Скачать fb2
Сокол Ясный

Сокол Ясный

Аннотация

    Роман является непрямым продолжением дилогий «Лес на Той Стороне» и «Ночь Богов».
    Покидая земной мир весной, Марена-Зима с погребального костра бросила взгляд на шестнадцатилетнюю Младину из Залом-городка. И что-то в девушке изменилось: с ней заговорили русалки, глазам стали являться умершие, белая волчица начала выходить к ней из леса, чтобы поддержать в трудный час. Иная сущность внутри нее набирает силу и в конце концов выталкивает из родного городка, из семьи – в лес, к ведунье Угляне, которая, как ей сказали, и есть ее настоящая мать. Но и это оказывается неправда. Младину уже не испугает открытие, что ее родственники – семейство оборотней. Лишь бы они помогли ей найти дорогу к жениху-соколу, который снится ей и убежден, что они были обручены еще много лет назад.


Сокол Ясный Елизавета Дворецкая

    © Елизавета Дворецкая, 2014
    © Елизавета Тимошкина, обложка, 2014

    Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Часть первая,
Кровь деревьев

Глава 1


    Зима подходила к концу – одна из бесконечной цепочки зим, очередной выдох Лада Всемирья. Марена одряхлела, устала, у нее больше не было сил волочить по земле свое старое промерзшее тело. Костлявая, морщинистая, осыпанная длинными, совершенно седыми слипшимися волосами, с провалившимся ртом и погасшими глазами, она уже ничем не напоминала ту стройную красавицу, что прилетела в земной мир на черных лебедях четыре новолуния назад. Теперь она хотела только покоя, мирного сна, который незаметно перейдет в смерть… и новое рождение.
    Ее власть над земным миром рушилась – везде таял снег, в воздухе носился запах мокрой земли. Перед умирающей старухой лежала темная дорога вниз – в подземельные владения Велеса, ее супруга и повелителя, во власти которого ей предстояло прожить всю светлую половину года. Но прежде чем смириться, как смирялась она всегда, подчиняясь установленному ходу годового колеса, прежде чем отдаться той силе, что влекла ее вниз, старая Марена невольно устремляла взгляд вверх, выискивая глазами того, кто вскоре должен был проснуться.
    Она сама стелила ему зимнюю постель из темной шерсти снеговых облаков. Она сидела возле него, могучего красавца, напевая колыбельную песнь, любовалась его лицом с закрытыми глазами, но даже не смела прикоснуться холодными тонкими пальцами к высокому крепкому лбу, к золотисто-рыжей бороде, огненно-светлым бровям. Его широкая грудь мерно вздымалась, от сонного дыхания колебались зимние тучи, а изредка прорывающийся могучий храп разносился над землей раскатами грома, заставляя род человеческий дивиться отголоскам грозы посреди зимы. И тогда молодая Марена нежно улыбалась, радуясь его несокрушимой жизненной силе. А он даже не знал о том, что она сидит рядом, и не ее видел во сне небесный воин…
    Но время шло, неслись над землей метели, сыпал снег, трещали морозы; Марена старела, растрачивая свою силу на очищение мира от всего отжившего. Бессилие клонило ее вниз, будто колос к земле, и она опускалась, напрасно протягивая к Перуну слабеющие руки и больше не в силах до него дотянуться. И вот теперь ей пришла пора уйти, а ему – проснуться. Именно сейчас, когда он наконец откроет свои светлые очи и озарит небосклон первой вспышкой небесного пламени, ей придется уйти во тьму. Не на нее падет его первый взор, еще сонный, но уже полный жизни и предвкушения всех ее радостей. Радостей, которые ей не дано разделить…
    Сквозь темные тучи все сильнее пробивалось золотистое сияние; огненный шар, одевающий спящего Перуна, жег глаза Марены, она не могла смотреть, закрывала морщинистое лицо дрожащей ладонью, не то стремясь уберечь себя, не то пытаясь скрыть от Перуна свое старческое безобразие. Черная тропа затягивала ее, и старуха поневоле скользила вниз, будто на салазках с горы – на тех самых, на которых перевозит каждого умершего во владения Кощея. В безнадежном усилии цепляясь за мокрую землю, которую растаявший снег сделал жидкой и не способной послужить опорой, старая Марена оглянулась в последний раз, будто желая выбросить, оставить на земле хоть что-то от себя. У нее был только один способ остаться наверху и дождаться того сладкого мига, когда он проснется…

    ***

    – Ну, девки, пляшите!
    Путим, средний сын старого Леженя, вошел, низко нагнувшись под притолокой, из сеней, держа в руке мокрую от снега шапку, и весело оглядел находящихся в избе женщин. Их было много, он не сразу разглядел, где же находятся девки, к которым он обращался, и еще раз повторил: «Пляшите, ну!», будто ждал, что они и впрямь, бросив все дела, немедленно пустятся пляс в тесноте между столом и печью.
    Плясать они не стали, но дружно обернулись: и его старшие дочери, Младина с Весноярой, сидевшие у жернова, и младшие – Травушка с Капелицей, перебиравшие горох, и Бебреница, жена Путима, и даже Муравица, старшая Леженева сноха, зашедшая к Путимовичам по каким-то бабьим делам.
    – Видел я на реке Вологу, так он сказал, что Леденичи решили осенью женить парней, – продолжал Путим, проходя вперед. – Нашли место под новую жарынь хорошее, старую вырубку весной палят, значит, осенью с хлебом будут, чтоб не сглазить, и на будущий год тоже, вот потому и решили свадьбы играть на Макошину – всех, кто дожидается. Так что прощайся, мать, с девками, на Коляду уж не будет их у нас тут!
    – Да верно ли? – с сомнением переспросила Бебреница, в то время как девушки-невесты затаили дыхание.
    – Волога чурами клянется, что сам Красинег ему сказал. Так, стало быть, всем родом решили отцы и матери. Так что, девки, по осени приедут к нам охотники: не по лисицу, не по куницу, а по красную девицу!
    – О! – Поверив наконец своему счастью, Веснояра и Младина разом вскочили и запрыгали возле жернова, и две младшие сестры заодно с ними, восторженно вопя.
    Травушке и Капелице было только одиннадцать и тринадцать лет, им сватов предстояло дожидаться еще долго, но спровадить замуж старших сестер всегда приятно: знаешь, что больше никто на дороге не стоит и теперь твой черед. В избе поднялся гвалт, наперебой говорили что-то Бебреница и Муравица, бабка высунулась из-за печи, высвободив из-под платка морщинистое ухо в надежде, что это поможет ей расслышать, о чем речь. Издавна на Сеже существовал порядок, какой род какому дает невест, чтобы не брали в жены слишком близкую родню, но и не отдавали без нужды своих на дальнюю сторону и не брали чужих невесть откуда. В этом поколении Заломичи давали невест Леденичам, и это считалось большим событием: два исконных рода заново скрепляли свое уже не раз связавшее их родство. Но в последние два года Леденичи не женили подросших парней: старые поля давали плохой урожай, и старики не хотели увеличивать число едоков в роду. Второй год шли разговоры о вырубке новой жарыни, которая обеспечит хлебом на несколько лет вперед, но не могли выбрать подходящего участка – свободной земли почти не оставалось. А уходить дальше – жилье переносить, отделять кого-то из сыновей, – там еще не считали нужным. Но вот прошедшим летом отцы выбрали новый участок, в удалении от жилья, но хороший, ровный, поросший вереском, что обещало богатый урожай. В месяц червень, когда листва распускается на полную силу, его вырубили, теперь, в травень, когда все как следует просохнет после таяния снегов, сожгут, и к осени каждое зерно, брошенное в теплую золу, принесет шестьдесят, а то и восемьдесят зерен! А это обещало невестам Заломичей долгожданные свадьбы. Веснояра дожидалась своей доли целый лишний год, а Домашка, старшая внучка покойного стрыя-деда Яробуда, и все два.
    Постепенно радостные вопли стихли, девушки и женщины вновь принялись за дела, но теперь им трудно было спокойно усидеть на месте: глаза блестели, руки дрожали, И Младина, сыпавшая зерно в верхнее отверстие каменного жернова, едва не засеяла пол. А этого делать не следовало: весной хлеб от старого урожая заканчивался, через месяц и Заломичи собирались поджигать новую жарынь, а до нового урожая приходилось жить впроголодь. И сейчас уже к остаткам муки добавляли растертый змеиный корень, болотную белокрылку, пекли лепешки из тертых желудей. Бебреница тем временем толкла в ступке сушеные ягоды толокнянки – их тоже добавляют в хлеб, когда муки не хватает.
    – Ну, как тут у вас дела? – Путим сбросил кожух, от которого в духоте избы сразу пошел приятный, свежий и прохладный дух.
    – Все, последнее жито выгребла. – Бебреница показала подбородком на жернов, где Веснояра старательно крутила деревянную ручку, вставленную в отверстие верхнего круга. – Последний хлеб печем.
    – Стало быть, по родне пойдем? – Путим улыбнулся. – И то хорошо! Я Ожининых или Ракитиных с самого новогодья не видал! Но сперва к Хотиловичам.
    Веснояра и Младина переглянулись.
    – И мы с тобой! – в один голос воскликнули они. – И мы сестер с новогодья не видали!
    – А не боитесь, что волки по дороге съедят? – усмехнулся отец.
    – С тобой, батюшка, не боимся! Пусть они тебя боятся!
    Девушки не зря гордились: их отец, средний сын Леженя, был самым рослым и могучим мужиком в роду; до женитьбы он несколько лет оставался бессменным вожаком молодежной «волчьей стаи» и после того еще долго славился как лучший боец на всей Сеже и окрест. К тому же Путим был умен и рассудителен, пользовался всеобщей любовью, и родичи не сомневались, что после смерти отца именно его, а не старшего брата Радоту, болезненного и вялого, назовут старейшиной Заломичей. В нем словно заново родился Залом Старый, основатель рода, о котором рассказывали предания. Старики говорили, что Залом – не первоначальное имя пращура, а прозвище, возникшее, когда он «заломал» местного голядского князька в рукопашном поединке. Ибо издавна всеми землями вокруг владело племя голяди, а люди словенского языка стали проникать сюда в последние лет двести – где миром, а где и войной. Лет десять назад Заломичи на старом валу заново построили стены из продольно уложенных бревен взамен обветшавших, еще голядской постройки, и сейчас жили в самом большом и прочном городке на всей Сеже. Голядью же было и заложено святилище Овсенева гора, где они поклонялись своему богу Овсеню – волхвы говорили, это не то Ярила, не то Дажьбог. При Заломе, восемь поколений назад, словене завладели этим краем, но голядь не исчезла совсем: частью смешалась с ними, частью жила обособленно, но некоторые роды по старой привычке приезжали по большим праздникам на Овсеневу гору, и у них был заключен ряд с местной волостью, позволявшим им приносить жертвы заодно со словенами. Свой род сежанские словене вели от древнего прародителя Крива, в котором воплотился сам Велес. Прямым потомком Крива и верховным жрецом племени считался смолянский князь, которому сежане платили дань и таким образом причисляли себя к большому, иначе старшему племени кривичей.
    У сежанских кривичей поддерживался старинный обычай – хлеб, выпеченный из последнего зерна прошлого урожая, нужно было разделить со всей родней. А поскольку хлеб кончался, как правило, у всех одновременно, то с разницей в несколько дней все сежане и касняне начинали ходить из веси в весь с караваями, где мука была перемешана с растертой белокрылкой, толокнянкой или желудями, зато обернутыми самыми красивыми вышитыми полотенцами. Из последнего зерна с толокнянкой, собранного со всех заломичских хозяек, Бебреница и Муравица испекли восемь караваев – по числу родов, находившихся с Заломичами не далее седьмой степени родства – и каждый завернули в вышитое полотенце. С караваями снарядили посланцев в разные стороны: туда, откуда Заломичи брали жен для сыновей, отдавая взамен своих дочерей. Самому Леженю, да и Радоте не под силу было пускаться в дальний путь, и Путим, как старший после них, сам отправился к наиболее близкой родне – Хотиловичам.
    Самая близкая родня, жила, однако, далеко – целый день приходилось ехать, пользуясь остатками санного пути, сперва по Сеже, потом по ручьям и оврагам через лес.
    – К Угляне завернете? – спросила, провожая их, Бебреница.
    – Чего по лесу кружить в такую пору, пусть Младинка отнесет.
    – В прошлый год ты сам к ней ездил, не обиделась бы…
    – В прошлый год санный путь об эту пору еще был. – Путим покачал головой. – Засядем у нее в лесу, до лета не выберемся!
    – Тебе видней, – согласилась жена и взглянула на Младину.
    Время от времени каждый из родов волости относил что-то из припасов волхвите, не имевшей своего хозяйства: их полагалось оставлять в известном месте, под дубом. Младина лучше всех знала туда дорогу, потому что еще давным-давно, когда ей только исполнилось семь, бабка Лебедица выбрала ее в качестве бессменной посланницы.
    Повесть о том, почему Хотиловичи, потомки последнего настоящего старейшины Заломичей, оказались так далеко от исконного родового поселения, а Угляна, Хотилина младшая вдова, поселилась совсем отдельно в лесу, была похожа на чудесный сказ. Лет двадцать назад Хотила, иначе Хотислав Гостимилович, по заслугам пользовался всеобщим уважением. Уже имея взрослых сыновей, он взял вторую, молодую жену, из рода Глуховичей. Девка была рослая, красивая, за густые угольно-черные брови в роду мужа ее прозвали Углянкой. В первый же год она родила сына, и все было хорошо, да приглянулась молодуха тогдашнему волхвиту, по имени Паморок. И однажды ночью, обращенная в черную кошку, Хотилина молодуха против своей воли сбежала из дома и от мужа, оставив на лежанке даже исподнюю рубаху, и никто не знал, куда она делась, что с ней стало. Лишь через несколько лет молодой князь смолянский Зимобор, с полюдьем обходивший земли, сумел разгадать загадку и вернуть Углянке человеческий облик. А Паморока на глазах у людей увели под лед водяные девы. Обо всем этом на Сеже и окрестностях часто рассказывали, а в дружине самого Зимобора даже сложили песнь, которую дружинный гусляр исполнял всякий раз, когда Зимобор снова приходил на Сежу и старейшины волости устраивали для него пир в обчинах Овсеневой горы.
    Углянка вернулась к мужу, но прежнее счастье в семью не воротилось. Слишком долго она пробыла под властью чар, чтобы снова стать обычной бабой. Весной она ясно видела русалок, а осенью и зимой – мертвых, приходивших к обрядовому угощению. Люди стали ее сторониться, опасаться, и не раз Хотиле намекали, что лучше бы ему не держать в доме испорченную бабу. Но Хотила не пожелал расстаться с любимой женой, которая и без того пострадала без вины. Род Заломичей к тому времени так размножился, что ни места на старом голядском городище, ни хлеба на всех не хватало, и Хотила принял решение уйти в новые места. Уступив главенство над родом младшему брату Леженю, он ушел с четырьмя взрослыми сыновьями и одним маленьким, сыном Углянки. Обосновались они довольно далеко и жили поначалу неплохо – кругом было много свободного леса, где можно было выбирать удобное место для жарыни, и Хотиловичи ходили «в зерне по шею», как о них с завистью рассказывали.
    Но еще через несколько лет, когда умер сам Хотила, Углянка совсем утратила разум: стала заговариваться, кричать, драться с кем-то невидимым… Не спала ночами, сидя до зари у окошка и будто ожидая кого-то. И следила глазами за кем-то в избе, видимым ей одной. Пасынки, опасаясь за собственных детей, выпроводили ее вон: отвезли в пустовавшую избу волхвита Паморока и оставили там жить, лишь привозили припасы. В избе среди леса ей как-то удалось обуздать мучивших ее духов – а может, помог кто – и теперь это была знающая волхвита, успешно изгонявшая болезни, заклинавшая нужную для земледельца погоду, умевшая договориться с малыми полевыми, лесными и водяными хозяевами, а главное, способная проводить дух умершего, чтобы обеспечить в нужный срок его возвращение в род новорожденным младенцем. Зимой «волки» делились с ней добычей, летом она собирала редкие травы, которые не всякая хозяйка знает, осенью ее приглашали оберегать свадьбы от невидимого зла, и она являлась, в волчьей шкуре и с большой лохматой метлой наперевес. Углянка оставалась довольно странной, как почти все волхвы, но теперь, в удалении от жилья, люди не боялись, что ее странности повредят прочим и духи, которых она притягивает к себе, заденут других. Особенно часто навещал ее сын, по матери названный Угляном, сам лет семь назад женившийся и теперь бывший отцом шестерых детей.
    Когда Путим с двумя дочерьми и племянником Ярко добрались до Хотиловичей, уже начало темнеть.
    – Здравствуйте, люди добрые! – весело начал Путим, входя в избу Суровца, старшего сына покойного Хотилы. – Пришли мы к вам не с пустыми руками, а с подарками! Прими, хозяйка, последний каравай – где нам хлеб, там и вам хлеб!
    При их появлении все в избе вскочили, засуетились, младший внук Звенец бросился за родичами – двое старших сыновей Суровца, взрослые и уже женатые, жили в отдельных избах.
    – Ох, и у вас последний каравай! – запричитала Вербница, Суровцева большуха, по очереди обнимая гостей. – Ох, холодные какие – замерзли небось! Раздевайтесь, к столу давайте, я уж накрываю! Я и сама вчера еще Приберихе говорила – этот хлеб доедим, а с новым по родне пойдем – и у нас ведь в яме пусто!
    Явились Путислав и Гостирад Суровичи с женами, жены принесли своих младенцев – Гостяню боги наградили аж двойней. Все уселись за стол, маленьких детей за недостатком места посадили на колени, подросшие мальчики и девки встали за спинами отцов. Хотиловичей сейчас насчитывалось двадцать семь голов обоего пола и всякого возраста.
    – Где нам хлеб, там и вам хлеб! – приговаривал Суровец, разламывая каравай по числу сидящих за столом. – А где хлеб, там и боги!
    Каждому досталось только по маленькому кусочку от принесенного каравая, но даже это было приятно – вот, как нас много! Стоял веселый шум, родичи расспрашивали о новостях, делились своими.
    Не было за столом только парней – от двенадцати лет и до женитьбы парни сежанских кривичей, как и многих других племен, проводили зиму «в волках». От Ярилы Осеннего до Ярилы Молодого они жили в лесу, охотой и рыбалкой, добывали меха, которые потом, весной и летом, сбывались проезжающим торговым гостям. Кроме этого, обычай «зимних волков» позволял родам на всю зиму избавиться от необходимости содержать ораву молодых и вечно голодных парней. Где-то в глуши для них были выстроено несколько землянок, в которых на лето оставался только один человек – Одинец, наставник «зимних волков», их глава и жрец, и, как говорили, оборотень.
    Когда все поели, каждый старательно собрал крошки со стола и все вместе повалили во двор. С ясного неба глядели звезды. Дед Суровец прикрикнул на молодежь, и все угомонились, выстроились кругом и замерли, глядя в небо. Сами предки смотрели на потомков глазами звезд. Суровец вышел и встал в самой середине круга: рослый – Заломичи вообще отличались статью и крепостью сложения, – бородатый, с седыми, но почти по-прежнему густыми волосами, словно капь в святилище, знаменующий середину и ось вселенной. Подняв руки к небу, он запрокинул голову, лицо стало строгим. В беловатом свете звезд и молодого месяца оно казалось особенно величественным, и каждый видел в нем сейчас не отца, деда или дядьку, а самого Велеса – повелителя покойных предков, бога Той Стороны и Навьего мира, подателя урожая и всяческих благ.

