Скачать fb2
«КРАСНАЯ КАПЕЛЛА». Советская разведка против абвера и гестапо

«КРАСНАЯ КАПЕЛЛА». Советская разведка против абвера и гестапо

Аннотация

    Книга бывшего сотрудника внешней разведки полковника КГБ Владимира Пещерского воссоздает подробную историю уникальной разведывательной сети, созданной на территории европейских государств советской военной разведкой в годы Второй мировой войны и получившей название «Красная капелла». В книге рассказывается о ключевых этапах создания разведсети, перечисляются организаторы нелегальных резидентур и многочисленные агенты, которые передавали советской разведке бесценную информацию о планах гитлеровской армии, показывается влияние разведданных на политические решения, принимаемые воюющими государствами.
***
    «Красной капеллой» их назвало гестапо. Уникальная разведывательная сеть, организованная советской разведкой в Европе, стала олицетворением противостояния гитлеровскому владычеству.
    Первым добровольным советским агентом стал барон фон Поссанер, который в 1931 году подал на Гитлера в суд за обман нацистской партии и немецкого народа.
    В ближайшем окружении Гитлера находился еще один советский агент — бывший сподвижник и близкий друг фюрера капитан Стеннес, который считал, что тот предал идеалы нацизма.
    Руководитель швейцарской «красной тройки», выдающийся разведчик Шандор Радо, организовал издательство «Геопресс», ставшее прикрытием резидентуры военной разведки.
    В начале войны служащий имперского министерства авиации Шульце-Бойзен сообщил советской разведке о местонахождении ставки Гитлера.
    Аллен Даллес считал, что «Красная капелла» первоначально имела антинацистскую окраску, но затем превратилась в «организацию по снабжению информацией Красной Армии».
   
    Владимир Пещерский — бывший сотрудник советской внешней разведки. Его книга — фундаментальное исследование деятельности самой эффективной нелегальной резидентуры XX века, внесшей неоценимый вклад в победу над гитлеровской Германией.


Владимир Леонидович Пещерский «Красная капелла». Советская разведка против абвера и гестапо

СЮРПРИЗЫ ИЗ ДОСЬЕ РАЗВЕДЧИКА
(Вместо предисловия)

    В гостях у приятеля я пил широко рекламируемый чай. Друг, прослуживший в разведке не один десяток лет, уверял, что подобное занятие — знак хорошего вкуса, и, подмигнув, предложил усилить его ромом или коньяком. Я отказался, заметив, что ложка рома может испортить золотистый душистый напиток. Он не настаивал и выпил коньяк за мое здоровье.
    Грустно взглянув на пустую рюмку из-под коньяка, приятель покопался в папках, лежавших на столе, и извлек откуда-то из середины записку, которую ему передали на одной из встреч с ветеранами Великой Отечественной войны. В ней спрашивали, готовила ли советская разведка покушение на Гитлера и что из этого в конце концов получилось.
    — Что же ты ответил? — поинтересовался я. — Это не такой простой вопрос, как может показаться на первый взгляд.
    Старый разведчик откинулся на спинку кресла, лукаво прищурился и не торопился поделиться своими соображениями, ожидая, что я скажу по этому поводу.
    Мне не раз приходилось быть свидетелем рассуждений несведущих или недоброжелательно настроенных людей о том, что разведка только тем якобы и занималась, что готовила убийства. При этом говорившие ссылались на примеры ликвидации Троцкого, лидера украинских националистов Бандеры, возглавившего во время войны Украинскую повстанческую армию, правителя Афганистана Амина.
    Приятель отхлебнул глоток остывшего чая. Он полагал, что дал мне достаточно времени подумать.
    — С Гитлером вышло сложнее, — сказал он после долгого молчания. — Ведь, в сущности, серьезных попыток его устранить так и не было. В годы войны это замышляли, да так и не довели дело до конца. Но докопаться до истины не помешало бы...
    Хозяин дома снова задумчиво посмотрел на меня. По правде говоря, я не очень был уверен в том, что в отношении Гитлера разведка никогда никаких планов не строила. Более того, приходилось слышать, что в войну Гитлера все-таки хотели устранить. Но видимо, после размышлений «заинтересованные лица» пришли к выводу, что теракт поставил бы у власти в Германии такого политика, с которым союзники по антигитлеровской коалиции могли легко договориться. И тогда антинацистский союз превратился бы в крестовый поход против Советской России. Риск попасть, как говорится, из огня да в полымя был слишком велик. От подобного замысла пришлось отказаться, да и реальных средств для его выполнения у разведки, по-видимому, не было.
    Тем не менее предложение старого разведчика «докопаться до истины» с покушением на Гитлера меня заинтриговало. К сожалению, я не представлял, к чему меня могут привести поиски свидетелей тех далеких лет и изучение закрытых архивов, какие трудности предстоит преодолеть, добиваясь допуска к материалам и их рассекречивания.
    Мой приятель, казалось, был доволен, что подбил меня на дело, которое сулило или грудь в крестах, или голову в кустах. Конечно, он искренне желал, чтобы все у меня закончилось благополучно. С этой целью преподнес еще один сюрприз. Пока я ерзал на кресле, осознавая смелость принятого мною решения или опрометчивость согласия, он вытащил откуда-то из-под папок письмо, на вид ничем не примечательное.
    — Из Харькова, — многозначительно произнес он. — Вон даже где интересуются нашими делами. Спрашивают, например, почему в России мало пишут о «Красной капелле». В нашей стране издается в основном переводная литература о тайных операциях Второй мировой войны, а своя собственная часто скользит по поверхности или повторяет зарубежные, нередко ошибочные версии.
    Я взял из его рук письмо и внимательно перечитал. Вот подпись и самый общий адрес, без указа-ния улицы и номера дома. Поговорить с автором, женщиной, проявившей интерес к одной из загадок Второй мировой войны и ее ярчайших страниц, судя по всему, не удастся, а хотелось бы выяснить, что и откуда она узнала о «Красной капелле». Не была ли каким-то образом сама с ней связана? Почему этот вопрос волнует ее до настоящего времени? Я взглянул на оборот почтового конверта: только безмолвные штемпеля, и ничего больше.
    Как змей-искуситель, друг негромко нашептывал, что в российских архивах, в которые, вероятно, еще никто не заглядывал, могут лежать ключи ко многим отгадкам трагической и бессмертной истории. Слушая его, я подумал о том, что рассказать с исчерпывающей полнотой о борьбе советской разведки против немецких спецслужб накануне и в начале войны вряд ли под силу одному человеку. Масштабы этой схватки трудно измерить, но, несомненно, они значительно больше того, что можно себе представить. Хорошо, если удастся отойти от предвзятого взгляда и устоявшегося шаблона. Вот и о той же «Капелле» накопилось немало вымыслов, клеветы, а то и мифов, уводящих в сторону от сути дела, в котором нелегко разобраться и профессионалам. Ведь многое из того, что писалось и говорилось о «Красной капелле» до недавнего времени основывалось исключительно на сведениях гестапо. Оно, разумеется, предвзято относилось к участникам немецкого антифашистского Сопротивления, а также к советским разведчикам, пытавшимся установить с ними конспиративную связь. Но даже сквозь завалы непонимания, лжи пробивались отдельные достоверные сведения об участниках Сопротивления в Берлине, доходила правда об их героических делах.
    Безусловно, могут быть различные точки зрения на «Красную капеллу», однако для опровержения порочного в своей основе взгляда гитлеровских спецслужб нужны веские аргументы. Без ознакомления с архивными материалами разведки эту задачу не одолеть. В данном же случае, помимо архивов службы внешней разведки и ГРУ, желательно познакомить-ся с материалами, хранящимися в закрытых фондах США, Великобритании и Франции. Разведки этих стран в послевоенные годы усиленно занимались оставшимися в живых участниками «Капеллы», контрразведчиками, боровшимися с ней, и собрали некоторые данные, возможно проливающие дополнительный свет на это дело. Но мало надежды, что эти сведения когда-либо будут доступны, и рассчитывать на них, по-видимому, бесполезно.
    ... В голове моего друга между тем уже появилась новая идея. Внезапно он взглянул на меня глазами человека, на которого снизошло озарение:
    — А что, если никакой «Красной капеллы» вообще не существовало?
    И стал развивать свою догадку. Советская разведка никогда не создавала в Европе конспиративной организации под кодовым наименованием «Красная капелла». Тем более не было никакого руководителя, называйся он Большим шефом или Маленьким. Гран шеф — это выдумка одного из сотрудников резидента брюссельской, а затем парижской резидентуры военной разведки Леопольда Треппера, он же Отто, Адам Миклер, наконец, Жан Жильбер. Отто охотно подхватил кличку, не получив одобрения Центра, а немецкая контрразведка, узнав о ней, поспешила раздуть дело, чтобы набить себе цену.
    Не скрою, что в первую минуту мне трудно было перестроиться и принять новый взгляд, но после раздумья я вынужден был признать возможность и такого мнения. Но вскоре спохватился. Позвольте, а что же в таком случае было? О чем десятилетиями ведутся жаркие дискуссии и споры? Откуда и как появилось само словосочетание «Красная капелла», в котором слышится что-то возвышенное и, как мне кажется, тревожное?
    По сведениям моего многоопытного друга, с момента нападения Германии на Советский Союз в европейских странах, оккупированных Германией, и в самом Третьем рейхе зазвучала морзянка коротковолновых радиопередатчиков, до времени законспирированных и молчавших. Они спешили доложить в Москву, что разведчики находятся на боевом посту. Германская радиоразведка довольно быстро обнаружила в эфире звонкий и многоголосый хор радистов, раздражавший своей трескотней слух начальников нацистских спецслужб.
    Поначалу название «Красная капелла» было придумано органами гестапо и абвера (военная разведка и контрразведка германских вооруженных сил) для оперативной разработки. На профессиональном жаргоне нацистские контрразведчики называли подпольных радистов «пианистами». Нелегальные группы, работавшие с несколькими радиопередатчиками и имевшие несколько радистов, обозначались понятием «капелла». Прилагательное «красная» было добавлено после того, как служба радиоперехвата обнаружила, с кем поддерживала связь неизвестная радиостанция в Берлине. После повторного радиопеленга стало очевидно, что из сердца Третьего рейха велись сеансы прямой радиосвязи с Москвой!
    Для борьбы с невидимым, но активным противником — всеми этими «капеллами» — руководство спецслужб Германии создало особое подразделение — зондеркоманду «Красная капелла» («Роте капелле» по-немецки). Многочисленные жертвы германской контрразведки, которых с подачи гестапо также называли участниками «Красной капеллы», и являются теми героями, о которых помнят сегодня. А память об их преследователях заросла полынью.
    Однако для пленников зондеркоманды, побывавших в гестаповских застенках, переживших пытки и чудом оставшихся в живых, было унизительно считать себя членами подпольной организации, название которой дали гитлеровские спецслужбы, известные во всем мире как самые коварные и жестокие.
    Наиболее четко это выразил Генрих Шеель. Он родился в 1915 году в Берлине. С 1939 года участвовал в движении Сопротивления немецких антифашистов. После провала их организации приговорен трибуналом к пяти годам каторжной тюрьмы, замененных отправкой на Западный фронт. В дальнейшем выступал как публицист и историк, один из признанных немецких специалистов по «Красной капелле».
    По словам Шееля, «Красной капеллой» их — немецких антифашистов — назвал враг. Но история знает примеры, когда даже клички, придуманные противником, становились почетными именами. Когда, например, народ Нидерландов восстал в XVI веке против испанского владычества, угнетатели презрительно окрестили повстанцев «гезами» — то есть «босяками», «голодранцами». Но те перехватили кличку и стали гордо именовать себя «гезами». Сегодня это название воспринимается как синоним смелых людей, боровшихся за независимость. Так произошло и с «Красной капеллой» — термин, придуманный фашистами, приобрел прямо противоположный смысл, как почетный символ тех, кто самоотверженно боролся против фашизма.
    Но не только «Красная капелла» посылала в Москву свои позывные и разведывательную информацию.
    С довоенных лет советская разведка проникла с помощью надежной агентуры в круги, близкие к гитлеровскому руководству, обеспечила позиции в таких важных государственных структурах, как министерство иностранных дел, служба безопасности, отдельные подразделения контрразведки и генштаба, министерства экономики и другие. Конечно, у разведки никого не было в канцелярии Гитлера. И Борман, доверенное лицо фюрера в Национал-социалистической партии, разумеется, не был агентом советских разведчиков, как это представляет чья-то неуемная фантазия. Но и Вальтер Шелленберг, бригадефюрер СС, начальник гитлеровской политической разведки, недалеко ушел от подобных вымыслов, вполне серьезно заявляя, что был уверен в том, что шеф гестапо Мюллер работал на Москву!
    Подобные легенды не дают покоя тем, кто интересуется делами разведки. Но при этом, к сожалению, забывают о тех людях, которые из чистых побуждений сотрудничали с разведкой Советского Союза, укрепляли его обороноспособность, помогали выстоять в тяжелейшей борьбе. О многих агентах советской разведки, по-видимому, никто никогда уже не узнает — большие тайны хранят они или навечно унесли с собой. Однако о некоторых из них и о встречавшихся с ними сотрудниках советской разведки, о которых ранее никогда не упоминалось, впервые будет рассказано на страницах этой книги.
    Если читатель, закрыв последнюю страницу, сможет представить, чем занималась внешняя разведка в Германии в предвоенные годы и в начале войны, какой вклад она внесла в решение сложных политических вопросов, в разгром противника, это будет приятным открытием для автора, считающего, что в советской разведке работали замечательные люди. Вполне понятно, что они не чета тем нравственным уродам, которые из корыстных побуждений перебегают к противнику, предают своих коллег и лепят по своему образу и подобию портреты чудовищ, выдаваемых ими за советских разведчиков. Непредвзятый взгляд на события, о которых пойдет речь, поможет глубже понять уходящую в прошлое эпоху.

