказать и по-другому. Хотя, мило сказано: “... или осталась досыпать?” Этим он намекает на ночь, которую мы провели вместе. На самом деле это все равно, что сказать: “Когда я поцеловал тебя в последний раз, ты спала, так что я беспокоился о тебе, вдруг ты не пришла на работу.” При желании можно сказать и так: “Поскольку мы почти всю ночь не спали, я не удивился бы тому, что утром ты осталась досыпать.” А, быть может, сказать вот так: “Я думаю о тебе, и единственная картина, которая кружится в моей голове, это ты, улыбающаяся во сне среди смятых простыней. Так что я должен был написать тебе типичную отговорку, чтобы ты сказала мне, что тоже провела потрясающую ночь.
    Я ответила ему только: “Пришла”, потому что, потому что ни к чему добавлять, куда именно.
    И он: “О’кей. Я рад. Целую”. В смысле: “Целую тебя, как сестру или подружку, или
    какую-нибудь едва знакомую особу.” Вот если бы он сказал “целую тебя”, то я знала бы, что поцелуй предназначался мне, и только мне, ведь коллеге по работе не пошлешь “целую тебя”, потому что это самое “целую тебя” – нечто большее, это все равно, что сказать “целую тебя в губы.” Но он не прислал мне “целую тебя”, а только лишь “целую”. Поцелуй, неопределенный поцелуй.

    Глава 2 Хорошо, я согласна

    Мы снова договорились о встрече.
    Вчера вечером Мауро прислал мне сообщение. Он написал, что если я хочу, то мы
    встретимся после работы.
    Ната: “О’кей. Хорошо, я согласна.
    “Хорошо, я согласна”, точное, лаконичное сообщение, и только. Сначала я подумала
    ответить ему так: “Да! Твою мать, конечно же, да. Все охренительно, парень, зашибись, где встретимся?” Однако, я оборвала себя, потому что, как говорит моя бабушка, когда-нибудь они будут вынуждены отмывать мой язык с мылом.
    Этот вечер сделался для меня бесконечным, потому что с того момента, как звякнул
    мобильник, оповещая о сообщении от Мауро, я только и делала, что отсчитывала минуты. Я трудилась над логотипом для одной кампании, производящей сумочки и обувь, и как раз с самого утра пребывала в жутком вдохновении, но после получения этого самого “Ната, не хочешь встретиться?” я была уже ни на что не способна. Два часа я провела, тупо уставясь в монитор и возя мышкой по столу, создавая видимость работы. Я открыла ящик стола, достала тетрадь и закрыла ящик. Потом снова открыла его, чтобы достать фломастер, и снова закрыла. Сделав вид, что рисую, и, накарябав какую-то халтурку, я встала и направилась к кофеварке, чтобы убить время, а потом вышла на балкончик агентства покурить. Возвращаясь на свое рабочее место, я услышала телефонный звонок. Звонил мобильник, и я кинулась к столу, моля Бога, чтобы это оказался не Мауро, звонивший, чтобы отменить свидание. Слава богу, это была Рита.
    - Что ты делаешь после работы? Мне звонил аргентинец, чтобы мы пошли посмотреть
    фильмец. Его показывает приятель аргентинца, у него дома есть проектор.
    - Извини, Рита, не могу, я занята.
    - Почему? Разве ты уходишь не в восемь?
    - Да, подружка, но я заканчиваю логотип, который должна сдать на следущей неделе, вот
    и задерживаюсь, потому что занята.
    - Отлично, приходи и освободишься.
    - Нет, нет. И, кроме того, я не очень хорошо себя чувствую.
    - Да, ладно! Вчера ты чувствовала себя превосходно…
    - Да, конечно, но сегодня – нет, подружка, нет, не сегодня.
    - Что ж, ладно, ничего… Передам им от тебя привет.
    Я не рассказала ей ни о четверге, проведенном с Мауро, ни о том, что сегодня снова
    встречаюсь с ним, потому что хочу защититься. Если потом Мауро уйдет от меня, меня завалят вопросами о том, что случилось. И я должна буду подробно обо всем рассказывать, анализировать, отличается ли он от остальных, или такой же. Я снова буду думать, что моя личная жизнь мне не принадлежит. Порой я думаю, что столько рассказывала об Альберто и о тех моих трудных месяцах, что однажды почувствовала, что моя жизнь уже не была моей, она принадлежит всем. И я не хочу снова подобных ощущений. В любом случае я не должна рассказывать слишком много, потому что, вне всякого сомнения, то, что произошло между мной и Мауро, это ничто, пустяк.
    Я гнала машину на полной скорости, но, прежде чем попасть на свою улицу, остановилась
    у супермаркета и купила бутылку вина. Потом зашла в японский ресторанчик, находящийся как раз за моим домом, прихватила ужин на двоих, поданный мне на деревянном подносе. При этом японец сказал, что поднос я должна вернуть. Насвистывая, я направилась домой. Дома я приняла душ, переоделась и уселась на диван, считая минуты. Я встала полить цветы, потом села, потом снова встала, чтобы привести в порядок журналы, и снова села, а затем опять встала протереть пыль на столике, где стоит телевизор. Я пошла в ванную и уложила волосы. Сходила в туалет и решила надеть другое нижнее белье, посексуальнее. Поэтому я разделась и снова оделась. Звякнул мобильник, оповещая о поступившем сообщении: “Я выхожу.” Мое сердце забилось так сильно, что казалось, оно вот-вот лопнет. Я почистила зубы. Потом поставила диск, будто бы слушала его весь вечер, повертела и разбросала в легком беспорядке журналы и уселась на диван. Я злилась на саму себя за то, что была такой дурой.
    Когда Мауро позвонил по домофону, я прислонилась к двери, стараясь контролировать
    биение сердца. Я услышала, как открылась дверь лифта, и подумала, что Мауро доведет меня до инфаркта. Будет просто охренительно – встречаться с кем-то второй раз в жизни, и, встретившись, дать дуба в прихожей, не перенеся нахлынувших чувств. Я представила, как ты рассказываешь соседям, что знаком со мной всего один день. Они позвонят в полицию, тебя задержат, наденут наручники и повезут в комиссариат. Объясняй, оправдывайся потом перед судьей, что все началось с электронной почты. “Динь-дон” – в дверь позвонили. Я открыла дверь.
    - Привет, Ната.
    Мауро, ты и представить себе не можешь, как я хотела встретиться с тобой, как хотела,
    чтобы ты мне позвонил. С того самого четверга я снова и снова восстанавливала в памяти каждое мгновенье, начиная с момента, как мы вошли в дом, и до того, как ты сказал мне “Я ухожу, правда, потому что, если я не уйду, то и не приду.” Я отлично понимаю – это неважно, то, что случилось между нами, это ничто, но что-то проникло в мою душу, проникло и не отпускает. Я пыталась вырвать это из души, но, клянусь, оно не покидает меня. Так и скажи судье.
    - Салют, Мауро. Проходи.

    Глава 3. Ливень

    Обрушился неистовый ливень. Уже давно я не видела такого сильного дождя. Льет, как из ведра. В полуденных новостях показали панораму некоторых полностью затопленных окраинных кварталов. Этот природный коллапс на все утро парализовал движение в туннелях автострады М-30, создав жуткий беспорядок. По телевизору я увидела, как под напором воды лопнула канализационная решетка и подумала – находись ты рядом и крышка угодит тебе в голову. Это было бы дерьмовой случайностью. Никогда и не подумаешь, что такое может произойти с тобой, будь ты хоть трижды предусмотрителен во всем. Даже, если ты никогда не ходишь под балконами, исключая малейшую вероятность того, что сверху на тебя свалится горшок с геранью. Даже, если ты всегда переходишь дорогу на пешеходном переходе на зеленый свет, даже если ты никогда не спускаешься по лестницам и не лазишь по лесам, ты, вероятно, никогда не предусмотришь крышки от канализационного стока.
    Мауро позвонил мне после обеда спросить, не выпьем ли мы кофе в “Опере”. Мы встретились в маленькой кафешке, где работал чертовски привлекательный официант.
    - Добрый день. Что закажете?
    - Как дела? – вежливо спросили мы, изучая меню.
    - По правде говоря, могли бы быть и получше, – ответил он.
    Он вкратце рассказал нам о своей жизни. Когда, наконец, он направился к стойке, чтобы принести нам заказ, мы с Мауро решили, что это нормальное явление, когда кто-то приходит в бар рассказать о своей жизни официанту, но не наоборот. Видать, он только что разошелся со своей половиной, потому что в этом случае всегда хочешь рассказать о своей жизни кому-нибудь.
    Когда мы вышли из кафе, нас застал врасплох еще один ливень. Мы вымокли насквозь, потому что ни у одного из нас не было зонта. Мы были вынуждены чапать по парку на площади Орьенте под проливным дождем. Я прыгала по всем лужам, потому что на мне были резиновые сапоги. Мауро надрывался от хохота, сильно мне завидуя. В конце концов, он тоже стал шлепать по лужам, и мы чудесно развлекались. Люди старались обойти нас стороной, чтобы мы их не забрызгали. Они смотрели на нас, как на дураков. Придя домой, мы пошли прямо в душ. Мауро попросил меня сесть, чтобы он смог вымыть мои волосы. Я пишу об этом и краснею, так что лучше помолчу.

    Глава 4. Кто ты без меня.

    Я спрашиваю себя – кто же этот Мауро без меня, какой он.
    Кто он, когда по утрам выходит из дома и идет жить своей другой жизнью. Той, в которой меня нет, и с которой я не имею ничего общего.
    Кто он, когда заводит свой мотоцикл, припаркованный на моей улице, и едет на нем в свою студию в центре Мадрида, лавируя в потоке машин. О чем он думает, надевая на голову шлем. А в голове у него мелькают, прыгают ночные картинки и дела, которые необходимо сделать утром.
    Какой он, когда сталкивается с портье, знающим, что Мауро ночевал не у себя, потому что он идет в той же самой одежде, что и вчера.
    А когда Мауро будет пить кофе в баре на углу, официантка точно скажет ему, что с ним что-то происходит, потому что в последнее время он выглядит более красивым и довольным.
    Я спрашиваю себя, кто он, этот Мауро, когда он усаживается за стол перед компьютером, пристально глядя на монитор, пока загружаются программы. Вспоминает ли он меня, подсознательно ощущая аромат, исходящий от рукава его свитера, к которому я вчера прислонилась.
    Смотрится ли он в зеркало ванной, пытаясь сморгнуть соринку, до тех пор, пока не поймет, как блестят его глаза.
    И думает ли он, как я, что каждая песня, которую он слышит, словно написана для нас.
    Мы – какое прекрасное слово.
    Вспоминает ли он, что мы шептали друг другу на ушко. Вспоминает ли наши стоны.
    Я спрашиваю себя, кто такой, Мауро, когда он разговаривает с нашими общими знакомыми, которые ничего о нас не знают.
    Я еще раз говорю “мы”. С каждым разом это звучит все лучше. Мы. Мы. Мы. Ну, хватит.
    - Мы.
    (Извини.)
    Мы...
    Возникает ли у него желание рассказать, кто я для него. Возникает ли у него желание встать с мегафоном посреди улицы, забраться на табуретку и закричать: “Э-эй, люди! Вы знаете, кто такая Фортуната Фортуна, да? Вы с ней знакомы, правда? Так вот, я должен сказать вам одну вещь: я – с ней! Я! Я с Натой! Я!”
    И если люди встанут в круг и станут ему аплодировать, то не потому, что не знают обо мне ничего, а потому, что уже очень-очень давно они не видели никого таким счастливым.