    Вы, боги родные,
    Вы, чуры седые,
    А придите к нам!

    – заговорил он, и от его голоса в сердце каждого словно запели какие-то тайные струны – те самые, которыми душа человека соединяется с духом божества.

    Приди к нам, Хотислав, сын Гостимила,
    Гостимил, сын Суровца,
    Суровец, сын Добромысла,
    Добромысл, сын Яробуда,
    Яробуд, сын Путимера Залома,
    И ты, батюшка наш, Залом, сын Зорника,
    Пожалуй к нам!

    Суровец говорил долго, перечисляя своих предков и прочих умерших родичей, или дедов, как называют тех, кого помнят по именам. Тех, кто жил так давно, что имена их забылись, называют чурами и приглашают всех разом.
    Закончив говорить, Суровец бросил крошки освященного хлеба через голову назад:
    – Бросаю хлеб назади, пусть ждет впереди!
    Призываемые предки смотрели на потомков с темного неба сияющими глазами звезд, отвечали им гулом ветра в далеком лесу. Взвыл волк – совсем близко, так близко, что иные вздрогнули.
    Когда обряд закончился, девушки потянули Младину и Веснояру в избу – показывать, какие рубашки вышивают себе к весенним праздникам. Воронике и Доннице, двум старшим дочерям Суровца, было шестнадцать и пятнадцать лет, и Вороника собиралась замуж не позже этой осени. Дочери-невесты были и у Немила, и даже старшая дочь Вербника, четырнадцатилетняя Дарена, уже вовсю вышивала рушники и ткала пояски на свадьбу. А как иначе – в последний день не успеешь, приданое несколько лет готовят.
    Веснояра вышла ненадолго во двор, потом постояла, глядя в небо, прежде чем вернуться в душное тепло избы. С тех пор как отец сообщил им с Младиной долгожданную новость о грядущих свадьбах, она была сама не своя: то радовалась, то горевала тайком. Нет, ей хотелось замуж, как и всякой девке, но в то же время она не могла не жалеть невольно, что не родилась на одно поколение позже. Дочери братьев, как подрастут, будут отданы в род Могутичей, куда сама она пошла бы гораздо охотнее, чем к Леденичам.
    Зябко поежившись, Веснояра шагнула назад к избе: хоть и шел уже месяц капельник, а ночами еще подмораживало. Не меньше месяца минует, пока окончательно сойдет снег, полезет отовсюду трава, покроются свежей листвой березы… Настанут Ярилины игрища, последние в ее девичьей жизни…
    Вдруг возле стены хлева мелькнула темная тень. Веснояра вздрогнула от неожиданности, шепотом охнула и подалась назад, но тень еще быстрее метнулась к ней, схватила за руку и дернула. Девушка хотела закричать, но крепкая рука зажала рот, и ее потащили в тень за углом избы, где возле поленницы снег был притоптан. Веснояра задергалась, пытаясь освободиться, хотя бы подать голос. В тени, куда не доставал свет луны и звезд, было совсем темно, и она не могла разглядеть, кто такой на нее набросился, только чувствовала запах зверя и холода. Рядом был кто-то чужой, какой-то лесной житель – да и зачем на нее стал бы нападать кто-то из своих? Веснояра задохнулась от ужаса, ослабели ноги, и если бы ее не прижимали к поленнице, то сползла бы прямо на снег.
    – Тише ты! Не вопи! – шепнул ей прямо в ухо смутно знакомый голос. – Не узнала?
    – Ты к-кто? – еле выговорила Веснояра, как только чужая ладонь исчезла с ее рта.
    – Да я это, – с досадой, будто она непременно должна была узнать, отозвалась темная тень.
    – Тра… Травень, ты, что ли? – с изумлением прошептала она, сама себе не веря.
    Что за диво: именно о нем она думала вот только что, когда глядела на звезды, и вдруг он сам стоит перед ней, как с дерева слетев! Или игрец какой подслушал ее мысли и прикинулся!
    – А то ж! Не забыла все-таки! – хмыкнула тень.
    Во тьме Веснояра не различала своего собеседника, только смутно угадывала очертания рослой фигуры, но не сомневалась, с кем говорит. Они виделись не часто, но она ни с кем не могла бы его спутать – узнавала по запаху, но голосу, по тому ощущению, которое его близость всегда в ней вызывала – немного опасливую радость, возбуждение, беспокойство. Он сам был такой – горячий, взбудораженный и беспокойный.
    – Уж не ты ли это… все выл в лесу? – слегка насмешливо, но немного и с уважением осведомилась Веснояра.
    – Может, и я!
    – Ты как сюда попал?
    – Не ори только.
    – Нет, ты отвечай! Тебя что, в гости звали? С какого перепугу? Что ты здесь бродишь, как волк возле хлева?
    – А я и есть волк! – Травень усмехнулся в темноте.
    – А здесь чего рышешь?
    – Добычу ищу! Овечку хочу утянуть.
    – Какую еще овечку?
    – Да вот эту! – Травень обнял ее, и она, подняв руки и упираясь ему в грудь, ощутила под пальцами холодный мех накидки, надетой мехом наружу, а не внутрь, как люди носят.
    Понятное дело: то люди, а этот парень сейчас считался волком. И мех накидки был волчьим: это означало, что ее обладатель победил волка один на один и принял в себя его дух.
    – Давно ли?
    – С Велесова месяца, – с неприкрытой гордостью отозвался новоявленный волк. – Теперь могу овечку в логово притащить.
    Травень был из рода Могутичей, и в этот раз им полагались невесты из рода Домобожичей. Тамошние девушки наперебой заигрывали с Травенем, да и другие тоже: Домобожичи род молодой, девок-невест у них только четыре, на всех не хватит. Травеню было уже лет двадцать или около того – Веснояра не спрашивала, да он и сам, наверное, не знал, но свое место вожака занимал уже года три. Рослый, сильный, с широкими крепкими кулаками и темно-русыми кудрями, в беспорядке падавшими на лоб, он многим нравился, и многие девушки на Купалу охотно пошли бы с ним.
    Но Травень хотел иметь все самое лучшее, поэтому на праздниках не отходил от Веснояры. А Веснояра была так хороша, что, как говорили старики, ее и за князя отдать не стыдно. Высокая, стройная, она имела правильные черты лица, золотисто-русые брови над яркими голубыми глазами, а светло-русые волосы красиво вились, притягивая и не отпуская взгляд. Созрела и вытянулась она рано, в тринадцать была готовой невестой, и уже четыре года ее выбирали Лелей на девичьих праздниках. Мало кто сомневался, что когда настанет срок и Леденичи приедут за невестами, ее возьмут самой первой. Веснояра отлично знала, до чего хороша, нрав имела бойкий, и, гордясь своей красотой, держалась довольно надменно.
    Не было никакой надежды, что она останется лишней и к ней смогут посвататься женихи из других родов. А пока Леденичи не получили столько невест, сколько им нужно, другим родам засылать сватов было бы бесполезно и даже неприлично: как же лезть против ряда и обычая? Поэтому напрасно Травень обхаживал Веснояру на Ярилиных праздниках и зазывал в рощу искать папороть-цвет. Тем не менее, он нравился ей и она охотно выбирала его в разных игрищах, хоть и знала, что ни к чему это не приведет. Потому и огорчила ее отцовская новость: следующей весной уже не гулять ей в девичьих хороводах, и звать ее будут уже не Веснояра Путимовна, а Заломица Вышезарова, скорее всего.
    И уж никак не ждала она встретить Травеня сейчас, еще до возвращения волков домой: в ее мыслях он был так далеко, что она и сейчас, чувствуя себя в его объятиях, не верила, что это не сон.
    – Кончились наши игрища! – Опомнившись, она попыталась его оттолкнуть. – Отец рассказал: Леденичи этой осенью за невестами приедут.
    – Да я знаю, – без огорчения, почти беспечно ответил Травень, и эта беспечность показалась Веснояре весьма обидной.
    – Откуда знаешь?
    – К Угляне третьего дня заходили с Вышенькой, ногу лосиную отвезли. Он обрадовался, дурачок!
    – Почему же дурачок? – Вышеня, иначе Вышезар Красинегович, был сыном старейшины Леденичей и именно ему, по всеобщему мнению, назначалась самая красивая и завидная невеста Заломичей. – Чего же ему не радоваться? Увезут меня к нему по осени… и все.
    – Авось еще не увезут! – с непонятной веселой уверенностью отозвался Травень.
    – Да как же! – с досадой возразила Веснояра. – Сестрицу Кринку, может, оставят, с ее-то красой несказанной, а меня первой в сани посадят!
    – Ну так пойдем прямо сейчас со мной! Тогда уж не посадят!
    – Не пойду я с тобой никуда! – Веснояра вырвалась и отстранилась. – Еще чего придумал! Меня первую невесту на Сеже, хочешь «волчицей» сделать, опозорить на весь свет!
    Старшие из «волков», обладатели волчьей шкуры, иногда умыкали в окрестных поселениях девушек и уводили к себе в лес. По возвращении домой они этих девушек брали в жены, но приданого «волчицам» не полагалось и замужество такое считалось далеко не почетным.
    – Зато тогда уж Леденичи тебя не возьмут, а и захотят, кто же им даст! – Травень рассмеялся.
    – Нет. – Веснояра попятилась.
    Она понимала, что пришло время либо решаться, либо принимать судьбу как есть, но не могла сделать этого выбора. Будь ее воля, она не искала бы другого жениха, кроме Травеня, но не могла еще пойти вопреки воле рода и обычая.
    – Но если Леденичи не будут к вам свататься, ты ведь пойдешь за меня? – Травень снова придвинулся к ней.
    – С чего ты взял, что они не будут? Собираются, сам ведь слышал.
    – Может, я не только это слышал…
    – Загадками говоришь, будто кощунник! Может, от Угляны к тебе какой дух заскочил?
    – Может, и заскочил! – Травень снова засмеялся. Был он полон странного чувства, смеси радости, тревоги и возбуждения, и Веснояра не понимала, что с ним. Да и как понять: ведь «зимние волки» принадлежат лесу, они в эту пору и не люди вовсе.
    – Уйди. – Вспомнив об этом, она снова попятилась. – Нечего тут… Мне и говорить с тобой сейчас не следует…
    – Да ну ладно! – Травень опять придвинулся и попытался ее обнять, потянулся к лицу. – С осени не видались, неужели вовсе и не скучала по мне?
    Уж он-то точно скучал: и по Веснояре, и вообще по девушкам, как всякий молодой здоровый парень. Прижав ее к поленнице, Травень пытался ее поцеловать, царапая ей щеки отросшей в лесу бородой, а Веснояра отбивалась не шутя: его одичавший вид, лесной запах пугали ее, будто к ней лезет с поцелуями оборотень. Но он не давал ей даже вскрикнуть, и ей стало по-настоящему страшно.
    – Веснавка, где ты? – вдруг послышался от дверей избы голос Младины.
    – Веснояра? – закричал и братец Ярко, молодой мужик, прошлой осенью женившийся и потому избавленный от необходимости уходить в лес. – Волки тебя, что ли, унесли?
    – В нужном чулане глянь! – донесся голос бабки Вербницы.
    Ну, все семейство на поиски вышло! Заслышав голоса, Травень поднял голову, и Веснояра мигом вывернулась из его объятий. И он исчез: метнулся во тьму под тыном, где сложенные дрова давали возможность легко перебраться наружу. А девушка, вся дрожа и поправляя платок, шагнула навстречу родичам.
    – Ты куда пропала? – Здесь оказался даже и отец, чье обычно веселое лицо сейчас выглядело хмурым. – Где была?
    – В чулане… живот… прихватило, – буркнула Веснояра, не поднимая глаз. – А вы все родом в поход собрались!
    – Младинка говорит, на душе нехорошо, будто с тобой неладно что-то, вот мы и всполошились…
    – Вспомнила, что волки рядом бродят. – Младина в смущении, но и с облегчением взяла сестру за руку. – Рука горячая… ты нездорова?
    – Здорова… почти. – Еще толком не придя в себя, Веснояра не знала, что отвечать, и хотела, чтобы родичи поскорее оставили ее в покое. – С чего ты взяла… будто волки?
    – Да потому что мы волка слышали, пока сюда ехали, – сказал брат Ярко.
    – Ладно, пойдемте-ка в тепло! – Бабка Вербница обхватила сразу обеих девушек и подтолкнула к дверям. – Нечего тут стоять, и впрямь волков дожидаться!
    Когда их уложили спать на полатях рядом с Вороникой и Донницей, Веснояра еще долго не могла заснуть. Встреча в темноте казалась ей сном, но теперь она не понимала, чего так испугалась. Зачем Травень бродил на ночь глядя возле веси Хотиловичей, чего ему тут надо? И почему он так уверен, что Леденичи за невестами не приедут? Может, знает что-то такое, чего не знает пока больше никто, даже сами Леденичи? Строить догадки было бесполезно, однако Веснояра точно знала: если бы его предсказание сбылось, она была бы очень рада.

Глава 2

    – Ой! – Открывшая дверь Младина охнула от неожиданности и отшатнулась, никак не ожидая увидеть это заросшее, дикое существо, в котором с трудом узнала родного брата. У «зимних волков» не было в обычае навещать родичей, и она сразу поняла, что это неспроста. – Это ты? Что случилось?
    – Отец где? И дед? – вместо приветствия отозвался Гостяй. – Дома? Позови, пусть выйдут?
    – У стрыя Вертяши отец, – ответила Младина, из-за спины которой уже выглядывали мать и Травушка.
    – Я к деду пойду, позови отца к нему.
    В дом никто из женщин Гостяя не приглашал: все равно не пойдет. Не принадлежа в зимнюю половину года к человеческому миру, «волки» никогда не заходили в жилье.
    Схватив с крючка возле двери кожух – даже не свой, а Капелицы – Младина кинулась наружу, к избе стрыя Вертяши. Избы городка были поставлены кругом, задней стороной к валу, дверями на небольшую внутреннюю площадь. Привлеченные необычным явлением, к избе старейшины собирались сперва дети, игравшие во дворе, а потом и женщины; Гостяй перешел к дедовой избе и там остался ждать, пока Лежень выйдет, а Младина позовет отца. Из избы Капелица возмущенно вопила: Младина ушла в ее кожухе и ей не в чем выйти; мать решительно советовала ей, во-первых, закрыть дверь и не студить избу, а во-вторых, надеть кожух Младины да идти. Разве не во что в доме одеться?
    А Младине было не до того. И вчера, и сегодня ее мучила непонятная тревога, предчувствие каких-то нехороших новостей, хотя она понятия не имела, откуда все взялось.
    Или нет… Имела. Это началось в Ладин день, на Овсеневой горе, когда сежане справляли проводы Марены.

    Ты моя ли государыня,
    Государыня Маренушка!
    Ты куда да снаряжаешься?
    Ты куда да сподобляешься?
    Ты не в гости да не к праздничку,
    А к Кощею на круты горы,
    Во безвестную да сторонушку,
    Во неузнанную да окраинку…

    – причитали бабка Лебедица и Домобожица – две главные жрицы старой Марены.
    Чучело Марены-Зимы трещало старой соломой в погребальном костре. Сежане были возбуждены и взбудоражены, особенно женщины, защищавшие перед сожжением чучело Зимы, и девушки, осаждавшие ледяную крепость, чтобы завладеть им. И хотя бабы и даже старухи бились отчаянно, никто из них не был огорчен поражением. Ведь теперь зиме конец, впереди весна – зеленая трава, чистое небо, яркое солнце, весенние игрища, хороводы, пляски, Ярилины дни, Купала, после которой число замужних женщин пополнится нынешними противницами уходящей зимы. Растрепанные, со сбившимися платками, из-под которых виднелись влажные пряди разлохмаченных волос, с остатками снега на кожухах, с румяными щеками – а иные и со зреющими синяками, оставшимся после сражения и града снежков, они еще не отдышались и поглядывали вокруг с торжеством и гордостью.
    Народу собралось много. Толпа напирала, сжимала кольцо вокруг Марениной крады все теснее. Младина тогда отличилась в битве за чучело и стояла теперь в первых рядах возле костра, так близко, что жар пламени почти доставал до нее. Кто-то толкнул Младину в спину, и она оглянулась, нахмурившись – в костер ее, что ли, запихнуть хотят?
    Толпа еще нажала, словно волна прошла по людскому морю за спиной; уже слышались недовольные и испуганные крики, нарушающие строй заклинаний. А Младину движение толпы выпихнуло вперед, так что она едва не ткнулась в спину Лебедицы, стоявшей почти вплотную к погребальному костру зимы. Девушка едва увернулась, чтобы не толкнуть бабку, которая водила перед огнем руками с длинными опущенными рукавами, и упала на колени.
    От костра отлетел уголек и упал на подол Младининого кожуха; она торопливо смахнула его рукавицей и при этом невольно бросила взгляд на краду.
    Чучело Мары было уже почти целиком охвачено огнем, только голова в темном погребальном платке еще уцелела. Во время обряда лицо богини закрывается покрывалом, чтобы очи Той, Что Владычествует в Смерти, не причинили вреда тем, кому еще не срок идти за ней. И сейчас это покрывало вдруг вспыхнуло; тонкая льняная ткань рассыпалась черным прахом, и в огненном обрамлении Младина вдруг увидела лицо богини с нарисованными углем черными очами.
    Отшатнувшись и зажмурившись, Младина бросилась назад в толпу и нечеловеческим усилием втиснулась между чьими-то плечами, уцепилась за стрыя Радоту и пролезла ему за спину, не слушая возмущенных воплей вокруг. Оглядела вязаную рукавицу – нет, слава Макоши, не прожгла. Цел ли кожух?
    Но подумала она об этом только по привычке. На самом деле сохранность праздничной сряды, в которую было вложено столько труда долгими зимними вечерами, сейчас занимала ее очень мало. Что-то с ней случилось; сердце билось, в душе кипело непонятное волнение, и в то же время казалось, что под ногами не земля, а зыбучие облака – можно оттолкнуться и полететь! Толпа сжимала ее со всех сторон, но Младина почти не ощущала давления – люди стали казаться ей каким-то неплотными, чуть ли не призрачными. Пожелай она – и сможет раздвинуть их одним движением, пройти сквозь них, как сквозь тени. Она стояла, прижав руки к груди, глядя перед собой, но почти ничего не видя. Вокруг нее двигались горы мрака, веяли неведомые неземные ветра; ей было тепло, она ощущала разом вялость и легкость, будто ей отказали все мышцы, но они больше и не нужны… Она знала, что стоит на вершине Овсеневой горы, среди людей родного сежанского племени, возле городка, где предки ее рода поселились лет двести назад, и в то же время ею прочно владело ощущение, что она находится на самом деле очень, очень далеко отсюда… Что здесь пребывает лишь ничтожно малая часть ее существа и это не имеет никакого значения, потому что на самом деле она столь огромна, что вся эта Овсенева гора, Сежа с ее многочисленными поселками, да и вся земля племени кривичей – лишь пыль по сравнению с ее величием…
    – Младинка, ты что застыла? – Кто-то потеребил ее за плечо.
    И странные ощущения схлынули. С усилием сосредоточившись, она обернулась и увидела девичье лицо – румяное от холода и движения, с нахмуренными светлыми бровями и криво повязанным платком, из-под которого виднелась нарядная тканка. Она точно знает эту девушку… очень хорошо знает, лучше некуда, но… Матушка Лада! Это же Веснояра, ее собственная родная старшая сестра. Опомнившись, Младина удивилась, как могла ее не узнать, что за заминка с ней случилась?
    – Догорело уже, в обчину бегом, мать зовет! – Сестра потянула ее за руку. – Сейчас старики пойдут, а у нас хлеб не разложен, пиво не налито.
    Да… После похорон Мары – братчина, надо идти накрывать на столы… Младина потерла лоб под платком и пошла за Весноярой, на ходу пытаясь понять, что же с ней такое было. Голова немного кружилась, но почти приятно.
    За облаками пробивалось солнце – настоящее весеннее солнце, дышащее золотым теплым светом. Впереди ждет весна – ее шестнадцатая весна, последняя, как надеялась Младина, которую она проводит в девицах. Грядущей осенью она получит наконец поневу, а там, дай Макошь, выйдет замуж, получит свою «долю», выделенную богами для каждого.
    Глубоко, всей грудью вдохнув пьянящий весенний воздух, Младина побежала догонять Веснояру. Ее словно нес и наполнял силой этот весенний ветер, полный запахом мокрой земли, который не портил даже привкус гари от сожженной соломы. Не успеешь оглянуться – сойдет снег, просохнет земля, над окрестными лесами повиснут дымные облака выжигаемых делянок, но и этот запах неотделим от радостей и надежд теплой поры. Море зимнего мрака позади, они уже здесь, светлые боги весны, и каждый из смертных, ощущая их в себе, обращается к делу роста, расцвета и продолжения рода. А значит – становится богом…
    И с тех пор уже не раз, обычно утром или вечером, на грани сна и яви, на Младину накатывало то же странное ощущение: будто весь мир вокруг – лишь зыбкий туман, серо-бурый и густой, зато она сама – огромная и сильная, как гора. Под ногами у нее бушевало пламя, но не жгло, а удивительным образом служило опорой, а еще ниже была черная бездна, но тоже не пугала… Опираясь на бездну, она смотрела вверх и видела там сияющий солнечный свет; в полусне ее наполняло ощущение радостного ожидания, нетерпеливого стремления вперед, к весне… И лишь совсем проснувшись, она ощущала страх перед тем, что возникло в ней и искало выхода. Но поделиться с кем-то она даже не пыталась, не представляя, какими словами можно это описать. Мало ли чего приснится? Посмеются, скажут, замуж девке невтерпеж, да и все.