Глава 1.
НЕВИДИМЫЙ ФРОНТ В БЕРЛИНЕ

КОНСПИРАТОР ВУЛЛЕ

    В начале 30-х годов обстановка в Германии складывалась далеко не лучшим образом для деятельности советской внешней разведки. В Москве полагали, что угроза безопасности СССР может исходить прежде всего со стороны стран Антанты, однажды уже предпринявших интервенцию против Советской России. Однако после нескольких дней пребывания в Берлине эти настроения быстро проходили, уступая место растущей тревоге. Складывалось убеждение, что именно Германия способна в недалеком будущем развязать войну против Советского Союза.
    Близкие к немецкой армии — рейхсверу круги и некоторые правые политические деятели в беседах с советскими представителями пытались их успокоить, заявляя, что нацизм — это лишь временное поветрие, что гитлеровцы не посмеют развязать войну на Востоке. К тому же рейхсвер сотрудничает с Красной Армией в военной области, испытывает на советский территории некоторые виды вооружения. Захочет ли Германия потерять такую возможность?
    На эти разговоры попадались отдельные, не очень опытные советские разведчики, считавшие, что нацисты блефуют, что немецкий реванш не состоится: западные державы раздавят германских милитаристов еще до того, как те успеют перевооружиться. Но у правящих кругов Великобритании и Франции были свои расчеты. В те годы в постпредстве СССР и других советских учреждениях в Берлине работали сотни немецких граждан, среди которых, несомненно, были как преданные друзья Советского Союза, так и агенты германских спецслужб.
    Постоянная толкотня в коридорах советских загранучреждений немецких служащих, пребывание в местах, которые не должны были быть доступны для них, порождали порой курьезные и досадные недоразумения.
    Однажды кто-то позвонил из города в советское посольство и попросил телефонистку-немку на коммутаторе соединить с «начальником ГПУ». Была ли то провокация или глупая шутка, осталось неизвестно, но немецкая телефонистка немедленно включила спрашивавшего в номер абонента резидента внешней разведки. Звонившему, разумеется, был дан единственно возможный ответ: такового в посольстве нет. Резидент тут же перезвонил телефонистке и спросил, почему она выбрала его номер телефона.
    Извините, господин секретарь, если я ошиблась. Но скажите, с кем в таком случае необходимо было связаться? — кокетливо полюбопытствовала она.
    Соединяться надо было с Москвой, — не очень приветливо ответил резидент.
    Пришедшие к власти в 1933 году нацисты немедленно стали арестовывать работавших в постпредстве и торговом представительстве СССР немецких коммунистов. Опасавшиеся репрессий за связь с русскими увольнялись по собственному желанию, не ожидая, пока их схватит гестапо. Отношение немцев к советским гражданам ухудшилось: нацистская пропаганда в срочном порядке лепила из России образ врага.
    Берлинская легальная резидентура довела до Центра свое беспокойство по поводу происходивших в стране событий и перемене политического курса Германии. Было предложено скорректировать оперативный план действий, чтобы приблизить его к реально возникшей ситуации.
    Москва одобрила инициативу резидентуры. На первое место была выдвинута работа по подготовке надежных людей на случай дальнейшего ухудшения обстановки или, как было принято говорить, чрезвычайных обстоятельств, хотя опасность агрессивных намерений Гитлера в Кремле казалась пока отдаленной и нереальной. На второе место вышла вербовка агентуры в нацистской партии и секретных службах Германии. Это была одна из труднейших проблем, поскольку именно там служили фанатики национал-социализма. Хотя бывали и исключения из общего правила. На третье место переместилась борьба с белогвардейскими организациями и движениями, приобретшая в конкретных условиях новое значение. Фашисты охотно поддерживали белоэмигрантов, возникшее в их среде нацистское движение, привечали украинских, грузинских, среднеазиатских националистов и татар, рассчитывая использовать их в качестве пушечного мяса или палачей своего народа при нападении на СССР.
    Резидентура поддерживала конспиративный контакт с агентом Шотой, молодым научным сотрудником, грузином по национальности. Он работал в Мюнхене и время от времени приезжал в Берлин. На конспиративных встречах Шота сообщал информацию о том, как нацисты еще до прихода к власти планировали расчленение Советского Союза. По сведениям Шоты, полученным от знакомого в штаб-квартире Национал-социалистической рабочей партии Германии (НСДАП) в Мюнхене, фашисты готовили заранее кадры из числа эмигрировавших грузин, татар, украинцев и народов Средней Азии, которые должны сотрудничать в будущем с немецкими оккупантами на территории СССР. Подобные проекты нацистов в ту пору представлялись сумасбродной и несбыточной фантазией. Но на эти сведения тем не менее обратили внимание в Москве.
    Резидентуру нашей внешней разведки в Берлине в 1931 — 1933 годах возглавлял Борис Давыдович Берман, работавший под псевдонимом Артем. Читая его резолюции на документах и письмах, отправленных в Центр, трудно освободиться от впечатления, что он был временами излишне осторожен, даже подозрителен, а то, напротив, действовал слишком опрометчиво, излишне рискованно.
    Родившись в 1901 году в Забайкалье, Берман до революции окончил неполную среднюю школу. Участник Гражданской войны, он с 1920 года работал в органах ВЧК в Сибири и Средней Азии. С 1931 года — сотрудник Иностранного отдела Объединенного государственного политического управления (ИНО ОГПУ).
    В Берлине Берман непосредственно руководил агентом Корреспондентом, перед которым была поставлена задача проникнуть в окружение Германа Геринга. Но эта работа не была доведена до конца. Бермана почему-то срочно перебросили в Рим. По возвращении из командировки его назначили первым заместителем начальника внешней разведки. В 1938 году Б.Д. Берман, занимавший к этому времени пост заместителя наркома НКВД Белоруссии, был арестован по обвинению во «внутреннем заговоре» НКВД и расстрелян.
    Под руководством Бермана в Берлине работали десять разведчиков. Это была одна из крупнейших резидентур, поддерживавшая связи с рядом ценных агентов. Они обеспечивали Центр необходимой политической информацией по Германии, в том числе о положении в Национал-социалистической партии. Потребность в сведениях о НСДАП была гораздо большей. С помощью своих агентов резидентура наладила поступление в Москву документов по линии военно-технической разведки, добыла образцы новой военной техники, различные чертежи и схемы строящихся в Германии предприятий оборонной промышленности.
    Берлинская резидентура, занимавшая официальные посты, оказывала помощь разведчикам-нелегалам: В.М. Зарубину, резиденту, и более молодому его коллеге А.М. Короткову в поддержании связи с Центром. Коротков прибыл в Германию из Франции, где выполнял специальные поручения Москвы. В Берлине, действуя с нелегальных позиций, Коротков, он же Длинный, он же Эрдберг, получил ценные научно-технические сведения. Сотрудники торгпредства СССР принимали Эрдберга за немца, настолько чисто и свободно он говорил на немецком языке.
    У каждой личности свои профессиональные и человеческие качества. Достоинства и недостатки Короткова, в будущем одного из руководителей внешней разведки, отразили неповторимые черты эпохи, в которой ему пришлось жить и работать. Однажды в разговоре с женой он заметил, что его воспитала советская школа и двор. Школа дала знания, развила врожденный интеллект и привила любовь к Родине.
    ...Прошли долгие годы, и на официальном приеме в Москве А.М. Коротков, ставший известным разведчиком, встретился лицом к лицу со «своим» бывшим торгпредом, занимавшим пост министра. В непринужденной обстановке разговорились, речь зашла о 30-х годах, о Берлине.
    Никак не предполагал, Александр Михайлович, что в моем учреждении работала будущая гордость советской разведки, — сказал министр Короткову.
    Что, даже подозрения не возникло? — поинтересовался Коротков.
    Ни малейшего.
    Это хорошо, — сказал Коротков. — Иначе и у вас, и у меня были бы неприятности по службе.
    Одной из наиболее ярких личностей в берлинской резидентуре в то время был Василий Петрович Рощин (1903—1988). По метрике Рощин был записан как Яков Федорович Тищенко. Под этим именем он в 1920 году вступил в партизанский отряд в Спасске, а затем в 1-й Дальневосточный коммунистический отряд. Участник ожесточенных боев с японскими интервентами в Спасске и Хабаровске. Вплоть до 1930 года он находился на Дальнем Востоке, но продолжил службу уже в разведке и побывал за кордоном. При переходе в разведку поменял имя и фамилию.
    В харбинской резидентуре и на КВЖД, на железнодорожной магистрали в Северо-Восточном Китае, находившейся в совместном управлении СССР и Китая, обстановка была напряженной, и Рощину приходилось участвовать в отражении наскоков белоэмигрантских бандформирований и налетов китайской полиции на советское консульство в Харбине, а также в улаживании конфликтов, возникавших на железной дороге.
    После откомандирования в Москву Рощин предстал перед начальником внешней разведки Артуром Христиановичем Артузовым.
    Как доехали и устроились, есть ли нерешенные вопросы, Василий Петрович? — поинтересовался Артузов. Получив ответ, что все в порядке, продолжил:
    Мы думаем повернуть вас с Востока на Запад. В отделении Барановского будете заниматься всеми вопросами, касающимися Румынии и Австрии.
    Скоро Рощина снова вызвали к Артузову.
    Время не терпит, Василий Петрович. Боюсь, что ваш боевой опыт, приобретенный на КВЖД и в Харбине, потребуется на этот раз в Германии. Сдавайте дела Барановскому и готовьтесь к долгосрочной командировке в Берлин.
    1 июля 1932 года Рощин уже расхаживал по улицам Берлина. Действительность не обманула худшие ожидания разведчика. Берлин, по его словам, «представлял собой бурлящий котел, его раздирала жажда реванша... По всей Германии проходили кровавые побоища между нацистами и коммунистами».
    Оглядевшись и освоившись с обстановкой, Рощин приступил к выполнению возложенных на него обязанностей. Помимо своих прямых задач, приходилось выполнять отдельные поручения резидента. Людей в резидентуре не хватало, а объем заданий Центра постоянно возрастал.
    С июня 1932 года по май 1935 года он обеспечивал связь с разведчиками-нелегалами, разрабатывал белую эмиграцию и приобретал новые, ценные источники информации.
    Одной из крупнейших операций В.П. Рощина могла бы стать вербовка Райнгольда Вулле, лидера Немецкой партии народной свободы (НПНС), бывшего члена рейхстага, автора многих политических брошюр и книг, в одной из которых он провел историческую параллель между римскими императорами и Гитлером. Сравнение оказалось не в пользу Гитлера.
    Если у политического лидера есть цель в жизни, твердая воля бороться за ее достижение и при этом он найдет финансовые источники для поддержки его политики, он может многого достигнуть. Такие мысли возникали у Рощина при взгляде на Вулле.
    Знакомство Рощина с Вулле произошло через Хомутова, офицера царской армии, эрудированного, воспитанного, светского человека. В эмиграции офицер женился на немке. С помощью жены он установил связи с немецкими кругами, настроенными антигитлеровски, в том числе и с некоторыми офицерами рейхсвера, разделявшими подобные настроения.
    Уже после срочного откомандирования Рощина в Вену Хомутов сообщил ему о том, что Вулле хочет встретиться с ним в чешском курортном городке Теплиц-Шенау. Получив согласие Москвы, Рощин выехал на встречу с Вулле.
    Место встречи подобрал Хомутов, считая его безопасным для своих друзей. Поездку в Теплиц-Шенау при необходимости всегда легко объяснить: курорт, отдых, лечение.
    Встреча состоялась весной 1936 года в частном пансионате, предназначенном для загородных прогулок и пикников. Но сейчас гостиница была пуста. На лужайке, примыкавшей к гостинице, за стоявшим в стороне столиком находились Хомутов и два каких-то немецких господина. Офицер поспешил навстречу Рощину. Поздоровался, подвел к сидящим за столиком, представил. После нескольких общих слов Хомутов, и второй собеседник оставили Рощина наедине с Вулле.
    Лидер НПНС, вступая в контакт с представителем советской разведки, по-видимому, преследовал свои цели.
    — Я придаю большое значение вопросам, которые собираюсь обсудить с вами, иначе не следовало бы затевать эту конспиративную сходку, — начал Вулле. — Я знаю Гитлера очень давно, еще с тех пор, когда он только начинал организовывать Национал-социалистическую партию. В тот период мы были друзьями в той мере, насколько это возможно между политиками. Гитлер позаимствовал из моих работ некоторые идеи, выдавая теперь их за свои. Впрочем, он постоянно что-то отовсюду хватает, а потом выдает получившуюся эклектику за оригинальное творчество.
    Вулле не ожидал пока от собеседника никакой реакции и смотрел мимо него в глубь сада.
    Но теперь я убедился в том, — продолжил Вулле, — что Гитлер ведет Германию и всю Европу к катастрофе. Этот взгляд начинают разделять весьма влиятельные немецкие круги. Гитлера, по моему мнению и мнению моих единомышленников, нужно устранить. Я и мои друзья по партии готовы это сделать. — При этом он внимательно поглядел на Рощина, пытаясь понять, какое впечатление произвели на него эти слова.
    Выждав паузу, он продолжал:
    Мы располагаем поддержкой в высоких кругах: среди крупных промышленников, банкиров, финансистов, генералитета рейхсвера, в верхах обеих церквей — католической и протестантской, в самой НСДАП. У нас есть свои люди даже в личной охране Гитлера. — Он старался убедить своего русского собеседника, что тот имеет дело не с одиночкой-оппозиционером, а с солидной организацией, у которой уже имеется продуманный план. — Но прежде чем начать действовать, мы хотели бы, — заметил Вулле, — заручиться поддержкой Советского Союза. Я и мои сторонники считаем, что только в союзе с Россией Германия может добиться процветания.
    Если ваша оппозиция так широка и влиятельна, как вы отметили, то зачем нужна еще поддержка Советского Союза? — Рощин не успел полностью осознать полученную информацию и дать ей соответствующую оценку. Он тянул время, чтобы в этом разобраться. Поэтому заданный им вопрос вряд ли был самым удачным.
    Мы хотим заранее обеспечить поддержку со стороны великих держав и уже зондировали почву в английских кругах.
    От неожиданности Рощин пропустил удобный момент, чтобы спросить, с кем из англичан были установлены контакты и как они отнеслись к просьбе Вулле.
    Кроме того, мы рассчитываем на определенную денежную помощь со стороны Советского Союза, — продолжил Вулле.
    Если среди сторонников оппозиции есть магнаты и финансисты, то почему они не обеспечат такую акцию из внутренних источников? — Рощин все никак не мог определить, имеет ли он дело с серьезной конспиративной организацией или с авантюристами, а то, не исключено, и с провокаторами. То, что он знал о Вулле, не убеждало ни в том, ни в другом.
    Тайное финансирование извне — самый безопасный путь. Но какие-то средства мы отыщем, разумеется, внутри страны. — Трудно было отказать Вулле в логичности его доводов. — От Советского государства, — продолжил он, — мы рассчитываем получить около семисот пятидесяти тысяч марок.
    Основное было сказано. Повторение пройденного ни к чему бы не привело. Следовало, по мнению Рощина, заканчивать конспиративную встречу.
    Ваше предложение, герр Вулле, для меня совершенно неожиданно. Я не имею права обсуждать его ни в принципе, ни в деталях.
    Я понимаю вашу реакцию и иного не ожидал, — ответил Вулле. — Тем не менее я считаю необходимым установить контакт с советской стороной. Для этой цели я привез моего друга и единомышленника, помещика из Литвы. Его имение находится у самой границы с Советским Союзом. Через него легко установить связь.
    На этом Вулле и Рощин расстались. И больше уже не встречались.
    Рощин подробно доложил в Центр о содержании своего разговора с Вулле. Он отметил, что затронутые Вулле вопросы явились для него неожиданностью, и он не может дать в настоящее время полную оценку как Вулле, так и его партии. По мнению Рощина, вопрос стоит принципиально: возможно ли в мирное время поддержать покушение на руководителя иностранного государства, независимо от того, какую оно проводит политику? По-видимому, с международно-правовой и этической точек зрения это вряд ли может быть оправдано.
    Участие англичан в этом деле только осложняет положение. Англичане, встречавшиеся с Вулле, неизвестны нам и могут пойти на то, чтобы подставить СССР с целью подлить масла в огонь антисоветских настроений в политике Гитлера.
    Вместе с тем, не принимая пока окончательного решения, имело бы смысл, по мнению Рощина, через возможности разведки более подробно изучить Вулле, используя для этого, например, Хомутова, посмотреть на Вулле со стороны упомянутого литовского помещика, а также задействовать другие средства, чтобы получше разобраться в его партии и сообщниках.
    Москва долго не отвечала на письмо Рощина. Возможно, в его сообщении отразились многочисленные сомнения, и они насторожили Центр. Вулле могли заподозрить в том, что он германский провокатор или авантюрист.
    Отношения с ним внешней разведки не получили дальнейшего развития.
    А ведь разведка так стремилась проникнуть в НСДАП, окружение Гитлера, и считала это одной из своих важнейших задач!
    Не случайно на склоне лет Рощин не раз спрашивал себя: все ли было сделано в предвоенные годы для предотвращения гитлеровской агрессии, так ли, как требовалось, работали разведчики за кордоном, не мешали ли их деятельности затянувшаяся борьба против троцкистской оппозиции и интриги руководства в кулуарах НКВД?
    Однозначного ответа на эти вопросы он не находил.
    Судьба В. П. Рощина полна драматическими событиями. С должности резидента в Вене его в 1938 году неожиданно отозвали в Москву и уволили из разведки. Однако в дальнейшем он был восстановлен в органах госбезопасности, воевал против Германии, работал резидентом внешней разведки в Швеции и Финляндии. С октября 1947 года по июль 1950 года он снова в Берлине, на этот раз в качестве резидента легальной резидентуры. Жизнь его внешне сложилась удачно. Он избежал репрессий и дожил до глубокой старости.