    Глава 5. Рисунки

    Когда я проснулась сегодня, было девять утра, а я была внутри рамочки рисунка. Это меня
    удивило, правда, ведь не каждый день девушки поднимаются с постели в тетрадке с рисунками, но поскольку в последнее время я довольно глупа, то не придала этому никакого значения. Из рисунка с кроватью я перепрыгнула на рисунок с ванной и даже поклялась бы, что встала под душ. На рисунке я появилась в ванне с белоснежной пеной и желтым пластиковым утенком, плавающим в воде. У меня никогда не было желтого пластикового утенка, так что это было довольно забавно. Мне понравилось развлечение, и какое-то время я играла с утенком. Я топила его в воде, глядя, как на дне ванны появлялись очаровательные пузырьки и всплывали на поверхность.
    Из ванной я перескочила на рисунок с кухней. Пока варился кофе, я подогрела себе
    немного молока в микроволновке. Я подошла к холодильнику достать апельсиновый сок, а, закрыв дверцу, увидела, что подаренные Альваром игрушечные магнитики со словами и буквами, налепленные на дверцу, образуют удачные фразы: “чувствую – потом – думаю”, или “без – меня – с – тобой – с тобой”, и вот еще “иду – к – приключению – смело”. Я взяла слово “бить” и прилепила за буквами “л” и “ю”, получилось “любить”. После этой шалости, я побежала в гостиную завтракать, сидя у окна.
    Позавтракав, я пошла в комнату одеваться. Я открыла дверцу шкафа, смотря, что бы такое
    надеть, и обнаружила, что одежда была разложена по размеру и цвету: футболки, брюки, блузки, платки, обувь были точно нарисованы. Я подумала, и почему я не прожила всю жизнь в тетрадке с рисунками? Я надела полосатую футболку и джинсы, взяла ключи и пошла за хлебом.
    Я добралась до палатки, пройдя по парку, где множество людей каталось на коньках и
    велосипедах. И я сказала себе, как же мне нравятся эти ранние часы, когда дни такие длинные, и на все есть время.
    Я зашла в булочную. Выйдя оттуда с сумкой в руке, я подумала, какая же находчивая эта
    булочница, раз кладет все в розовые пакеты, чтобы поднять людям настроение. Я шла домой той же дорогой. Обходя футбольное поле, я касалась брелком от ключей каждого прутика решетки, отчего раздавался колокольчиковый звон, так нервирующий Риту. Я вдруг осознала, что мои джинсы тоже были розового цвета. И полосатая футболка тоже. И ботинки. Я оглянулась – прутья решетки, соприкоснувшиеся с моими ключами, окрасились в розовый цвет, в то время, как остальные оставались зелеными. Все места, по которым я прошла, и все, чего я коснулась, перестали быть реальными и превратились в розовые мультяшные картинки. Просто потрясающе!
    Стоит только начать влюбляться, как девчонка верит, что весь мир – в розовом цвете.

    viñeta (фрейм) – каждый, взятый по отдельности рисунок комикса

    Глава 6. Без вести пропавшая

    - Привет, Рита.
    - Ната! Сколько дней я стараюсь разыскать тебя, а ты, как сквозь землю провалилась… С
    тобой что-то случилось?
    - Да нет, куда там! Просто у меня прорва работы. Половину людей у нас поувольняли, вот
    и приходится вкалывать за себя и за них. Так что я целыми днями в агентстве.
    - Тогда, подруга, ты должна попросить, чтобы тебе поставили там кровать. В последнее
    время на тебя ни в чем нельзя положиться.
    - Сейчас… Ой!
    - Ната?
    Прикусить бы язык, которым невольно причиняешь себе зло. Дело в том, что, с одной
    стороны, мне не хочется рассказывать Рите обо всем, но, с другой, я больше не могу сдерживаться.
    - Рита, я должна сказать тебе что-то очень важное!
    - Ната, не пугай меня…
    - Видишь ли, ты еще не знаешь того, что со мной случилось за то время, в которое я, по
    твоим словам, сквозь землю провалилась. Понимаешь, во мне поселилась бабочка и не оставляет меня в покое. Эта мошенница свила гнездо и, должно быть, отложила яйца, потому что день ото дня я чувствую, что их становится все больше. Иногда, по утрам, мне кажется, их так много во мне, что, как только я открою рот, из него выпорхнут сотни бабочек и отправятся в полет. Должно быть, эта болезнь очень опасна, Рита, так что не подходи ко мне.
    - Господи, что ты несешь?
    - Помнишь день демонстрации? Помнишь, я услышала, как кто-то произнес мое имя и
    фамилию. Я тогда еще затерялась на несколько минут, и ты учинила мне разнос, потому что из-за меня мы потеряли Альвара? Так вот это был Мауро. Тот самый Мауро, с которым я однажды встретилась в баре. Он тогда поцеловал меня, а я ушла, ничего не сказав.
    - А-а, ну да, да, конечно же помню! А почему ты ушла? Ты нам так никогда и не
    объяснила.
    - Ушла, потому что у него не было с собой договора о том, что мы не будем страдать. Я
    Я хотела, чтобы мы с ним подписали его. Да, вот поэтому и ушла. Мы обменялись парой сообщений, и тут же перестали общаться. Тогда моя голова была еще забита Альберто, так что я тоже не хотела усложнять себе жизнь. Но, по правде говоря, с тех пор я много раз думала о Мауро…
    - Это же замечательно. И что же? К делу!
    - Рита, подружка, какая ты все-таки неромантичная…
    - К де-е-елу!
    - Потом я встретила его на демонстрации, и он спросил, не встретиться ли нам, и не
    выпить ли что-нибудь. Так вот, с тех пор мы очень часто встречались. Мы созванивались после работы и встречались у него, или у меня.
    - И ты сильно его любишь?
    - Сама не знаю, Рита. Я немного смущена, и не имею ни малейшего представления, что со
    мной происходит. Ты отлично знаешь, как трудно мне было столько времени быть одной. Знаешь, чего стоило узнать, что же произошло с Альберто и не позволить сломать себе жизнь. Я потратила больше года на то, чтобы прийти в себя и снова начать воспринимать себя без него. На то, чтобы забыть о нем, по большей части благодаря вам, и наслаждаться жизнью, не связываясь ни с кем, а теперь… Я боюсь.
    - Повторяю: ты сильно его любишь?
    - Откуда я знаю! Я постоянно задаю себе вопросы, Рита. Я всю свою жизнь спрашивала
    себя, что я чувствую, и , в конце концов, это ни к чему не привело. Так что я не знаю, что это, хочу просто жить.
    - А он такой же болван, как и ты?
    - Этого я тоже не знаю, а его не спрашиваю. Он говорит, что любит меня, и скучает, если
    не со мной. Но все случилось так быстро, что я не очень хорошо понимаю, что означают эти слова. Иногда мне хочется сказать ему, чтобы мы остановились, не рисковали, чтобы сели и подумали, что творим черт знает что… Ведь любовь сначала кажется безвредным дельфином, а на самом деле, это акула, которая пожирает сначала твои ноги, потом сердце, потом голову и душу. Эта акула пожирает тебя целиком с потрохами, ничего не оставляя от тебя…
    - Ната? – вдруг услышала я голос Риты.
    - Что?
    - Не знаю, я разговаривала с тобой, ты сказала “ой!” и сразу замолчала. Я испугалась, как
    бы ты не шмякнулась в обморок прямо посреди зала…
    - Нет, дурочка, просто я прикусила язык и не могла говорить.
    - Ладно, мы договорились, или как?
    - Все в порядке, через полчаса я буду готова.
    Когда я ждала лифт, пришло сообщение от Мауро: “Не сходить ли нам завтра в кино? Там
    крутят “Акулу”.” Ха! Вот так шутка! Об акуле. С выдумками пора кончать. Мауро пригласил меня в кино, но я ответила, что фильм выберу сама.

    Глава 7. В кино

    Я едва успела просмотреть в газете киноафишу – на работе у нас нет времени даже вздохнуть. Насвистывая, я вышла из агентства и, в итоге, так быстро добралась, что, оказавшись у дверей кинотеатра, не знала, что делать. Даже очереди вза билетами еще не было. Я посмотрела афиши фильмов, идущих в разных залах и подошла к кассе.
    - Два билета в первый зал.
    - Семнадцать евро.
    Я заплатила, и кассирша протянула мне билеты через маленькое окошечко. Два билета. Пару. Один для парня, второй для меня. Парень, который ни друг, ни приятель, ни брат. Это Мауро. И девушка – я. Мауро и я. Внезапно меня бросает в жар, и я слегка обмахиваюсь рукой.
    - Салют! Давно ждешь?
    - Привет, Мауро. Ну, минут десять..
    - Зашибись, у тебя уже есть билеты? – спросил он.
    - Да, отхватила. Хочешь, чего-нибудь выпьем, еще рано.
    - А во сколько начало?
    - В восемь двадцать, – я взглянула на часы.
    - О'кей. Куда пойдем?
    - Ниже по улице есть несколько неплохих местечек.
    - Тогда идем.
    Мы спускались по лестнице с площади Кубов на улицу Мартин де лос Эрос, и Мауро взял меня за руку. Сначала я подумала, что он поддержал меня, чтобы я не упала. Но вот уже и все ступеньки закончились, а его пальцы все еще переплеталась с моими. Я смешалась и не знала, что делать: то ли крепко сжать его руку, то ли оставить свою вялой и безжизненной, то ли нежно приласкать его большим пальцем. Короче, под властью сомнений я высвободила свою руку. Мауро ничего не сказал, словно я не испортила его планы. “Идти за ручку? Мы, что же, по-твоему, жених с невестой?” – думала я. Он продолжал спокойно идти, а когда мы вошли в бар, обнял меня за талию и шепнул на ухо:
    - На какой фильм ты меня поведешь?
    Прежде чем я успела ответить, Мауро, вдохнув исходящий от моей шеи аромат, слегка куснул меня за мочку уха.
    - На тот, что победил на фестивале “Сандэнс”... – ответила я, возвращая поцелуй.
    - “Сандэнс”?
    (Не думаю, что он когда-нибудь слышал о нем.)
    - Это фестиваль Роберта Редфорда?
    (Ух ты, уже лучше!)
    - Да, фестиваль, конечно, не его, но Редфорд его основал.
    - Ну, хорошо.
    Мы попросили пару пива и чипсы с салатом из авокадо, рассказали друг другу, как прошел день. Потом еще несколько раз взяли по пиву и, когда, наконец, попросили счет, оказалось, что прошел почти час. Мы едва успели прибежать к началу сеанса и уселись, когда уже начинали анонсировать другие фильмы.
    - Слушай, – прошептал мне на ухо Мауро, – часом, не оригинал ли фильма будет?
    - Что?
    (Я плохо его расслышала, точно.)
    - Не оригинал ли фильма это будет, а?
    (Ну, конечно, я расслышала.)
    - Да, Мауро, это оригинал.
    - Серьезно? Да, ладно, шутишь!
    - Ха, парень, не могу в это поверить... ты смотришь дублированные вильмы?
    - Малышка, не могу поверить... неужели ты будешь читать весь фильм?
    (О, Боже, он касается моих волос.)
    - Знаю я вас, Ната, хитреньких. Сначала читаете весь фильм, половину не понимая, а потом говорите на великолепные фильмы, что они чушь, потому что ничего не поняли.
    (Вот уж нет. И не трогай мои волосы.)
    - Послушай, говори тише.
    - Но, ведь фильм еще не начался!
    - Конечно, только люди хотят посмотреть анонсы.
    - Б-ли-и-ин.
    Я тоже так думаю. Блин. Выходит, ему не нравится кино. Ну хорошо, пускай, кино ему нравится, но не нравится то, которое нравится мне. Подумать только, что он оказался невежей. Хотя, понятно, что у него тоже могут быть свои вкусы, отличные от моих. Нет проблем! В конце концов, я его совсем не знаю, не знаю, какой он. У меня нет ни малейшего представления, о чем он думает, за кого голосует, как живет. До этого момента я была с ним только в постели. А, как говорится, постель и кино – разные вещи. В постели мы – два существа, находящиеся в центре своего микроскопического мирка, в котором нет даже одежды. В нем все легко, все возможно. Но, когда ты вылезаешь из постели и, особенно, когда выходишь из дома, мир становится огромным. И в нем ты должен открывать для себя этого человека час за часом, минута за минутой, наблюдая, как он устраивается в этом мире, хотя до этого момента ты управлял им, как хотел. В мире, в котором ты вдруг появляешься рядом с кем-то, кто до этого момента тоже делал все, что заблагорассудится. И понимаешь, что его тоже не волнуют мои вкусы. Классно!
    - Ната...
    - Что?
    - О чем ты думаешь?
    - Ни о чем, я смотрю фильм.
    - Не смотришь. Ты ушла в себя.
    - Нет, смотрю.
    - Но не видишь. Смотришь, ничего не понимая?
    Когда мы вышли из кино, я сказала Мауро, что не могу остаться на ночь у него, потому что
    завтра мне нужно очень рано вставать. У шефа – видеоконференция с какими-то берлинскими партнерами, и он хочет, чтобы я тоже была на ней. Ночью я должна к ней как-то подготовиться. Все это правда лишь отчасти. Правда в том, что я должна рано вставать, а ложь в том, что нет никакой конференции. Мне вдруг расхотелось спать с Мауро. Без каких бы то ни было на то причин, не из-за кино. Вроде, ничего не случилось, просто пропало желание, и я пошла домой.
    Я листала в гостиной какой-то журнал, когда почувствовала, что кто-то открывал на кухне
    холодильник. Я пошла посмотреть, кто это был.
    - Бето?
    - Привет, Ната.
    Как ни в чем не бывало, Бето доставал из формочки лед, чтобы положить его в бокал.
    - Что ты здесь делаешь?
    - Просто нахожусь.
    Последний раз он приходил ко мне домой, когда я еще не встречалась с Мауро.
    - Что у тебя с Мауро? – спросил Бето, ставя бокал и мне.
    - Ничего.
    - Ничего?
    - Ничего, а почему ты об этом спрашиваешь? – мы пошли и уселись на диван в гостиной.
    - Я заметил, что в кино ты держалась как-то напряженно. Ты была как будто немного
    разочарована тем, что он оказался другим, отличным от…
    - Отличным от кого?
    - От тебя, от меня, от нас.
    - Бето, не смеши меня. Мы уже давным-давно не живем вместе. Мне кажется неправдой,
    то, что это говоришь мне ты.
    - Не знаю… – продолжил он, словно не слыша меня. – Ты, как будто, спрашиваешь себя, а
    любовь ли это, то, что ты чувствуешь. По ходу, ты опять собираешься терзать себя тем, что будничная жизнь одержит над тобою верх.
    - Зачем ты говоришь мне все это, Бето?
    - Да потому что вечно с тобой одно и тоже.
    - А тебе-то какая разница? Разве я спрашиваю тебя, а сам-то ты любишь, или тебе уже скучно с той девочкой с работы, до потери разума вскружившей тебе голову? А может ты до чертиков устал, не высыпаясь по ночам, потому что твой ребенок плачет? Разве я спрашиваю, похожа ли твоя теперешняя жизнь на ту, о которой ты мечтал, а? Разве я когда-нибудь спрашивала тебя об этом? Ответь.
    - Нет, не спрашивала и не собиралась, да оно и к лучшему, потому что мой ответ вовсе не
    такой, какой ты ожидаешь.
    - Так какого черта ты приперся, если они всё тебе дали?
    - Чтобы сказать тебе, что идеальной любви не существует, Ната, а тот, кто ее ищет, любит
    только себя самого.
    - Зачем ты приходишь, Бето? – Взбешенная, я вскочила с дивана. – Ты заваливаешься ко
    мне, чтобы нести ту же самую чушь, что болтал Дани? Заявляешься ко мне домой, чтобы сказать, что я не умею любить? И это говоришь мне ты, бросивший меня из-за другой? Так вот что я тебе скажу, красавчик, перестань пялиться на меня с дерьмово-снисходительным выражением на лице. У меня нет домового, который подскажет мне, кто моя любовь. Мауро это, или нет, знаю одно – это не ты. А теперь – проваливай! Можешь убираться туда, откуда пришел. Ты мне осточертел.
    Он ушел. Но, прежде чем закрыть за ним дверь, я набрала в грудь побольше воздуха и проорала во все горло:
    - Я тысячу раз предпочитаю постель киношке! Так и знай!
    И хлопнула дверью.