    ***

    Понимая, что «зимний волк» в избу не зайдет, дед Лежень сам вышел на двор к собственному внуку. В нем хорошо была видна заломовская порода: густая седая борода, прежде рыжевато-русая, такая же, какую сейчас носили четверо его сыновей, голубые глаза, прямые крупные черты лица. Как почти все Заломичи, он был рослым, крепким, на плечи накинул кожух из черной овчины, которую опять же по обычаю носили здесь все. Заломичи шили зимнюю одежду из шкур черных овец: считалось, что в них теплее.
    Благодаря тому, что беседа проходила во дворе перед избой старейшины, ее слышали сразу все, кто был в это время дома.
    – Леденичи Суровцеву делянку рубят! – сразу доложил едва отдышавшийся Гостяй. – Я сам видел!
    – Не может быть! – изумился Лежень, и по толпе родичей пробежал ропот. – Ты чего-то напутал!
    – Нет! – Гостяй мотнул головой. – Я и раньше видел, где они место пометили. А сейчас Леденичи там все вырубили, до самого оврага.
    Лежень в удивлении повернулся к Путиму, который недавно был в тех краях, будто ожидая от него разъяснений. Путим хмурился. Он сам был при этом, когда Хотиловичи прошлым летом выбрали новый участок под будущую жарынь и пометили его знаками на четырех березах. Перед уничтожением у леса следовало попросить прощения, угостить его и задобрить: приносили жертвы Лесному Хозяину, а четырем межевым березам по углам – особенно, прося не гневаться, защитить и помочь будущему урожаю. Тронуть участок, уже помеченный чужими знаками, было все равно что украсть. А такое для старинного рода, пользующегося уважением и связанному родством с остальными, было делом совершенно невозможным.
    – Сам я видел, – добавил Гостяй. – Мы там были неподалеку, топоры услыхали. Пошли посмотреть. А Травень говорит: беги к своим, Гостяйка, упреди.
    – Хотиловичам сказали?
    – К ним сам Травень пошел.
    – Что же они не услыхали? – спросила Муравица.
    – Далеко уже делянку выбрали от жилья, – покачал головой Путим. – От веси не слыхать. Но коли правда… что будем делать, отец?
    – Старейшин созывать да разбирать дело. – Дед нахмурился. – Нет такого закону, чтобы чужую делянку рубить. Что же, Леденичи стыд и совесть потеряли – на чужой каравай рот разинули?
    Стоя в толпе женщин, Веснояра слышала этот разговор. «Но если Леденичи не будут к вам свататься, ты ведь пойдешь за меня?» – всплыли в памяти слова Травеня. Как быстра бывает мысль, когда речь идет о делах, важных для сердца; родичи еще не уразумели толком, как такое могло выйти, а Веснояра уже сообразила, чем новость может обернуться для нее. Если Леденичи действительно вырубают делянку, помеченную Хотиловичами, то Заломичи, конечно, не останутся равнодушны к такой обиде, нанесенной их ближайшей родне. С Леденичами не миновать ссоры, а то и настоящей вражды… какое тогда уж сватовство? И все назначенные для них невесты останутся свободными для кого-то другого… И ей вдруг так захотелось, чтобы Гостяева новость оказалась правдой, что она даже испугалась. Вот ведь дура! Радуется, что ближней родне нанесена такая обида, что собственный отец, дед и прочие близкие будут втянуты в долгую свару. И все ради того, чтобы ей идти не за Вышеньку Красинегова, а за Травеня…
    Веснояра опустила глаза, испугавшись, что кто-нибудь угадает ее мысли.
    В недоумении Заломичи оставались недолго: уже через два дня к ним явился Углян, младший сын покойного Хотилы, и подтвердил, что все правда: помеченную ими делянку вырубили мужики Леденичей, да еще прихватили большой кусок леса, на который Хотиловичи пока не предъявляли прав, потому что у них не хватило бы рук его обработать. Стука топоров они поначалу не слышали, поскольку новая делянка располагалась довольно далеко от жилья: за пятнадцать лет все подходящие участки поблизости были уже вырублены, но еще не успели вновь покрыться лесом. Услышали, когда явились сюда сами с той же целью. Возле вырубки собрались чуть ли не оба рода целиком: кроме мужчин, в сведении леса принимают участие все, кроме совсем маленьких детей, даже глубокие старики, которые иной раз именно там находят свою смерть, не успев увернуться из-под падающего ствола. Мужчины рубят и разделывают деревья, женщины и подростки перетаскивают на места будущих кострищ кусты, ветки, обрубки полегче и тонкие стволы, короче, что по силам. Работа эта занимает не один день, поэтому и приезжают основательно, ставят шалаши, посылают мальчишек удить рыбу, бабки варят уху на кострах…
    Появлению Суровца с родом Леденичи во главе с Красинегом сильно удивились, потому что, по их словам, никаких межевых знаков на деревьях не видели. Возмущенный такой бессовестной ложью, Суровец повел их к известному месту, но среди множества сваленных стволов не нашел той березы, на которой в Перунов день лично вырубил свой родовой знак. Сколько ни ворошили мужики стволы и ветви, покрытые первыми нежными листочками, затеса не нашли. Пошли искать другие – с тем же неуспехом, и лишь на одном углу участка, возле оврага, Суровец обнаружил пень. В этом краю береза росла только одна: дальше начинался сосняк, поэтому туда рубщики не пошли – пал из-под сосны дает урожай куда хуже, чем из-под березняка.
    – Вот тут была береза и знак на ней был, чурами клянусь! – восклицал Суровец. – Кривовата была малость, да в этом конце другой не сыскать, одна только береза и выросла.
    Его братья и сыновья удрученно кивали, а Леденичи хмурились и разводил руками. И в этом конце поиски ствола ничего не дали, хотя братья Хотиловичи облазили весь овраг.
    Осмотр пня показал, что срублена береза не вчера и не третьего дня, а еще зимой, пока дерево спало. Поискав еще раз, нашли три пня такого же возраста. Но это, опять же, ничего не доказывало. Знаков нет, а стало быть, Леденичи имели право вырубить якобы ничейную делянку.
    – Пень – он и есть пень, его не спросишь, а знак-то где? – восклицал Красинег, разводя руками, в одной из которых был зажат топор.
    – Можно и пень спросить! – быстро вставил Углян, пока Суровец только возмущенно открыл рот. – Моя мать может спросить пень!
    Все взгляды обратились на него, в глазах родичей засветилась надежда. Угляну явилась верная мысль: его мать, волхвита, могла разговаривать с деревьями.
    – Поезжай-ка за ней! – кивнул Суровец. – Коли пришла такая нужда, и с пнем поговоришь!
    Оба рода остались возле спорной вырубки, а Углян в челноке как мог быстро пустился к устью Сежи, где его мать жила в избушке в лесу, поодаль от старой веси Заломичей. По дороге Углян завернул и к ним, чтобы ввести ближайшую родню в суть дела. Это был молодой мужик, лет двадцать пяти, высокий, как сама Углянка, такой же чернобровый. Сам он был давно женат, имел шестерых подрастающих детей, отличался рассудительностью и пользовался уважением в роду.
    Забрав Углянку, он снова завернул к Заломичам: мать велела взять взаймы курицу. Вместе с ними снова поехали Путим и братанич Ярко. Женщины остались в тревоге дожидаться новостей. Споры из-за лесных делянок время от времени случались. Под пал годится не всякий лес: сосновый бор пригоден мало, ведь хвоя, сыплющаяся на песчаную почву, почти ее не удобряет, и урожай с такого пала будет низким, едва оправдает обилие тяжелой и грязной работы. Зато еловые боры, где встречаются березы и осины, либо березняк, ценится выше: там и почва лучше, и перегноя больше, и в удачный год можно собрать зерна в сорок, семьдесят, а то и девяносто раз больше, чем было посеяно! Такой пал обеспечивает род хлебом на несколько лет, что и хорошо, ибо на следующий год урожай с того же участка сильно падает, дает лишь в двадцать-тридцать раз больше посеянного, а потом земля и вовсе истощается. Всем были известны рассказы о многолетней родовой вражде, возникшей из-за дележа участка, и нередко бывало, что не только отдельные люди гибли в ходе этой вражды, но и целые роды исчезали с белого света. Столкнись тут чужие, дело быстро дошло бы до побоища, но Заломичи и Леденичи жили по соседству поколениями, хорошо знали друг друга и в наступившем году собирались обмениваться невестами!
    Три дня ждали Углянку; все ходили злые, настороженные, тревожно и враждебно поглядывая друг на друга. Все понимали, что уходит время, такое дорогое в эту пору: пал есть пал, но кроме него надо обрабатывать и старые участки. Приближалось время, когда прошлогодние палы пора распахивать и засевать, и в случае затяжки дела оба рода могли остаться без хлеба вообще.
    Наконец Углян привез свою мать-волхвиту. Это была высокая, худая, будто высохшая женщина, однако из-под морщин еще проглядывали остатки давней красоты, и по-прежнему на увядшем бледном лице выделялись угольно-черные брови. Вид у нее всегда был отстраненный, будто ничто на белом свете ее уже не волновало, держалась она просто, говорила мало.
    Суровец проводил ее к пню, оставшемуся от березы, на котором сделал когда-то затес со своим родовым знаком. Углянка походила вокруг пня, потом знаком велела подать курицу и взялась за нож на поясе. Положив хлопающую крыльями птицу на пень, Углянка ловко отрезала ей голову, обрызгала кровью пень и землю вокруг, закрыла глаза и принялась бормотать. Народ к тому времени уже отодвинулся подальше, так, чтобы только видеть происходящее: никому не хотелось оказаться рядом, когда на запах свежей крови слетятся призываемые духи. Обладавшие острым зрением видели, что призыв не остался напрасным: не открывая глаз, Углянка разговаривала с кем-то, умолкала, слушая ответы, слегка кланялась, будто упрашивая, хмурилась, спорила, убеждала… Потом сделала знак, отсылающий неведомых собеседников и затворяющий за ними дверь Навьего мира. Открыв глаза, она так и осталась сидеть на поваленном бревне, опираясь подбородком о сложенные ладони и в задумчивости глядя куда-то в полупрозрачную зелень весеннего леса.
    – Ну, что там? – Суровец первым решился приблизиться, за ним шел Красинег, отставая на пару шагов.
    – Пришли ко мне духи берез, но говорить не захотели. – Углянка качнула головой, не глядя на мужчин. – Сказали… они мертвы, а у меня нет власти с мертвых ответа спрашивать.
    – У кого же есть? – воскликнул Красинег.
    – Спросила я об этом, и сказали мне духи мертвых берез: есть здесь человек посильнее меня, и ему дана власть с мертвыми говорить. Только перед ним и позволено им ответ держать.
    – Посильнее? – Оба старейшины в недоумении переглянулись. – Это кто же?
    Жертвы за свои роды и волости приносили они сами, а иных волхвов, кроме Угляны, тут не водилось со времен давно сгинувшего Паморока.
    – Недавно этот человек появился.
    – Недавно? Кто это?
    – Я не знаю. Не открыли мне имени его духи берез. Обещали только, что сам скажется, как время его придет.
    – Но мы столько ждать не можем! – сказал Суровец, раздосадованный тем, что средство, на которое так надеялись, почти ничего не дало. – Нам без этого хлеба жить нечем будет, детей кормить.
    – У меня тоже люди в роду, – хмурясь, отозвался Красинег. – Коли так, давай старейшин собирать, послушаем, что люди скажут.
    – И без того на днях соберутся, Ярила Молодой уже на пороге.
    – Вот пусть и рассудят нас с тобой. От пней толку мало, может, поумнее головы найдутся.