БАРОН ПОССАНЕР ВЫЗЫВАЕТ ГИТЛЕРА В СУД

    Вопросы, оставшиеся без ответа, как незаживающая рана, напоминают о себе.
    Случайно ли внешняя разведка отклонила инициативное предложение Рангольда Вулле об устранении Гитлера, испугавшись непредсказуемых международных последствий? Действительно ли этот проект был большой неожиданностью для разведки и не сталкивалась ли она ранее с подобными ситуациями?
    Оказывается, похожее уже бывало, и, по-видимому, какой-то опыт все же имелся. Тем более, что прецедент случился в той же берлинской резидентуре в начале 30-х годов, еще до появления Вулле.
    16 ноября 1931 года сотрудник легальной резидентуры в Берлине, дежуривший по посольству, принял сильно взволнованного посетителя, представившегося как барон Курт фон Поссанер. По его словам, он располагал важными сведениями, касавшимися безопасности Советского Союза.
    Я нахожусь в стесненных материальных обстоятельствах и остался без пфеннига, — пожаловался посетитель дипломату. — Честно говоря, не отказался бы от денег, если мое сообщение покажется вам интересным.
    Дипломат, слушая Поссанера, размышлял, кто пришел в советское представительство: человек оказавшийся в тяжелых обстоятельствах или провокатор? Такие случаи не были редкостью в Берлине. Каким способом можно мгновенно проверить честность неизвестного тебе человека и понять, искренен он или нет? Но нет ни специальных приборов для этого, ни достаточного времени, остается только довериться собственной интуиции.
    Разведчик-дипломат попросил позднего посетителя немного подождать и направился к резиденту, чтобы посоветоваться. Резидент старше по должности и званию, следовательно, должен оценивать обстановку более глубоко. Руководитель, услышав, о чем идет речь, посоветовал оперработнику рискнуть.
    Будем действовать, возможно, игра стоит свеч! — напутствовал он своего подчиненного.
    Господин Поссанер, — сказал, вернувшись в комнату, сотрудник, — чтобы мне можно было во всем разобраться, изложите суть вашего заявления на бумаге. Вот лист, вот перо. Правда, денег при мне сейчас нет, занять их не удалось, но я бы мог из личных средств выдать вам сто — сто пятьдесят марок, видя, в каком отчаянном положении вы оказались.
    Поссанер что-то, видимо, хотел спросить, но передумал и, вздохнув, принялся писать. Суть его записки вкратце сводилась к следующему.
    Недавно Берлин посетил некий русский, представившийся руководителем крупной подпольной контрреволюционной организации в России. Он официально занимал какой-то пост в Высшем совете народного хозяйства (ВСНХ), что заинтересовало принимавших его немцев. В Берлин прибыл из Карлсбада (Чехословакия), где лечился на минеральных водах. В столице рейха искал немцев, которые устроили бы ему личную встречу с Гитлером.
    Фюрер, когда ему доложили о русском эмиссаре, немного поколебавшись, поручил куратору спецслужб Розенбергу принять этого русского господина. Беседа, как известно Поссанеру от переводчика, была продолжительной и обе стороны были удовлетворены ее результатами. Договорились, что впредь связь между московским подпольем и Берлином будет осуществ-ляться через посольство Италии в Москве и итальянское консульство в Баварии. Герман Геринг пообещал обеспечить связь через своих людей.
    Поссанер описал приметы русского и его внешность, если он действительно существовал, а не был плодом его воображения.
    Вот и все. — Поссанер отложил в сторону перо. — Могу кое-что рассказать, но это прямого отношения к СССР не имеет и касается прежде всего самих немцев.
    Я вас слушаю.
    По словам Поссанера, фашисты готовят расправу над своими противниками и уже составили «черные списки». В них упоминается и имя Поссанера. Жертвы расправы будут списаны на счет коммунистов, дав повод к новым репрессиям против них.
    Вы кому-нибудь рассказали об этом? — спросил сотрудник разведки Поссанера.
    После легкой заминки Поссанер ответил, что он нашел безопасный способ переправить оппозиции список провокаторов, проникших в ее ряды. О готовящейся расправе он через надежного человека оповестил левую газету «Вельт ам абенд». Газета действительно в скором времени выступила с разоблачением готовящейся крупномасштабной провокации фашистов, но з стране, парализованной страхом нацистского террора, оно, кажется, не достигло цели. Далее выяснилось, что еще в конце прошлого года Поссанер подал в Мюнхенский суд иск на Гитлера. По словам барона, он обвинил лидера Национал-социалистической партии в отходе от «социалистической программы», обмане партии и народа, в превращении в слугу монополистов Германии.
    Видимо, надо очень ненавидеть Гитлера и хорошо разбираться в его делах, чтобы выдвинуть подобные обвинения. А гость-то, похоже, с головой, подумал разведчик.
    Не боитесь тягаться с Гитлером? — спросил он Поссанера. — Ведь вас уже в «черные списки» внесли.
    Я офицер, человек чести в дела! К тому же мне доводилось побывать в сложных переделках.
    Хорошо. А каковы, господин Поссанер, перспективы восстановления вас на прежней работе, как вы сказали, в нацистской разведке или получения новой, соответствующей должности?
    Поссанер молча развел руками. Это значило, что его будущее пока неясно для него самого.
    Разведчик провел с Поссанером фактически вербовочную беседу и договорился с ним о сотрудничестве.
    Он условился об очередной встрече и пообещал платить Поссанеру за информацию, если она будет интересной и содержательной, 600 марок в месяц.
    17 ноября 1931 года с диппочтой руководитель легальной резидентуры Б.Д. Берман доложил в Москву о беседе оперработника с Куртом фон Поссанером, бывшим начальником секретной разведывательной службы штаба штурмовых отрядов (СА), которому присвоил псевдоним А/270.
    «Нет надобности много говорить о той фактической и потенциальной ценности, которую представляет собой А/270, — писал Артем в Центр. — Это наш первый по-настоящему серьезный источник в Национал-социалистической партии, которая сегодня играет одну из крупнейших ролей и которая за последнее время, одержав побед, готовится к захвату власти. А/270 ценен для нас не только как бывший шеф разведки гитлеровцев, но и как человек оставшийся сейчас в партии и имеющий действительно крупные связи... Наша задача суметь вовремя подхватить этот человеческий материал, который в силу ряда причин или озлоблен, или разочарован... Сотрудничает с нами на основе возникших у него принципиальных разногласий с гитлеровцами».
    Начальник внешней разведки А.Х. Артузов мгновенно оценил разведывательные возможности А/270. Его нисколько не смутило то, что неизученного и непроверенного человека привлекли к конспиративному сотрудничеству с резидентурой. Проверить и изучить новичка еще будет время. «Сейчас могут быть самые неожиданные вербовки, — писал он Артему в Берлин. — Дело А/270 лучшее тому подтверждение».
    Контроль Поссанера, проведенный резидентурой с помощью опытного агента-установщика Юнкера, подтвердил сказанное им о себе, добавив к этому несколько выразительных штрихов.
    По итогам беседы с Поссанером и в результате его проверки вырисовывался любопытный портрет еще довольно молодого человека, нигилиста начала 30-х годов.
    Барон Курт фон Поссанер родился в 1898 году в селе Гааль (под Инсбруком, Австрия), австриец, выходец из старинного, но разорившегося дворянского рода. Отец Поссанера был генералом австро-венгерской армии, родной дядя князь Штаренберг возглавлял полувоенную организацию правого толка в Австрии (хаймвер). Курт Поссанер окончил кадетский корпус и в дальнейшем служил на флоте. К революционной волне, прокатившейся по Европе после Октябрьской революции, отнесся с энтузиазмом. Ему показалось, что возглавляемое Гитлером национал-социалистическое движение в Германии наиболее близко ему по духу. Вопреки советам и воле близких, вступил в НСДАП, сблизился с его руководством и занял пост начальника второго отделения секретного отдела высшего руководящего органа Национал-социалистической партии, курируемого принцем Вальдеком Пирмонтом (разведка СА).
    По служебным делам Поссанеру пришлось столкнуться с такими сторонами деятельности НСДАП и ее вождей, что он вначале не поверил своим глазам. Ложь, интриги, предательство, насилие — все это ежедневно накапливало у Поссанера отвращение к национал-социализму. Когда же он узнал о том, что в кассу НСДАП поступают взносы от крупных немецких банкиров, что Гитлер и его ближайшее окружение тратят на свои прихоти и роскошь партийные деньги, барон решил, что с него хватит. Он выступил с публичными разоблачениями Геринга и Геббельса, уличая первого в гомосексуализме и воровстве денег НСДАП, а второго в нечистоплотности и аморальном поведении. Геббельс не пропускал на сцену ни одной берлинской актрисы, если она с ним не переспит. Поссанер принялся собирать компрометирующие материалы на началь-ника штаба штурмовиков Рема. Это было несложно, так как тот почти открыто жил со своим денщиком, имевшим миловидное личико. О случайных связях Рема с лицами мужского пола и говорить не приходилось, их трудно было пересчитать.
    Своими неосторожными действиями, горячностью и резкостью выпадов Поссанер нажил могущественных и опасных врагов. Сведение счетов с ним было, по-видимому, вопросом времени. Напротив, последовало лицемерное предложение Поссанеру от верхушки НСДАП: он откажется от всех претензий к партии, объявит ложными свои высказывания в адрес указанных им лиц, а НСДАП великодушно забудет его проступки. После случившегося он должен на некоторое время покинуть Германию, затем все вернется на круги своя. Поссанеру пообещали в случае его согласия должность полномочного представителя НСДАП при хаймверах, которые он должен был взять под контроль. По сути, это была почетная ссылка, а не примирение враждующих сторон.
    Пока Поссанер раздумывал над сделанным ему предложением, ища в нем скрытый подвох или опасную западню, его уволили со службы, не заплатив ни марки, отобрав служебные документы и пропуск в штаб-квартиру НСДАП в Мюнхене. Однако из членов нацистской партии его не исключили. Значит, окончательно не сбросили со счетов. Как бы там ни было, эти действия болезненно ущемили самолюбие
    Поссанера, к тому же оставили его без средств к существованию.
    Если я правильно понял, то примирение с НСДАП связано с вашим отъездом, герр Поссанер, из Берлина?
    Если мне и придется уехать в Австрию, то я мог бы найти там более интересное занятие.
    Что вы имеете в виду?
    Хеймверы — это не для меня. Во французском посольстве в Вене работает жена моего фронтового приятеля. Он даже не подозревает, что она сотрудничает с французской военной разведкой. Мне об этом достоверно известно. Если я скажу ей, что сохраню ее секрет и о ее тайной работе муж никогда не узнает, то она исполнит любую мою просьбу. Как вам мой проект?
    Заманчиво, но мы предпочли бы продолжить работу с вами в Берлине. Нет ли возможности, используя ваши знакомства, восстановиться в разведке или другой, подобной организации?
    Несколько мгновений Поссанер размышлял, прикидывая вероятные варианты. Один вариант у него, кажется, все же имелся.
    Мне и самому, честно говоря, не хотелось бы покидать Берлин. Попробую обратиться к шефу разведки Моцу. Он неплохо относился ко мне. Может быть, с его помощью удастся восстановиться на прежней работе.
    Будем надеяться, что вам повезет, желаю удачи, — попрощался оперработник с Поссанером.
    В марте 1932 года Поссанер снова появился в коридорах нацистской разведки, но положение его было неопределенным. Официально его не оформили на службу и не поручали конкретных дел. Кажется, нацисты намеревались использовать его для раскрытия планов австро-венгерских монархистов, мечтавших о создании Придунайской федерации. «Они, — заявил по этому поводу Гитлер, — сейчас опаснее, чем коммунисты». Он ни за что не хотел выпустить Австрию из своих лап. Подобная перспектива Поссанера не могла устроить разведку, и она продолжала искать пути возвращения барона в активную сферу нацистов.
    Между тем скандальная шумиха, поднятая вокруг Поссанера, не прекращалась. Высказывались оскорбительные предположения о том, что он является французским или английским шпионом. Советская разведка была вне подозрения: у нее были надежные помощники в тайной полиции, своевременно предупреждавшие об опасности.
    В конце концов Поссанера объявили «нежелательным иностранцем». Он должен был покинуть Пруссию и Баварию. Разумеется, это был лишь повод для НСДАП и нацистской разведки «по-хорошему» избавиться от горячего поборника правды и справедливости.
    Резидентура, видя, что использовать А/270 для получения информации по Национал-социалистической партии становится затруднительно, решила направить его усилия на вербовку функционеров НСДАП и сотрудников спецслужб рейха. По просьбе сотрудника резидентуры Поссанер составил список известных ему лиц, занимающих руководящие посты в разведке, службе безопасности и Национал-социалистической партии. Перечень получился внушительный, в нем насчитывалось более пятидесяти человек! Артем, просматривая список, останавливался на именах известных политиков, промышленников, журналистов, военных, дипломатов, сотрудников спецслужб, а также интересующих разведку представителях Австрии, Нидерландов, Венгрии, Румынии, Польши и Чехословакии. Было решено использовать А/270 для привлечения к сотрудничеству с разведкой некоторых из указанных им лиц. Барон воспрянул духом, было заметно, что он тяготился вынужденным бездельем и хотел каким-то образом отблагодарить за выданный ему аванс.
    Одной из наиболее удачных вербовок Поссанера стал агент Сюрприз — офицер штаба рейхсвера, от которого поступала заслуживающая внимания информация. В июне Сюрприз сообщил, что в милитаристских кругах Германии зреют антисоветские настроения, что подтверждалось следующим донесением.
    «Совершенно секретно
    АГЕНТУРНОЕ ДОНЕСЕНИЕ
    источник: Сюрприз
    принял: Федор
    23 июня 1932 г.
    Генерал Шляйхер и командование рейхсвера считают момент для интервенции против России назревшим. Генерал Шляйхер стоит за то, что интервенция должна быть начата еще в этом году. Внутренние трудности Советского Союза настолько велики, что уже факт объявления войны может привести к антикоммунистическому перевороту. Но даже в том случае, если советские войска победят, коммунизм будет уничтожен, так как коммунистическая партия не выдержит победоносную Красную Армию. В стране установится военная диктатура, которая свергнет Сталина.
    Примечание: Шляйхер близок с бароном Альвенслебеном и директором Унионбанк, в котором хранятся деньги русской эмиграции и французов.
    Федор».