    plaza de los Cubos (площадь Кубов) официально известна как площадь Эмилио Хименеса (народное название получила из-за абстрактного памятника в виде кубов, установленного в центре), средоточие кинотеатров и развлекательных заведений
    Sundance кинофестиваль “Сандэнс” национальный американский кинофестиваль независимого кино. Основан актером Робертом Редфордом в 1981году. Проводится в Парк-Сити, штат Юта, США каждый год в конце января.
    nachos начос, мексиканские чипсы треугольной формы
    guacamole салат из агуакате (авокадо)

    Глава 8. Сообщения

    В первый раз мы написали друг другу парочку сообщений. Романтических, я имею в виду.
    Он прислал: “Весь день думаю о тебе”. А я: “Я тоже. Не забудь вечером принести книгу, которую обещал”. “Конечно, я ее уже захватил. Я не забываю вещей, касающихся тебя”.
    Мауро пришел, пряча книгу за спиной, и какое-то время мы играли, пока я не добилась
    того, чтобы он мне ее отдал. Я была поражена, увидев, что это за книга.
    - Мауро, это же книга о помощи самому себе.
    - А что такое? Тебе не нравятся такие книги?
    - Конечно, не нравятся.
    - Но ведь ты ее не читала.
    - Разумеется, но эти книги мне не нравятся.
    - Ох уж мне эти предрассудки, принцесса, сколько вреда они нам приносят!
    Я хотела возмутиться, сказать, что дело вовсе не в моих предрассудках, просто эти книги
    – редкостная чушь, и точка, но промолчала, потому что, если начну говорить, то не закончу. Если я заведусь, то ляпну, что тоже не могла себе представить, что он не станет смотреть фильм в оригинале, и что не станет пошло называть меня принцессой и любимой, не то Мауро тоже возьмет, да и смоется от меня. Поэтому я промолчала и поцеловала его в шею долгим поцелуем.
    - Я ее прочту. Спасибо тебе огромное.
    - Я не стану проверять, прочла ли ты книгу, – ответил Мауро, смеясь. – Если захочешь
    прочесть – хорошо, не захочешь – оставишь на книжной полке и больше ничего.
    Это как раз то, что мне нравится в Мауро, – он придает вещам верную значимость. Не то,
    что я.
    Мы уже приступили к приготовлению салата на ужин, когда мне в голову пришел
    нелепый вопрос.
    - А ты сам читал эту книжку?
    - Конечно! Ты что же думаешь, что я всучил тебе книгу, которую не читал?
    Я замолчала. Книгу о помощи самому себе не читают просто так, от нечего делать. Ее
    читают только по необходимости. Я продолжала кубиками нарезать помидоры, клянясь самой себе, что не стану расспрашивать его дальше. Но следующий вопрос вырвался сам собой:
    - А зачем ты ее читал?
    - Это было мне необходимо. В моей жизни был плохой момент.
    - Вот как.
    ( Плохой момент. Когда же это Мауро переживал плохой момент? А самое главное… С
    кем?
    Я со всей силы стиснула зубы, чтобы не продолжать расспросы. Если бы у меня под рукой
    была коробочка с нитками, я зашила бы себе рот.
    - С кем?
    (И где только лежит эта чертова коробка с нитками?)
    - Что с кем?
    - Ну, с кем ты переживал плохой момент…
    - Со своей бывшей.
    - А-а-а.
    (Значит, у него кто-то был.)
    - Хчешь, чтобы я рассказал о ней? – спрашивает он.
    - Нет-нет, что ты, не хочу.
    Я подумала, что должна была бы окончательно зашить себе рот. Я продолжала резать
    помидоры, но вместо аккуратных кубиков у меня выходили чудовищные кусищи, которыми подавиться можно.
    - Ее зовут Елена.
    - Я не спрашивала тебя.
    - Конечно, но мне хочется тебе рассказать.
    - Да, но я не спрашивала.
    - Хорошо, я не стану тебе рассказывать, так даже лучше.
    Мы накрыли на стол и уселись ужинать. Я молчала, мне не хотелось говорить. Лучше бы
    это произошло со мной раньше. Правда, желание говорить могло бы пропасть и на десять минут раньше. Будь проклята эта чертова бывшая! У всех есть какая-нибудь бывшая.
    - Ната, ничего не случилось, – сказал Мауро, пристально глядя мне в глаза. – Мы прожили
    вместе четыре года, но все закончилось. Ты же тоже жила с Альберто, разве не так?
    - Конечно, конечно, я ведь ничего не говорю. И я уже сказала, у тебя нет никакой
    необходимости рассказывать о ней.
    Когда мы завалились на диван, он взял и рассказал мне о ней.
    - Первые два года все было хорошо. Я был без ума от нее, любил без памяти. Думаю, что и
    она тоже. Мы вдвоем кайфовали. Елена казалась мне красивой, умной, приятной… Она была иделом женщины. Единственным ее недостатком была ревность. Сначала я не придавал этому большого значения, думал, что, если мы проживем вместе подольше, ревность пройдет. Но все вышло совсем наоборот. Когда мы стали жить вместе, начался кошмар. Я ничего не мог. Не мог пойти с друзьями, не мог поужинать на работе. Без нее я не мог ничего. У нас началась такая ругань, что ты и представить себе не можешь. Это было все равно, что нечаянно наступить на оголенные провода. Если я приходил домой немного позднее, чем ожидалось, она кричала, говорила, что ненавидит меня, чтобы я убирался из дома. Я не понимал того, что случилось, клянусь, не понимал. Я хлопал дверью и уходил. Но на следующее утро она присылала мне сообщение, в котором говорилось, что она проплакала всю ночь, что соскучилась и не может жить без меня. И я, как идиот, снова бежал к ней, потому что тоже чувствовал, что не могу жить без нее. Мы бежали по какому-то немыслимому замкнутому кругу. Это было сродни американским горкам – то вверх, то вниз, то – да, то – нет. Сейчас я тебя ненавижу, а сейчас люблю… Наши стычки были оглушающими. Мы падали в ад, чтобы потом вместе коснуться небес, сознавая, что как только произойдет примирение, на наши головы снова посыплются бомбы. Я не богомолец, Ната, но, клянусь тебе, что все то время молился о встрече с кем-нибудь, кто заставил бы меня забыть ее, чтобы мне удалось выбраться из этого колодца страстей, в который я себя загнал. Я знакомился с разными девушками, спал с ними, но все это лишний раз доказывало мне, что я любил Елену. Поразительно, но через несколько месяцев наши с ней отношения и вправду наладились. Она угомонилась, успокоился и я, и мы стали обычной парой. Мы не скандалили, не кричали, только любили друг друга, или нам так казалось. Мы ходили куда-то с друзьями, решили купить квартиру, взяв ипотеку на тридцать лет. Мы строили планы на будущее, думая, что всегда будем вместе… Но, мы слишком долго решались на это, и именно тогда, когда решились, все и закончилось. Пришел быт, повседневная рутина, нам стало скучно, все надоело, и – конец.
    Мауро слегка отодвинулся от меня, потом снова придвинулся и обнял. Я вздрогнула.
    - И вот тогда однажды появилась ты. Я встретил тебя, когда уже и не надеялся. Это
    произошло в тот день, когда мы случайно встретились на ужине, организованном агентством… Мы выкурили по сигарете, и ты сразу же сказала, что идешь в зал. Ты пришла, словно ниоткуда, и точно также ушла, будто в никуда. Я долго думал, кто же ты. Я знал только то, что ты работаешь в том же самом агентстве, что и я. Я раздобыл адрес твоей электронной почты и написал тебе: “Если хочешь, выпьем что-нибудь”. Я думал, что ты не ответишь мне ни за что на свете. Но я получил твое сообщение. И мы пошли в тот бар, помнишь?
    - Да.
    - Мы разговаривали о поездках, о музыке, о разных глупостях. Ты слушала меня, а я
    думал, что ты подарок, только что посланный мне небом или судьбой, назови это, как хочешь. Подарок. Ты – подарок. Я смотрел, как блестели при разговоре твои глаза, смотрел, как ты над чем-то смеялась, как двигалась… Господи, я словно парил над землей!.. И тогда я поцеловал тебя, а ты ушла, не говоря ни слова. Мы обменялись парой сообщений, и все, ты не подавала признаков жизни… Я подумал, что у тебя своя, устоявшаяся, жизнь, и не хотел настаивать. И еще подумал, что никогда больше не увижусь с тобой снова. Но наступил день демонстрации. То утро словно озарилось для меня. Ты затерялась в толпе народа, но я встретил тебя. Я увидел тебя, Ната, и, клянусь, мне стало так светло.
    Мы обнялись и молчали.