    ***

    Новости скоро стали известны жителям всей сежанской волости: вот-вот должен был наступить Ярила Молодой, весенний праздник, после которого зима окончательно уступает место лету. Старики и молодежь съезжались к Овсеневой горе на праздник, и в избах Заломичей было полным-полно набито гостей, главным образом дальних родичей. Теперь все в увлечении обсуждали дело, вспоминали схожие случаи, перечисляли рода, сгинувшие после подобных распрей, даже песни пели о том, как спорная жарынь была засеяна не рожью и просом, а костьми человеческими, не дожем была полита, а горячей кровью, не жито изобильное взошло на ней, а горе-злосчастие, и не с девами красными добры молодцы свадьбы справили, а с Мареной, Черной Невестой. Бабки и тетки уже принялись понемногу причитать над девушками: куда их девать, кому отдавать, если рассорятся сейчас Хотиловичи с Леденичами? Весь порядок обмена невестами на Сеже будет нарушен.
    – Наши девки без женихов не останутся! – уверяла Муравица, бойкая и решительная баба. – Наши девки дороги, только свистнем, и женихов налетит, будто мурашей.
    Но на самом деле все было не так уж и хорошо. Под угрозой оказался не только урожай и хлеб на ближайшие годы, но нечто гораздо более важное: слава обоих родов. Старики и мужчины собирались в обчинах святилища обсудить дело и сходились на том, что разобрать его будет не просто.
    – Межевой знак! – говорил Красинег, приехавший сюда в числе первых. – Может, и был знак, да кто его видел? Когда мы пришли, никаких знаков не было, а пень он и есть пень, мало ли, кто зачем срубил! А раз не было знака – стало быть, свободная делянка, бери кто хочешь. Я первый взял, стало быть, моя земля теперь! Как по дедовым заветам: где твой топор ходил, то твое!
    – Что же ты, говоришь, и не было знаков, а Хотиловичи после придумали? – прищурился Боян, старейшина Бебряков.
    – Как Хотиловичи, не знаю, а… могли и придумать, – хмуро отозвался Красинег. – Но я себя позорить не позволю, будто я чужие березы межевые сам срубил и сказал, будто так и было! Никогда про Леденичей не было разговору, будто мы на чужое поперек обычая позарились!
    Добрая слава являлась не менее важным достоянием рода, чем удобные для обработки делянки. Если межевые знаки были, а Леденичи уничтожили их – это давало повод обвинить их в воровстве, посягательстве на чужие угодья. Если подобное допускать, жизнь превратится в цепь кровавых свар и постоянное взаимоистребление. Если же межевых знаков не было, а Хотиловичи придумали их, чтобы воспользоваться вырубленной чужими руками делянкой – это напрасное обвинение, урон чести. С запятнанными воровством или иным бесчестьем никто не захочет родниться, девок не возьмут замуж, как бы красивы и рукодельны они ни были, парням никто не даст жен, нового поколения не будет, и род вымрет, не оставив по себе следа. Либо ему придется бросать расчищенные угодья, насиженные места и дедовы могилы, уходить очень далеко, в края незнаемые, а как там будет – неизвестно. Ни Леденичи, ни Хотиловичи не желали себе такой судьбы. Доказать свою правоту было их долгом перед предками, которые оставили им дар жизни, и потомками, которым ныне живущие обязаны были его передать. Ради этого любой готов был совершить что угодно и отдать все, что есть, не жалея самой жизни.
    Слушая разговоры об этом, Младина то холодела от ужаса, то не верила, что все это может коснуться ее самой. Сестры болтали целыми днями, то взывали к Ладе и просили чуров о защите, то принимались плакать и причитать по загубленной судьбе, орошая обильными слезами заготовленное приданое. Чтобы не слышать этого, Младина часто уходила в ближнюю рощу, садилась там на поваленное бревно и подолгу вслушивалась в шум ветра. Почему-то сейчас, на шестнадцатой весне, он волновал ее как никогда раньше. Встав под березой, она смотрела вверх, прижавшись спиной и затылком к стволу, и взнесенные ввысь полуодетые березовые ветви казались дверями, за которыми ждет ее голубая небесная страна. А потом она закрывала глаза и будто сливалась с березой: тело ее врастало в белый ствол, руки становились ветвями, волосы – свежей зеленой листвой, вместо крови по жилам струился березовый сок, который после голодной зимы лечит от всех весенних хворей, а ноги уходили в неизведанные глуби земли и оттуда питались невероятной, невообразимой силой. Само существо ее вдруг начинало течь в разных направлениях: и вверх, и вниз, границы тела исчезали, растворялись, дух свободно растекался по Всемирью… Внизу была тьма, но она не пугала, казалась чем-то родным, теплым, а главное, могучим, питающим; наверху был свет, и ее неудержимо тянуло к нему. Там был жар, небесный огонь, к которому ее томительно влекло; опираясь на нижнюю тьму, она стремилась к небесному свету, тянулась, напрягая все свои новые силы, росла снизу вверх, будто мировое дерево… Но что-то не пускало ее, чего-то не хватало, и это наполняло досадой. Однако даже к этой досаде был подмешан некий веселый задор, ожидание, надежда: пусть не сегодня, пусть чуть позже, но она дотянется, достанет, и тогда…
    Что тогда будет, Маладина не знала, но, в конце концов открыв глаза, сама себя не узнавала и не понимала. Очнувшись, она в изнеможении падала на прохладную весеннюю землю, едва прикрытую первой травой: эти полеты утомляли и одновременно наполняли силой; можно сказать, что ей не хватало сил, чтобы вместить и вынести свои новые силы. Ее охватывал то жар, то озноб, давила усталость и притом возбуждение, и она уже другими, обычными человеческими глазами смотрела в небо, пытаясь понять, что же так тянет ее туда. Казалось, там, за облаками, ждет ее кто-то, с кем она очень хочет свидеться, невыносимо хочет. И он придет, она знала, все существо ее томилось ожиданием встречи, но она понятия не имела, кто же это должен быть.
    Опустив глаза, Младина осматривала рощу, будто ждала, что из-за белых стволов сейчас покажется тот, кого она ждет, но сама не знал, кто же это. И собственное тело казалось ей чужим, слишком маленьким, слишком тесным. Ее считали красивой, хотя на родную сестру Веснояру Младина совершенно не походила: была не высока, даже ниже среднего женского роста, черты скорее милые, чем правильные. Но в целом мягкий и немного вздернутый нос, алые, припухлые губы, голубые глаза, темные брови притягивали взгляд, делали лицо ярким и привлекательным. Русые волосы, густые, падающие красивыми волнами, будто у русалки, румянец, гибкость и ловкость, ощущение здоровья и изобилия жизненных сил, которыми дышал весь ее облик, и правда делали ее весьма завидной невестой, а налитая пышная грудь и довольно широкие бедра обещали плодовитую мать. Девушка смелая и бойкая, Младина мало в чем отставала от Веснояры. У нее была привычка смотреть исподлобья, отчего у нее делался мрачный вид и бабка по матери прозвала с детства Угрюмкой, но стоило ей улыбнуться, как ощущение мрачности сменялось задором и весельем. По хозяйству она была ловка и сметлива, и мать радовалась, что, став хозяйкой в роду Леденичей, вторая дочь не опозорит предков.
    Но здесь, в роще, Младина не думала о распре, которая грозила лишить ее будущего и загубить род. Ее тянуло куда-то настолько далеко, что вся сежанская волость оттуда казалась маленькой и неважной. Неужели так всегда бывает, когда взрослеешь? Девичья тоска одолевает?
    Она часто думала о празднике Ярилы Молодого. Кроме прочего, в этот день Велес замыкает пасть лесным волкам, запрещая им трогать людей и скот, а «зимние волки» возвращаются к своим родам и принимают человеческий облик. Для тех из них, кто осенью женится, это «превращение» будет уже навсегда. Может быть, ее нетерпеливое ожидание связано с женихом, который вернется из леса и осенью приедет за ней? Кто это? Когда она перебирала мысленно известных ей парней из Леденичей или других родов, никто из них не походил на того загадочного незнакомца, который мог избавить ее от этого томления. Младине нравился Вышезар, сын Красинега, самый видный из леденических парней, да и среди его братьев было на кого посмотреть. Может быть, когда она увидит их, у ее томления появится ясная причина и цель? Наверное, тогда ей станет легче. Останется лишь дождаться осени, там и до свадебного каравая рукой подать.
    – И как ты, Младинка, не боишься одна в лес ходить? – как-то по возвращении сказала ей бабка Лебедица. – Вон чего люди рассказывают, и дома сидя страху натерпишься!
    – Это по оборотня, да? – подхватила Домашка.
    – Какого оборотня?
    – А ты и не слышала! – Сестра округлила глаза. – По всей волости уже разговор идет. Оборотень у нас объявился по весне ужасный!
    – Какой оборотень! – возразила Муравица. – Не болтайте зря, беду накличете.
    – Но Угляна же сказала…
    – Угляна сказала, что колдун объявился новый! – вставила Кукушка, третья сноха, жена Путимова брата Еловца.
    Поскольку братья обычно берут невест в одном роду, то и Кукушка приходилась двоюродной сестрой Младининой матери. В роду мужа невесток зовут по имени их рода, поэтому жены и Путима, и Коряги, и Еловца с Бродилой, и Комеля, троюродного их брата, были все Бебреницы: одна Путимова, другая Корягина и так далее. У многих в мужнином роду появлялись новые прозвища: жена Путима с девичества отличалась красивым голосом и искусно пела, за что ее прозвали Соловушкой, а сестра ее, любительница болтать без умолку, звалась Кукушкой.
    – Такой сильный волхвит, что все духи живые и мертвые ему повинуются! – упоенно трещала она, вытаращив глаза. – Береза срубленная с Углянкой не захотела говорить, а пообещала ему одному все дело раскрыть!
    – Откуда же он взялся? – изумилась Младина.
    – Пришел из лесов дремучих!
    – Зачем?
    – А кто же его знает? Сотворит, люди говорят, великие чудеса, только неведомо, на добро они нам будут или на худо.
    – Оборотень это! – твердила бабка Лебедица. – А вы не знаете, как и не говорите! Откуда тут взяться волхвиту чужому?
    – А оборотню откуда взяться?
    – А вот есть откуда! Князь Волков, над всеми волками старший, зимой по лесу белым волком бегает, а на лето из лесов выходит, будто человек. Это он и есть! В наших краях он объявился, тут будет лето летовать.
    – Это не Князь Волков! – заслышав бабий разговор, рядом остановился стрый Бродила. – Это Одинец, самый старший над всеми «зимними волками», что и летом в лесу живет. Он «отреченный волк», зверь в облике человеческом, хотя родился человеком.
    – Так он разве не оборотень?
    – Оборотень, да еще какой сильный! Людей в волков одним взглядом обращать может!
    – Ну вот. А я про что говорю! Не ходите, девки, в лес, а то повстречаете его, в волчиц превратитесь, будете потом волчат рожать всю жизнь!
    – Да откуда это все? – недоумевала Младина, устрашенная и запутанная этим противоречивыми слухами.
    – Так Углянка же сказала! И сорок человек слышали, что Хотиловичи наши, что Леденичи, любой подтвердит!
    Оборотень, белый Князь Волков, волхвит какой-то неведомый, Одинец… Как ни пугающе это все звучало, Младина почему-то не верила, что эти ужасы ей угрожают и что неведомое чудовище может поджидать в хорошо знакомой роще. Но если все-таки поджидает, то с ним нужно будет обойтись вежливо и просить пожаловать на Овсеневу гору, чтобы помочь в разборе дела о вырубке, коли уж единственный настоящий послух тут – дух срубленной межевой березы… Младина не знала, смеяться или плакать, хотя, по сути говоря, все это было не ее девичьего ума дело.
    И однажды это пришло ей в голову, когда она сама не знала, а есть ли у нее вообще голова. Стоя возле березы и погружаясь мысленно в неоглядную тьму под тонкой коркой земли, Младина вдруг невольно подняла веки… То, что она увидела, сильно отличалось от того, что она привыкла видеть, но это ее не потрясло и не напугало, потому что сама она была совсем не такой, какой привыкла быть. Светлая березовая роща перед ее глазами была словно подернута сероватой дымкой, более тонкой и прозрачной, но при этом более осязаемой, чем обычный древесный дым. Каждый предмет – деревья, пни, поваленные стволы, кусты, муравьиные кучи, ветки, коряги – стал прозрачным, в нем обнаружилась внутренняя суть, его дух. Но часть из предметов была закрыта для Младины, а часть мерцала призрачным голубоватым светом, и эти вещи она видела насквозь. Она еще не поняла, что видит именно мертвые вещи – поваленные стволы, пни от срубленных деревьев, сухие сучья, – но осознала, что может говорить с этим мерцающим голубоватым огоньком внутри них. Мертвый дух срубленной березы… говорить… разве это трудно? Это очень легко… Она бросила мысленный взгляд через рощу и ухватила мерцающий огонек где-то вдали; даже не успела задуматься о том, что нужные ей березы росли за целый день пути отсюда и увидеть их, да еще через лес, никак невозможно. Мысленно она потянулась к ним, уже почти коснулась…
    И вдруг мощный удар потряс все ее существо, так что Младина разом очнулась и пришла в себя; хорошо, что она успела безотчетно уцепиться обеими руками за ствол березы, иначе могла бы не устоять на ногах. Серая дымка исчезла, деревья приняли обычный вид, но перед глазами все плыло, мерцали белые и голубые огоньки, будто звезды, прячущиеся в листве и дразнящие. Цепляясь за березу, снова привыкая к маленькому и тесному телу, она подняла голову. Сильные порывы ветра раскачивали верхушки берез, по небу быстро тянулись темно-серые облака, и за ними ощущалось какое-то мощное движение. Да, с утра погода портилась, говорили, что будет дождь.
    Не просто дождь – гроза! Буря, первая буря этой весны! Младина вдруг поняла это так ясно, будто у нее на глазах Перун седлал своего вороного коня-тучу… И при мысли об этом Младину вдруг наполнило ликование, будто она дождалась того, к чему стремилась все это время. Крепче держась за березу, словно порывы ветра могли унести ее, она вглядывалась в небо и ждала.
    И порывы ветра, будто отвечая ее нетерпению, стремительно усилились; шум оглушал, гибкие стволы берез гнулись чуть ли не до земли, хлестали ветвями траву и друг друга, будто дрались; хорошо, что береза, под которой притаилась Младина, была довольно толстой и прикрывала ее. Платок свалился с головы на шею, ветер трепал и рвал косу Младины, как ветви вокруг, но ей не было страшно посреди этого сражения стихий, наоборот, все существо ее наполняли задор и ликование. Что-то огромное, мощное, горячее приближалось исполинскими шагами, от этих шагов колебались облака, прогибаясь под тяжелой поступью…
    – Где же ты! – вдруг вырвалось у Младины, и она закричала, глядя вверх сквозь дико пляшущие ветви. Это кричало то, что давно зрело в ней, и у слабой человеческой оболочки больше не было сил удержать это нечто внутри. – Я жду тебя! Я давно жду тебя, я хочу тебя видеть, появись же наконец! Приди, Перун! Приди!
    Она сама оглохла от своего отчаянного вопля, так ладно вливавшегося в шум ветра и ветвей, будто все они тысячей голосов подхватывают и усиливают ее призыв. И вот призываемый откликнулся: в гуще темных туч сверкнула золотая молния, будто скользнул между ними Огненный Змей, и небеса потряс громовой удар. И одновременно с эти Младина увидела лицо: сияющее, как солнце, одетое живым пламенем волос и бороды, оно заполонило чуть ли не полнеба и смотрело на нее сверху, улыбаясь…
    Только миг продолжалось видение, и можно было бы подумать, что оно померещилось ей, ослепленной блеском первой молнии, но Младина не могла думать ни о чем: она кричала, вопила, будто дикая нечисть, сама себя не слыша и не ощущая, что делает. Это был он, тот, которого она ждала, и все ее существо стремилось к нему. Обезумевший взор ее не отрывался от туч, и ей совсем не мешали бьющие по глазам растрепавшиеся волосы; вся она была сосредоточена на желании снова увидеть молнию. По жилам текло пламя, бил горячий озноб, охватило томление, смешанное с блаженством.
    Грохнуло еще раз, опять небесное пламя опалило и согрело ее, и впервые она ощутила облегчение, будто с души и тела упал тяжкий груз. Чьей души? Чьего тела? Кем она была сейчас? Она не знала, да и не задавалась этими вопросами. Хлынул дождь, холодные капли застучали по кронам берез, быстро просочились сквозь не густую еще весеннюю листву, полились на лицо и руки Младины, остужая горячую кожу. Дикое возбуждение схлынуло; прижавшись к березе, она застыла с закрытыми глазами, стараясь перевести дух. Внутри ее словно передвигались горы; там бродили какие-то огромные силы, стараясь уместиться и устроиться, приспособиться к своему новому обиталищу и приспособить его к себе. Сама себе она казалась то маленькой, слабой, хрупкой, будто крылатое семечко березы, а то огромной и могучей, как сама земля. Под ногами зияла черная бедна, и она стояла по колено в этой бездне, но одновременно ее крошечные ноги в старых черевьях покоились на тонюсенькой корочке почвы, покрытой прошлогодней и новой травой вперемешку. Толстая береза, на которую Младина опиралась, была жалкой былинкой, и удивительно, как она не ломалась под этой огромной тяжестью. Все кружилось, все плыло.
    Младина не знала, как долго стояла так; очнувшись, она обнаружила, что совершенно вымокла под дождем, хотя буря уже прекратилась. Прямо перед ней лежал ствол сломанной березы с еще свежими мокрыми листьями; ее сломало во время бури, но Младина не слышала треска и шума, не заметила падения дерева, которое рухнуло в нескольких шагах от нее.
    И рядом со стволом кто-то стоял. Младина вздрогнула поначалу от неожиданности, потом в голове будто что-то передвинулось, и все стало ясно. Перед ней, грустный и поникший, стоял дух сломанной березы.
    – Погубил меня Перун-батюшка, затоптал, по первости погулять выйдя, – долетел до сознания жалобный и горестный вздох. – Не красоваться мне больше листвой зеленой, не плясать в кругу сестер моих, не украшаться венками. Стоптал Конь-Огонь мое тело белое, рухнули мои косынькие зеленые на траву-мураву, прилегли к матери сырой земле. Прими меня, матушка, в руки твои, во власть твою отдаюсь отныне…
    – Приди, – равнодушно сказал кто-то внутри Младины, и она, повинуясь чужой воле, протянула руку.
    Светлое облачко подалось к ней, втянулось в пальцы, скользнуло по жилам в ноги, а из них – в землю и в ту темную глубину, будто между всем этим не было ни малейших препятствий. Младина откуда-то знала, что нужно делать, хотя делать ей, собственно, ничего не пришлось. Все свершилось как-то само собой, и это было правильно. Лишь легкая прохлада пробежала по жилам, и вот уж Младина со страхом смотрит на упавший ствол – ведь ее могло придавить насмерть или покалечить, пока она стояла тут и грезила, ничего не замечая вокруг.
    – Что со мной такое? – вслух спросила она, с трудом оторвалась от березы, будто срослась с ней за это время, и села на свежий ствол возле самого слома, где не было ветвей. – С ума я схожу, что ли? Или уже сошла? Что я тут делаю?
    Она огляделась, будто надеялась, что кто-то даст ей ответ, но вокруг никого не было. Березы, земля, трава, кусты, бурелом – все как всегда, она с трудом вспоминала, что видела это все как-то иначе, даже говорила с кем-то… или пыталась говорить… или нечто говорило с ней. Она сидела не шевелясь, едва понимая, кто она такая и где находится, хотя бы в каком из миров. Ей не удавалось вытащить из памяти, как ее зовут и из какого она рода. Но те ощущения черной бездны и огромной силы тоже помнились очень смутно, как нечто чужое и отдаленное.
    – Младинка! – раздалось вдруг среди деревьев, и она вскинула голову.
    Накатило облегчение. Младина – вот как ее зовут. А этот рослый человек с золотистой бородой, в «серяке», как называют кожух из серого сукна, – ее родной отец, Путим Леженевич из рода Заломичей.
    – Мать послал искать тебя, – говорил он, приближаясь к девушке. – Ты чего сидишь-то? Промокла вся! – Путим с облегчением обнял дочь. – Чего домой не идешь?
    – Я… грозы забоялась. – С трудом Младина нашла хоть какой-то ответ, но ей стало легче, когда она ощутила рядом хорошо знакомого человека и почувствовала его тепло. Вернулись обычные ощущения человеческого тела, она осознала, что устала и сильно озябла в мокрой одежде – даже суконную шушку пробило насквозь, хотя обычно она не скоро промокает. – Как буря разыгралась, мне страшно через рощу идти стало, я тут, у березки, приладилась, думаю, авось ее не сломит и меня убережет.
    – А мать хватилась: все дома, а тебя нет, Ярко видел, как ты к роще пошла, ну, она и всполошилась, как бы тебя деревом не придавило. Аж во дворе слышно было, какой тут треск стоял.
    – Да, повалило… вон. – Младина показала на свежесломанную березу.
    – А еще бабы болтают про оборотня какого-то, вот мать и всполошилась.
    – Нет тут никакого оборотня! – вырвалось у Младины. Почему-то она была уверена, что почуяла бы любого оборотня даже издали.
    – И я думаю, что нет, но бабам разве втолкуешь? Им бы только языками трепать, страху на себя нагонять, будто других забот не хватает. Еще непонятно, что с жарынью той будет, а им подавай оборотня!
    И тем не менее, даже когда они уже пошли обратно, Младине не удавалось прийти в себя окончательно и забыть те странные чувства и ощущения, пережитые во время бури. Даже собственное имя, о котором ей напомнил отец, казалось странным.
    – Батя, а почему меня так назвали? – вдруг спросила она уже возле опушки. – Я не слыхала никогда, разве у нас кого-то из старых бабок звали Младиной?
    – Н-нет, никого. – Путим ответил с запинкой, нахмурился, будто сам удивился.
    – Значит, я в роду первая Младина?
    – Выходит, так…
    И мальчики, и девочки часто получали имена предков, которые в них вновь вернулись в белый свет. Многих называли в честь рода матери, и по именам сыновей легко было установить, с кем из соседей они в родстве. Бебреница, Лебедица, Домашка, Домославица, Рудяница, Милавец, Благовец – эти и многие другие были обязаны своими именами родовым прозвищам матерей и более отдаленных предков. Но ни в каких родовых преданиях Младина никогда не встречала своего имени.
    – Кто же меня так назвал?
    – Углянка, – усмехнулся Путим. – Она сказала, что имя тебе будет Младина. Ну, мы и согласились. Хорошее имя. Тогда как раз молодильник-трава цвела повсюду… Как сейчас вот.
    Он кивнул на белые цветы, в ряд, будто ожерелье на нитке, висящие на тоненьком стебельке, выгнутом, точно коромысло. На полянах их в эту пору было множество – ровно градом засыпало, в воздухе носился чарующий запах, сладкий и свежий.
    – Но почему… – начала было Младина и запнулась.
    Она хотела спросить, почему это имя ей выбирала волхвита, а не Путим, Лежень или бабка Лебедица. Угляна тоже им родня, но не настолько близкая…
    – Да очень просто! – Отец прервал ее мысль и не дал додумать до конца. – По весне у матери дети родились, что ни весна, то родины. Старшая вслед за велик-днем Ярилы Молодого родилась – вот и Веснояра. Третья в капельник, потому Капелица, четвертая, когда трава первая полезла, вот и Травушка. А ты в пору, когда молодильник цвел, потому и Младина. Вот и вся мудрость!
    Он потрепал дочь по плечу, смеясь над ее хмурым лицом, и Младина попыталась улыбнуться. В самом деле, все очень просто.
    И все-таки даже отцу она не могла рассказать, что с ней творится, попросить совета. Она доверяла ему, почитала и любила, верила, что отец убережет ее от любых бед, но при мысли о том, чтобы с ним поговорить о минувшем, в голове становилось пусто, будто она забывала разом все слова. Как об этом говорить? Нет таких слов!
    И чем ближе они подходили к дому, тем яснее ей становилось: об этом лучше молчать. Видно, от запаха молодильника у нее в голове помутилось. Да и замуж пора. Выйдет замуж, не до пустых мечтаний будет. А пойдет слух, что ей духи являются – никто не возьмет, все сторониться будут, как Угляны. Останется в лес идти…