    Скорее всего, эти бредовые идеи были личным мнением Шляйхера, но он их черпал, помимо прусской военщины, в тех кругах, которые указаны в примечании резидентуры.
    Германия к тому времени еще не была готова к агрессии, но её семена начинали уже прорастать.
    А/270 подготовил также детальный, поэтапный план штаб-квартиры НСДАП в Мюнхене, который мог потребоваться в любую минуту.
    Однако у Артема по-прежнему сохранялись сомнения насчет А/270: в резидентуру поступали противоречивые сведения на барона. Это было неизбежно, так как мнение о нем высказывали не только друзья. Враждебные слухи, конечно, не настораживали людей, встречавшихся с ним, в том числе и работавших на нашу страну. Один из агентов даже утверждал, что фон Поссанер якобы является доверенным лицом германской военной разведки, но подтвердить это конкретными фактами не смог.
    Артем пошел на поводу у этих слухов, несмотря на то, что постоянное наблюдение за Поссанером, осуществляемое с помощью Юнкера, не обнаружило ничего подозрительного и свидетельствовало лишь о том, что он был честен в отношениях с резидентурой.
    Подозрительность подтолкнула Артема на поспешный шаг. Он вспомнил, что Поссанер рассказал об эмиссаре из Москвы, отдыхавшем в Карлсбаде и затем пытавшемся связаться с Гитлером. «Запрошу Прагу, — подумал Артем, — если сведения подтвердятся, продолжим работу, нет — будем решать».
    Шифро-телеграмма Артема в Прагу не могла пройти мимо начальника разведки А.Х. Артузова. Резидент в Праге обратился к нему за разъяснениями, что необходимо предпринять. Артузов ответил, что устанавливать пребывание в Карлсбаде русского туриста не следует.
    Только Артузов и его помощник знали, что в действительности речь шла о чрезвычайно смелой и дерзкой операции разведки по прямому проникновению в ближайшее окружение Гитлера и установлению с ним контакта от имени мнимого контрреволюционного подполья в Советской России. От начала до конца операция была оригинальным творением профессионала высочайшего класса.
    Артузов доверил ее исполнение отважному и мужественному человеку Александру Матвеевичу Доброву. С 1929 года по 1938 год он являлся секретным сотрудником внешней разведки. Операция была тщательно законспирирована, и Артузов лично наблюдал за ее ходом. Отстранение Артузова от руководства разведкой, затем расправа над ним не позволили довести дело до конца. К тому же в 1938 году Добров сам стал жертвой массовых репрессий. Он был обвинен в «связях с контрреволюционным подпольем и шпионаже в пользу Германии». Добров был посмертно реабилитирован в 1958 году.
    В середине апреля 1932 года Поссанер был арестован на берлинском вокзале Анхальт. Поводом для задержания послужило обвинение в незаконном хранении оружия. При досмотре его чемодана полицией, что уже наводило на мысль о заранее спланированных действиях, в его вещах был обнаружен револьвер, скорее всего подброшенный гестапо.
    Но и этот случай не рассеял подозрений Артема. Вместо того чтобы помочь своему агенту, объективно оценив проделанную им работу, он дал волю воображению и, по существу, оклеветал его в донесении в Центр: «После ознакомления с материалами А/270 думаю, что мы имеем дело с провокатором.
    Провожу последнюю проверку и, если подозрения подтвердятся, отправлю его в Москву».
    Куда делись первые восторги Бермана по поводу агента, с помощью которого резидентура рассчитывала проникнуть в круги национал-социалистов и их разведки?!
    События развивались, однако, вопреки намерениям резидента. С 6-го на 7 марта 1933 года А/270 был снова арестован, а на его квартире произвели тщательный обыск, не принесший каких-либо результатов. Поссанера задержали как «нежелательного иностранца», проживавшего в Берлине на незаконном основании. Проверка, предпринятая резидентурой, подтвердила эти сведения.
    Гестапо, возможно, решило разыграть спектакль с целью показать «соблюдение законности» и спрятать концы в воду в своей дьявольской игре. События развертывались так. Поссанер был освобожден примерно через десять дней и вернулся на свою квартиру. Через какое-то время он вышел из дома и на этот раз бесследно исчез. Жена Поссанера была в отчаянии. Она нежно любила этого сумасбродного и неприкаянного человека, часто неосторожного, порой несдержанного и резкого, но всегда великодушного и благородного.
    Первая жена Поссанера бросила его из-за несогласия с его политическими взглядами, не дав развода.
    По этой причине новая подруга не могла официально оформить брак с Поссанером. Пресса распространяла слухи, будто он двоеженец. Возлюбленная Поссанера была далека от политики. Если бы ее спросили о взглядах барона, она, разумеется, ответила бы, что они у него всегда были светлыми и чистыми.
    Жена Поссанера объявила розыск, который вначале ничего не принес. Вскоре, однако, его обезображенное тело было найдено за городом, в лесу. На трупе имелись многочисленные следы ножевых и огнестрельных ранений. По одной из версий, расправу над Поссанером учинили молодчики из штаба штурмовиков.
    В немецкой печати появились сообщения о «самоубийстве» барона, но их нелепость была столь очевидной, что пришлось тут же перестроиться. В новой редакции говорилось, что Поссанер был убит «при попытке в бегству», — довольно распространенная мотивировка расправ, происходивших в Третьем рейхе.
    Но и после своей смерти Поссанер продолжал бороться против Гитлера и сотрудничать с внешней разведкой.
    В постановлении по его делу, подписанном начальником особого отдела, говорилось: «Несмотря на гибель Поссанера, дело требует продолжения начатой работы по проникновению в контрразведку германского военного министерства (абвер. — В.П.) через связи Поссанера».
    Охватившие разведку и берлинскую резидентуру потрясения середины 30-х годов не позволили, однако, использовать имевшиеся возможности.