    Глава 9. Этого мне достаточно

    Мы с Мауро спим вместе три-четыре ночи в будни. По пятницам и субботам каждый из нас проводит время со своими друзьями, по воскресеньям мы видимся в зависимости от наших планов. Иногда мы вместе проводим ночь и по субботам, когда оба возвращаемся с гулянки. В последний момент мы обмениваемся сообщениями и встречаемся у входа, делая вид, будто только что познакомились.
    - Привет, – говорит один из нас, например, он.
    - Привет, мы знакомы? – спрашиваю я.
    - Нет, но познакомиться, очень интересная идея... – отвечает Мауро с видом голливудской звезды. – На твоем месте я имел бы это в виду.
    - Ты ведешь себя слишком развязно, – отвечаю я в стиле некоторых бездарных французских киноактрис. – Пока.
    Когда я собираюсь войти в подъезд, ты обнимаешь меня сзади, а я сопротивляюсь, и ты подхватываешь меня на руки и начинаешь подниматься по лестнице. Войдя в квартиру, мы ведем себя так, будто пришли в бар. Мы некоторое время танцуем, тесно прижавшись друг к другу. Боже, мы такие дураки!
    Я так до сих пор ничего и не рассказала о нас с Мауро ни Рите, ни Карлоте. Не дай Бог, расскажу, и наши отношения разладятся. А поскольку выходные я планирую с ними, то никто и не подозревает о нашей с ним связи. Это – секрет.
    Когда мы с Мауро спим вместе, он будит меня песней, записанной на его мобильник, и я всегда говорю ему, что это пошло, но, когда я одна, то снова завожу ее и ищу в интернете перевод. Мы больше не ходим в кино, чтобы не спорить по поводу фильмов, но, время от времени ходим куда-нибудь поужинать. Пару раз мы ходили на выставки, а однажды даже ходили вместе в торговый центр за покупками, чтобы пополнить холодильник. Я была злая, поскольку отлично понимала, что мы с Мауро не должны были идти в торговый центр. В Мадриде полно магазинов. Мауро сказал, что там нет проблем с парковкой, мы за одну поездку забьем багажник, и нам не придется тащиться по улицам, нагрузившись сумками и рискуя вывихнуть себе ноги из-за ведущегося в городе строительства и ремонта дорог. Я проворчала, чтобы он оставил меня в покое, если не видит, что я толкаю тележку. Он засмеялся, поцеловал меня и бросил в тележку пакет с кексами.
    Не знаю почему, но мне так хорошо, когда я с Мауро, хотя мы совершенно разные. Скорее всего, это из-за нашего с ним договора.
    - Мауро, сказала я утром, когда мы проснулись.
    - Что?
    - Тебе ведь хорошо так, правда?
    - Так, это как?
    - Ну вот так, когда каждый из нас живет в своей квартире. Время от времени мы встречаемся, не строя планов на будущее, не требуя друг у друга объяснений, не оправдываясь. Вот так!
    - Ты хочешь сказать, как любовники?
    - Любовники?
    - Да, Ната, любовники. А разве ты не этого хотела? С самого начала ты внесла ясность в наши отношения. У каждого из нас свой дом, в твоей квартире у меня нет даже зубной щетки. Я каждый день должен возить ее с собой, как и одежду, в багажнике мотоцикла.
    - Но ведь таково наше с тобой соглашение, верно?
    - Ха-ха-ха, – рассмеялся Мауро. – Очевидно, ты хочешь сказать одностороннее соглашение, да? Потому что так решила ты одна.
    Я попыталась вспомнить, в какой момент мне пришло в голову, что нам необходим такой договор. Это было на следующую ночь после того, как Мауро рассказал мне историю своей бывшей, которую я столько раз прокручивала в голове, что вымоталась вконец. Я только и делала, что думала о ней. О том, что она была “идеальной женщиной”, о сценах ревности и примирениях, от которых эти двое потеряли голову. Они представлялись мне наркоманами, кайфующими от самих себя, подсевшими на суточною дозу чувств и страстей. И я подумала, а что произошло бы, позвони ему Елена снова? А вдруг однажды раздается телефонный звонок, и Елена говорит Мауро, что хочет его видеть. А потом она приходит, обнимает его и принимается рыдать, потому что не может без него жить, что ей трудно его забыть, и она готова попытаться начать все сначала. Я спрашиваю себя, что сделал бы Мауро, как поступил? Рассказал бы ей обо мне, или нет? Возможно, он только поцеловал бы ее. А потом они посмотрели бы друг другу в глаза и сказали бы друг другу все важное, что у них накопилось в душе. И тогда, возможно, Мауро никогда в жизни больше не позвонил бы мне и не взял бы трубку, если звоню я, потому что решил бы вернуться в квартиру, купленную вместе с ней, чтобы прожить свою жизнь с ней, планируя отпуск и выходные с друзьями и детьми.
    Когда я добралась до этого момента, у меня скрутило живот, и я вынуждена была пойти на кухню заварить ромашку. Мауро как раз был там, на кухне. Разглядывая крутящуюся в микроволновке тарелку со стоящим на ней стаканом с закипающей водой, я четко поняла, что должна что-то делать. Я должна заключить с Мауро договор, который упрочит наш союз, навсегда избавив от проблем. Ведь, рассказывая мне о Елене, он пояснил: “Когда наши отношения стабилизировались, все успокоилось, и нам оставалось только любить друг друга, наша любовь вдребезги разбилась”. Также, как отношения Донато и Паулы, как прежняя любовь шефа к Майте. Также, как отношения Хонаса и Карлоты. Как наша с Бето любовь. Как связь Диего Сантаклара с его балериной, или того официанта из кафе. Все эти истории закончились из-за возникшей скуки. Единственная возможность избежать того, чтобы наши с Мауро отношения не завершились, как все остальные – это сделать так, чтобы мы никогда не почувствовали, что задыхаемся вдвоем. Но, черт возьми, как же этого добиться? И, главное, чтобы никто из нас при этом не страдал! Я спрашивала себя об этом, и вдруг меня осенило: “Договор!”.
    Я подбежала к этажерке и стала рыться среди бумаг в поисках договора. Я открыла ящики, вытащила тетради, переворошила квитанции и счета, перетряхнула книги, на случай, если сунула его между страниц. Я заглянула в шкафчик, где храню туалетную бумагу и медикаменты, но я не обнаружила ничего, даже следа договора. Опустившись на стул, я зажмурилась и крепко, изо всех сил, сжала кулаки, чтобы как следует сконцентрироваться и вспомнить, куда я его положила. Внезапно до меня дошло, что я никогда не найду договор, потому что я его не составляла. Я сказала: “Думаю составить договор...”, но я никогда его не писала. Договора не существовало. Я торопливо позвала Мауро, и за отсутствием документа, сообщила ему на словах, что он должен заключить со мной договор, по которому мы брали бы не себя обязательства жить одним днем, никогда не думая о завтрашнем.
    - Никаких возражений, – заявила я. – Без договора я с тобой жить не буду.
    - Ладно, – ответил Мауро. – Где я должен расписаться? На твоем пупке?
    И вот теперь, несколько месяцев спустя, я понимаю, что даже несмотря на его подпись на моем пупке, я всего боюсь. Боюсь того, что Мауро бросит меня ради нее, что ему надоест со мной, что мне будет скучно с ним, боюсь, что ему захочется чего-то большего, а я не разрешу, боюсь, что он вообще ничего не захочет.
    - Я пошутил об одностороннем соглашении, – сказал Мауро, ущипнув меня за щеку и стараясь расшевелить. – Забудь...
    Я отошла от пупка, договора и веревки на шее и взглянула на него. Он улыбался мне, лежа среди простыней.
    - Мне хорошо, Фортуната. Я счастлив. Этого мне достаточно.
    Когда Мауро ушел, я еще немного повалялась в постели, постоянно прокручивая в уме его слова о том, что ему ничего больше не нужно, что ему и этого достаточно. Достаточно, но до каких пор? Потому что... А что, если Бето прав? Что, если я ни с кем и никогда в жизни не смогу снова построить отношения, потому что не хочу умирать со скуки, пока мы убиваем время, пялясь в телевизор. Что, если эта повседневная жизненная рутина одержит надо мной верх? Но, какова альтернатива?.. Остаться навсегда одной? Я помню, когда воскресные вечера казались мне дерьмом, потому что во всем мире не было ничего хуже воскресного вечера, когда все бросили тебя. Я упорно хотела вычеркнуть их из календаря, чтобы их просто не было. Чтобы они одним махом исчезли с лица земли. Кому хочется жить воскресным вечером, когда у тебя голова трещит с субботнего похмелья, когда никому не хочется строить с тобой планы, потому что все ушли на шашлыки, сказав: “Мы идем парами, но, если хочешь, приходи”? Когда ты в итоге умираешь со скуки на диване, непрестанно думая, что следующий день – понедельник, и этот воскресный вечер ускользает от тебя, как ускользает между пальцами песок. Сколько времени прошло с тех воскресений, и сколько вещей изменилось. Я перестала ненавидеть воскресные вечера, даже можно, пожалуй, сказать, что я их чуточку люблю. Понятно, я говорю так потому, что знаю: если захочу, я проведу их не одна, ведь я с Мауро. Так что, может, вещи не так уж и изменились, или, скорее всего, изменились вещи, но не я. Это было бы самое худшее, что все вокруг меня изменилось, все, кроме меня. Я не хочу об этом думать.
    “Ну что, опять стала терзаться, что будничная жизнь одержит над тобой верх?..”

    Глава 10. Красная футболка

    Сегодня ночью Мауро не было, и, прежде чем лечь в постель, я принялась бродить по
    комнате, разбирая ворох валяющейся на креслах одежды. Я отложила пару юбок и штанцов, бросила в стирку две блузки и вдруг наткнулась на красную футболку. Футболка была не моя. Она была вывернута наизнанку. Я вывернула ее и чуть не грохнулась в обморок.
    - Эта красная футболка для избранных!
    Дело не в том, что это очень важно для меня, мне-то как раз все равно, но такую футболку
    не каждый носит. Человек не покупает такую красную футболку*, лишь бы купить. Он покупает ее, потому что она ему нравится, это его жизнь, ведь он обожает футбол. Я знала, что Мауро болельщик, но не знала, что у него была такая футболка. Я абсолютно уверена в том, что это – его любимая футболка… Меня удивляет одно – то, что он оставил ее у меня дома. Это не может быть случайностью. Но тогда, почему он оставил футболку здесь? Я отнесла ее в гостиную и повесила на спинку дивана, чтобы хорошенько все обдумать. Но тотчас же появился ты.
    - Ему нравится футбол, да?
    Да, Бето, он любит футбол, – ответила я, пока мы на пару внимательно разглядывали
    лежащую на диване футболку. – Что-то случилось?
    - Нет-нет. Я ведь ничего не говорю.
    - Вот и хорошо.
    - Как ты думаешь, почему он оставил ее здесь? – задал мне вопрос Бето.
    - Понятия не имею, – ответила я, – а ты как думаешь?
    - Он хочет оставить свой след, я так думаю. Мауро нарочно оставил ее здесь. Он достал ее
    перед тем, как уйти, и спрятал среди твоей одежды, чтобы ты убрала ее в шкаф. Таким
    образом в этом доме будет что-то его. Он метит территорию, как кобель, чтобы оставить свой след. Точно.
    (Бето выбил меня из колеи своим всезнайством.)
    - Ну почему ты такой дурак, Бето?
    - И это спрашиваешь ты.
    Нет, правда, вчера вечером Мауро не надевал эту футболку, – я машинально вспомнила
    одежду, в которой он был вчера. – Возможно, он притащил ее в сумке.
    - Возможно. Вероятно, он не так ясно, как ты, представляет, что значит быть
    любовниками, Ната. Да пойми, ты, он помнит прежние отношения со взлетами и падениями, настоящий страстный роман… Вполне возможно, ему очень хочется устаканить свою жизнь, имея с тобой спокойные отношения.
    - Нет, Бето, этого не может быть, потому что он бросил Елену из-за того, что ему стало
    скучно.
    - Нет, Ната, он бросил Елену потому, что прогнил фундамент их отношений, и, когда
    прошла влюбленность, он понял, что ничего не было. Понимаешь, страсть, как шампанское: насколько быстро пенится, настолько быстро и опускается.
    - В последнее время ты такой умняга, верно?
    - Да, ладно, куда там! Об этом написано в книге о помощи самому себе. Той, которую
    подарил тебе Мауро, и которую ты читаешь по ночам.
    Я смутилась. Верно, я ее читаю, ну и что?
    - Ничего. Если ничего не происходит, то почему ты ее читаешь, Ната? Вот я и спрашиваю,
    зачем ты ее читаешь? Чего ты боишься?
    - Я всего боюсь, Бето. Всего и ничего сразу.
    - Почему бы тебе не расслабиться и не плыть по течению. Позволь жизни самой нести
    тебя.
    - Расслабиться, как ты? Плыть по жизни, как ты, мечтавший, что будешь плавать по всей
    земле на корабле, чтобы быть свободным и не жить в мире, в котором тебя воспитали, где все организовано и упорядочено, где нет места импровизации. И вот ты плывешь и попадаешь в обычную историю, такую же, как истории наших родителей, дедушек и прадедушек. Это твой способ бунтовать против жизненных устоев, Бето? Твой способ быть свободным и счастливым?
    - Ты этого не понимаешь, потому что даже не знаешь, что значит любить.
    - Почему бы тебе не оставить меня в покое раз и навсегда, малыш? Отстань от меня,
    вешай лапшу на уши другой.
    - Я пришел, потому что ты меня попросила. Разве однажды ты не сказала, что хотела бы,
    чтобы я был твоим невидимым другом. А если теперь тебя все допекло, то почему ты не сказала раньше?
    - Бето… – прервала я его, – позволь сказать тебе одну вещь. Я отлично знаю, почему ты
    приходишь, поэтому не приходи. Ты начал появляться в моем доме, когда провел уже больше года, не подавая никаких признаков жизни. Твое появление совпало именно с тем моментом, когда в мою жизнь вошел Мауро. Не слишком ли случайное совпадение, тебе так не кажется? Быть может, ты просто не хочешь, чтобы я тебя забыла? А, быть может, это как раз ты боишься, что я полюблю другого, навсегда разлюбив тебя?
    - Ната, позволь, я тоже скажу тебе одну вещь. Возможно, это ты тащишь меня за собой по
    жизни, потому что по-прежнему любишь меня?
    Я начала бить тебя кулаками и ногами. Я пинала тебя до тех пор, пока не вышвырнула из
    дома. А когда ты, наконец-то, ушел, я заорала во всю глотку так, что свалилась на диван и почти сорвала голос.
    - И не смотри на меня так! – сказала я дивану.