Глава 3

    На следующий день, еще до зари, над лесом разнесся волчий вой. Разбуженные им – на самом деле большинство, едва сдерживая нетерпение, не спали почти всю эту весеннюю ночь – «зимние волки» вскакивали с полатей и подстилок, торопились наружу. Зиму они проводили в нескольких земляных избах, запрятанных в лесной глухомани; избы стояли по кругу, а между ними оставалась довольно широкая площадка, посередине которой возвышался идол Велеса, потемневший за множество лет под открытым небом – в толстом дубовом бревне были грубо намечены очертания лица и бороды. К нему была прислонена рогатина на толстом древке.
    Перед идолом стояло некое существо – на двух ногах, как человек, но покрытый волчьей шкурой, с мордой, закрывающей лицо. Он выл, неотличимо от настоящего волка, низко и протяжно. Заскрипели двери, на поляне показались «молодые волки» – парни от тринадцати до восемнадцати лет, прожившие здесь всю долгую зиму от Ярилы Осеннего. Сегодня им пришла пора возвращаться в человеческий мир – кому-то на полгода, до новой зимы, а кому-то навсегда: те, кто повзрослел и заслужил право жениться, в лес больше не пойдут. Иные, кто постарше и поудачливее, тоже носили шкуры и морды собственноручно добытого волка, кто-то накинул на плечи пестрый, пятнистый рысий мех, иные были покрыты частями разделенной шкуры совместно заваленного медведя. Младшие, еще не достаточно умелые и сильные для единоборства со зверем, были одеты в серые свиты, в обычные овчинные кожухи, лишь вывернутые шерстью наружу, но лица их тоже прикрывали личины из кожи и бересты.
    Когда все собрались вокруг идола, волк перестал выть.
    – Прошла зима, удалилась Марена-матушка, настала пора Яриле Молодому в белый свет возвращаться, весну отмыкать, а волкам пасть замыкать! – объявил он. По голосу, который глухо звучал из-под личины, по движениям было видно, что он не молод и годится в отцы «молодым волкам», с которыми прощался сегодня на полгода. – Замыкаю я пасти волкам лесным, чтобы не трогали они ни коровы, ни быка, ни телка, ни овцы, ни барана, ни козы, ни свиньи, ни доброго человека!
    Он наклонился к волчьему черепу, лежавшему у подножия идола, крепко обмотал челюсть веревкой, завязал хитрый заговоренный узел.
    – А вы, волки лесные, сыны мои серые, собирайтеся к Волчьей Матери, пусть она вам покажет дорогу в белый свет! – велел он, разогнувшись.
    – Спасибо, отец Одинец! – Один из «молодых волков», в такой же волчьей шкуре, поклонился. – Целую зиму ты нас кормил, поил, уму-разуму учил. Теперь прощай до новой зимы, до первого снега!
    – Велес в добрый путь!
    Все разом поклонились Одинцу и кинулись по избам, чтобы почти сразу показаться вновь наружу, уже с заплечными мешками и коробами. Двое волокли привязанную к жерди тушу косули – добыли вчера и хранили в холодке, обернутую в стебли первой молодой крапивы.
    – Добрый путь!
    – И тебе подобру оставаться, батюшка!
    Еще раз поклонившись на прощание, волки потянулись вслед за своим молодым вожаком по тропинке прочь от заимки. Старый вожак молча смотрел им вслед, стоя перед Велесовым идолом и опираясь на рогатину. Под волчьей личиной не видно было его глаз и невозможно рассмотреть лица, только седоватая борода слегка виднелась снизу. На руке, державшей рогатину, не хватало двух пальцев, а двигался он, заметно припадая на правую ногу. Вот уже много лет – не считал сколько – он провожал по весне парней и подростков, иные из которых были сыновьями его собственных прежних товарищей и ровесников. Иногда их уходило меньше, чем пришло – и в этот раз тоже. Но ему самому не суждено было последовать за уходящими в человеческий мир – он был «отреченным волком», навек покинувшим мир людей. Эти, молодые, сегодня вспомнят свои человеческие имена, и лишь ему никогда больше не суждено услышать имя, которым кликали его по ту сторону леса. Да и что вспоминать имя покойника – того человека больше нет.

    ***

    Ближе к полудню волхвита Угляна разобрала вдали за деревьями первые звуки волчьего воя. Да, сегодня, после первой грозы, в день Ярилы Молодого они должны воротиться. Она вышла и встала, прислушиваясь, перед дверью избушки. Это была старая изба, покосившаяся, ушедшая в землю, с заросшей кустами дерновой крышей. Двадцать лет назад здесь жил ведун Паморок, перед ним – его наставник Хитрован, перед ним, как говорили, голядская ведунья, которую звали Рагана – в те времена здесь вокруг обитало еще немало голядских родов. От голяди остался обложенный камнем очаг посреди пола, хотя еще Хитрован сложил в углу обычную для словен печку. Но очаг остался в целости: под ним обитали духи, те самые, которых жившие здесь ведуны по наследству передавали друг другу, да и сами прежние хозяева ведовской избы. По старому-престарому, всеми прочими давно забытому обычаю прах умерших ведунов, собранный с крады, погребали в их прежнем доме, под очагом. Там, под черной землей, перемешанной с золой, зарыты в широкогорлых горшочках обгоревшие кости Хитрована, Раганы и ее предшественников, которых Угляна подкармливала в велики-дни и в дни поминания мертвых. Глядя в огонь очага, Угляна знала, что еще через несколько лет он станет могилой и для нее. Вот только Паморока там нет. Угляна знала почему.
    Минувшей ночью она не спала. Начиналась вешняя Дедова седмица, когда просыпаются мертвые в земле и их полагается угощать. Накануне Угляна, как и каждая хозяйка в избе, ставила поминальные кушанья на камни очага, призывая их – Рагану, Хитрована и прочих, чьи имена узнала от самих духов. Они не причиняли ей вреда и не сердились, что возле их старого очага теперь хозяйничает дочь племени криевсов – ведь кто-то должен их кормить. Часть от каждого блюда – каши, блинов, яичницы – Угляна отнесла к реке и там опустила в воду, шепча напутствие и пожелание. Ах, как не хотелось ей этого делать – каждую весну, вот уже лет двадцать или около того, она через силу заставляла сама себя выполнить обряд – но другого выхода нет. Не принесешь блинов и каши – мертвый сам найдет себе пищи…
    Но когда спустилась тьма, Угляна не легла спать, а продолжала сидеть у очага, поддерживая небольшой огонек. Перед дверью, возле оконца были разложены прошлогодние сухие стебли полыни, свежие молодые побеги крапивы, чертополох, иначе трава дедовник. Угляна ждала: она знала, что должно произойти. И все же вздрогнула, пронизанная невыносимым холодом в жилах, когда в дверь снаружи раздался первый тяжелый удар.
    – Уг… Угляна! – позвал оттуда низкий, медленный, глухой голос, будто рот говорившего был набит землей. Сам этот голос ложился на плечи, будто груда сырой земли, и Угляна невольно пригнулась, хотя знала заранее, что так будет. – Отвори…
    Стиснув сложенные на коленях руки, хозяйка молчала.
    – Отвори, Угляна! – позвал снова голос снаружи. – Я знаю, здесь ты. Где тебе еще быть? Впусти меня. Я ведь муж твой. Это мой дом. Я вернулся. Отвори!
    Угляну все сильнее била дрожь. Она до боли сжимала пальцы, потом обхватила себя за плечи, как от холода, но на самом деле она пыталась усидеть на месте. Она ясно ощущала, как чужая внешняя сила проникает в нее, пытается овладеть телом и сознанием, заставить встать… пойти к двери… убрать чертополох – чтоб-ты-подох! – полынь и прочие травы… а засов на двери ночной гость и сам выломает. Ибо не засов, а именно травы, невыносимые для мертвых, служили ему преградой, да еще заговор, который она читала над каждым стебельком. Другая женщина давно впустила бы его… еще лет пятнадцать назад впустила бы, когда Угляна только поселилась в этой избе, изгнанная родичами умершего Хотилы. Она не обиделась: они поступили правильно. Уже тогда, когда присутствие мужа перестало ее защищать, мертвец потянулся к ней, и не вышло бы ничего хорошего, если бы он приходил искать ее в весь, где и без нее полно людей. Но Та Сторона, на которой Угляна когда-то прожила пять лет, наделила ее некими силами, и эти силы помогали ей выстоять. Не отрывая глаз от огня, она шептала заговор, а когда становилось совсем невмочь, подносила оцепеневшую руку к огню, и боль отрезвляла ее, разрывала оковы ледяных чар.
    – Впусти меня, ладушка моя ненаглядная! – умолял голос из темноты. – Холоден дом мой ныне, не живется мне там! Ведь здесь мы вместе с тобой жили, у этого огня грелись, за этим столом сидели, и все у нас было ладно! Я ли тебя не берег, не ласкал! Зачем забыла меня, лебедушка моя белая? Почему отвернулась, горлинка моя сизая? Разве весело тебе одной – люди тебя сторонятся, родной сын забросил! Впусти меня, снова будем вдвоем жить, все у нас хорошо пойдет!
    Угляна молчала, вцепившись в край лавки побелевшими пальцами. От звуков этого голоса на нее всегда сначала накатывала тоска, потом чувство невыразимой усталости, потом начинало мутить, и что-то будто душило ее изнутри, так что все тело, каждую жилочку и косточку наполняла томительная тоска и тяжесть, будто не хватает воздуха, будто тесно в собственном теле, как в крепких путах, хотелось рваться, биться и кричать, бежать отсюда прочь, лишь бы это поскорее кончилось. Такое же чувство она испытывала возле него и раньше, пока он еще был жив, но теперь, когда он уже около двадцати лет был мертв, это стало нестерпимым.
    – Отвори! – Голос окреп и стал страшен. – Все равно войду! Дверь выломаю, избу по бревнышку размечу! – И что-то тяжелое ударилось в дверь, которая вдруг стала казаться очень тонкой и непрочной. – Все равно доберусь до тебя! Все равно войду, найду тебя, шею сверну, кровь выпью, косточки сгрызу! Ты моя! Моя!
    Звериный рев сотрясал избушку от нижних венцов до крыши, и в нем слышался ненасытимый, дикий голод самой бездны. Бездна навалилась на Угляну, в глазах потемнело, в ушах поднялся шум, и она упала на пол лицом вниз, безотчетно прикрывая голову.
    А когда очнулась, огонь в очаге давно погас, избы остыла, близилось утро. Но она была жива, хоть и изнурена ночной битвой. Он не вошел. Опять не вошел. И каждый раз ей казалось, что этот раз – последний, что на будущий год он непременно ворвется и погубит ее окончательно. И еще через год они уже вместе придут к порогу живых и будут рваться, требуя, чтобы их впустили…
    Перебравшись на скамью, Угляна завернулась в несколько шкур – ее била дрожь – и забылась болезненным сном, будто в жару. А когда проснулась, дурным сном казалось все прошедшее. Снаружи, над лесом, ярко светило весеннее солнце, воздух дышал первым теплом, мир был свеж, молод и будто вовсе не помнил о смерти. Когда она вышла и с наслаждением вдохнула весеннее тепло и запах свежей листвы, в груди будто что-то ожило и расправилось, сбросив гнетущую тяжесть.
    А за деревьями уже пели десятки волчьих голосов. Вой нарастал, отражаясь от деревьев, вплетался в шум ельника. Вот за бурым стволом мелькнуло что-то серое, живое, и перед Угляной предстал вожак «зимних волков» – покрытый волчьей шкурой с высушенной мордой, закрывающей лицо. За ним появилось еще несколько таких же, потом еще, и вот уже поляна оказалась полна людей-волков и подростков с берестяными личинами, которые показывали их принадлежность к иному миру.
    – Здравствуй, Волчья Мать! – Пришедший первым поклонился Угляне. – Явились к тебе волки лесные, сыночки твои серые, да не с пустыми руками, а с подарочками! – Он махнул рукой, и побратимы поднесли и положили возле избы привязанную к жерди тушу косули, пару связок беличьих и лисьих шкур, резные из лосиного рога гребешки и ложки. – Прими наши подарки и позволь нам шкуры сбрасывать, в белый свет ворочаться!
    – И вам здоровья подай Велес и Ярила, сынки мои лесные! – Угляна тоже слегка поклонилась, украдкой потирая красные пятна ожогов на руках. – Закрыты ли пасти ваши, не будет ли от вас вреда добрым людям?
    – Затворил нам пасти отец Одинец, не велел чинить зла добрым людям!
    – Все ли вернулись?
    – Не все, мать! – Вожак вздохнул и свесил голову. – Одного лихорадка зимняя загрызла, один медведю под лапу попался. Двоих братьев взял у нас Лес Праведный.
    – Погребли ли вы их по обычаю, угостили ли душеньки, как положено?
    Так бывало почти каждую зиму: лес забирал часть приходивших к нему, и Угляна лучше всех знала, что никакие блага не даются даром. И еще знала, что будет, если неправильно проводить тех, кто умер дурной смертью.
    – Погребли мы их под корнями еловыми, угощали кровью горячей, делили добычу с братьями мертвыми, как с живыми.
    – Тогда не будет от них вреда. А кого отпустил назад Лес Праведный, тот пожалуй назад в белый свет! Сбрасывайте шкуры, серые волки, станьте передо мной, добры молодцы!
    Угляна взмахнула руками, и волки с визгом бросились на землю: переворачиваясь через головы, они оставляли на земле свои шкуры и личины, вставали в рубахах и свитах – взъерошенные, заросшие бородками, с отросшими волосами, дикого вида, но довольные, улыбаясь во весь рот. Из-под личин показались лица: иные из них были Угляне хорошо знакомы, самых старших она провожала осенью в лес и встречала оттуда по три-четыре раза.
    Волхвита скрылась ненадолго в избе и вернулась с целой связкой разноцветных поясов. Сотканные из шерстяных нитей, окрашенных корнем подмаренника и конского щавеля, соком черники, корой крушины и дуба, крапивой и березовым листом, чистотелом, цветками нивяницы и велес-травы, каждый имел свое сочетание цветов и узоров, благодаря чему сразу было видно, кто из какого рода.
    Бывшие волки стали по старшинству родов подходить к ней, она опоясывала каждого его собственным поясом, оставленным ей на хранение, и приговаривала:
    – Был серый волк, стал Задор Путимов сын… Был серый волк, стал Вышезар Красинегов сын… Был серый волк, стал Данемил Звонятин сын… Был серый волк, стал Журяга Нажилов сын…
    Парни подбирали свои шкуры, сворачивали, совали в заплечные мешки и короба, радостно оправляли пояса – каждому весело было вновь видеть знакомые цвета и родовые знаки, вытканные руками матерей и сестер. Настоящие имена в лесу не использовались, и каждый, вновь после долгого перерыва услышав свое родовое имя, ощущал себя заново родившимся в человеческом мире, предвкушал встречу с близкими и радость, которую доставит им своим возвращением.
    Два пояса остались в руках у ведуньи – тех, кого забрал лес. Их она отдала Вышезару – чтобы отнес родичам погибших, а те привяжут их на погребальные столбы на своем родовом кургане и будут приносить перед ними жертвы в поминальные дни.
    – Ступайте, сынки, и да будут к вам милостивы боги в мире людском, как были милостивы в мире лесном! – напутствовала парней Угляна, и те, еще раз поклонившись, торопливо устремились по тропинке прочь из леса.
    Угляна еще немного постояла, глядя им вслед, потом вернулась в избу. Ей эта тропа была заказана. Она когда-то пришла в лес, чтобы остаться в нем навсегда.