СЫЩИК-ВИРТУОЗ

    Юнкер был превосходен и незаменим в редкой, исключительной области. У разведки постоянно существует потребность собирать данные на интересующих ее лиц. Каковы их корни, что о них известно в доме, где они проживают, и на службе, о семье? Полезно также понаблюдать за неизвестным человеком, посетившим посольство и сделавшим его сотрудникам заманчивое на первый взгляд предложение. Куда он затем отправится: в полицейский участок, в местную контрразведку, а может быть, в другое посольство?
    Самим сотрудникам резидентуры, находящимся под бдительным оком местной контрразведки, осуществить такое наблюдение довольно трудно. Другое дело, если имеется агент, обладающий навыками оперативной работы, вписавшийся в местную обстановку и не вызывающий ни у кого подозрений. Еще лучше, если существует группа таких агентов.
    В летописи берлинской резидентуры подобный агент, стоявший во главе специальной группы, упоминается под псевдонимом Юнкер. Его появление в агентурной сети резидентуры, как водится, было делом счастливого случая и целеустремленного поиска разведки. Знакомство с Юнкером и деловое сотрудничество, начавшись в 1923 году, продолжались до послевоенного времени.
    Руководитель легальной резидентуры в Берлине Константин решил обратиться в сыскное бюро Карла Ренера. Разведчик предварительно собрал о нем отзывы, добытые из различных источников. Все характеристики Ренера были положительными: исполнителен, добропорядочен, дисциплинирован, не проявляет излишнего любопытства, в связях с полицией не замечен. Обращение в сыскное бюро Ренера было связано со срочным запросом, полученным из Москвы. В нем предлагалось выяснить подробным образом, что в действительности представлял немецкий инженер — некий Грубер, работавший в СССР по контракту и проявлявший заметный интерес к оборонным объектам и их сотрудникам.
    Следовало тщательно обдумать предлог, под которым можно было поручить Ренеру проверить Грубера. Резидент порекомендовал оперработнику прийти в бюро Ренера в качестве представителя советского посольства и прямо заявить, что немецкий инженер в Москве заболел (что соответствовало действительности). Предупреждать о его болезни родственников не следует, так как это могло вызвать у них излишние волнения. Консульский отдел заинтересован в том, чтобы узнать положение семьи, ее отношения с Грубером. Тогда и решит, как ей помочь. Чем полнее будут сведения об инженере, тем обоснованней может быть решен вопрос об оказании помощи его близким.
    Ренер, когда его попросили об услуге, не стал задавать лишних вопросов и отлично выполнил задание.
    Труден первый шаг, потом сотрудничество развивалось без каких-либо значительных препятствий. Партнеры привыкли друг к другу. Одновременно резидентура внимательно приглядывалась к своему помощнику, изучала его, анализировала все слова и поступки, при удобном случае собирала о нем отзывы со стороны. Получая гонорар за исполненную работу, Ренер дал понять, что не прочь в дальнейшем выполнять подобные поручения и надлежащим образом скрепить свою договоренность с посольством. Его бюро переживало в это время финансовые и материальные затруднения.
    Проверка Карла Ренера по учетам Центра не выявил никаких препятствий для вербовки сыщика, о чем было сообщено резидентуре в письме, подписанном начальником внешней разведки.
    В конце 1923 года Ренер был завербован, и новому агенту присвоили псевдоним Юнкер, или А/26.
    В записке, подготовленной по просьбе резидентуры, Ренер так объяснил свое решение пойти на сотрудничество с советским посольством: «Товарищ, предложивший мне в свое время условия представительства, определил мое жалованье в размере 600 марок в месяц, включая неизбежные при этом деловые расходы, за вычетом которых чистыми на руках оставалось 300 марок. Реальный заработок был и того меньше — 100-150 марок. Кроме того, работа связана с риском, и, узнай полиция о ней, пришлось бы строго отвечать перед законом. Так какой же мне смысл стараться и подвергаться опасности?» — ставил детектив вопрос.
    Он высказался за реорганизацию бюро, если представительство намеревалось иметь с ним прочные отношения. Ренер предложил в той же записке образовать специальный «центр» под вывеской его агентства. Он просил повысить ему зарплату, чтобы она соответствовала характеру выполняемой им легальной и нелегальной работы, предусмотрев выделение средств на оборудование «центра», оплату одного-двух сыщиков и машинистки-переводчицы.
    Предложения Ренера носили деловой характер. Из них же следовало, что очевидным и бесспорным побудительным мотивом его сотрудничества с разведкой была материальная заинтересованность. Вознаграждение, на которое он рассчитывал, должно было стать, по-видимому, основным источником его существования, что говорило о серьезности его планов.
    К этому времени у резидентуры уже сложилось о Ренере положительное мнение.
    Карл Ренер родился в 1878 году в Киевской губернии в семье зажиточного немецкого колониста, владевшего маслобойней и мельницей. Высшее агрономическое образование получил в Европе. После начала Первой мировой войны царские власти арестовали его как прусского гражданина, препроводили в Одессу и допросили. Следователь упорно добивался у Ренера признания, не германский ли он шпион. За неимением улик он был освобожден и вернулся в родной дом. В 1918 году после оккупации Украины германскими войсками Ренер был мобилизован и направлен для прохождения службы в полицию в качестве переводчика с русского, украинского и польского языков. Когда германские войска под напором красных убрались с Украины, он спустя некоторое время оказался в армии Деникина, а позднее Петлюры, главы так называемой Центральной украинской рады, определившего его в уголовный розыск. Красная Армия разгромила Деникина и Петлюру. В 1920 году Ренер с супругой по польским документам выехал в Берлин, где получил германское гражданство.
    В России и Польше остались его родственники, с которыми он изредка переписывался. Служба безопасности СССР не располагала на родственников Ренера, проживавших в Советском Союзе, никакими компрометирующими сведениями, о чем было сообщено в берлинскую резидентуру.
    В письме к пасынку, обосновавшемуся в Одессе, Ренер в начале 30-х годов писал, что ему приходится много работать, чтобы обеспечить достаток и приличную жизнь своей жене, его матери. «Не представляю, как бы она жила одна, — делился Ренер с пасынком своими опасениями, — она ничего не умеет. Даже имея квалификацию, люди сегодня не могут найти в Германии подходящей работы». Он просил сына не огорчать мать, которая его часто вспоминает и беспокоится о нем, как и сам Ренер. «Много чего пишут тут о России, — заканчивал Ренер письмо, — да не всему можно верить».
    Родившись в России, Ренер сохранил в своей душе о ней теплые воспоминания, особенно связанные с детством. Все, что было порождено мировой и Гражданской войнами, казалось ему каким-то дурным сном.
    Обосновавшись в Германии, Ренер решил использовать приобретенные им в последние годы опыт и знания. Он открыл в Берлине частное сыскное бюро на паях с бывшим германским офицером. Агентство Ренера занималось розыском пропавших во время войны лиц, приобретением паспортов, документов, удостоверяющих личность, и виз, слежкой за неверными супругами, установкой укрывавшихся от долгов заемщиков и т. д.
    Ренер и Ко рекламировали свое бюро во Франции, Польше, Белграде и в Софии. На первых порах они были обеспечены клиентурой из числа беженцев и эмигрантов из России. Но однажды Ренер обнаружил, что компаньон его обворовывает, и страшно возмутился. Совладелец фирмы скрылся, прихватив приличную сумму денег. Начав самостоятельное дело, Ренер испытывал серьезные финансовые затруднения. Они были напрямую связаны с теми социальными, экономическими и политическими проблемами, которые переживала Германия.
    По донесениям берлинской резидентуры, сотрудничество с Юнкером плодотворно продолжалось. Со своей стороны, Центр не раз высказывал благодарность за реализацию его поручений, которые выполнял агент А/26.
    В отчете резидентуры за 1935 год, в частности, отмечалось: «Через Юнкера мы вели разнообразную установочную работу, а временами и наружное наблюдение за интересующими нас лицами. Очень много установочных заданий поступало из Москвы по линии КРО (контрразведка. — В.П.) и ЭКО (экономическая разведка. — В.П.). В некоторых случаях установки, проведенные А/26, давали очень ценные материалы. Например, данные о работающих в СССР немцах, связанных с германской разведкой. Делались установки на разрабатываемых резидентурой лиц и их окружение. Были случаи, когда А/26 обнаруживал наблюдение со стороны немецких спецслужб за нашими сотрудниками, что помогало своевременно избежать провала. Через А/26 резидентура выявила в интересующих ее кругах агентов гестапо, абвера и органов безопасности. Конспиративные встреча с Юнкером проводились раз в неделю, и каждый раз от него поступали важные сведения. В частности, Юнкер узнал о готовившейся серьезной провокации против Георгия Димитрова на Лейпцигском процессе по делу о так называемом поджоге рейхстага».
    В свое время процесс Димитрова подавали как мировую сенсацию, и добытая о нем информация помогла своевременно разоблачить затеянную фашистами провокацию.
    Разведчики Рощин, Михальский, Баевский и Силли, сменяя друг друга, на протяжении многих лет поддерживали контакт с Ренером. По их мнению, поведение А/26 было честным, а выполнение поручений характеризовалось оперативностью, точностью и исчерпывающей полнотой. Работа агента, по их оценке, была безупречной.
    Что касается сотрудников Юнкера, то он о них не распространялся. Известно было, что один из них работал с ним девять лет, второй — три года и третий немногим меньше этого срока. Он подбирал их по профессиональным и нравственным качествам. Они были, как отмечал Юнкер, знатоками своего дела, не рвачи и ценили работу, которую он им предлагал. Ренер, разумеется, не говорил им, от кого исходило задание, а они не проявляли к этому интереса.
    В Центре тем не менее отдавали себе отчет в необходимости усиления конспиративности в работе с Юнкером, так как германская контрразведка становилась все более серьезным противником. Предполагалось создать для него новое прикрытие, например, розничную лавку. Старое прикрытие в конце концов привлекло бы внимание полиции, и по учетным книгам детективного бюро можно было выйти на след истинных работодателей Юнкера. Полиция нередко привлекала частных сыщиков для выполнения ее поручений, в том числе для наблюдения за командированными советскими гражданами. Это был еще один довод в пользу того, чтобы сменить «крышу» Юнкера.
    Руководство внешней разведки понимало также, что в усложняющейся обстановке в Германии ставка только на Юнкера делала резидентуру уязвимой в случае утраты им своих возможностей. В перспективе предусматривалось создание из числа наиболее надежных немцев, не имевших непосредственного доступа к секретной информации, другой установочно-проверочной группы.
    Но вся эта деятельность и планы на будущее по использованию Юнкера внезапно оборвались из-за инцидента, неизбежного в работе любого сыщика, тем более работающего с нелегальных позиций.
    21 января 1935 года во время проведения очередной проверки лица, интересовавшего нашу разведку, сыщик конторы Юнкера был задержан полицией. Опытному полицейскому показалось подозрительным поведение немца, то прикрывавшегося газетой, то поспешно устремлявшегося вперед за каким-то субъектом.
    Похоже, что господин занимается слежкой? Или я ошибаюсь? — спросил полицейский незадачливого сыщика.
    Вы ошиблись, господин полицейский, я просто спешу по своим делам.
    Проверим. Предъявите лицензию на право заниматься частной детективной деятельностью. Я так и думал. Эта бумажка годится только для туалета. Следуйте за мной в полицейский участок, да без глупостей!
    В участке задержанный сыщик указал на Ренера как на своего патрона и хозяина сыскного бюро, который поручил ему наблюдение за неизвестным господином. Ренер был тут же арестован. После месячного пребывания в тюрьме его выпустили на свободу.
    Юнкер вызвал оперработника резидентуры на внеочередную встречу и рассказал о случившемся с ним и о том, как он вел себя на допросах в гестапо. По его словам, ему пришлось сочинить историю о том, что он действовал по просьбе некоего Шредера. Кто он такой — ему неизвестно, но и раньше Шредер обращался к нему с подобным предложением. Чтобы придать убедительность в глазах гестапо своему вымыслу, Юнкер, как он рассказал об этом оперработнику, дал вымышленное описание Шредера и на вопрос о том, кто бы это мог быть, ответил, что скорее всего Шредер — не настоящее имя заказчика. Юнкер дал гестапо подписку о том, что «будет стараться отыскать Шредера, чтобы по крайней мере отчасти загладить свою вину перед Германией».
    Ренеру пришлось изрядно изворачиваться, чтобы, как говорится, и волки были сыты, и овцы целы. Что он рассказал в гестапо на самом деле и какие дал обещания, резидентуре не удалось выяснить. Вряд ли он обнародовал свои отношения с советским представительством, иначе ему пришлось бы серьезно отвечать перед законом, а заодно расстаться с заработком, который регулярно получал от разведки. Но нельзя было исключать того, что под давлением гестапо он согласился стать и ее агентом, то есть превратился в агента-двойника.
    В резидентуре внимательно проанализировали провал Юнкера. «История с арестом Юнкера вынуждает нас, — доложил резидент в Центр, — относиться к нему чрезвычайно осторожно. Если даже допустить, что А/26 нас не предал, то и тогда возникает вопрос, сможет ли он здесь развернуть работу, ускользнуть из-под наблюдения немцев». Вместе с тем руководитель резидентуры выступил против полного разрыва отношений с агентом и предложил со временем, по истечении «карантинного» срока, продолжить сотрудничество с ним. «Важно, чтобы он оставался в поле нашего зрения, и мы могли его контролировать», — заключил свое письмо резидент.
    Центр, однако, принял другое решение, распорядившись, чтобы Юнкер выехал в Швецию и там работал по заданиям разведки. Резидент в Стокгольме Баевский, знавший А/26 еще по Берлину, дал на это свое согласие.
    Руководитель берлинской резидентуры Густав (Б. Гордон), узнав об окончательно принятом решении Центра, выразил по этому поводу свое сожаление. «Я получил и выполнил твое категорическое указание в отношении А/26, — писал Густав заместителю начальника внешней разведки Берману. — Очень жаль, что в данном случае не нашли возможным посчитаться с моими возражениями. Ведь отсюда виднее, и я остаюсь при своем прежнем убеждении, что нам не следует обострять отношения с этим человеком».
    Густав оказался прав, и последующие события подтвердили его мнение. В 1938 году Баевский был отозван в Москву в связи с массовыми чистками и репрессиями. Юнкер оказался предоставленным самому себе. Некоторое время он выжидал, зная по опыту, что в отношениях с постпредством возможны некоторые сбои, но рано или поздно все наладится. Не получая денег и оказавшись в затруднительном материальном положении, он написал письма в посольства СССР в Стокгольме и Берлине с просьбами не отказываться от его услуг и оказать хотя бы минимальную поддержку. По-видимому, отчаянное положение вынудило его на этот неосторожный шаг. Он не получил никакого ответа на свои обращения. Да и кто бы мог ему ответить? Берман, Баевский и Густав к этому времени уже были расстреляны по клеветническим обвинениям.
    Плохо ориентируясь в обстановке, раздраженный Ренер в резком тоне обратился с новым посланием к своим прежним партнерам. Однако результат был все тот же: ни звука в ответ. Никому не было дела до него. Ничего не добившись и прекратив одностороннюю переписку с советскими посольствами, Юнкер исчез в 1939 году, казалось навсегда.
    В разведке, как и в жизни, бывают неожиданные встречи по прошествии многих лет. В 1946 году Юнкер неожиданно обратился в берлинскую резидентуру, восстановленную после войны, с предложением своих услуг. Его, как когда-то, по-прежнему тянуло к русским. Руководство внешней разведки, получив сообщение об этом, взвесило все «за» и «против» и порекомендовало резидентуре сотрудничество с А/26 не возобновлять. «Связь с агентом Юнкером по оперативным соображениям прекратить», — ушло указание в Берлин.
    Ренер еще надеялся, что его прежние заслуги будут учтены, и он сможет заработать себе на жизнь, возобновив контакты с советским посольством. Но он ошибся. Как следует из дела Юнкера, Центр направил в легальную резидентуру внешней разведки в Берлине в 1950 году подтверждение о прекращении связей с агентом, учитывая его преклонный возраст (в это время ему было более восьмидесяти лет) и отсутствие оперативных возможностей.
    Это была последняя запись в досье А/26, некогда виртуоза-установщика, немало сделавшего полезного для разведки и в силу обстоятельств канувшего в Лету.