    *Вполне вероятно, что Мауро является болельщиком футбольного клуба “Осасуна”(Памплона), у которых основной домашней формой является красная футболка и синие трусы

    Глава 11. Послание Мауро

    “ Мауро, я больше не могу с тобой встречаться. Не звони мне, и не пытайся встретиться со мной. Мне необходимо время, чтобы разобраться в своих мыслях. Знаю, что в этом послании я скупа на слова и не решаюсь позвонить по телефону, чтобы сказать тебе это прямо в лицо. Я – дерьмовая трусиха. Надеюсь, ты сумеешь меня простить. Целую”.
    Футболку ему я не вернула.

    Глава 12. Стереть контакт

    Я удалила все сообщения от Мауро и заблокировала WhatsApp.. Я удалила его номер с
    мобильника. Сбросила в корзину его почту. Я оставила его только на Фейсбуке, так, на всякий случай, хотя мы никогда им не пользовались.
    Вечером я встретилась с Ритой и Карлотой. У нас с Мауро все закончено, и я могу не
    волноваться. Поэтому я рассказала девчонкам о Мауро. Они сказали мне, что и подумать не могли, что Мауро так долго был со мной, а они ничего об этом не знали. Я собралась показать им несколько фотографий, имевшихся в мобильнике, искала их, но так ни одной и не нашла.
    - А ты, часом не придумала все? – спросила Карлота, – Может, Мауро вовсе не
    существует?
    Молчание и тишина.
    - А что, если Мауро не существует?
    - Да ну, блин, вы что, совсем чокнутые? Я стерла с мобильника все, что имело к нему
    отношение.
    Они спросили, хорошо ли мне. Я ответила, что хорошо, что с тех пор, как я все
    заблокировала, мне стало поспокойнее, потому что я знаю – он не позвонит и не напишет мне, и я смогу разобраться в своих мыслях. Мы выпили за счастье.
    Придя ночью домой, я уселась на диван спокойно выпить холодного пивка и включила
    телевизор. Через десять минут я подумала, что совершила глупость, стерев данные Мауро, ведь, в конце концов, он мне безразличен. А, если он мне безразличен, то что мне стоит иметь его номер в мобиле. И, кроме того, случись что-то серьезное, то как девчонки его найдут? Карлота с Ритой должны будут срочно позвонить ему и найти его номер в книжке моего телефона. А, если там нет телефона, то они его не найдут и не смогут ничего ему рассказать… Ну, как же так – не иметь его номера? Это же очень важно иметь номер того, кого любил, даже если ты был с ним совсем недолго.
    Я нашла его номер в списке звонков, нажала кнопку “добавить в контакты”, записала и
    нажала “сохранить”.
    Какое успокоение – знать, что он снова есть в моем телефоне, хотя и не понадобится…
    Ведь я записала телефон Мауро просто так. Видит Бог, что я не стану звонить ему, но я была очень довольна тем, что снова сохранила номер в своем телефоне. Не дай Бог, со мной что-то случится, а его не смогут найти. Не приведи Господь, со мной что-то произойдет, а он узнает об этом годы спустя, потому что однажды, в приступе гнева, я стерла его номер, и никто не мог ему позвонить.
    Я отхлебнула пива, посмотрела не в контакте ли он сейчас. Из любопытства, только из
    чистого любопытства.
    “В контакте”. Какое случайное совпадение! Его могло бы и не быть на связи, но ведь
    надо же, он тут. Я подождала несколько минут, чтобы он тоже увидел, что я на связи, на случай, если бы захотел мне что-нибудь сказать. Я внимательно посмотрела на монитор, не изменился ли его статус на “Мауро пишет сообщение”, но ничего. Он на связи, но не со мной. А с кем же? Не важно. Нам не о чем разговаривать, разве нет? Почему он должен писать мне сообщение, если мы не разговариваем? Не разговаривать, так не разговаривать. Начать разговаривать, чтобы потом переживать?
    Я вышла из контакта, потом снова вошла.
    Я написала “привет” и поставила многоточие.
    “Привет…
    Точки я убрала.
    “Привет
    Просто “Привет” без многоточия не означает ничего, он не означает “Я хочу снова быть с
    тобой, я сожалею о том, что произошло, и раскаиваюсь”, “Привет” – это всего лишь “Привет”. Это даже не “Привет, как дела?” Понятно, что “Привет, как дела?”, пожалуй, было бы лучше, не так холодно, как просто сухое “Привет”.
    “Привет, как дела?
    Я стерла сообщение, прежде чем отправила. Если я хочу знать, как у него дела, то должна
    позвонить ему, а не посылать никакие сообщения… Но, пошли я сообщение, все равно ведь ничего не случится. Я снова написала
    “Привет, как дела?
    И снова стерла. А когда я написала ему в третий раз, то увидела, что Мауро уже офф-лайн.
    “Последний вход в 23.40”. Оно и к лучшему.

    Глава 13. Каким ты будешь без меня

    Прошло три недели, как я ничего не знаю о Мауро.
    Я спрашиваю себя, какой он теперь?
    Какой он без меня?
    Что он чувствует, просыпаясь по утрам, когда не нужно искать песню, чтобы разбудить
    ту, что рядом, потому что он так давно знает ее, что романтика уже не нужна.
    Когда, садясь на мотоцикл, он думает только о дорожном движении.
    Когда консьерж приветствует его, не поднимая глаз от своего стола.
    Когда в полдень он спускается выпить кофе в бар на углу, и официантка говорит ему, что
    он, должно быть плохо спал, потому что у него синяки под глазами.
    Какой он, когда должен найти ресторан, чтобы поужинать, а ему так не хочется, так лень,
    потому что теперь он везде ходит с ней.
    Какой он, когда приходит вечером и встречается с Еленой?
    Когда они идут в кинозал торгового центра рядом с домом, потому что идет дождь, и ей
    не хочется промокнуть, ведь она завила волосы, потратив целый час на прическу перед выходом.
    Какой он, когда тоже не хочет промокнуть?
    Когда готовит ужин, и никто не накрывает на стол, потому что самое легкое – ужинать,
    сидя в кресле перед телевизором.
    Когда не о чем разговаривать, потому что они знают решительно все друг о друге.
    Когда они садятся посмотреть, в какую гостиницу поехать на выходные, потому что у них
    есть кое-какие деньжата, которые нужно потратить.
    Когда она учиняет ему разнос за слишком быструю езду на машине.
    Когда разговаривают о том, как достали друзья, с которыми они встречались, потому что
    ни один из них не решился сказать, что приятели с детьми их утомили.
    Когда Мауро останавливается, пристально глядя в одну точку, и Елена спрашивает его: “О
    чем задумался?”
    И он отвечает: “Ни о чем, я не думаю ни о чем”.
    И что означает это “ни о чем”?

    Глава 14 Такое долгожданное и такое неожиданное

    Сегодня вечером я получила сообщение:
    “Привет, Ната. Почему бы нам не выпить кофе и не поговорить спокойно о том, что
    происходит?
    Сообщение от Мауро. Я его не ждала, клянусь, не ждала.
    Я не ответила.

    Глава 15. Страх и мечты

    Сегодня ночью я добралась до конца книги, которую он мне подарил, когда мы были
    вместе. В самом последнем предложении говорится: “Будь осторожен в своих мечтах, ведь они могут осуществиться”. И потом приписано: “И то, чего боишься – тоже”.
    C одной стороны я думаю, что Мауро вернется к Елене, и боюсь этого, а с другой –
    думаю, что могла бы быть счастлива с ним, и хочу этого. Так что же сбудется, страх, или мечта?
    Прежде чем погасить свет, я ответила на сообщение, которое он прислал мне три дня
    назад:
    “Хорошо, Мауро. Если хочешь – встретимся, я согласна. На этой неделе я свободна”.

    Глава 16 Астронавт

    Мы встретились в баре неподалеку от моего дома, куда заходили несколько раз,
    встречаясь после работы. В бар я вошла совсем неторопливо, потому что там есть одна предательская лестница, и я вынуждена была спускаться по ней, крепко вцепившись в перила. С огромным трудом подняв руку, я поприветствовала официанта, и медленно двинулась вперед. Я едва волочила ноги, стараясь не задеть стулья и столы и совершенно не понимая, какого черта их поставили так близко друг от друга, зная, что между ними почти невозможно пройти. Немного не дойдя до стола, за которым сидел Мауро, я взглянула на сапоги и увидела, что к их подошвам приклеилось множество белых салфеток. Я попыталась избавиться от них, но не смогла, поскольку не могла как следует согнуться. Так что я оставила эту затею. Не все ли равно?
    Когда я подошла, Мауро читал газету. Подняв глаза, он вздрогнул, сидя на стуле.
    - Господи, Ната! Что ты делаешь в скафандре?
    - Ничего.
    Сняв шлем скафандра, я положила его на деревянную табуретку, тряхнула волосами и
    села.
    - Закажи мне, пожалуйста, пиво.
    - Ха-ха-ха, могу я узнать, где ты откопала этот костюм?
    - Нигде. Он мой.
    Официант принес пиво. Я попыталась взять бутылку руками, но оказалось, что это
    невозможно.
    - Быть может, ты снимешь перчатки, а? Так тебе было бы гораздо удобнее.
    - Да, правда. Тяни.
    Мауро тянул за кончики пальцев одной из перчаток, пока не снял ее. Также он помог мне
    и с другой. Едва успев снять перчатки, я схватила пиво. Я чувствовала себя такой свободной, что выпила почти всю бутылку.
    Поначалу мы были немного смущены, но это сразу же прошло. Нам с Мауро было о чем
    поговорить, потому что за те почти что четыре недели, что мы не встречались, у нас накопилась масса новостей. Мауро сказал, что на другой день ему позвонил Донато и поинтересовался, может ли он участвовать в их проекте.
    - Я заметил, что он очень спокойный, – добавил Мауро.
    - Да, я тоже видела его спокойным, – сообщила я. – После той депрессии, в которую он
    впал после увольнений и развода, сейчас, похоже, ему стало лучше. Он говорит, что мало-помалу все вернется.
    - Поживем – увидим. Дай Бог, чтобы так и было.
    - Да…
    Мы сменили тему, потому что эта была нам не по душе. Мауро спросил меня о Рите и
    Карлоте. Я ответила, что когда рассказала девчонкам о наших с ним отношениях, о том, что уже столько месяцев мы вместе, они не могли поверить, что я держала все в секрете. Они спросили, уж не выдумала ли я все. Они были уверены, что Мауро не существует. Мауро прищурил глаза:
    - Ты представляешь, что я не существую?
    Мы рассмеялись и продолжали болтать о всяких пустяках. Но вот Мауро пристально
    посмотрел мне в глаза и сказал:
    - Ната, вчера мне позвонила Елена.
    Я знала, что сегодня должна была выйти из дома в огнеупорном костюме. Я это знала. На
    случай, если бы судьба взорвала меня на тысячу осколков.
    - И что?
    - Не знаю, она сказала, что хочет меня видеть. Я ответил ей, что должен подумать.
    - А-а-а.
    Молчание.
    - Делай, что хочешь, Мауро, это твоя жизнь.
    - Я люблю только тебя, Фортуната.
    Я посмотрела ему в глаза. Такие темные и такие блестящие, что увидела в его зрачках
    свое отражение в белом костюме астронавта. Я поцеловала его. Затем встала, снова надела на голову шлем скафандра и пошла с большой осторожностью, чтобы не споткнуться.
    Потому что я до сих пор не знаю, чего хочу.
    Придя домой, я сняла скафандр и облачилась в пижаму.
    Я заглянула на кухню.
    Я искала в гостиной.
    В ванной.
    Я открыла окно и посмотрела на балкон, вдруг ты затаился там.
    Я искала под кроватью в спальной. Ничего.
    Наконец.
    Наконец-то!
    Когда я вошла в гостиную и уселась на диван, то услышала, как ты кашлянул в шкафу.