    ***

    Когда бывшие волки добрались до Овсеневой горы, там их уже ждали. Старейшины, женщины, девушки – из каждого рода люди собрались сюда встречать своих сыновей и братьев. Но главное – сегодня праздновали приход на землю самого Ярилы, младшими братьями которого были «зимние волки». Ярилины дни – праздники молодых, и сегодня старики и большухи стояли подалее, а девушки в лучших весенних уборах собрались на вершине священной горы. По сравнению с женщинами они казались одеты просто и бедно – беленые рубахи, вздевалки с небольшой отделкой, свиты, шушки – все белое, только очелья с красной вышивкой да тонкие красные пояски. Похожие на стайку белых березок, они пели, протяжно выкликали молодого бога весеннего расцвета земли.
    И вот на опушке замелькали серые пятна рубах, на горе поднялся гомон, девушки разразились ликующими воплями. Из леса показались их братья, их женихи, которых они с таким нетерпением дожидались всю свою девичью жизнь; там, в лесу, они заслужили право стать взрослыми мужчинами, и девушки ликовали, кричали, приветствуя будущих мужей, воздавая им честь и радуясь предстоящим переменам в своей собственной судьбе.
    Один из парней шел впереди – самый статный, красивый, еще с волчьей шкурой на плечах, хотя и с родовым поясом. Под пение и радостные крики Ярила со своей стаей поднялся на вершину горы, и тут к нему навстречу вышли двое: седой прихрамывающий старик с резным посохом – Лежень, и молодая стройная дева в нарядно вышитой беленой одежде, с распущенными светлыми волосами, прекрасная, как солнце в окружении сияющих лучей – его внучка Веснояра. На голове ее был пышный венок из березовых ветвей, другой такой же венок она держала в руках. На недавнем Лельнике Веснояру снова выбрали Лелей. Избранная воплощением самой богини пользовалась большим почетом: другие девушки были обязаны уступать ей дорогу, не имели права первыми с ней заговаривать; она заводила круги и управляла весельем на игрищах, руководила гаданиями о замужестве. Правда, власть ее продолжалась недолго, всего два месяца: от Ярилы Молодого до Купалы, когда богиня-дева уходит из земного мира, уступая место своей матери Ладе. Земная Леля на Купалу или по осени обычно выходила замуж и на следующую весну красовалась уже в кругу молодух, нередко – в ожидании скорого появления первенца. А Лелей выбирали новую девушку. Редко так случалось, чтобы прошлогодняя Леля к следующей весне еще была не замужем, но все знали, что Веснавкиной вины тут нет, и потому ее выбрали снова. Да и кого еще, если равной ей не находилось и многие девушки с нетерпением ждали, когда же она покроет голову и даст другим возможность показать себя.
    – Здоров будь, батюшка Велес! – Подойдя, Ярила низко поклонился. – Дозволишь ли мне к вам прийти?
    – Здоров будь, Ярилушка! – Старик кивнул. – Давно тебя дожидаемся! Пришла тебе пора к нам возвращаться, землю отмыкать, весну закликать, тепло в белый свет выпускать! Вот тебе посох мой, а с ним передаю тебе силу и власть мою, земле зарод творить, хлеб родить, пиво варить, малых детушек водить! – И с этими словами вручил Яриле посох.
    – Я бы рад, да один не могу! – Парень ухмыльнулся и потряс отросшими волосами.
    – А что же тебе надо? – Старик будто бы удивился.
    – Невеста нужна! – Ярила бросил веселый взгляд на стоящую напротив него Веснояру.
    – Есть у нас невеста для тебя! – Лежень взял внучку за руку. – Леля краса, золотая коса, давно тебя дожидается.
    – Здоров будь, Ярилушка, друг мой желанный! – Леля-Веснояра задорно улыбнулась, и лицо ее сияло, будто само солнце. – Всю-то зиму я тебя во сне видела, ждала, дождаться не могла, пока ты придешь, солнце мое ясное! Прими от меня подарочек, дай нам весну теплую, лето красное, осень щедрую!
    Она надела на голову Яриле венок из березовых ветвей, он обнял ее и поцеловал под ликующие крики народа.
    – Люди добрые, да у нас нынче свадьба! – в радостном удивлении воскликнул Лежень, будто никак этого не ожидал. – Принесем же дары богам и чурам нашим, восславим Ярилу и Лелю!
    Поднялся крик, зазвучали радостные вопли, толпа смешалась; пришедшие и ждавшие пробивались к своим, обнимались, рвали друг у друга из рук долгожданного сына, внука и брата, хлопали по плечам, тормошили; бабы рыдали и причитали от избытка чувств, парни и девушки из разных родов обменивались быстрыми изучающими взглядами, словно проверяя, на что те нынче годны. Парни возмужали, но и девки подросли, округлились в нужных местах, и у соскучившихся в лесу парней просто глаза разбегались. Кое-где причитали вовсе не от радости: к Леденичам и Рудяничам вернулись не все, и женщины поливали горькими слезами пояса, врученные им Вышезаром-Ярилой, старшим над «зимними волками».
    Веснояра тайком шарила глазами по толпе, отыскивая Травеня. Вышезар Красинегович, с которым она справляла «Ярилину свадьбу» уже четвертый год подряд, был всем хорош: не так чтобы очень красив лицом, зато высок, силен, разумен, ловкий охотник и толковый работник. Все ждали, что именно ему она достанется, когда Леденичи наконец приедут забирать невест. И лес валить, и пахать, и косить, и ложки резать, и железо ковать – все он умел, да так хорошо, что старики отпускали его в лес на зиму со стонами, ради обычая, а еще потому, что мало кто приносил по весне столько куньих, лисьих, беличьих шкурок. Любая девка за таким женихом по снегу бы побежала, но Веснояра не ценила своего счастья. В присутствии Травеня ей почему-то не удавалось думать ни о ком другом; он притягивал ее, даже когда она на него не смотрела. И чем взял, спрашивается? Парень как парень, стройный, ловкий, лицом ничего себе, но и не сказать чтобы красавец. Однако было в его живом лице и насмешливых глазах что-то втягивающее, раздражающее, манящее и обещающее, ухмылка, сдержанная и задорная, словно намекала на нечто столь захватывающее, что потом долго не шла из ума. Волосы темно-русые, бородка отросла рыжая – смех да и только! И глаза не голубые, как у Ярилы-молодца, а желтовато-серые, как у Ярилы-волка, но этот волк будто вилял хвостом по-собачьи, припадал к земле, приглашая с ним поиграть, подсовывал лобастую голову под ладонь и улыбался. Все это забавляло, дразнило, влекло Веснояру, хотя она всегда знала, что предназначена для другого – если и не Вышезару, то уж кому-нибудь из Леденичей наверняка. С Травенем она могла только плясать в весенних кругах, и то если Вышезар не смотрит. А Вышезар смотрел за будущей женой, какой ее считал, и эти двое уже не раз затевали драки.
    Встретив взгляд Лели, Травень подмигнул, и она опустила глаза, подавляя улыбку и пряча лицо за пышным березовым венком. С отросшими волосами, с бородкой, которую бывший «волк» еще не успел сбрить, он был похож на взрослого женатого мужчину и это ему шло, так что он показался ей сейчас почти красивым. Вспомнилась их случайная встреча на дворе у Хотиловичей – тогда Веснояра почти не разглядела его в темноте и не была уверена, что ей все это не померещилось. Но сейчас она по глазам его поняла: не померещилось. Это было и… что-то еще будет, взгляд Травеня, задорный и значительный, обещал ей это.
    На площадке зарезали молодого барашка в жертву богам, окропили кровью идолы, потом старики понесли его голову и ноги на ближнее поле. Вслед за Леженем, несущим голову барашка, шел Ярила, ведя за руку Лелю, за ними парни и девушки, потом мужчины, и все пели:

    Ходил Ярила по всему белу свету,
    Куда он ногою – там жито копною!
    Куда он взглянет – там колос взыграет!

    На каждом углу поля шествие останавливалось, в земле копали ямку, лили в нее пиво, сыпали зерно из посевных запасов, а Ярила так охотно целовал свою подругу, обещая земле, скоту и людям всяческое плодородие, что народ вокруг одобрительно кричал и смеялся, а раскрасневшаяся Леля под конец стала отбиваться – чего свидетели не одобрили.
    Тем временем женщины готовили в обчинах столы. Главным блюдом была яичница, а еще пироги с мясом, зелень, пиво, мед. Во главу стола посадили Ярилу с Лелей, по сторонам уселись напротив друг друга парни и девушки – сейчас, на празднике в честь юных весенних богов, им принадлежали первые места, тогда как на праздниках после сбора урожая тут сядут зрелые отцы и матери, а зимой, на солнцеворот – старики и старухи.
    Усевшись между сестрами Домашкой и Лебедью – происхождение от Залома Старого обеспечивало его правнучкам весьма почетные места ближе к голове стола – Младина поправила заушницы, подняла глаза и обнаружила, что напротив нее расположился Травень. Встретив ее взгляд, он задорно подмигнул с таким видом, будто у него нечто приготовлено только для нее. Младина строго поджала губы и опустила глаза, но тут же снова вскинула их. На груди Травеня, под распахнутым овчинным кожухом, она заметила ярко-красные пятна.
    – На лову, что ли, был? – Она кивнула на эти пятна. – Рубаху бы хоть переменил, или у тебя нет?
    – Был и на лову! – охотно подтвердил он. – Ловил куниц, белок, серых уточек, белых лебедушек! И теперь еще поймаю!
    – Широко шагаешь – порты не разорви! – отозвалась Младина. – В грязной рубахе, а туда же, в обчину! Хоть богов постыдись, непутевый! Бесстыжие твои глаза!
    – А чем тебе моя рубаха не угодила? – Травень в удивлении оглядел себя, и Младина усмехнулась: мало кому удавалось смутить этого ловкого парня.
    – Так в крови вся!
    – Где? – Травень еще раз оглядел себя и взглянул на нее с искренним недоумением. Похоже, не прикидывался.
    – Домашка, глянь! – Младина дернула за рукав сестру. – У него кровь на груди, а он и не видит!
    – Где? – Домашка уставилась на Травеня, но быстро опустила глаза под его вызывающим взглядом. – Да ну, ты что выдумываешь?
    – Я не выдумываю! – Теперь уже Младина удивилась. – Ты разве не видишь?
    – Молода ты еще на парней глаза пялить! – строго осадила ее Лебедь, самая старшая из незамужних правнучек Гостимила Суровича.
    Травень расхохотался, а Младина отвернулась. Украдкой вновь бросив взгляд на парня, она вновь увидела на сером полотне рубахи яркое пятно свежей крови – да большое, с две ладони. И на руках вон тоже… Как они не видят? Но и сам он не видит и вроде бы не думает даже, что она там может быть. Что это значит?
    – Послушай-ка, Ярилушка, по нашу беду! – начал с другого конца стола Лежень, когда утолили первый голод и уже начали запевать.
    Народ притих, навели порядок – все знали, о чем сейчас пойдет разговор.
    – Что у вас за беда? – Вышень выпустил руку Веснояры и нахмурился. Он еще ничего не знал – раньше обряды не давали времени для разговоров о житейских делах.
    – Вышел спор у нас за угодья.
    Вышезар-Ярила слушал, постепенно меняясь в лице. В мыслях его еще был сумбур после «превращения», возвращения домой, встречи с родичами и Весноярой, ему еще не удавалось осознать обычные житейские заботы, но то, что ссора его собственного рода с Хотиловичами может разлучить его с невестой, он понял довольно быстро и оглянулся на девушку: она сидела рядом, опустив глаза. Что Хотиловичи пометили выбранный ими участок, не подлежало сомнению: при этом были их родичи из Заломов, слишком уважаемые люди, свидетельством которых нельзя пренебречь. И теперь Суровец с братьями обвиняли Леденичей в том, что они тайком срубили межевые березы, сделав участок как бы ничьим.
    – Не знаю, что за леший эти березы заломал, а из моего рода никто к тому не причастен! – с негодованием восклицал Красинег, оправдываясь перед собственным сыном, который в этот день воплощал весеннего бога.
    Вышень посуровел лицом и перестал улыбаться, все лучше осознавая, чем все это грозит. Не только потерей участка – ладно бы с участком, есть еще целое лето на то, чтобы найти новый, пусть и еще дальше от жилья, вырубить, до будущего года просохнет. Их обвиняли в злостном посягательстве на чужие угодья. Если за ними признают вину, то и невест им не дадут, и их дочерей никто не возьмет, и Ярилой его уж больше не выберут. Но что здесь можно доказать?
    – Коли так… – Ярила поднялся, оправляя пояс, и народ притих, чтобы выслушать решение того, в ком сегодня пребывал бог. – Пусть боги нам правду скажут. Пусть от каждого из спорных родов по бойцу выйдет, и за кем останется верх, тот и прав. Я сам за мой род биться стану, если отец позволит!
    Он поклонился Красинегу, но тот, с неохотой покачал головой:
    – Тебе нельзя нынче – скажут, в тебе бог был, сам Ярила за Леденичей бился, кому ж Ярилу в Ярилин день одолеть! Другого бойца сыщу.
    – Парней выберем – пусть Ярилу своей удалью потешат, – кивнул Лежень. – Ты согласен, брат Суровец?
    – Согласен! – Тот тоже кивнул. – И наши парни не из худших. Я братанича моего выставлю Годонега, Немилова сына.
    – Пусть братанич мой Данемил, Звонятин сын, за нашу правду бьется, – сказал Красинег, и из-за стола с готовностью встал рослый, худощавый, но жилистый и сильный парень, которому тоже этой осенью предстояло жениться. – И коли он одолеет, то все племя сежанское пусть признает, что мы к нарушению межей не причастны! Не так уж мы плохи, чтобы к чужому тянуться – мужиков у нас довольно, понадобится, хоть пять делянок вырубим! Топоры чай найдутся! Видно, и впрямь леший нас с Заломовыми внуками рассорить хочет, а мы с ними всегда в дружбе жили и дальше хотим в дружбе быть!
    – Легко на лешего пенять! – выкрикнул Нажил, старейшина Могутичей. – Да только лешему с того какая корысть?
    – Может, недоволен, что лес сводят? – заговорили в толпе. – Может, в заповедную рощу его залезли, он и огневался!
    – Вырастет там один бурьян вместо проса!
    – Чем рубить, сперва надо было у леса спросить позволения!
    – Так спрашивали же! И жертвы приносили, не дикие же мы, порядка не знаем! Нет, не леший нам воду мутит!
    – Да кто же тогда? – опять встрял Нажил. – Кому еще делянка та нужна была, кроме Леденичей? Там ищи виноватого, кому корысть есть!
    – Корысть она разная бывает… – Красинег покачал головой. – И уж коли я найду того лешего…
    – С себя сперва навет сними!
    – За нами дело не станет! Чуры нашу правду видят и всем покажут!
    – Так и нам свары искать не годится, – кивнул отчасти хмурый Лежень. – Но уж коли вышло такое дело, надо правду сыскать, иначе так и будет гнилью тянуть…
    – Откладывать нечего! – Вышень еще раз оглянулся на Веснояру и кивнул брату Данемилу. – Пошли, ребята!
    Все снова повалили во двор, радостный гул сменился тревожным, озабоченным.
    – Ой, горе наше горькое! – Домашка пихнула Младину в бок и скривилась, будто собираясь заплакать. Тычки ее были весьма чувствительны, поскольку Домашка отличалась высоким ростом и могучим сложением – из нее одной можно было сделать двух таких, как Младина. Но когда она морщилась, у нее всегда делался такой потешный вид, что Младина улыбнулась вместо того, чтобы пожалеть ее и себя заодно. – Младинка, что смеешься! Если Данята одолеет, наши будут за напраслину отвечать, а коли Годоня, то мы с тобой без женихов останемся!
    – Женихи-то найдутся! – Младина проводила глазами русоволосую голову Данемила, возвышавшуюся над толпой парней. – Только не те…
    – А я вот хочу тех! – Домашка даже притопнула. – У Леденичей парни – будто дубки, один к одному. А достанутся нам какие-нибудь завалящие, негодные… Веснояре-то чего горевать! – Она оглянулась на двоюродную сестру, которую легко было найти среди девушек по пышному зеленому венку. – За нею сразу съедутся, хоть с Касни, хоть с Жижалы! А мы…
    – Мы тоже не пропадем, не ной! – оборвала ее Младина. – Пойдем, а то не увидим ничего.
    Они пролезли вперед, и старики пропустили их в первые ряды, где толпилась прочая молодежь. В середине круга уже стояли Данемил и Годонег, плотный коренастый парень, не такой рослый, но плечистый, с крупными кулаками. Никакого оружия при них не было: они бились «простым боем», и проигравшим считался тот, кто вылетит за пределы обозначенной камнями площадки. Данемил и Годоня посматривали друг на друга с вызовом, но скорее шутливым, чем злобным. Оба были достаточно взрослыми и умными, чтобы понимать важность повода, грозившего рассорить их роды, но они полгода прожили в лесу под одной крышей и считались братьями по «лесному роду», поэтому в нынешнем поединке видели скорее возможность показать родичам и девушкам свою силу и ловкость. Но тем не менее, а может быть, как раз благодаря этому каждый намерен был биться до конца и не давать противнику спуску. Эта схватка была для них продолжением все той же многолетней борьбы – уже лет пять они оба выходили друг против друга в рядах «стенок», когда парни обоих концов Сежи, истоков и устья, выходили сражаться в обрядовых поединках Ярилиных и Перуновых дней.
    Друг друга они знали очень хорошо и заране представляли, как противник будет действовать. Плотный коренастый Годоня, скорее мощный, чем подвижный, почти не замечал ударов, предпочитал захватить противника в охапку, опрокинуть на землю и давить, пока тот не запросит пощады. Более легкий Данемил в подобных схватках охотно пользовался преимуществом, которое ему давали длинные руки и ноги, и наносил точные сильные удары.
    Когда Вышезар дал знак к началу, Годоня сразу кинулся вперед, норовя своим весом вытеснить Данемила из круга, так что народ с той стороны площадки с криком отшатнулся, чтобы не попасть под горячую руку. Увернувшись, Данемил ловко ударил под ребра, но тот и бровью не повел. Они закружились по площадке, выбирая каждый удобный для себя миг, Данемил нанес еще несколько ударов – ногой под колено и одновременно кулаками по лицу. В прежние времена этот прием не раз приносил ему успех, но сейчас льющаяся с разбитых губ кровь лишь раззадорила противника, ничуть не уменьшив упрямства и боевого пыла. Годоня отступил на полшага и тут же ухватил Данемила за предплечье – тот едва выскользнул, и то благодаря тому, что оба они перед поединком сняли рубахи и остались в одних портах.
    Потерпев эту неудачу, Годоня вдруг пригнулся, но Данемил слишком хорошо его знал, чтобы не понять, куда тот клонит: Суровцев сын тоже не один поединок уже выигрывал, кинувшись противнику в ноги, сшибив наземь и навалившись всем весом сверху. Другой отступил бы, но Данемил вместо этого резко выдвинул вперед левую ногу и перенес на нее вес тела. Только эта нога, а не обе, и попала Годоне в захват; Данемил устоял и со всей силой ударил противника по спине обоими локтями, выбив из его легких весь воздух. Тот только хэкнул, а Данемил без задержки, выпрямляясь, одновременно правым коленом врезал склонившемуся Годоне в лицо. Выпустив его левую ногу, Годоня рухнул, хватаясь за сломанный нос, ловя воздух ртом и захлебываясь кровью, а Данемил не мешкая уселся на него сверху, коленями придавив руки, и для верности врезал промеж глаз – уже не всерьез, лишь вложив в этот удар остаток боевого настроя. Бой был окончен.