В. ЛЕМАН - НАШ ЧЕЛОВЕК В ГЕСТАПО

    Штандартенфюрер СС Штирлиц, герой известной киноленты, уже давно сошел с экрана и живет особой жизнью, не подчиняющейся законам приключенческого жанра, по которым создал сценарий «Семнадцать мгновений весны» мастер этого цеха Юлиан Семенов. Штирлиц как бы стал реальной личностью, которую многие считают эталоном разведчика.
    Рассказывают, что к числу почитателей фильма «Семнадцать мгновений весны» принадлежал и генсек ЦК КПСС. Л.И. Брежнев, который после очередного просмотра телесериала неожиданно спросил:
    — А мы присвоили Штирлицу звание Героя Советского Союза?
    Те, кому был задан вопрос, почли за благо не объяснять, что Штирлица как реальной личности не существовало. Но на всякий случай Звезду Героя Социалистического Труда получил киноартист Вячеслав Тихонов, талантливо исполнивший роль советского разведчика.
    В глазах миллионов людей Штирлиц стал символом успехов советской разведки в годы войны, причем настолько живым, что многие журналисты стараются отыскать человека, который действительно сумел проникнуть в глубочайшие тайны Третьего рейха, был накоротке с шефом службы безопасности Р. Гейдрихом и высокопоставленным нацистом М. Борманом, не говоря уже о шефе гестапо Генрихе Мюллере.
    Но так ли уж это важно? Для получения сугубо секретных данных не обязательно иметь в качестве осведомителей первостепенных лиц государства, хотя подобное не исключается. Правилом является скорее обратное: незаметные и не привлекающие к себе внимания источники дают куда больше сведений. При этом есть одна сфера, проникновение в которую считается «высшим пилотажем» в разведке. Эта область — сама разведка противника, а еще пуще — его контрразведка, где замышляются и проводятся наиболее острые мероприятия, направленные против страны разведчика.
    Гестапо, или, как оно официально именовалось в Германии, IV управление Главного управления имперской безопасности (РСХА), убереглось ли оно от советской внешней разведки? По мнению одного бывшего генерала КГБ, внедрение советской разведки в гестапо было минимальным. А как на самом деле обстояли дела?
    Почти полтора десятка томов дела Брайтенбаха, он же А/201, невозможно одолеть ни в один присест, ни в десять, так как они охватывают тринадцать лет сотрудничества берлинской резидентуры внешней разведки с одним из выдающихся ее агентов. Под псевдонимом Брайтенбах скрывался гауптштурмфюрер СС, ответственный сотрудник отдела IV Е РСХА Вилли Леман. Отдел, в котором он работал, вел борьбу со шпионажем. Он был поделен на четыре территориальных округа: «Запад», «Север», «Восток» и «Юг».
    Привлечение на свою сторону этого человека было большой удачей советской разведки. Он, если можно так выразиться, нередко прикрывал как щит советских разведчиков в Германии от ударов гитлеровской контрразведки. Брайтенбах своевременно предупреждал резидентуру о выходе гестапо на след ее сотрудников и агентов, о начатой оперативной разработке, о гото-вившихся арестах и засадах. Он информировал разведку также по целому ряду других важнейших вопросов, которые держались в строжайшем секрете, но становились известными ему по службе.
    Дело Брайтенбаха вели руководители внешней разведки: А.Х. Артузов, Б.Д. Берман, З.И. Пассов, С.М. Шпигельглас и, наконец, П.М. Фитин. Вилли Леману суждено было пережить четырех из них. Пятый, сменивший своих предшественников Фитин, не сумел предотвратить провала источника ценной информации.
    ...7 сентября 1929 года руководитель внешней разведки Трилиссер направил в берлинскую резидентуру Берману шифрованную телеграмму следующего содержания. «Ваш новый агент А/201 нас очень заинтересовал. Единственное наше опасение в том, что вы забрались в одно из самых опасных мест, где малейшая неосторожность со стороны А/201 или А/70 может привести к многочисленным бедам. Считаем необходимым проработать вопрос о специальном способе связи с А/201».
    Если раскрыть код, использованный в телеграмме, то увидим, что под А/201 был зашифрован уже упомянутый Вилли Леман, сотрудник прусской политической полиции. Агент А/70 — уволенный из полиции за дисциплинарный проступок Эрнст Кур, знакомый Лемана.
    К этому времени Вилли Леман уже был опытным, положительно зарекомендовавшим себя по службе контрразведчиком. Намерение установить с русскими неофициальные контакты у него созрело, по всей видимости, давно, но, будучи человеком осторожным, он не хотел делать поспешные шаги. Поэтому для налаживания отношений он решил использовать как бы своего доверенного представителя Эрнста Кура, оказавшегося после увольнения из полиции безработным. По совету Лемана тот обратился в советское посольство. После беседы с Куром, проведенной одним из сотрудников резидентуры, было принято решение о его вербовке. Полицейский, пусть даже бывший, представлял оперативный интерес, и резидентура предполагала использовать его для сбора сведений о лицах, попадавших в поле зрения разведки, с выплатой ему денежного вознаграждения за предоставленную информацию.
    Чтобы найти ответы на поставленные перед ним вопросы, агент А/70 обратился к Леману, и вскоре в резидентуре узнали, что наиболее ценные сведения Кур получал из кругов политической полиции. Со своей стороны, Леман убедился, что с русскими можно иметь дело. Он вступил в прямой контакт с советской разведкой.
    Спустя некоторое время посредничество Кура стало тяготить Лемана, а резидентура пришла к выводу, что оно к тому же небезопасно. У Кура появилась привычка, получив вознаграждение, отправляться в пивные, расположенные в рабочих кварталах Берлина, и широко гулять там ночь напролет. Подобные места были наводнены полицейскими осведомителями. Они могли заинтересоваться, откуда у безработного появились большие деньги, и установить за ним слежку, которая могла бы вывести на А/201 и работников советского посольства. По просьбе работников резидентуры Леман серьезно предупредил своего помощника.
    Хочу тебя предупредить, старый дружище, — обратился Леман к Куру. — В последнее время в стране усилились меры по контролю за иностранцами и теми, кто с ними встречается. Возможно, что в одной из пивных ты уже подцепил хвост, и твое разоблачение, как понимаешь, вопрос времени.
    Я ничего такого пока не замечал, — явно растерялся Кур. — Что же мне делать, Вилли?
    Ответ на этот вопрос был предусмотрительно подготовлен советской разведкой.
    Да выход в общем-то есть из любого положения: лучше всего временно выехать за границу, например, в Швецию.
    Легко сказать. А где взять деньги?
    Там же, где брал раньше: у советских друзей. Думаю, они тебе не откажут и помогут устроиться на новом месте.
    Кур воспользовался советом приятеля. С 1933 года он проживал в Швеции под видом мелкого торговца, не порывая отношений с советской разведкой. Магазинчик, владельцем которого он значился, использовался, по всей вероятности, в качестве «почтового ящика», а проще говоря, передаточного пункта корреспонденции, предназначенной для разведки.
    С этого момента связь с Леманом, или Брайтенбахом, поддерживали советские разведчики-нелегалы, в том числе В.М. Зарубин, одна из наиболее ярких личностей в разведке, умело направлявшей деятельность ценного агента.
    Василий Михайлович Зарубин (1894—1972) пришел в разведку в 20-х годах. Имея лишь начальное образование и будучи не в состоянии продолжить учебу, он благодаря природным дарованиям и большому трудолюбию стал образованным человеком, обладал острым умом и большим обаянием. Нелегальную работу Василий Михайлович начал в Китае. Затем его перебросили в Европу, где он под видом чешского инженера создал разведывательную сеть. Финляндия, Дания, Франция, Германия были полем его деятельности. Владея английским, французским и чешским языками, научившись непринужденно держаться в любом обществе, Зарубин без труда сходился с самыми разными людьми. Он установил тесный деловой контакт и с Леманом, проработав с ним несколько лет и получив много ценнейшей секретной информации.
    Кто же такой был этот агент советской разведки и что, собственно, побудило его — преуспевающего чиновника немецкой полиции, рассудительного и уравновешенного человека — предложить свои услуги Советскому Союзу?
    По результатам проведенной установки и с его слов известно, что Леман родился в 1884 году в Саксонии, под Лейпцигом, в семье учителя. Профессии отца он предпочел ремесло столяра, которое ему довольно быстро наскучило. В поисках романтики семнадцатилетним юношей он поступил добровольцем на службу в военно-морской флот Германии. На борту военного корабля немецкой эскадры ему довелось в мае 1905 года наблюдать у острова Цусима русско-японское морское сражение, в котором, несмотря на безвыходное положение, русские моряки проявили отвагу и мужество, запомнившиеся Вилли на всю жизнь. С немецкой эскадрой он ходил и к берегам Африки, где в то время Германия имела колонии. Прослужив на флоте десять лет, Леман в звании старшины-артиллериста вышел в отставку.
    Неизвестно, какими путями, но в 1911 году он попал на работу в прусскую полицию. Вскоре Леман стал сотрудником ее контрразведывательного отдела. При всех реорганизациях и перетрясках полицейских органов: и при кайзере, и в Веймарской республике, и при захвативших власть нацистах — Леман неизменно оставался на этой службе в течение тридцати лет, получая повышения и поощрения. Начав службу с рядового полицейского, он окончил спец-курсы и стал старшим референтом отдела. Леман распределял дела между сотрудниками, докладывал руководству о результатах работы, проводил ежедневные совещания с младшими чиновниками, вел особо важные расследования, негласно наблюдал за поведением и контактами иностранных военных атташе на приемах, официальных церемониях. Через его руки проходили многие документы сначала прусской политической полиции, а затем гестапо и РСХА, имевшие гриф высшей секретности.
    Весной 1930 года В. Лемана назначили начальником подразделения, занимавшегося разработкой советского посольства. В конце 1932 года в отделении Лемана было создано специальное подразделение по борьбе с «коммунистическим шпионажем». Под его контролем оказались в тот период вопросы, связанные с противодействием советским разведслужбам по линии полиции.
    Важность этого факта трудно переоценить, и есть смысл подробней остановиться на роли Лемана в то время. Начиная с 1932 года, когда перспектива прихода к власти нацистов стала тревожной реальностью, в Германии возросла активность и легальной, и нелегальной резидентур политической и военной разведки СССР. В то же время полицейские органы немец-ких земель, в том числе и самой значительной среди них — Пруссии, так и не предъявили нацистским руководителям никаких доказательств подрывной деятельности коммунистов и Коминтерна.
    Заинтересованным лицам рейха нетрудно было сфабриковать компрометирующее КПГ дело. Недостатка в провокаторах, готовых за деньги выполнить любую грязную работу, немецкая полиция не испытывала. Однако достаточно громкого дела о «коммунистических заговорщиках», как свидетельствует хроника тех лет, в судебных инстанциях Пруссии не рассматривалось. Это тем более может показаться странным, что во главе отдела 1А (политической полиции Пруссии) стоял Р. Дильс, с осени 1932 года рьяно служивший нацистам. Он передал Герингу значительное количество секретных материалов полиции о врагах национал-социалистов, но ничего, что позволило бы обвинить коммунистических лидеров в предосудительных связях, найти так и не сумел. Очевидно, кто-то вставлял палки в колеса шефу политической полиции, но кто именно — ни Дильсу, ни его коллегам из СД (службы безопасности Национал-социалистической партии) узнать тогда не удалось.
    В то же время, оставаясь в тени, Леман вел незаметную, но очень полезную для советских друзей работу, мешавшую собрать хоть какие-нибудь компрометирующие представительство СССР сведения, оперируя которыми можно было бы заявить о «вмешательстве Советского Союза во внутри германские дела и поддержке им коммунистических заговорщиков».
    В 1933 году, на следующий день после назначения Гитлера рейхсканцлером Германии, Геринг, получивший полномочия комиссара по внутренним делам Пруссии, лично возглавил полицию этой земли и провел в ней радикальную чистку. Чуть ли не в считанные часы кадровый состав ее обновился, по некоторым данным, на две трети. Геринг сделал это по представлению Дильса, заранее наметившего кандидатуры полицейских, подлежавших немедленному увольнению, а также всех, кто не устраивал нацистов или казался подозрительным. Многие из них вскоре погибли или попали в концлагерь. На их место пришли штурмовики и эсэсовцы. Так создавалась кадровая основа будущей тайной государственной полиции.
    Леман удержался на службе, не попал под молот нацистских репрессий по нескольким причинам. Во-первых, он, как уже говорилось, достаточно умело скрывал связь с советской разведкой и, конечно, не был замечен в сочувствии к «красным». Во-вторых, являлся опытным, знающим все тонкости контрразведывательного дела специалистом. То, что он отвечал за раз-работку советских дипломатов и работников торгпредства, послужило ему своего рода визитной карточкой, внушившей нацистам особое доверие. Да и в советской резидентуре позаботились о том, чтобы не поставить под удар Брайтенбаха, полагая, что на данном этапе для него важнее всего закрепиться, упрочить свое положение в новой полицейской структуре Германии — той, которой предстояло стать осевым стержнем репрессивного механизма фашистского государства.
    Сначала в гестапо Пруссии, а затем, после объединения земельных полицейских органов, в центральной службе гестапо Леману суждено было проработать более двадцати лет. Он по-прежнему занимал ответственные должности, поднимался по служебной лестнице, отвечая в дальнейшем за контрразведывательное обеспечение объектов военной промышленности Германии. В 1939 году его назначают начальником одного из важнейших подразделений только что созданного РСХА. В 1941 году Леману поручили руководство обеспечением безопасности сооружаемых военных объектов, в том числе на Востоке.
    Все это время он сотрудничал с советской разведкой, хотя после 1937 года о нем порой «забывали», так как работавших с Брайтенбахом разведчиков, знавших о нем руководителей внешней разведки репрессии затронули, вероятно, даже в большей степени, чем другие чекистские кадры. Нельзя исключить и того, что не в меру ретивые и недалекие исполнители, держа нос по ветру, поспешили отнести его к числу гестаповских «провокаторов», а измученные пытками разведчики могли вынужденно подписаться под этой преступной ложью.