    Глава 17 Вернуться

    - Как дела, Ната?
    - Хорошо, хорошо.
    - С тобой все в порядке?
    Не понимаю, почему всякий раз, как я вхожу в эту консультацию, я начинаю плакать. Совсем не понимаю, ведь я вхожу туда спокойной, здороваюсь, сажусь. Какое-то время мы молчим. Я тереблю руки и покручиваю на пальце кольцо. Я смотрю на акварельное море на стене и спрашиваю себя, зачем здесь висит эта безобразная картина. Уверена, что ее кто-то подарил. Кто-то, кто, как и я, уселся однажды на это место, разглядывая пустую стену, и сказал самому себе, что на этой стене чего-то не хватает. А на следующей неделе этот человек появился с картиной подмышкой и терапевт повесила ее по обоюдному с ним согласию, подумав при этом, что снимет картину, как только вылечится ее пациент. Но, когда он вылечился, она не решилась снять картину , а вдруг когда-нибудь пациент вернется, как вернулась я.
    Я перевожу взгляд с картины на терапевта – вдруг она заведет разговор, но она ничего мне не говорит. Я снова принимаюсь крутить все то же кольцо. Тогда, наконец-то, я слышу ее голос, задающий этот глупый, никому ненужный, риторический вопрос: “С тобой все в порядке?” Ведь всем на свете известно, что когда кто-то приходит в психотерапевтическую консультацию, и особенно, когда кто-то приходит туда снова, то только потому, что у него не все в порядке. И я отвечаю, что у меня все хорошо, хорошо. Я повторяю это два раза, чтобы все стало ясно.
    - Хорошо, хорошо.
    И в этот самый момент, когда я хочу подняться и уйти, я не поднимаюсь и не ухожу, а начинаю плакать.
    - Успокойся, Ната.
    Прошу бумажную салфетку. На меня напала икота.
    - С чего начнем?
    И я отвечаю, что не знаю, с чего начать, поскольку не имеется ни начала, ни конца. Вещи ведь не такие простые, какими кажутся. Да, конечно, в тот раз она оказалась права, сказав мне, что Бето никогда больше не захочет быть со мной, но и ошиблась тоже – у меня не получается вырвать его из своей жизни. Я рассказала ей, что он является мне, разговаривает со мной. Он что-то говорит мне, объясняет, особенно то, что я делаю, или должна сделать. Он заявляется ко мне домой, и ходит за мной по пятам, когда я иду на кухню, или в гостиную. Я хочу, чтобы он ушел, но он не уходит, а я не могу найти способ выгнать его. Я хочу, чтобы он исчез, но он не исчезает. Он вцепился мне в душу и оказывает свое влияние на мою жизнь так, что я по своей вине совершаю глупости. Он наблюдает за каждым моим движением, за каждым шагом. Он следит за мной. Бето за мной следит.
    - Ната, успокойся.
    Какое , к черту, спокойствие! Единственное, чего я хочу, это, чтобы он оставил меня в покое, меня! Меня, твою мать! Меня! Чтобы он оставил в покое меня! Я больше никогда не звонила ему снова, не писала сообщений, не прогуливалась по его улице, не спрашивала о нем его друзей. Я не посылала ему вновь писем, не читала ни своих, ни его сообщений. Не крутила его песен. Я выполнила все обязательства, привела все в порядок, но он не уходит. Не уходит! А я хочу, чтобы он ушел, чтобы на хрен убрался из моей жизни! Пусть он меня оставит, пусть исчезнет, пусть сгинет навсегда, и никогда, никогда не возвращается! Никогда!
    Я плачу. И не могу остановиться.
    Психотерапевт говорит мне, что мы попробуем терапию, чтобы вычеркнуть Бето.
    - Вычеркнуть его?
    - Правильно. Вычеркнуть его.
    Она спрашивает, готова ли я к тому, что Бето никогда больше не вернется в мои мысли. Я вытираю слезы руками.
    - Вы промоете мне мозги или что?
    - Я сотру твои воспоминания о нем, Ната. Если мы этого добьемся, эти воспоминания останутся в прошлом, они перестанут быть частью твоего настоящего. Воспоминания должны находиться где-то там, не здесь. Нужно изгнать их, перенести в другую часть, потому что здесь они ни к чему, они только сводят нас с ума. Эти воспоминания относятся к тем людям, кто был с нами прежде, а не к тем, кто с нами сейчас... Чтобы стереть их, нужно осознать, что они перестанут быть нашими. И мне нужно знать, готова ли ты навсегда отделиться от того, что связывает тебя с Альберто и можешь ли ты распроститься с этим.
    - Я хочу только, чтобы он ушел. Чтобы только ушел...
    Терапевт достала старые тикающие часы и спросила, хорошо ли я слышу отсчеты. Тик-так. Я утвердительно кивнула и в свою очередь спросила, собирается ли она меня гипнотизировать, и что со мной произойдет, если она меня загипнотизирует. Не получится ли так, что потом мне будет казаться, что все разгуливают по улице голышом, как это произошло с людьми, загипнотизированными тем типом на телепередаче.
    - Нет, я не стану тебя гипнотизировать, – смеется терапевт.
    Мне тоже чуточку смешно.
    - Постарайся приблизить воспоминания, Ната, перенести их из прошлого, чтобы понять, что они уже не составляют часть нас. Постарайся добиться того, чтобы они ушли и больше никогда не возвращались. А, если и возвращались иногда, то, ко крайней мере, не причиняли бы боль.
    - Ай... – Я высморкалась.
    - Мы должны начать с самого болезненного для тебя воспоминания об отношениях с Бето. Я имею в виду не то, что заставило тебя больше всего страдать, а какую-то фразу, сцену, пейзаж, словом, то, что ты разделила с ним, что больше всего задевает тебя в настоящем. Ты закрываешь глаза и рассказываешь мне об этом, пока слышишь тиканье часов. Это тиканье будет нести тебя от одного воспоминания к другому. Ты не должна будешь выстраивать их в хронологическом порядке. Позволь воспоминаниям течь самим под мерное тиканье. Пусть они выходят, как хотят. Часы по-своему упорядочат твои воспоминания, едва ли понятным тебе образом. Ты будешь перепрыгивать с одного воспоминания на другое до тех пор, пока я не попрошу тебя снова вернуться к самому первому. Чтобы ты мне снова его рассказала. Ты готова?
    - Да...
    - С какого воспоминания начнем, Ната?
    - С пляжа.
    - Какое воспоминание о пляже?
    - Когда мы находились там, на пляже.
    - Закрой глаза, Ната, слушай только тиканье часов и расскажи мне, что случилось на пляже.
    Я закрыла глаза. Попыталась слушать только тиканье часов, но я его не слышу. Я слышу лишь громкий автомобильный гудок на улице. Я не могу сосредоточиться.
    - Пляж, Ната. Что произошло на пляже?
    - Ничего...
    Я знаю, что там, на пляже ничего важного не произошло. Не знаю, почему я выбрала это воспоминание, впрочем, какая разница. Я закрываю глаза и глубоко дышу. Наконец-то я слышу тиканье часов Только тиканье. Тик-так. Тик-так. Этот звук часов смешивается с плеском волн, неясным шумом прибоя. Я начинаю говорить.
    - Мы с Бето одни, вокруг ни души, потому что к вечеру похолодало, и после ужина все
    разошлись. А мы остались посмотреть на вечерние сумерки, и Бето снимал все на камеру. Я вижу стаю чаек на берегу. Я срываюсь с места и бегу к ним, взмахивая руками, словно я лечу. Бето обнимает меня и говорит, что я сумасшедшая и могу простыть. Я села у Бето в ногах, прислонившись спиной к его груди. Я чувствую его дыхание. Наше дыхание созвучно. Какое-то время мы молчим, только смотрим на солнце, которое вот-вот коснется воды. Еще несколько минут, пожалуй, даже секунд, и оно скроется за горизонтом, не оставив и следа. Я чувствую влажный песок под босыми ногами, а Бето рассказывает мне о домовом, который однажды покажется мне. “Это невозможно, – говорю я ему, – потому что домовых не бывает”. И он отвечает, что в мире невозможно только одно – то, что он меня разлюбит.
    Я подавилась слезами.
    - От десяти до одного, – мягко говорит терапевт, – насколько сильно причиняет тебе боль это воспоминание?
    - Десять.
    - Переходим к другому, Ната. Переходи к другому воспоминанию.
    - Я не разута, но хочу разуться. Я ношу туфли на каблуках, которые натирают мне ноги. Все мои подружки пришли в кроссовках, а я – нет, потому что меня не предупредили. Они мне ничего не сказали. Я и не знала, что никто уже не ходит на каблуках, потому что нужно прыгать, мотая головой из стороны в сторону под ритм музыки без слов. Я сижу одна на тусовке, где уйма народу и хочу исчезнуть.
    - Другое, Ната, – прерывает меня терапевт. – Переходим к другому. Не открывай глаза. Позволь себе нестись под тиканье часов.
    Я глубоко дышу.
    - Я ничего не слышу, только шелест листьев на деревьях, трясущихся на северном ветру. Я заваливаюсь на данное кем-то старое одеяло. Мы только что закончили играть в карты, причем я осталась последней, игра в континенталь мне никогда не удавалась. Мне сложно считать. Я продулась, но мне безразлично. Я чувствую себя счастливой. Алиса с друзьями радушно нас приютили – Риту, Карлоту, Альвара и меня – в своем жизнерадостном мирке в горах. Я гляжу на облако, похожее на бегущую борзую. Вот у нее глаза, уши и лапы. Четыре лапы. Замечательная борзая. Я моргаю, и борзая превратилась в необычную ракету. Я улыбаюсь. Я не хочу моргать, чтобы не упустить следующее превращение. Я сдерживаюсь, стою с открытыми глазами, не моргая, насколько хватает сил.
    Тик-так.
    - Моя собака. Родители пришли ко мне домой, потому что мне плохо. Мама сварила мне бульон, а папа принес в постель пончик. Они спросили, не хочу ли я, чтобы они оставили мне собаку. Я говорю “нет”, хотя хочу сказать “да”. Когда они втроем ушли, я сажусь на диван с блуждающим взглядом.
    Тик-так.
    Бето говорит мне, что это лишь на время. Нежно обхватив мое лицо руками, он смотрит
    мне в глаза и говорит: “ Это только на время, любимая”. Любимая. Он называет меня любимой.
    Тик-так.
    - Не могу поверить, что он так смотрит на меня после стольких лет. Он пронзает меня
    насквозь своим блеклым взглядом, и я понимаю, что он хочет меня поцеловать. Я притворяюсь. Беру банку пива, делаю глоток, я делаю вид, что ничего не понимаю. На самом деле, с тех пор, как мы уселись на террасе бара, я знаю, что Диего хочет меня поцеловать. Он говорит, что я очень красива, как всегда. Я отвечаю, что он такой же, как всегда, ничуть не изменился и никогда не повзрослеет, что он умрет через тысячу лет, считая себя Питером Пеном, хотя весь мир знает, что он дряхлый старик. Он подарил мне книгу песен.
    Тик-так.
    Я надела новое платье и чувствую себя совершенно счастливой. Прошло уже столько
    месяцев, как я ничего не знала о Бето, и вот он снова мне позвонил, чтобы встретиться со мной, где всегда…
    Я снова плачу, и не могу говорить.
    Тик-так.
    Я гляжу на красную болельщицкую футболку, разложенную на спинке дивана. Я не знаю,
    что она здесь делает, не знаю, зачем эта красная футболка находится в моей квартире, словно говоря: “Привет, я пришла, чтобы остаться”. Я задыхаюсь.
    Тик-так.
    - У меня есть розовые брюки и футболка в розовую полоску, которые я никогда не
    покупала. Я несу пакет с хлебом. Он тоже розовый, хотя был белым, когда мне его давала булочница. Прутья решетки, которых я касаюсь ключами, становятся розовыми и звонят, как колокольчики. Исчезла серость окружающего меня мира.
    - Возвращайся, Ната, возвращайся. – Ее голос доносится до меня откуда-то издалека. Он звучит далеко-далеко. Пока не открывай глаза. Я только хочу, чтобы ты глубоко дышала. Глубоко.
    Я дышу. Я устала. Безмерно устала.
    - Вернись на пляж, Ната. Вернись, чтобы посмотреть сцену вечерних сумерек на пляже.
    Я возвращаюсь на пляж. Сумерки цвета апельсина, яркого, сочного апельсина. Апельсиновый свет заливает меня, наполняет меня изнутри. Солнце целует воду.
    - Открой глаза, Ната.
    Я открываю глаза.
    - От одного до десяти. Насколько сильно пляж причиняет тебе боль?
    Я ищу ком в животе. Кладу ладонь себе на грудь, чтобы пальцами ощутить свое смятенное сердце. Но я его не чувствую. Я не чувствую боли. Я излечилась.
    - От одного до десяти... Один.
    - Хорошо, Ната. Ты начала с ним прощаться.