    ***

    Гулянье после этого продолжалось всю ночь, до новой зари. Победив, Данемил освободил свой род от обвинения в том, что сами Леденичи срубили межевые березы, освободив участок, и подтвердил, что они покусились на чужое без злого умысла, по неведению. На том старейшины и помирились к облегчению округи: ссора старейших и наиболее многочисленных родов нарушила был мир и покой всей волости. Выпив мировую братину, Лежень, Суровец и Красинег подтвердили уговор насчет обмена невестами, к великому облегчению последних. Девушки визжали и обнимались на радостях, и только Веснояра улыбалась словно через силу. Младина дивилась, что с ее сестрой, но вдруг заметила в толпе Травеня, который смотрел на Данемила довольно злобно, и застыла: кое-что ей стало ясно. Ну, конечно! Ведь если бы Заломичи отказались давать невест, кому обещали, то Веснояра могла бы достаться Травеню. Вот он ухмыльнулся, заметив, что на него смотрят, взъерошил волосы; на руке его мелькнуло кровавое пятно. Кровь была по-прежнему ярко-красной, будто свежей, но… этого не могло быть! Кровь ведь быстро темнеет, сворачивается… что это такое?
    «Убийца, убийца…» – вдруг долетел до ее слуха еле слышный шепот.
    Младина обернулась: внезапно ей стало страшно. Вокруг были люди, но никто из них не смотрел на нее, все были заняты разговором между собой.
    «Убийца, убийца…» – зашептало снова сзади, и она снова обернулась, но опять никого не увидела.
    – Младинка, что вертишься? – Пробегая мимо, двоюродный брат Поспел шутливо дернул ее за косу.
    И вот тут она, услышав настоящий человеческий голос, осознала, что шепот раздавался будто у нее в голове. С ней пытался говорить тот, кого нельзя увидеть.
    Ее пробрал озноб, зубы застучали, и она крепко стиснула челюсти, чтобы подавить дрожь, даже обхватила себя за плечи, будто боялась развалиться на части. Травень – убийца? И с ней пытается говорить дух его жертвы? Но кого он мог убить? Все в округе живы, не было никаких убитых… Разве что один из тех двоих, кто не вернулся из леса… И почему с ней? Она разве волхвита какая?
    А Травень уже вновь улыбался, подошел к ее брату Ярко, заговорил с ним, похлопал по плечу – видать, прослышал, что у Ярко зимой первенец родился, поздравлял. Тот отвечал, кивал, благодарил, смотрел на Травеня без малейшего удивления – будто не видел кричащих ярко-красных пятен у того на груди и на руках, прикасавшихся к его плечу. Почти безотчетно, пользуясь присутствием брата, Младина подошла и встала возле Ярко.
    – Что смотришь на меня, девица-красавица? – задушевно обратился к ней Травень, но она ясно слышала в его голосе подавленную досаду. – Или я так собой хорош да пригож? Посватался я бы к тебе по осени, да не судьба, богам не поглянулось!
    Младина молча смотрела на него исподлобья, будто пыталась просверлить взглядом голову и посмотреть, что внутри. «Убийца, убийца!» – сильнее, быстрее, горячее зашептали голоса у нее в голове. И Травень отвел глаза, с досадой поджал губы. Судя по тому, что держался он уверенно, как всегда, вины в кровопролитии он за собой не знал и бояться ему было нечего. И Младина поняла, что эти пятна крови действительно видит она одна, а ни люди, ни даже сам Травень о них не подозревают. Да и как бы он посмел явиться в святилище, если бы знал за собой такое страшное дело?
    – Ох, да что же такое? – Рядом возникла бабка Лебедица с окровавленным платком в руке. – Никак кровь не уймется! – воскликнула она, и Младина вздрогнула, обернулась: опять кровь? – Поди смочи платок! – Бабка протянула ей тряпку. – Уж я моей бабки Удачихи словом его заговариваю, а кровь идет да идет, ну никак не уймется!
    Младина сходила к корыту, возле которого была налита в бадью вода из реки, намочила из ковша платок и пошла вслед за бабкой в обчину, где сидел Годоня, все еще без рубахи, и тяжело дышал открытым ртом. Сломанный нос ему вправили, но кровь никак не унималась, отчего он и не одевался, чтобы не испортить рубаху. Его кровь была самая настоящая, видимая всем, горячая, такая нестерпимо горячая…
    – Вот, брате! – Младина подошла, сама прижала мокрый платок к его носу. – Была вода живая, стала вода мертвая, и как у мертвого тела кровь не течет, так и у тебя не будет.
    – Чего? – Годоня в изумлении поднял на нее глаза. – Ты чего это заговорила, будто Угляна?
    Он взялся за мокрый платок, отнял его от носа, словно для того чтобы получше разглядеть сестру – и оказалось, что кровь больше не идет.
    – Ну, слава чурам, унялась наконец! – Подошедшая следом Лебедица всплеснула руками. – Помог бабкин заговор!
    – Да нет, Младинка сильное слово знает! – Годоня поднялся и потрепал сестру по волосам своей огромной рукой. – Ты такого слова не знаешь, чтобы во всех драках верх брать? А то сказала бы сегодня, и не он был мне, а я бы ему нос-то расквасил! Да он ведь… – Тут он увидел вошедшего в обчину Данемила, помахал ему рукой и продолжил во весь голос: – А то ведь этот игрец – сегодня Ярилин брат, как же ему было не одолеть!
    Данемил усмехнулся и тоже помахал: дескать, сегодня я, завтра, глядишь, и тебе повезет.
    – Пойдешь за него? – Годоня шутливо подтолкнул Младину.
    – За Ярилиного брата чего же не пойти? – Младина улыбнулась, едва понимая, о чем ее спросили и что она ответила.
    В ней снова проснулись те странные ощущения, пережитые в роще. Откуда-то она знала, что не бабкин заговор помог, а платок, который она принесла: вода, которой она коснулась, стала мертвой водой, той самой, которая бьет из источника в Нави и обладает способностью заживлять все раны, даже приращивать назад отрубленные руки и ноги… Только не каждый волхв может до того источника добраться, а к ней мертвая вода сама пришла.
    Данемил в это время обернулся и взглянул на нее. Она попыталась улыбнуться, и он сделал было шаг, будто хотел подойти, но тут еще какие-то молодые мужики налетели на него, стали обнимать за плечи и тянуть наружу, где народ уже плясал на площадке, с топотом и присвистом.
    – Пойдем, а то все веселье пропустим! – Приободрившийся Годоня натянул наконец рубаху, опоясался, накинул на плечи свиту и потянул Младину наружу.
    – Подожди! – Она уперлась ногами в землю и сама вцепилась в брата. – Ты ведь знаешь, каким случаем те двое погибли?
    – Какие двое? – нахмурился Годоня.
    – Ну, которые из леса не воротились. Один Леденичей, второй Руденичей.
    – А… Знаю. А тебе чего? – ревниво осведомился Годоня, привыкший оберегать тайны лесного братства от посторонних, тем более женщин.
    – А вы… вы уверены… что им… особенно Зимнику… ну, никто умереть не помог? – решилась Младина, знавшая, что парню не понравится поклеп на его братьев-волков.
    – Да мы сами уж пытались сыскать, нет ли на ком вины, – ответил Годоня, воровато оглянувшись, не слышит ли кто. – Данята сам уж из тех четверых, кто с Зимником на медведя в тот раз ходил, чуть все кости не вытряс, да ничего не нашел.
    – А кто это был? – тоже оглянувшись украдкой, шепнула Младина. – Эти четверо?
    – Воронец из Бебряков, Осока да Новиша из Домобожичей, да их Вьялко.
    – Хорошо, – отозвалась Младина, отметив, что Травеня в тот день и близко не было. Хотя чего хорошего – невидимое пятно крови и обвинение в убийстве остаются без объяснений. – А я вот еще… Как ваши ту делянку нашли, ну, из-за которой свара вышла?
    – Да мы и нашли! Мы с парнями! Еще осенью, когда ходили берлоги смотреть, чтобы зимой, значит, взять «соседушку». А кто-то из парней и говорит: вот, дескать место хорошее под пал.
    – А кто это сказал?
    – Не помню.
    – Не… Травень?
    – Может, и он. – Годоня подумал и пожал плечами. – Вроде он был с нами в тот раз… а может, в другой. Не помню я, давно же было… Нас человек шесть тогда ходило, всех не упомню.
    Младина вздохнула. Так не разберешь, хоть в воду гляди! Уметь бы еще…
    – А ты почему про Травеня спрашивала? – Годоня пытливо взглянул на нее. – У вас, девок, одна дурь на уме!
    – Нипоче… – начала было Младина, но сообразила, что глупо скрывать важные вещи от старшего брата. – Сам посуди: кому больше всех надо, чтобы Веснавке жениха не хватило? Или не примечал, что он возле нее так и вьется?
    – Нос у него не дорос! – грубо и зло выразился Годоня. – Много парней у Леденичей, всех только Мара изведет, чтобы ему до Веснавки добраться! Но я и сам уже на него думал, собаку рыжую! Вот я на Ярилиных днях погляжу за ним – увижу рядом с ней, руки-ноги повыдергаю! Ну, пойдем!
    И он потянул ее к шумной толпе. Младина пошла за ним, но люди вдруг снова показались ей серыми тенями, сквозь которые она может пройти, как сквозь дым…

Глава 4

    – Угляна приходила! – воскликнула Капелица, выскочив ей навстречу. – Сказала, что ты завтра пойдешь! Одна! А мы после тебя, все сразу!
    – Угляна приходила? – повторила Младина. – Что я пойду… одна? Куда пойду?
    – Да! – подтвердила и Домашка. – Что ты одна, первой, а все прочие после тебя на другой день!
    – Но почему я одна?
    – У Угляны и спросишь! – с некоторой язвительностью отозвалась Домашка, слегка обиженная тем, что младшую сестру так выделили из всех.
    – Ой, страшно небось, да? – Не такая вредная Капелица схватила Младину за руку. – И с сестрами-то страшно, а одной… я бы умерла!
    – Но почему я должна идти одна? – Младина подошла к матери. – Угляна тебе не говорила?
    – Не говорила. – Соловушка покачала головой, тут же отведя глаза.
    Но Младина видела, что мать все же знает ответ. И взгляд, которым они обменялись с Муравицей, это подтверждал.
    Они знают. Но не хотят сказать.
    – Умна ты и ловка, не в пример сестрам! – Муравица улыбнулась и потрепала ее по плечу. – Одна справишься, вот она и решила. Не бойся. Никому там ничего худого не делалось, а тебе и подавно.
    – Но почему мне – и подавно?
    Мать и тетка опять переглянулись.
    – Потому! – отрезала Муравица. – Может, как раз завтра все и узнаешь.
    И опять выразительно посмотрела на мать. Та вздохнула и опустила глаза.
    Остаток дня Младина не знала покоя, а Муравица отогнала всех от нее, велев не приставать и дать подготовиться в походу в лес. Ибо Младине, по указанию Угляны, не далее как в ближайшие сутки предстояло одно из важнейших событий в жизни девушки перед замужеством – «поход в лес», то есть посвящение в невесты. На Сеже оно проходило в неделю Вешних Дедов, чтобы на следующих за этим Ярилиных праздниках посвященная была принята в круг невест. Иной раз уже на Купалу новоиспеченная невеста переходила в жены, иной раз ждала до осени, если между родами было уговорено играть свадьбы после уборки урожая. На Купалу парни уводили невест, если как раз некому было жать и срочно требовались женские рабочие руки.
    Но о том, что будет после посвящения, то есть о женихах и свадьбах, Младине сейчас не думалось. Почему она должна идти отдельно от сестер – ее ждет нечто особенное? Родов много, а волхвита единственная, поэтому будущие невесты каждого рода приходили к ней всем скопом, иначе за седмицу Вешних Дедов не успеть. И если ей велено прийти одной, не значит ли это, что ее ждет иная участь, не та, что остальных? Теперь Младина уже не могла закрывать глаза на то, что с ней происходит нечто необычное. Почему она стала видеть, слышать, чувствовать столько такого, о чем другие не подозревают? И, наверное, Угляна знает, что с ней происходит.
    Ой! Уж не «волховской недуг» ли ее мучает? От этой мысли мороз продрал по коже, на глазах от испуга выступили слезы, и Младина встала, безотчетно сделала несколько быстрых шагов, будто хотела убежать от этой участи. Бывает, что духи сами выбирают человека себе на служение и овладевают им против воли. Избавиться от них невозможно – даже если и удастся отогнать, толку и смысла в жизни такого человека все равно не будет, исчахнет от тоски и пустоты – ни работа, ни семья, ни еда, ни отдых и веселье не пойдут впрок. Такому человеку одна дорога – в волхвиты. В лес… Как Угляна… О чуры, да неужели ее, Младину, избрали духи? И она станет новой сежанской волхвитой после Угляны, поселится в старой избе-развалюхе… не будет у нее ни мужа, ни детей… ничего… Ни любви, ни привета, только боязливое уважение бывших родичей… О нет!
    Младина с трудом удержалась от желания разрыдаться навзрыд, побежать к матери, зарыться, как в детстве, ей в передник и там найти спасение от всех мыслимых бед. Слезами горю не поможешь. Но ведь иного объяснения и правда нет! Давно… с Ладиного дня, с того часа, когда сжигали старуху Марену, она ощущает в себе это необычное. Уже нельзя сказать, что ей померещилось, надо смотреть правде в глаза. И…
    Неужели ей придется уйти в лес навсегда! Неужели она не вернется от волхвиты, станет ее выученицей и преемницей, и напрасно Леденичи надеются взять ее в невестки… А она еще на Данемила давеча поглядывала! Ах, что Данемил, сейчас Младина с радостью пошла бы за лопоухого Вьяла, только бы стать молодухой, как все, хлопотать у печи, накрывать мужу на стол, как придет с поля, вынашивать и рожать детей… Захотелось вцепиться в скамью, в дверной косяк, будто невидимый вихрь грозил унести ее из родной избы в неведомые дали – а ведь почти так и было. Но от судьбы не увернешься, не спрячешься. И захотелось, чтобы поскорее настал вечер, поскорее пойти к Угляне и узнать наконец свою участь – все что угодно лучше этой неизвестности!
    Она побоялась даже поделиться с матерью или отцом, чтобы не увидеть в их глазах подтверждения своим догадкам. Наверное, и они заметили, что происходит с их второй дочерью. Мать точно что-то знает… Мелькнула мысль о бабке Лебедице, главной наставнице во всех женских делах, об отце – Младина привыкла всегда полагаться на него и искать защиты от любой беды. Но сдержала желание побежать искать его, чтобы все немедленно выложить, попросить науки, совета, помощи, защиты… Если ей судьба стать волхвитой, отец не поможет, это ему не по силам. И вид его горя сделает ее участь еще тяжелее.
    Понимая это, Младина провела остаток дня, прячась по разным углам, как больное животное, чтобы как можно меньше попадаться родичам на глаза. И ушла из дому, едва солнце стало клониться к закату, так и не повидав отца и старших мужчин. Мать, Муравица, бабка провожали ее молча.
    Идти предстояло долго, поэтому Младина снарядилась как следует: повязала голову теплым платком, надела вязаные шерстяные высокие чулки, праздничную шушку из белого сукна с полосками красной тканой тесьмы на вороте и рукавах. Пряжу для чулок и для тесьмы красили корнем травы марены – его отвар имеет цвет запекшейся крови, поэтому и трава и названа в честь богини смерти. С собой она взяла узелок, где был небольшой горшок, слепленный ее руками – этому искусству девочки обучаются задолго до того, как соберутся в лес.
    Ближе к вечеру посвежело, дул ветер, шевелил ветви берез, покрытых первой листвой. И почему-то от этого шума Младина необычайно отчетливо ощущала, что она в лесу одна. Такое и раньше нередко случалось, но почему-то именно сегодня казалось, что сам этот березовый шум лежит между нею и прочими людьми, будто горы высокие и реки быстрые.
    Куда идти, она знала и не боялась сбиться в темноте, которая вскоре должна была наступить. Младина вообще не боялась дороги и даже того неизвестного, что ждало ее в избушке Угляны. О чуры, только бы ее ждало все то, через что в свое время прошла и мать, и Муравица, и бабка Лебедица, будучи молодой невестой, полной обычных надежд и ожиданий. Если это то же, что у всех, то Младина справится. На павечерницах она всегда была не из последних – умела «и прясть, и ткать, и узоры брать»*. И стряпать она умеет – самое простое, блины да кашу, чему учат девушек, а прочим хитростям обучит свекровь и старшие невестки, чтобы муж получал за столом все то, к чему привык с детства.

    *Брать узоры – ткать браное, то есть узорное полотно, что делает путем выбирания определенных нитей основы. (Прим. авт.)