    Брайтенбаху приходилось самому напоминать о своем существовании советским товарищам, предпринимая рискованные шаги. Работая в центральном аппарате гестапо, который курировали такие отличавшиеся редкостной подозрительностью и феноменальным коварством организаторы тайного сыска, как Г. Мюллер и Р. Гейдрих, Леман все эти годы словно ходил по лезвию бритвы. Он встречался и с обер-палачом рейхсфюрером СС Г. Гиммлером. Малейшая неосторожность, допущенная агентом или знавшими о нем работниками резидентуры, грозила ему разоблачением, пытками в застенках и гибелью. Леман слишком хорошо знал, что такое гестапо, и проявлял большое мужество, по собственной инициативе возобновляя вдруг оборвавшиеся контакты и добывая новую информацию для советской разведки.
    Что же побудило Лемана много лет рисковать своей жизнью? Вопрос непростой, о чем свидетельствуют и документы его личного дела. В одном из годовых отчетов берлинской резидентуры о работе Брайтенбаха, относящихся к раннему периоду его сотрудничества с советской разведкой, есть такое резюме: «Это верный, добросовестно работающий с нами на материальной основе агент». Как видим, акцент сделан на «материальную основу», то есть денежное вознаграждение. Но есть ряд обстоятельств, в силу которых поспешно зачислять Лемана в категорию платных агентов — лиц, сотрудничающих с той или иной спецслужбой из корыстного интереса, — было бы неверным. Во-первых, ко времени, когда Вилли стал сотрудничать с советской разведкой, материальное положение супругов Леман являлось довольно прочным, они не испытывали той нужды, в которую поверг миллионы их соотечественников тяжелейший экономический кризис конца 20-х — начала 30-х годов. Его жена Маргарет получила в наследство гостиницу с рестораном, приносившие семье небольшой, но стабильный доход, да и жалованье полицейского чиновника было отнюдь не скудным.
    Во-вторых, принимая время от времени денежные суммы от советских друзей (кстати, не очень значительные), Вилли никогда не обсуждал с ними размеры вознаграждения и уж тем более не выражал какого-либо неудовлетворения, если оно оказывалось скромным. Такое поведение не характерно для платного агента. Очевидно, что в отношениях с разведкой СССР деньги играли для Лемана не главную роль, хотя он и не отказывался принимать их, как это делали некоторые немецкие антифашисты. Объяснение этому факту найти нетрудно: воспитанный на принципах морали бюргерского сословия, Вилли считал незыблемым правило — добросовестно выполненная работа должна соответствующим образом оплачиваться. Свою работу он делал на совесть и, естественно, не находил ничего зазорного в том, что она добавляла в бюджет семьи кое-какие средства. Близость Лемана к буржуазным слоям общества, видимо, и предопределила двойственное отношение к нему некоторых советских разведчиков, всегда стоявших на классовых позициях. Они видели в Лемане ценный источник информации и в то же время представителя чуждого класса. Да и условия службы в органах внешней разведки были таковы, что показать начальству не притупившееся классовое чутье оперативному работнику совсем не мешало, тем более в материале, предназначавшемся для личного дела его агента. Пусть даже в ущерб основной работе.
    Таким образом, сделанный в документах разведки вывод о мотивах сотрудничества с ней Лемана не вполне соответствует истине. Но если определяющим мотивом был не материальный интерес, значит, имелись и другие побуждения: симпатии к светскому народу, демократические убеждения, затаенная неприязнь к фашистскому режиму. Есть все основания утверждать, что именно эти моменты присутствовали в его умонастроениях и так или иначе влияли на поведение.
    Леман еще со времен Цусимы в душе симпатизировал русским. В беседе с одним из сотрудников резидентуры, отчет о которой имеется в его личном деле, Вилли говорил, что в Германии до прихода к власти Гитлера многие сочувственно и с надеждой смотрели на СССР, приветствовали взаимовыгодное экономическое сотрудничество, желали жить в мире и добрососедстве с Советской Россией. Это было характерно для широких слоев немецкого населения, подчеркивал Леман.
    Встретив рождение Третьего рейха с настороженностью и скепсисом, но еще не будучи убежденным противником фашистского режима, он пришел в конце концов к неприятию идеологии и практики нацизма. Знакомясь с документами гестапо, Леман хорошо узнал, что такое фашизм, какие чудовищные преступления он уже совершил в его родной стране, а также на захваченных Гитлером территориях. Ему было известно о содеянном нацистами в те годы столько, сколько многие немцы, да и весь мир узнали уже после крушения фашистского режима.
    Как можно дольше оттягивал Леман вступление в Национал-социалистическую партию и подал заявление о приеме в НСДАП только в 1938 году, когда дальнейшие проволочки могли неблагоприятно сказаться на его служебном положении, а может быть, повлечь и худшее.
    О восприятии им событий в Третьем рейхе красноречиво свидетельствует такой штрих. Когда заместитель Гитлера по НСДАП Р. Гесс в мае 1941 года совершил перелет в Англию и был в Германии официально объявлен сумасшедшим, Леман в беседе с сотрудником резидентуры прокомментировал этот факт саркастическим замечанием: «Ну вот, теперь ясно, кто нами правит».
    Доверительное общение с друзьями из СССР, видимо, не прошло для Вилли бесследно, оказало заметное влияние на его взгляды.
    Но было бы наивно думать, что в обстановке захлестнувшего Германию террора отношения Лемана с советскими разведчиками были неизменно сердечными и теплыми. В середине 30-х годов он, случалось, приходил на встречи в нервозном состоянии, говорил о возросшей активности контрразведки в стране, порой давал понять, что не мешало бы личное общение с ним ограничить, чаще использовать другие конспиративные способы связи.
    К этому времени гестапо действительно приобрело опыт контрразведывательной работы и нейтрализовало деятельность агентурных сетей ряда сильнейших разведок мира.
    У Лемана были веские поводы беспокоиться о собственной безопасности. В гестапо поступил донос на Лемана, в котором его обвиняли, что на рубеже 20-х годов он исповедовал демократические убеждения, поддерживал в указанный период контакты с председателем совета рабочих и солдатских депутатов О. Штробелем (позднее тот изменил политические взгляды, порвал с левыми и вступил в НСДАП, став правой рукой рейхсминистра пропаганды Геб-бельса).
    Обвинения против Лемана соответствовали истине, в те годы он на самом деле был близок к представителям социал-демократии Германии, однако в свое время позаботился, чтобы эти факты его биографии не стали известны руководству полиции и конечно же никоим образом не нашли отражения в личном деле. Тем не менее в гестапо было проведено служебное расследование. Дело Лемана тогда прекратили за «недоказанностью вины». Перевесила его репутация опытного профессионала и хорошие отношения с начальством, а главное — новое положение самого Штробеля. Разве можно было попрекать Лемана, что в молодости он был близок с помощником такого человека, как Геббельс!
    Но спустя некоторое времени некая Дильтей дала тайной полиции показания, что советское посольство в Берлине якобы имеет в гестапо «своего человека», и назвала фамилию Лемана. За ним установили слежку, но ничего подозрительного не обнаружили. Как впоследствии рассказал Леману начальник русского отдела гестапо, его знакомый, Дильтей сожительствовала с сотрудником тайной полиции — его однофамильцем — и сделала ложный донос, чтобы насолить провинившемуся перед ней любовнику.
    Центр потребовал от резидентуры максимальной осторожности в работе с Брайтенбахом. В 1935 году Леман на одной из конспиративных встреч попросил сотрудника разведки приготовить для него паспорт на другую фамилию на случай, если бы пришлось перейти на нелегальное положение и немедленно выбраться из Германии. Его просьба была удовлетворена, такой документ подготовили.
    Состояние здоровья Лемана, человека уже немолодого, также влияло на его настроение. Однажды он пришел на явку совершенно больной, с трудом передвигая ноги. Но, несмотря на плохое самочувствие, назначенной встречи не пропустил и нужные документы принес. На сообщение В.М. Зарубина о том, что Брайтенбах серьезно болен, руководство внешней разведки ответило срочной шифро-телеграммой, в которой указывало, что его нужно спасти во что бы то ни стало, а если лечение потребует больших денежных затрат, помочь Леману, легализовав их получение таким образом, чтобы не вызвать подозрений в отношении его. Развитие болезни врачам удалось приостановить, но Лемана и его друзей из берлинской резидентуры ждали новые испытания.
    В начале 1937 года В.М. Зарубина отозвали из Германии, и он предстал перед заместителем наркома внутренних дел Л.П. Берией, курировавшим тогда и разведку. По словам очевидцев, Берия обвинил Зарубина в предательстве. Однако, несмотря на тяжкое обвинение, Зарубина не расстреляли, не приняли по отношению к нему других суровых репрессивных мер. Его понизили в должности, оставив в центральном аппарате разведслужбы, и передали под начало молодого лейтенанта В.Г. Павлова, лишь начинавшего свой путь в разведке.
    Перед отъездом в СССР Зарубин познакомил Брайтенбаха со своим агентом — женщиной, проходящей в документах разведки под псевдонимом Клеменс. Она содержала конспиративную квартиру в Берлине. К сожалению, Клеменс плохо знала немецкий язык и с тру-дом на нем изъяснялась, но в распоряжении Зарубина в тот момент не было другой кандидатуры связника, да и не предполагал он, что возвращается в СССР надолго.
    Брайтенбах передавал Клеменс материалы в запечатанном пакете, который у нее затем забирал сотрудник легальной резидентуры Рубен (С.И. Агаянц). Таким же образом передавались и задания для Брайтенбаха. По рекомендации Центра в целях усиления конспирации в цепочку связи была включена также Маруся — жена одного из разведчиков, находившаяся в то время в Берлине. Но Маруся вскоре выехала в СССР, и Рубен, практически не знавший немецкого, остался единственным сотрудником берлинской резидентуры. Он проводил операции приема-передачи документов Брайтенбаха через Клеменс.
    Перестав получать устные инструкции и советы, Леман вынужден был действовать, руководствуясь собственными представлениями о том, какие сведения могут быть интересны Москве. Подобное отношение резидентуры, которое ценному агенту могло показаться безразличным, давало повод думать, что его конспиративная работа не очень-то нужна и ему не доверяют. И все же Брайтенбах не прекращал свою сопряженную с риском для жизни деятельность по сбору секретной информации. Наконец из Москвы от Зарубина он получил записку. В ней говорилось, что «друзья помнят Лемана, беспокоятся о его здоровье, просят не снижать активности, но при этом быть предельно осторожным».
    Брайтенбах ответил: «У меня нет никакого повода для опасений. Я уверен, что там тоже знают, что здесь все делается добросовестно, все, что можно сделать. Пока в приезде оттуда особой срочности нет. Если понадобится, я сообщу».
    Однако его оптимизм вскоре начал угасать. Свидетельство тому — следующая записка Брайтенбаха, переданная через Клеменс. В ней звучат нотки обиды: «Как раз тогда, когда я мог бы заключить хорошие сделки, тамошняя фирма совершенно непонятным для меня образом перестала интересоваться деловой связью со мной».
    На это обращение Зарубин ответил из Москвы, что «фирма» высоко оценивает присланный материал и просит своего друга продолжать работу в том же духе.
    Это было все, что мог сделать Зарубин в той тяжелой ситуации, в которой оказался сам и многие кадровые работники разведки.
    В конце ноября 1938 года Рубен в последний раз принял от Клеменс материалы Брайтенбаха. В декабре он вынужден был лечь на операционный стол в берлинской клинике и в дальнейшем оказался прикованным к больничной койке до последовавшей вскоре смерти. Последняя ниточка, связывавшая Центр с Брайтенбахом, оборвалась. Контакты удалось наладить лишь спустя полтора года.
    Ценность источника информации для внешнеполитической разведки во многом определяется его служебным положением, близостью к правительственным кругам и иным государственным сферам, умением находить актуальные сведения и проверять их достоверность, наконец, элементарной порядочностью. Леман отвечал этим требованиям в полной мере. Ни одно его сообщение, как показывает анализ, не содержало дезинформации.
    Он передавал строго секретные документы и личные подробные сообщения о структуре, кадрах и деятельности гестапо и абвера. Леман вовремя предупреждал о готовящихся арестах и провокациях в отношении сотрудников советской разведки, как находившихся на нелегальном положении, так и имевших дипломатическое прикрытие; сообщал об известных ему лицах, разрабатываемых гестапо, наводил справки по следственным делам, которые интересовали резидентуру. В частности, Брайтенбах оповестил о готовившихся тайной полицией арестах советских нелегалов Бома и Стефана, которые тотчас выехали из Германии. Спасение Стефана (Стефана Ланга — Арцольда Дейча) сыграло немаловажную роль в будущих успехах советской разведки в Англии, так как после Германии и
    Италии Стефан успешно работал в Великобритании. Именно он установил связи с К. Филби[1], Г. Берджессом и Д. Маклином — членами знаменитой впоследствии «кембриджской пятерки». Под влиянием Дейча люди из Кембриджа приняли решение сотрудничать с советской разведкой, научились у него азам конспиративной работы и в дальнейшем оказали неоценимую помощь Советскому Союзу.
    По заданию Центра Брайтенбах добыл тексты ряда шифро-телеграмм нацистских спецслужб. Они должны были помочь советской дешифровальной службе разобраться в немецких кодах.
    Леман информировал разведку о тщательно скрывавшихся нацистским режимом перипетиях борьбы за власть в Третьем рейхе. Эти сообщения, в частности, помогли советскому руководству весьма оперативно составить исчерпывающее представление о политических методах и истинном облике Гитлера и его подручных, в полной мере проявившихся в кровавых событиях лета 1934 года. Тогда фюрер, как известно, беспощадно разделался с мешавшими ему в установлении полного личного господства лидерами штурмовых отрядов, на которых он опирался в прежние годы, и оппозиционно настроенными политическими деятелями. Эта чистка, проведенная в течение 30 июня — 2 июля 1934 года, вошла в историю под названием «ночь длинных ножей». Гитлеровское руководство представило ее как необходимую, вы-нужденную меру — подавление «широчайшего заговора», затевавшегося Э. Ремом и другими вожаками штурмовиков с целью «совершения государственного переворота». В официальном коммюнике для печати, в речи Гитлера, произнесенной в рейхстаге 13 июля 1934 года, подчеркивалось, что Рем фактически уже начал мятеж, опираясь на многочисленные отряды СА, и только быстрое и беспощадное вмешательство могло предотвратить расширение путча. На самом деле Рем и его окружение, как сообщил Брайтенбах, были лояльны по отношению к фюреру, хотя и выражали недовольство тем, что многие лозунги «Национал-социалистической революции» позабыты Гитлером, материальное положение сподвижников фюрера стало хуже, а заслуги не оценены по достоинству.