    Глава 18 Корабль

    Из консультации я выползаю вымотанной вконец. Сегодня был мой последний сеанс
    терапии, и я так устала, что, думаю, что упаду в обморок. Я должна была какое-то время посидеть на входной лестнице, пока немного не прошло головокружение. На улице дождь льет, как из ведра, а я без зонта. Плевать, я только хочу добраться до машины, чтобы ехать домой.
    Мне нужно будет позвонить Рите и Карлоте, сказать им, что у меня все хорошо, потому
    что на протяжении этого многонедельного курса терапии я никого не хотела видеть. Вернее, не то, чтобы не хотела, скорее, не могла. Я позвоню им, когда приеду домой. Может, они захотят встретиться завтра. Мне нужно решить, расскажу ли я им о том, что со мной проделали. Ведь очень нелегко сознаться в том, что тебе стерли все воспоминания, оставив пустоту.
    Я шагаю по улице по направлению к машине, а подойдя к месту предполагаемой
    парковки, машины я не нахожу. Секунду я стою на пустом месте, где оставила машину. Я могла бы поклясться, что оставила машину именно здесь. Но теперь на этом месте стоит чужая машина. Ах, нет, жуть какая! Ведь это не та улица, вот блин, и этого ресторана не было! Хорошо еще, подумала я сейчас, что машину не угнали. Я поворачиваю за угол и иду до следующего перекрестка. Ничего себе, это опять не та улица! Должно быть, следующая. Я опять поворачиваю. За углом – длиннющая вереница машин, но все они чужие, моей машины нет. Я продолжаю путь, свернув за очередной угол. Вот ведь незадача, не город, а лабиринт, сплошная неразбериха. А дождь все усиливается. Да где же, черт возьми, я оставила машину? Я нажала кнопку управления, вдруг она все-таки поблизости, тогда я увидела бы включенные фары. Ничего, ничего не включилось… Лучше всего – вернуться ко входу в консультацию и оттуда искать дорогу.
    Ну и дождина, я промокла насквозь. Я повернула на улицу и оказалась у боковой двери
    театра, где стоял припаркованный автобус и несколько ожидающих посадки супружеских пар. Уверена, они приехали из другого города, чтобы посмотреть спектакль, а теперь все возвращаются домой, обсуждая уведенное и поездку. Интересно, понравились ли им костюмы и постановка, и хорошо ли играли актеры? Люди уже пожилые, должно быть, на пенсии, да и женаты долгое время, лет тридцать, а то и больше. Скоро они приедут домой и будут ужинать вместе, даже если будет поздний вечер. Будут спать, обнявшись. Надо же, тридцать лет! Тридцать лет, за это время могло быть все. Быть может, кто-то из этих людей поднимающихся в автобус, когда-нибудь кому-то изменял. А, может быть, и нет. Возможно, какие-то из этих пар терпеть не могут друг друга и только сохраняют видимость хороших отношений перед другими парами, как сейчас, а позже, дома и словом не обмолвятся друг с другом. А некоторые из них, пожалуй, по-прежнему будут смотреть друг другу в глаза, как в первый день. И будут, вероятно, любить друг друга.
    Да и какая, в сущности, разница, что они будут делать? Важно то, что они полны
    воспоминаний. Их жизни богаты, они всегда будут наполнены воспоминаниями. Не так, как моя, в которой уже ничего нет.
    У меня не осталось воспоминаний, и я в бешенстве. В ужасном бешенстве. На хрена я это
    сделала? Зачем я согласилась, чтобы во мне уничтожили единственное, что у меня было? Господи, как я раскаиваюсь в этом! Я хочу, чтобы мои воспоминания снова были со мной. Хватит им витать в облаках, переплетаясь с воспоминаниями других людей, которые ничего не знают…Когда я подойду к двери консультации, я поднимусь и попрошу терапевта вернуть их, ведь они мои. А что, если я поднимусь, а она колдует над ними? И вдруг она вовсе не терапевт, а ведьма? Точно, она хочет наложить на меня чары, чтобы я забыла Бето, и Мауро тоже, и вообще всех мужчин на свете, потому что хочет, чтобы я осталась одна. Она думает, что на планете полно людей, которые не хотят идти в ее консультацию, и она решила создать мир, в котором будут жить исключительно одинокие люди, и решила начать с меня. Поэтому она и стерла воспоминания. На помощь, спасите! И так я проведу всю жизнь.
    Господи, о каких глупостях я думаю.
    Твою мать, какой ливень, никогда не видела такого сильного дождя, а теперь еще я ни за
    что на свете не найду свою машину, потому что видимость на нуле, улицы смазаны, как чернила, и я окончательно заблудилась. Я ничего не вижу. Надо же, черт возьми! Но, что это летит сюда? Это же крышка канализационного люка, которая отскочила под напором воздуха! Нет! Нет! Не в меня! Я побежала, чтобы она не ударила меня по голове. Я бегу без остановки, как сумасшедшая.
    - Эй! Эй!
    Кто-то из окна говорит мне “Эй!” Внезапно, я остановилась, как вкопанная. Скорее
    всего, он знает, где моя машина. Я смотрю на здание напротив, чтобы понять, откуда доносится голос. Ну, надо же, это корабль! Какого дьявола корабль пришвартовался в Мадриде? Я вытираю воду с лица и хорошенько приглядываюсь. Корабль!
    - Сюда!
    Какой-то сеньор в одежде моряка кричит мне с палубы. По ходу, это капитан, потому что
    он носит белую фуражку с позолоченным околышем.
    - Фортуната!
    Он знает мое имя. Знает, что меня зовут Фортуната! Я поднимаю руку, чтобы он понял,
    что я его вижу.
    - Иди! Скорее! – говорит он с иностранным акцентом. – На улице ливень, и ты насквозь
    промокла. Поднимайся на корабль, я приглашаю тебя на чашечку кофе.
    Как любезно! С каким наслаждением я думаю о том, что через минуту буду пить горячий
    кофе в каюте корабля. Маленького корабля. Это же наша мечта. Свобода. Я так рада.
    - Я иду!
    Я бегу гораздо быстрее, чем удирала от канализационной крышки. Я шлепаю по лужам,
    мои брюки сырые до колен, но какая разница, я не хочу заставлять ждать капитана.
    Визг буксующих на асфальте колес.
    Сухой удар пронзает дождь. Автобус.
    Я падаю на землю без сознания.
    Автобус.
    Я не могу подняться, не понимаю что со мной.
    Я трогаю губу. Думаю, что она рассечена.
    Губа цела, но лужа окрашена красным. Это кровь, текущая у меня изо рта. Ну и дела.
    Все вокруг перешептываются, но никто не приближается. Я слышу, как кто-то говорит,
    чтобы меня не трогали, у меня могут быть внутренние повреждения.
    Теперь я все поняла. У меня не осталось воспоминаний, был только этот шаг,
    предшествующий смерти.
    Я умираю.
    - Ната, успокойся.
    - Бето!
    - Успокойся, Ната, успокойся. Я пришел к тебе.
    - Спасибо, спасибо-спасибо…
    Даже не имея сил пошевелиться, я могу приподняться, и этого достаточно для того,
    чтобы, дотянуться и ухватиться за его пояс и вцепиться в его рубашку. На мгновение я открыла глаза, чтобы взглянуть на него, и почувствовала, что я совсем растерялась, обнимая его, и ничегошеньки не понимаю.
    - Почему ты носишь эту красную футболку, Бето?
    Он мне не ответил.
    - Почему ты носишь красную футболку Мауро, Бето?
    - Ната, это – я.
    Я пытаюсь что-то сказать, но уже не могу.
    Я стараюсь дотянуться до него, но уже не могу.
    Вокруг меня все белым-бело.
    Тишина.
    Вот, блин, дерьмо-то! Умереть дождливой ночью, сбитой автобусом с пенсионерами, на
    слякотной, грязной улице.

    Глава 19 Оказывается…

    … я не умерла, ведь человек не умирает по собственному желанию, когда хочет.
    Я загремела в больницу, но через десять дней вышла оттуда совершенно спокойной.
    Несколько ушибов, девять швов на лбу, четыре на губе и операция на щиколотке. Ничего серьезного.
    Родители сказали, что я должна отдохнуть, и они не оставят меня в доме одну на
    костылях. В общем, они отвезли меня в свой загородный домик, и я провела там почти три недели. Я помирала от скуки. Самое трогательное, что у нас произошло, так это то, что у нашей течной суки объявился ухажер, кобель с пятнами, как у далматинца, проводящий дни и ночи у решетки в ожидании, когда же появится моя псинка. Время от времени она высовывалась, и несколько раз они обнюхивались, а потом она уходила. Если я и видела тебя, то не помню. Иногда она разваливалась у портика решетки, заставляя далматинца страдать. Он, не переставая, выл, глядя на нее издали. Я даже подумала, что он влюбился, но когда течка прекратилась, далматинец исчез, и мы никогда больше не видели его. Это был договор.
    У меня не было мобильника, поскольку автобус его раздавил. В домике, находящемся
    среди пустоты, я могла ни о чем не заботиться. Сначала я почувствовала себя свободной и решила, что, пожалуй, я больше никогда не хочу иметь мобильник, но дней через пять я чувствовала себя коровой без колокольчика, прогуливающейся по гостиной, чтобы не лезть на стенку.
    Когда, наконец-то, я избавилась от одного из костылей, родители сказали, что, если я
    хочу, то они отвезут меня домой.
    - Да-а-а-а, хочу-у-у!!!
    Они привезли меня вчера, в воскресенье. Едва я успела разобрать чемодан, как позвонили
    Рита, Карлота и Альвар. Они заявились с сумками, накупив продуктов, чтобы угостить меня альмехами, которые Карлота научилась готовить в Астурии.
    - Даже не заморачивайся на этом, и вообще не переживай ни о чем!
    Мы выпили три бутылки вина и забыли, что Карлота не посолила альмехи. Они вкратце
    рассказали мне обо всех, кто звонил, чтобы спросить, как у меня дела, пока я выздоравливала. И у меня сложилось такое представление, что я впервые очень рада, что не умерла. Мы поговорили об аргентинце, о Хонасе, о французах, отплясывающих чарльстон, и о Бласе.
    - А Мауро, ты ничего о нем не знаешь?
    - Нет.
    - И не хочешь ему позвонить?
    - Не решаюсь. Я не знаю, что ему сказать.
    Сегодня я возвращаюсь в агентство после больничного. Когда я пришла, все мои
    сослуживцы и приятели встали, чтобы поприветствовать меня, расцеловать, и дать нагоняй за то, что они так боялись за меня. Шеф высунул нос из двери кабинета и сделал знак, чтобы я вошла.
    - Фортуната Фортуна… вот ты и снова здесь.
    - Да.
    - Мы так рады видеть тебя.
    - Я тоже рада наконец-то присоединиться к вам, правда.
    - Вот и ладно, а теперь бери себе спокойненько вот это и приступай потихоньку, –
    посоветовал шеф, словно и не оставлял у меня на столе материалы по двум брифингам с пометкой “срочно”.
    - Кстати, – сказал он, когда я уже уходила, – на днях я встретился с тем парнем, ну мы с
    ним работаем над некоторыми проектами… Монреаль, Мауро Монреаль.
    Мое сердце подпрыгнуло, а душа перевернулась.
    - И что?..
    - Он увидел меня и подошел, чтобы спросить о тебе. Кто-то из агентства рассказал ему о
    происшествии. Он сказал, что звонил тебе, но не дозвонился и не знает, где ты.
    - Да, конечно, дело в том, что десять дней я была без мобильника.
    - Он рассказал мне, что проводил каждый вечер у дверей твоего дома, но видел
    опущенные жалюзи и не находил способа разузнать о тебе. Он казался очень встревоженным.
    - Правда?
    - Я пообещал ему, что когда ты вернешься, я скажу тебе, что он тебя искал.
    - Спасибо.
    - Не за что.
    - Дон, – спросила я, прежде чем выйти из кабинета, – где ты его встретил?
    - Да в этих киношках, что на площади Кубов, где крутят фильмы в оригинале.
    - Серьезно, кроме шуток, ты видел его там?
    - Серьезно.
    - Он был один?
    - Да, один.
    - А-а-а…
    Мауро…

    Глава 20. Слива.