    Истинная причина устранения Рема и его подручных, подлинные масштабы устроенной тогда резни были окружены в нацистской Германии завесой тайны, о чем особо позаботились Геринг и Гиммлер. А советское руководство еще летом 1934 года в деталях знало о том, как готовилось подавление «заговора», что конкретно предпринималось гитлеровским правительством для сокрытия истины. Все стало возможным во многом благодаря берлинской резидентуре внешней разведки и ее агенту Брайтенбаху.
    Он, в частности, передал сообщение о совещании, которое проводил Геринг с руководителями подразделений прусской полиции накануне кровавой чистки. Инструктируя их, министр-президент Пруссии подчеркнул недопустимость какого-либо полицейского вмешательства в действия отрядов СС и спецподразделений гестапо, готовившихся застать штур-мовиков врасплох. Для осуществления этой акции эсэсовцы получили со складов рейхсвера модернизированное стрелковое оружие, позволявшее вести беглый огонь, — винтовки и карабины новейших конструкций. Геринг ясно дал понять, что не задействованным в намеченной операции полицейским, услышавшим выстрелы, лучше держаться подальше от со-бытий и уж тем более не проявлять любопытства.
    По мере возможности Брайтенбах старался помочь советским друзьям в их попытках спасти руководителей Компартии Германии. Подыскав удобный предлог, он посетил тюрьму Моабит и по поручению Центра выяснил условия содержания находившегося в заключении Эрнста Тельмана — лидера немецких коммунистов — и состояние его здоровья.
    Обеспечивая в дальнейшем охрану объектов военной промышленности, инспектируя ее, участвуя в совещаниях по военным вопросам и присутствуя на испытаниях новых образцов машин и вооружения, Леман был в курсе как основных направлений развития немецкой военной техники, так и конкретных достижений военно-конструкторской мысли. Он знал, какие военные заказы выполняют ведущие концерны Германии, какие образцы вооружения и в каком количестве выпускают, что делается для расширения производства и что его тормозит. Передававшиеся им материалы в сопоставлении с другими источниками информации позволяли советскому руководству иметь представление о мощи вермахта, о темпах, с которыми она наращивается.
    В 1935 году от Брайтенбаха поступили первые сообщения о работе немецких ученых над созданием боевых ракет — будущих ФАУ. Вначале он передал, что гестапо арестовало одного из конструкторов-ракетостроителей Зайнберга. Центр заинтересовался этим фактом, просил собрать возможно более полные данные о работах в этой области. Леман передал полученные в кругах немецких военных ученых и инженеров сведения, подтверждающие, что созданию ракетного оружия в рейхе придавали большое значение и поставили опытно-конструкторские работы на широкую ногу. Информация Брайтенбаха, как и некоторых других источников со-ветской разведки, была доведена до руководителей партии и государства, командования Красной Армии, стала известна занятым в области ракетной техники советским инженерам. Данные разведки в определенной мере способствовали ускорению темпов их работ, так как помогли руководству Советского Союза понять важность развития ракетостроения.
    В конце 1935 года Леман присутствовал на проводившихся инженером-конструктором Вернером фон Брауном испытаниях. «В лесу, в отдаленном месте стрельбищ, устроены стенды для испытания ракет, действующих на жидком топливе», — передала в Москву резидентура об услышанном от Лемана. Подробный письменный доклад Брайтенбаха об испытаниях ракет был доложен внешней разведкой И.В. Сталину и К.Е. Ворошилову, а затем М.Н. Тухачевскому. Копию документа получило Разведуправление Генерального штаба РККА. Резидентуре внешней разведки в Берлине был после этого переслан перечень интересующих РУ ГШ РККА вопросов, требующих уточнения, и на ряд из них Леман сумел найти ответы.
    Соответствующему адресату были доложены переданные Брайтенбахом сведения о новом бронетранспортере фирмы «Хорьх», о создании истребителя, имевшего цельнометаллический фюзеляж, о закладке на 18 верфях Германии 70 подводных лодок различных классов, предназначавшихся для проведения операций в Северном и Балтийском морях. От него поступила выработанная командованием вермахта и руководством гестапо инструкция, в которой перечислялись 14 новейших видов немецкого вооружения, находящегося в стадии изготовления.
    Центр получил от Лемана данные о точном месторасположении пяти секретных полигонов для испытания новых образцов оружия (в годы Великой Отечественной войны эта информация помогла летчикам дальней авиации нанести ряд эффективных ударов по «объектам особой важности»).
    Леман сообщил подробности проводившихся в засекреченной лаборатории завода фирмы «Браваг» опытов по изготовлению бензина из бурого угля, которые лично контролировал уполномоченный по 4-летнему плану подготовки Германии к войне Г. Геринг, о строительстве секретного завода для производства боевых отравляющих веществ, что свидетельствовало о том, что Гитлер не исключал возможности ведения химической войны.
    Таков далеко не полный перечень важных сведений, переданных Брайтенбахом советской резидентуре в период 1933—1938 годов, а также с осени 1940 года до нападения Германии на СССР.
    Летом 1939 года под «крышу» советского посольства прибыл резидент, внешней разведки и с ним несколько оперативных работников. Перемены в кадровом составе посольства были замечены Брайтенбахом. В июне 1940 года неизвестный опустил в почтовый ящик посольства письмо, адресованное «военному атташе или его заместителю». «Если этого не произойдет, — писал он, — то моя работа в гестапо потеряет всякий смысл». Указывался пароль для вызова по телефону, место и время встречи. Как только письмо поступило в Центр, было принято решение о командировании в Берлин разведчика А.М. Короткова.
    Встретившись с Брайтенбахом в начале осени 1940 года, Коротков обстоятельно выяснил его положение, разведывательные возможности, настроение и сообщил о своих впечатлениях в Москву.
    9 сентября 1940 года в Берлин резиденту поступила шифро-телеграмма, подписанная Берией. «Никаких специальных заданий Брайтенбаху давать не следует, — говорилось в ней. — Нужно брать пока все, что находится в непосредственных его возможностях, и, кроме того, то, что будет знать о работе различных разведок против СССР, в виде документов и личных докладов источника». Центр предложил резидентуре подобрать связника для доставки материалов Брайтенбаха и организовать их оперативную пересъемку.
    Эта работа была поручена сотруднику резидентуры Б.Н. Журавлеву, выпускнику разведывательной школы. Журавлев до разведшколы окончил московский технический вуз. В спецшколе изучал итальянский язык. Назначение в Берлин явилось для него полной неожиданностью. Но надо было как-то приспосабливаться. В Берлине с преподавателем принялся за изучение немецкого языка. Купил велосипед и ездил по городу, чтобы лучше познакомиться с ним и изучить обстановку. В общем, старался изо всех сил стать квалифицированным оперработником. Журавлев встречался с Брайтенбахом в вечерние часы на затемненных светомаскировкой улицах Берлина (Великобритания находилась в состоянии войны с рейхом, и налетов английской авиации можно было ожидать каждый вечер).
    Пересняв материалы, которых день ото дня поступало все больше, Журавлев возвращал их агенту рано утром, до его выхода на службу. С весны 1941 года от Брайтенбаха все чаще поступали тревожные сигналы, свидетельствовавшие, что Германия бесповоротно встала на путь развязывания агрессии против СССР. Так, в середине марта 1941 года он сообщил, что в абвере в срочном порядке расширили подразделение, работающее против России, — «Генеральная команда III — Берлин». Начальник этого отдела лично подбирал кандидатуры на открывшиеся вакансии.
    28 мая 1941 года Брайтенбах передал сотруднику резидентуры, что ему приказали составить график круглосуточного дежурства в его подразделении. Когда он попытался выяснить, зачем это понадобилось, начальник ему ответил, что это секретное предписание и обсуждать его категорически запрещается.
    В это тревожное время Брайтенбах по состоянию здоровья вынужден был уйти в отпуск и возвратился на службу 19 июня 1941 года. Он сразу узнал новость, которая заставила его, пренебрегая мерами предосторожности, немедленно встретиться с Журавлевым. Сильно волнуясь, он сообщил ему, что в гестапо только что поступил текст приказа Гитлера, согласно ко-торому немецким войскам, размещенным по периметру советских границ, предписывалось 22 июня после 3 часов утра начать военные действия против СССР.
    Оперработник поспешил в посольство и доложил полученную информацию резиденту. В этот же вечер эта исключительной важности информация была отправлена в Москву. Таким образом Брайтенбах явился еще одним источником, который дал советскому руководству абсолютно достоверные сведения о неотвратимо нависшей над СССР опасности. Он сделал это за три дня до нападения, указав точный день и время его начала. По сведениям Б.Н. Журавлева, Берия задержал шифро-телеграмму и показал ее Сталину уже в последнюю минуту.
    Утром 22 июня советское посольство было оцеплено плотным эсэсовским кордоном. Личная связь резидентуры с Брайтенбахом оборвалась.
    Надо отметить, что Леман был умелым конспиратором, и хотя не раз попадал в рискованнейшие положения, благополучно из них выходил. Его провал и гибель обусловлены не допущенной им оплошностью, а другими причинами. А дело было так. Нацистская контрразведка перехитрила в радиоигре советскую разведку и получила в конце 1942 года явку к Брайтенбаху и пароль. Трудно было предполагать, что дело обернется столь трагическим образом и потерей столь ценного источника информации.
    Гестапо напало на след берлинских антифашистов, с которыми должен был войти в контакт Барт, и вело их активную разработку. Бек попал в поле зрения контрразведки и был схвачен в сентябре. Такая возможность не исключалась А.М. Коротковым, руководившим его подготовкой. На случай поимки радиста и принуждения его к радиоигре с Москвой были разработаны условные сигналы, означавшие, что Бек работал на рации под гестаповским контролем.
    14 октября 1942 года Бек вышел в эфир и на своей рации в ходе радиосеанса на глазах гестапо передал в Центр обусловленный сигнал опасности — произвольное повторение нескольких отдельных групп текста. Радистов немецкой службы радиоперехвата, контролировавших его работу, это не насторожило, поскольку выглядело вполне естественной ошибкой. А вот в советском приемопередающем центре должны были забить тревогу, доложить руководству внешней разведки, что в шифро-телеграмме из Берлина прозвучал сигнал тревоги — повтор абзацев.
    Но произошла трагическая случайность. Дежурный радист не придал значения сбивчивой работе радиопередатчика, сигнал тревоги оказался непринятым. Получив сообщение о благополучно начатой Беком операции и не подозревая о провале, Центр передал ему явки к нескольким агентам, в том числе и к Брайтенбаху. Гестапо из расшифровки радиограммы узнало телефон Лемана и пароль для явки с ним...
    В отличие от необыкновенно везучего Штирлица, Леман, к несчастью, был разоблачен, схвачен и поспешно казнен в том же году. Этот случай в гестапо окружили непроницаемой тайной; похоже, что высшие руководители гестапо и РСХА всерьез опасались за последствия малейшей огласки случившегося. Есть основания предполагать, что о разоблачении советского агента в святая святых спецслужб рейха не докладывалось «наверх»...
    ...Шел май 1945 года. В руинах ряда домов на Вильгельмштрассе, Принц-Альбрехтштрассе и других улицах Берлина, где еще недавно размещались службы Главного управления имперской безопасности (оно занимало в столице рейха к концу войны в общей сложности тридцать шесть зданий), работала группа сотрудников советской разведки и контрразведки. Возглавлял ее полковник госбезопасности А.М. Коротков, резидент внешней разведки НКГБ в Германии. Группа искала документы гитлеровских спецслужб. В ходе этих поисков одному из советских офицеров попалась учетная карточка некоего гауптштурмфюрера СС, арестованного гестапо. Как явствовало из документа, эсэсовец числился в штате IV управления РСХА — то есть все того же гестапо. Что с арестованным, где он содержался и жив ли вообще — никаких пометок в карточке не имелось, хотя сам факт ареста позволял догадаться о многом. Таинственно исчезнувшего гестаповца звали Вилли Леман. Советскому разведчику эта фамилия ничего не говорила, да и среди руководителей разведки об агенте Брайтенбахе знали в то время единицы. Загадочный бланк попал в кипу найденных материалов РСХА и был отправлен в Москву, на Лубянку.
    Сегодня мы ничего не знаем о том, стало ли тогда известно полковнику госбезопасности А.М. Короткову об обнаруженном документе, проливавшем свет на судьбу антифашиста в эсэсовском мундире — того самого, с которым он встречался перед войной, чьи следы надеялся отыскать в поверженном Берлине. Объем и особая важность возложенных на него после Победы первоочередных задач оказались таковы, что проблемы, не имевшие чрезвычайной срочности, приходилось отодвигать на второй план.
    Как бы то ни было, но учетная карточка арестованного поступила в соответствующее подразделение центрального аппарата разведки, где и было установлено, что бесследно исчезнувший гауптштурмфюрер СС Леман был надежным и проверенным помощником со-ветской разведки, известным под псевдонимом А/201 и Брайтенбах.
    Некоторые подробности гибели агента стали все же известны советской разведке от его жены Маргарет, переступившей через крах фашистской Германии. По ее словам, приблизительно в декабре 1942 года поздно вечером мужу позвонили и срочно вызвали на службу. Больше она Вилли не видела; что с ним произошло, узнать тогда не смогла.
    Спустя время один из друзей мужа, сослуживец, как величайшую тайну, поведал ей, что Вилли расстрелян в подвале гестапо вскоре после ареста. Он посоветовал Маргарет молчать об этом. Весь последующий период существования нацистского режима супруга Лемана жила в ожидании, что и за ней вот-вот придут, но беда каким-то чудом миновала ее. Маргарет бережно хранила память о муже и носила боль пережитой утраты в себе. В дальнейшем, уже после окончания войны, тайну его смерти она поведала компетентным органам ГДР.
    В 1969 году Президиум Верховного Совета СССР наградил советскими орденами группу участников немецкого Сопротивления за их вклад в борьбу против фашизма и помощь Красной Армии. В ходе торжеств по случаю награждения, проходивших в конце 60-х годов, Маргарет Леман был вручен ценный подарок — часы в золотом корпусе с выгравированной на крышке надписью: «На память от советских друзей».
    А как же сам Вилли Леман? К сожалению, его многолетнее самоотверженное сотрудничество с советской разведкой не было оценено по достоинству ни в нашей стране, ни в послевоенной ГДР.