    Этим утром я проснулась, и, не знаю почему, настежь распахнула окно.
    И вдруг…
    Я сбегала за мобильником, сделала фотографию и нажала кнопку отправки сообщений.
    “Мауро, посмотри! Слива в цвету.

    Словарь

    Глава 2

    El Garaje (es)[гарахе], le garage (fr)[гараже], Gareis (распр. испанская фамилия) – непереводимая игра слов и звуков
    dar pico – целоваться по-дружески (pico в отличие от beso дружеский поцелуй, как проявление симпатии, а не любви, или страсти)
    putada (Acción o dicho que se hace con mala intención y molesta o perjudica a alguien.) – вульг. прибл. хреновое дело

    Глава 4

    echarle huevos (= que le pongas mas ganas) – сильно желать чего-то, сильно любить

    Глава 7

    Panear (=Hacer un paneo. En cine; movimiento de la cámara que consiste en girar (sobre si misma) manteniendo el pie fijo) – в кино снимать какой-либо план, стоя на одном месте и поворачивая камеру
    careto (=fam. Cara de una persona.) - фам. лицо (прибл. физия, моська итд)
    molar (gustar, ser del agrado de alguien ) - нравиться (фам.)

    Глава 8

    tirar la casa por la ventana – кидаться деньгами, сорить деньгами
    tirar – разг. нравиться
    darse la brasa – краснеть (досл: становиться, как раскаленный уголь)
    guaperas (fam. Hombre que es guapo y presume de ello) – самовлюбленный красавчик
    coñazo (Persona o cosa aburrida y pesada, muy molesta) – здесь: скука, тягомотина
    conversación de besugos – бессмысленный разговор ни о чем, лишь бы провести время
    está que trina (estar muy enfadado) – быть в ярости

    Глава 9

    compi (diminutivo de compañero) – коллега, товарищ по работе, сослуживец
    Fdo(firmado) – за подписью, подписанный
    dar la barrila (molestar) – сильно волноваться, тревожиться
    Putada (situación desagradable sin remedio) – прибл: вот свинство итп
    parida(=tontería) – глупость, ерунда

    Глава 10

    Liarse la manta a la cabeza (complicarse la vida, prepararse para hacer algo arriesgado o loco) – досл: закутать голову в одеяло, здесь: рискнуть существить безумную затею

    Глава 11

    molar (=fam. Gustar, ser del agrado de alguien) – нравиться (сленг. тащиться, переться, цеплять)
    descojonar (=morirse de risa) – умирать от смеха, покатываться со смеху
    tener complejo de algo o de alguien(=que uno se siente inferior con respecto a algo o a alguien) – один чувствует себя ниже другого

    Глава 13

    chula(=linda o bonita ) – красивая
    marrón (fam.cosa molesta, mala o desagradable) неприятная вещь, причиняющая беспокойство
    echar un polvoразвратничать
    ni qué ocho cuartosнесогласие, высказанное в восклицательной форме
    enrollar (fam. Tener una relación amorosa o sexual durante un breve periodo de tiempo) – иметь интрижку, кратковременный роман

    Глава 15

    donut (bollo en forma de rosquilla recubierto o relleno con algún ingrediente dulce) – сдобный крендель со сладкой начинкой, круассан

    Глава 16

    costar un huevo (obtener algo con mucho esfuerzo y sacrificio) – добиться чего-либо с большим трудом
    tragar la tierra – проглотить землю (=воды в рот набрать)
    rollo (fam. Ambiente social en el que vive o se mueve una persona) – атмосфера, среда, в которой живет человек
    decir misa – болтать что угодно

    Глава 17

    tomar las cosas tan a pecho – воспринимать вещи близко к сердцу
    uso de razón – сознательный возраст, разумные поступки, сознательность
    tomer (fam. Se usa para expresar venganza contra alguien por un perjuicio sufrido) – здесь: как выражение мести за причиненные страдания
    tronca (fam. Amiga o compañera) – подружка
    montar el pollo (armar un escandalo) – скандалить
    polvo (vulg. Acto sexual) – трах, секс
    tener curva (Se refiere a las caderas... ese espacio entre la cinturita y unas caderas... curvas... como una guitarra! Buen cuerpo) – имеются в виду девушки с красивой фигурой
    tener un morro que te lo pisa(=no tener vergüenza, ser descarado) – не иметь стыда, быть наглецом

    Глава 18

    poner (dar una nota o calificación a alguien) здесь: оценивать кого-либо
    coñazo (persona indeseable) – крайне скверный человек
    tener el detalle – проявлять чуткость
    hacerse trizas (=romperse) – прорываться
    jope (expresión que denota enfado o sorpresa) – выражение, означающее гнев, или удивление

    Глава 2 часть 2

    senderismos ( Actividad deportiva o turística que consiste en hacer excursiones a pie por el campo o por la montaña recorriendo senderos o caminos) – туристическая экскурсия на природу
    Reirse a mandíbula batiente (es una forma de decir que se ríen mucho, que se ríen a carcajadas, o que se ríen exageradamente) – смеяться от души
    arte final (trabajo gráfico acabado y listo para su reproducción en la fotomecánica o imprenta) – здесь: пробный экземпляр
    a toda pastilla (loc. adv. muy rápido,excesivamente veloz) – очень быстро, со всех ног
    socio (desp.sujeto, individuo, prójimo) – пренебр. индивид

    Глава 3 часть 2

    a boleo (=hacer algo: de una manera arbitraria o sin criterio) – беспорядочно делать что-то без всякой системы
    maromo(amante, marido o pareja de una mujer) – здесь: любовник
    consoladores (utensilio con forma de pene que se usa para la estimulación sexual) – фаллоимитатор
    puñetera – перед существительным выражает презрение
    tuppersex – выезд на дом продавца- консультанта по продаже эротических игрушек и вещей, обычно к группе близких друзей и знакомых с целью ознакомления с предлагаемым товаром. Впоследствии подобные выезды стали осуществляться не только в области секс-шопа, но и в других коммерческих областях
    pavo (fam. duro (moneda de cinco pesetas) – здесь: жарг. дуро(монета в 5 песет)

    Глава 4 часть 2

    hecho unos zorros – измочаленный
    a secas – всего лишь

    Глава 6 часть 2

    de la noche a la mañana (sucedió repentinamente, rápidamente) – быстро, неожиданно
    ir(se) al garete – расстроиться, разладиться
    chimpún (punto y final) – точка, конец

    Глава 7 часть 2

    mirarse el ombligo(=estar ensimismado)быть погруженным в свои мысли, сосредоточиться на себе самом

    Глава 9 часть 2

    enrarecer (deteriorarse una relación, situación) – ухудшиться
    burbuja(econ. incremento anormal del precio de ciertos bienes fuera de cualquier lógica económica, por lo que se espera que se produzca una fuerte caída de su valor) – здесь скачки цен
    poner a parir (hablar mal de esa persona, criticar a alguien) – ругать, критиковать кого-то
    estar hasta los huevos (vulg. Estar muy cansado o harto de una persona o situación) – надоедать
    todo hijo de vecino – любой (нормальный) человек, всякий
    coger el hiloпонять, уловить суть дела
    enrollarse (tiene significado de cuando una persona habla mucho sin que lo que diga tenga mucha trascendéncia)трепаться. Болтать
    ESO (Educación Secundaria Obligatoria) – обязательное среднее образование (с 12 до 16 лет, после чего либо ребенок либо продолжает 2-годичную учебу (полное среднее образование) для поступления в ВУЗ, либо получает профобразование) с 1996г, ознаменовано переходом на общеевропейские образовательные стандарты, до этого было EGB (Educación General Básica) – общее базовое образование (с 6 до 14 лет). Здесь непереводимая игра слов(ESO – система обязательного среднего образования и eso – это)
    coñazo (persona, dicho o hecho caracterizado por su pesadez, inutilidad o machaconería) – надоедливый человек, зануда
    descojonar (morirse de risa) умирать от смеха

    Глава 11 часть 2

    rollo (fam. persona o cosa que resulta pesada o desagradable)человек, доставляющий неприятности, мучитель
    a todo trapo – вдоволь, вволю
    barra libre (consumición gratis de bebidas en un local) – выпивка за счет заведения
    todoterreno – обобщенное название любого мощного и быстроходного транспортного средства
    echar un órdago (apostar todo lo que me queda)поставить все, что есть на кон
    dar una calada – задать взбучку, трепку
    peli (fam. película cinematográfica) – фильмец

    Глава 12 часть 2

    a prueba de – способный выдержать

    Глава 1 часть 3

    no decir ni mu (= permanecer en silencio,no decir nada) – промолчать, ничего не сказать
    un beso – поцелуй в общем смысле слова(дружеский, родственный, любовный, любой)
    beso – поцелуй, подразумевающий более интимные отношения

    Глава 2 часть 3

    corte (=cortometraje) – короткометражный фильм
    me viene fatal – здесь: вежливая форма отказа в случае занятости (может использоваться в более грубой форме, типа не желаю с тобой идти)
    dar recuerdos de parte de uno – передать привет от кого-то
    a toda pastilla (=a toda velocidad) – на полной скорости, на полном ходу

    Глава 3 часть 3

    Pispás (que indica que una cosa se hace o sucede en un momento, con gran rapidez) очень быстро что-то сделать
    pasar pipa (=pasar muy bien, divertírse mucho ) развлекаться, веселиться

    Глава 6 часть 3

    estar muy pallid (=estar muy enamorado) – здесь: сильно любить

    Глава 7 часть 3

    Guay (=muy bien) потрясно, классно
    no jodas (se usa para mostrar sorpresa o incredulidad en espanol)здесь: используется для выражения недоверчивости
    truño – нелепица, абсурд, чушь, бурда
    estar hasta los huevos (vulg. Estar muy cansado o harto de una persona o situación) – быть очень уставшим от чего-то

    Глава 8 часть 3

    ni que ocho cuartos (es una negación a algo) – способ с возмущением выразить свой запрет чего-либо, или категоричный отказ
    santas pascuas (=y nada más) – и больше ничего, и все
    puñetero – перед существительным выражает презрение, или сильные эмоции по отношению к нему
    se me caía la baba – здесь: очень сильно любить (дословно: слюнки текли)
    movida – скандал, ругань

    Глава 9 часть 3

    tener en cuentaиметь в виду
    borde (se aplica a la persona que tiene mal carácter o que está de mal humor)здесь в контексте плохая актриса
    enfurruñado(=enfurruñado) – злой, рассерженный
    echar tanto de menos (=dificilmente te olvidar) – сложно забыть тебя
    estar con el agua al cuello (= tener las problemas) – иметь проблемы
    dar un pasoсделать шаг, продвинуться вперёд
    se te ha ido el santo al cielo – распространенное в Испании выражение, применяемое когда кто-то что-то забывает

    Глава 10 часть 3

    sacar a uno de sus casillas(разг.) – выбить из колеи, нарушить образ жизни, вывести из себя

    Глава 19 часть 3

    pancho (fam. Se aplica a la persona que está tranquila o no se altera) – здесь: спокойный

Top.Mail.Ru