    Пожалуй, в чем-то хорошо, что она идет одна. Будь тут сейчас сестры, стоял бы сплошной писк и визг. «Отдашных девок» у Заломичей в этом году было аж девять голов, но Веснояра, Лебедь и Домашка уже ходили в лес в прошлые годы, значит, остается шесть. Сейчас шептались бы, боязливо оглядываясь, уверяли, что вон за тем кустом волк, а вон там – леший, подзадоривали друг друга, разжигая взаимно страх и неуверенность. Но Младина чувствовала, что давно переросла эти детские глупости – когда только успела? Страшило лишь то, что ждало в конце пути, если Угляна знает о ее «волховском недуге».
    Постепенно темнело, наступил час, когда вечерняя тьма и дневной свет находятся в равновесии – еще все видно, но уже не светло. В этот самый час Младина вышла к оврагу: он разделял нынешнее поле, которое на днях предстояло засевать рожью, второго года, уже вспаханное, и лядину десятилетней давности. Встав на гребень оврага, она вдруг увидела внизу, прямо на тропе, страховидную фигуру – вздрогнула в первый миг от неожиданности, но тут же взяла себя в руки. А было чего испугаться – неизвестное существо было ростом с человека и стояло на двух ногах, но было покрыто большой волчьей шкурой, а на голове его щерилась зубастая волчья пасть. Руку с высоким посохом человек-волк держал на отлете, преграждая Младине путь через овраг. Сумерки, особенно густые на дне оврага – будто темнота понемногу росла из-под земли и уже заполнила наиболее низкие места, – не позволяли рассмотреть его подробнее, и он казался какой-то темной, угрожающей громадой.
    Спустившись по тропе, Младина остановилась в нескольких шагах, ожидая, пока человек-волк заговорит. Все правильно: она ведь идет «на тот свет», и дорогу туда охраняет волк.
    – Куда идешь, отецкая дочь? – глухо спросил человек-волк из-под личины. Он говорил с трудом, будто не привык к этому, голос звучал глухо и невнятно, так что Младина с трудом его понимала.
    – Послали меня в лес за огнем, вот и иду.
    – На Ту Сторону нет хода таким, как ты.
    – Пропусти меня, Велесов пес, я тебе пирожка дам. – Младина сунула руку в узелок и вынула из горшочка пирог с кашей и яйцом.
    Сторож тропы протянул к ней лапу – вблизи стало видно, что это вполне человеческая рука, на которой не хватает двух пальцев. И тем не менее это был настоящий Велесов пес – Младина чувствовала, что он принадлежит к миру людей не более чем наполовину, а половина находится на Той Стороне – куда шла и она сама. Шла все это время, от самого Ладиного дня…
    Сторож сделал шаг в сторону, и Младина прошла по тропе мимо него на другую сторону оврага.
    А на той стороне сразу наткнулась на еще одного человека. Это был рослый старик с белой длинной бородой, одетый в простую серую свиту, без шапки, с небольшим коробом за спиной и посохом в руке, а яркие голубые глаза были видны даже в сумерках.
    – Здравствуй, внучка! – Старик приветливо кивнул ей.
    – Здравствуй, дедушка! – Младина поклонилась, недоумевая, откуда он здесь взялся. Встретить незнакомого человека так близко от своего жилья было дивом, и Младина помедлила, ожидая, что он о чем-то спросит, но вместо этого старик сказал:
    – Идем со мной – я тебя короткой дорогой проведу.
    – Проведешь… меня? – в изумлении повторила Младина.
    Как он может знать, куда ей надо?
    И в то же время возникло ощущение, что старик знает, куда и зачем она направляется, гораздо лучше нее самой. Но к этой встрече, в отличие от предыдущей, она вовсе не была готова. Из полученных наставлений следовало, что весь путь до избы Угляны нужно проделать одной, так полагается. Бывало, матери и бабки, а то и молодухи, выпив браги на праздниках, принимались вспоминать, как сами ходили в лес – кто два, а кто и тридцать два года назад – какого страху натерпелись, блуждая в кромешной тьме по лесу, подшучивали и посмеивались друг над другом: а Еловица-то всю ночь в другую сторону брела, прямо к Упрямовой заимке наутро вышла, крюка дала, пришлось весь день назад идти! А Ждановна-то пня испугалась, за медведя приняла, бежать бросилась, лбом в дерево треснулась, потом уж хорошо стало – синяком дорогу знатно освещала! Молчи, Стоялиха, себя вспомни, как вокруг кривой березы полночи кружила, на тропу выбраться не могла, всю одежу выворотила, поршни с ноги на ногу переобула, как вышла на свету к избе – бабка Борониха со смеху пополам согнулась, потом едва откашлялась! Вот умора-то! Понятное дело, ни о каких провожатых там речи не было. Так откуда старик взялся?
    Но странное дело: вместо того чтобы насторожиться и оробеть в присутствии незнакомца, Младина ощущала облегчение. Казалось, она все-таки его знает: может, видела так давно, что забыла, но это свой человек, которому можно доверять. А может… Ее вдруг осенило: а вдруг это кто-то из ее дедов или прадедов, кого она не застала на свете? Гостимил, дед ее отца. Или прадед – Суровец. А может, и сам Залом Старый.
    – Не гадай, как мое имя, внучка. – Старик будто подслушал ее мысли. – Я-то тебя хорошо знаю, а вот ты меня в первый раз ныне видишь. Первый, да не последний. Еще будет у нас время побеседовать, а сейчас идем. Куда тебе надо, я короткой дорогой проведу. Поспешить придется, нет у тебя времени впотьмах блуждать.
    Младина промолчала. Старик шел довольно быстро, а куда, она уже не знала; обычная тропа к избе Угляны пролегала через старую лядину, где стояли сосенки в человеческий рост, а старик сразу свернул куда-то вдоль оврага, где раньше не было тропы. Что-то изменилось: Младина не могла бы заблудиться так близко от родного дома, но уже перестала понимать, где они находятся, местность вокруг казалась и знакомой, незнакомой сразу, будто известные ей рощи, перелески, поляны, лядины и овраги разрезали на кусочки и сшили как-то по-новому. Она была в лесу, но в каком? Уже стало совсем темно, лишь последние красные отблески вечерней зари догорали далеко за вершинами деревьев, и Младина толком не видела, куда они идут. Старик шел на шаг впереди, ей видна была его спина и белое пятно седой головы, и она торопилась следом, боясь отстать – несмотря на годы, старик двигался очень быстро, хотя не заметно было, чтобы торопился.
    Впереди затлел огонек, будто реющий в воздухе; она хотела спросить, что это, но не решилась – старик вел ее прямо туда.
    – Видишь, огонь? – Остановившись, он показал палкой. – Ступай к нему, а оттуда тебя дальше проводят.
    Младина сделала два шага вперед, потом оглянулась, желая поблагодарить – но старика уже не было рядом, а может, она перестала его видеть в темноте.
    Но огонек был виден ясно, и Младина пошла к нему, осторожно переставляя ноги, чтобы не споткнуться. Огонек все рос, разложился на два огонька, реющих на высоте примерно в человеческий рост или чуть выше. А когда до них оставалось несколько шагов, Младина вздрогнула и застыла: огоньки горели в глазах конского черепа, поднятого, наверное, на невидимом колу, но во тьме казалось, что он висит в воздухе сам собой. Таким черепом иногда представляют на зимних и весенних велик-днях саму Марену, и такой ее воображает людской страх – лошадиный голый череп во тьме с горящими тусклым огнем пустыми глазницами.
    – Здравствуй, дочка! – произнес голос рядом, и Младина увидела женщину средних лет, стоявшую возле черепа. – Довел дедушка?
    Женщина была высока ростом, статна и красива, сколько удавалось разглядеть, широкая одежда ее блестела разноцветными шелковыми полосочками и пестрыми стеклянными бусами, высокий убор был украшен несколькими парами серебряных заушниц. Вид незнакомки почему-то необычайно взволновал Младину. Она казалась величественной, но приветливой. Младина никогда не видела жену смолянского князя, которому сежане платили дань, но думала, что княгиня должна выглядеть и держаться примерно так.
    – Вот ты какая! – Подойдя ближе, женщина вгляделась в ее лицо, прикоснулась к плечу, но Младина от робости и неожиданности попятилась. – Ах, как ты хороша! – в искреннем восхищении воскликнула женщина, и голос ее звенел глубоким волнением. – Ягодка ты моя сладкая, березонька моя белая! Сколько же я тебя не видела! Сердце мое по тебе изболелось… я хоть и знала, что так надо, что иначе погубит она тебя, а все же… как больно родную кровь от себя отрывать… Она обещала, что мы свидимся еще, обещала, что будет тебя оберегать и худого не допустит, а все же сколько я ночей не спала… и сейчас еще не сплю порой, все думаю, где ты, как ты, хорошо ли тебе…
    Она сделала шаг следом, протянула руки, будто хотела обнять. Младина, вытаращив глаза от изумления, пятилась снова. Сердце гулко билось. Женщина была так красива, так явно была рада ее видеть, говорила о какой-то близости, и что-то в душе Младины так живо откликалось ей, толкало навстречу. Хотелось подойти, обнять ее, прильнуть к плечу. Перед ней будто вдруг раскрылась дверь давно покинутого, позабытого родного дома. Но это чувство испугало ее своей неожиданностью и силой. Ведь кто ей эта женщина? Блазень полуночный! Где тот дом, куда ее манит? На том свете, за Огненной рекой…
    Женщина замерла, потом опустила руки и отступила, будто опомнившись.
    – Ты же не знаешь… – прошептала она, так что Младина едва разобрала. – Ты же ничего не знаешь… время еще не пришло… Идем теперь со мной, – заторопилась она вдруг. – Не бойся ничего. Я тебе зла не сделаю. Провожу, сберегу… Путь еще неблизкий.
    Они снова пустились в путь, на этот раз через поле или луг. Младина разок оглянулась, но огонек в черепе уже пропал позади. Она не видела, куда они идут, что вокруг, и потому ей казалось, что они ушли уже в какие-то неведомые дали. Тайком она оглядывалась на свою новую провожатую: женщина шла так легко, будто скользила по воздуху, ее светлое одеяние колыхалось, широкие рукава походили на крылья, и порой Младине казалось, что рядом с ней летит огромная белая лебедь.
    – Ты хотела знать, почему тебя назвали Младиной? – вдруг спросила женщина.
    – Да, – в изумлении отозвалась девушка. Она и правда задавала это вопрос отцу, и хотя он дал вполне убедительный ответ, у нее осталось чувство, будто он чего-то недоговаривает. – Мне говорили, что никто в нашем роду этого имени не носил.
    – Ты знаешь, кто такие вещие вилы?
    – Это Роженицы – небесные пряхи, – ответила Младина. Еще бы она не знала таких вещей, дожив до возраста невесты! – Их три – Дева, Мать и Старуха. Когда младенец родится, они к роженице приходят и ребенку путь из бездны в белый свет отворяют. Для них возле роженицы ставят три лучины горящих и три чаши с молоком. Старуха нить его жизни прядет, Мать на веретено мотает и на свадьбе к суженой его привязывает, а Дева серебряными ножницами нить обрезает, когда придет человеку пора помирать.
    – Все верно. Теперь слушай то, чего не знаешь. Жил-был удалой молодец, и звали его Зимобор, Велеборов сын. Полюбился он самой Деве, младшей из вещих вил. Явилась она ему в облике Младины, души молодильник-травы*, и обещала во всем помогать, но запретила любить земных дев. А он полюбил девушку и жениться хотел, да боялся, что погубит их Младина, вещая вила, как многих уже погубила. И вот однажды повстречал он в лесу глухом человека, да не простого, а волхва, ведуна и оборотня. Звали его Лютомер, и был он сыном самого Велеса. И отдал Зимобор ему венок Младины, а Лютомер тот венок разорвал и мужем стал вещей виле. Был бы простой человек – в тот же миг умер бы, отдав Деве всю свою силу до дна. Только сын Велеса, своего родителя на помощь призвав, справился с Девой. И в тот же миг исчезла прежняя Дева, сделавшись Матерью; Мать стала Старухой, а Старуха ушла во тьму и вновь народилась у бывшей Девы, сама сделавшись Девой. По-прежнему является новая Дева в облике души молодильника и под именем Младины. В ее честь ты и получила твое имя.

    *Молодильник – одно из народных названий ландыша. (Прим. авт.)

    – Но почему? – вырвалось у Младины.
    – А потому… Ну вот, мы и пришли! – воскликнула женщина, не договорив.
    Очарованная и изумленная Младина опомнилась – перед ними высился деревянный идол выше человеческого роста, и глаза его горели тем же сизым огнем, что и у лошадиного черепа.
    – А вот кто тебя дальше проводит, – сказала женщина-лебедь, и тут возле идола шевельнулось нечто настолько огромное, что Младина в ужасе отшатнулась. – Не бойся! – Женщина засмеялась. – Он не обидит. Поможет до места быстрее добраться.
    Нечто черное придвинулось ближе, и Младина разглядела, что это тур – могучий лесной бык.
    – Забирайся! – Без опаски подойдя, женщина похлопала его по спине.
    – С… сюда… на него? – с недоверчивым испугом пробормотала Младина. – К-как?
    – Я тебе помогу! – Женщина взяла ее за руку, подтолкнула, подсадила, и вот уже Младина сидит на спине тура, с задравшимся до бедер подолом рубахи и шушки, и крепко держится за рога.
    – Ну, прощай покуда! – Женщина вдруг порывисто обняла ее, прижалась лицом к затылку, поцеловала в висок. – Свидимся еще! Помни меня. Я всегда о тебе помню. Мы еще будем с тобой… – Голос ее прервался, и она похлопала тура по боку. – Ступай, сынок! Времени мало!
    От ее мимолетных объятий Младину вдруг охватило удивительное чувство блаженства и покоя: будто стоишь на берегу летнего озера и смотришь, как отражения облаков-лебедей плывут по голубой небесной воде среди зеленых листьев и белых кувшинок. От женщины веяло теплом и свежим запахом трав. На миг захотелось забыть обо всем, спрыгнуть с туровой спины, никуда не ездить и не ходить, а остаться с этой женщиной-лебелью, прекрасной и ласковой, как сама Лада.
    Но тур уже тронулся с места, и Младина едва не закричала. Ей не так уж часто приходилось сидеть верхом даже на лошади, а тут лесной огромный зверь, да без седла! Жесткая шкура царапала зябнувшие бедра, чулки сползли, в нос бил звериный запах, огромная туша под ней ходила ходуном на скаку, сильно трясло, и она до боли вцепилась в рога. Сидеть было страшно неудобно, но это ерунда – не свалиться бы!
    – Не бойся, не уронит! – долетел сзади веселый голос женщины. – Ведь это твой брат! В добрый час!
    И Младина не могла даже оглянуться, чтобы проститься с провожатой. Что значит – твой брат? Каким образом она попала в родню к лесному быку?
    Тур ни о чем с ней не разговаривал, знай молотил крепкими копытами лесную землю. О том, что они в лесу, Младина догадывалась по эху, а еще потому, что ветки постоянно хлестали ее по голове, даже платок сбили на шею. Она наклонилась как могла ниже, почти легла быку на спину, задевая щекой жесткую пахучую шкуру; грохот копыт оглушал, ей приходилось изо всех сил стискивать зубы, чтобы и они не стучали, как сухие горошины в детской берестяной погремушке. Казалось, от мощной стремительной поступи тура содрогаются небо и земля, даже гром долетает из-за облаков – но вокруг по-прежнему было темно. Каждая косточка в ней тряслась, Младина не помнила себя и даже не сразу заметила, когда бык остановился.
    Ее так растрясло, руки, ноги, спина, шея так онемели, что она сама не смогла бы даже с него слезть, но тур вдруг лег наземь. Сообразив, что путешествие окончилось, Младина сползла в прохладную траву. Холод земли, еще не прогревшейся после таяния снегов, отрезвил ее и заставил, собрав себя в кучу, подняться на дрожащие ноги. Тур осторожно встал, снова предоставляя ей свои рога в качестве опоры.
    А когда она подняла голову, то вцепилась в них еще крепче. От представшего перед ней зрелища спутанные волосы встали дыбом. В десяти шагах впереди высился тын, на каждом колу которого висел череп – лошадиный, коровий, и у каждого в глазницах сияли огни. Прямо перед ней были узкие ворота, и на кольях с двух сторон от них висели уже человечьи черепа – и тоже с огнем в глазах. Один, два, три… шесть или семь их окружало ворота.
    – Мне… сюда? – шепотом еле выдавила Младина из пересохшего горла.
    Тур кивнул и слегка пристукнул копытом: дескать, иди, не мешкай.
    – Спасибо, что довез… брат… – пробормотала Младина, не уверенная, что это была поистине добрая услуга.
    Но приходится идти. Одолев дрожь в ногах и немного размяв руки и шею, Младина пригладила волосы, поправила шушку и пояс, по-новому завязала платок, обернулась, готовая к тому, что тур уже исчез. Но нет – он еще был здесь и, вытянув вперед шею, носом осторожно подтолкнул ее в сторону ворот.
    – Я иду, иду! – Младина коснулась его лба и перевела дух.
    И пошла, чувствуя, как он смотрит ей вслед. В нем и правда ощущалось нечто человеческое, разумное – оборотень, наверное…
    Но даже об этом сейчас не хотелось думать. Не чуя земли под ногами, она делала шаг за шагом, приближаясь к воротам с горящими черепами и даже не смея подумать, что ее ждет там, за ними… Лесная Баба – костяная нога, нос в потолок врос? Зря она так храбрилась, выходя из дома… Но кто же знал? Вовсе не в эту жуткую избу с человечьими черепами на кольях она собиралась.
    Горящие глаза черепов следили за ней. Все мысли исчезли, Младина не знала, что делать – поздороваться, попросить позволения войти?
    И когда страх ее и неуверенность достигли высшей точки, что-то вдруг изменилось – они отхлынули, будто волна, и Младина ощутила полное спокойствие. Огни в глазах черепов стали таять, сами черепа и колья тына будто отступили во мрак, и она уже не видела, а есть ли они впереди. Боясь, что в кромешной тьме потеряет ворота, Младина сделала несколько быстрых шагов, протянула руки… и вместо пустоты воротного проема пальцы уперлись в прохладную шероховатую доску.
    Не понимая, что это такое, она стала шарить по доске, пока не наткнулась на изогнутый сук. Положив на него ладонь, она толкнула – доска подалась, это оказалась дверь. Младина шагнула в сени.
    – Кто там? – раздался спереди удивленный, но знакомый голос.
    Послышался легкий шум, потом скрип. Впереди обозначилась светлая щель, и Младина увидела еще один дверной проем – из сеней в саму избу. На пороге стояла женщина, и гостья узнала Угляну.
    – Это… я… – пробормотала Младина, от всех потрясений едва способная сейчас вспомнить свое имя.
    – Ты? – Угляна отступила от порога, чтобы свет от лучин внутри избы дал ей лучше рассмотреть гостью. – Младинка? Как же ты так рано?
    – Разве рано? Дозволишь ли войти? – спохватилась девушка.
    – Я… тебя к рассвету ждала, – обронила волхвита, удивленная, казалось, не менее гостьи. – Ты что, с утра в путь снарядилась?
    – Нет. – Младина вошла и опустила узелок на лавку, но сесть без приглашения не смела, хоть и ныли ноги. – Вечером и пошла, как полагается.
    – Но как же ты так быстро добралась?
    Младина понимала ее удивление: идти было далеко, сухим путем от Заломичей до избушки волхвиты – больше чем полдня, не зря же другие девушки тратят на этот путь целую ночь и даже при удачном исходе достигают цели только на рассвете. А она пришла глухой непроглядной ночью.
    – Меня… проводили.
    – Кто? – Угляна подняла брови. – Нельзя же…
    – Я не знаю их! – выкрикнула Младина. – Они сами появились. За оврагом, после Велесова пса… Сперва старик седой, потом женщина, красивая такая, а потом… тур.
    – Тур? – Брови Угляны поднялись еще выше.
    – Да… И еще та женщина сказала, что он мой брат… – закончила Младина, осознавая, как нелепо все это звучит.
    Угляна помолчала, потом села на лавку. Младина боялась, что волхвита посчитает ее слова наглым враньем, но та, похоже, приняла их за правду. И эта правда ее поразила.
    – Вот оно что, – чуть погодя произнесла она, будто нашла наконец объяснение этим чудесам. – Значит, вспомнили про тебя… Я знала… знала, что вспомнят рано или поздно. Таких не бросают…
    – Кто – вспомнили? Каких – таких? И кто бросил? Духи?
    Здраво рассуждая, это было единственное объяснение.
    – Можно и так сказать. – Угляна сдержанно кивнула. – Духи…
    – Значит, я должна стать волхвитой? – дрожащим голосом выговорила Младина, будто приговор самой себе.
    Сейчас, при виде избы, в которой уже не раз бывала, и знакомого лица Угляны она осознала, что чудесное путешествие через ночь служит подтверждением ее самых тревожных, самых неприятных опасений.
    – Стать волхвитой? – Угляна будто удивилась ее вопросу. – Ты зачем пришла-то?
    – Чтобы твоей выученицей стать? – в свою очередь спросила Младина.
    – А зачем тебе?
    Это был настолько неожиданный вопрос, что Младина растерялась. Зачем? Да разве ей это надо? И разве ее надо об этом спрашивать, а не духов, которые с самого начала весны не дают ей покоя?
    – Не знаю…
    – Не знаешь? – так уверенно уточнила Угляна, будто имела в виду какое-то вполне определенное знание.
    Младина лишь помотала головой.
    – Ну а раз не знаешь, то и нечего попусту время терять. – Угляна встала с решительным видом. – Коли пришла, покажи, что умеешь, а там видно будет. Раз привели тебя ночью, ночью и за дело принимайся: избу вымети, все вычисти, блины испеки, киселя да каши свари, на стол накрой да меня жди.
    Потом взяла с лавки короб и вышла, плотно прикрыв за собой дверь. Шаги ее сразу стихли снаружи, и Младина осталась одна – в старой избушке-развалюшке, где жили поколения волхвов, совершенно одна, почти в темноте, где дрожали два лепестка огня на концах лучин да шептались удивленные чуры…

    ***

    Оставшись в одиночестве, Младина некоторое время сидела неподвижно, прислушиваясь к тишине избушки. Угляна ушла, внутри и снаружи не раздавалось ни звука, но Младину не оставляло четкое ощущение, что она здесь вовсе не одна! Она вглядывалась в углы, пытаясь рассмотреть, кто же там прячется в тенях, поднимала глаза к темной кровле, будто надеясь увидеть над матицей те глаза, что смотрят на нее.
    – Духи вещие, чуры мудрые! – наконец сказала она вслух, рассеянным взором глядя перед собой. – Я не докучать вам пришла – за наукой и помощью. Помогите мне, наставьте, уму-разуму научите, чтобы могла я взрослой невестой стать и замуж выйти. А я вас уважу, кашей и блинами угощу.
    Ответом была тишина, но это была другая тишина. Теперь она будто ждала чего-то, подталкивала к действию. И Младина принялась за дело. Этой ночью все твердили в один голос, что у нее мало времени, значит, рассиживаться не стоит. Вооружившись найденным у печи веником, она вымела старую золу с очага, нащипала лучины, разожгла огонь, чтобы было посветлее, и принялась мести пол. Замешала тесто на блины, поставила на печь горшок для каши, а на камни очага – сковороду. В первые мгновения у нее даже дрожали руки от волнения, хотя все это ей у себя дома приходилось проделывать сотни раз, но дрожь быстро унялась, возникло уверенное чувство, что все получится – и все начало получаться, будто само собой. Младина думала, что же еще ей предстоит – не может быть, чтобы все испытания заключались в печении блинов! Или может – ведь их проходят почти все, самые нерукодельные девки являются из лесу с новым поясом. Если не на первый год, то уж на второй точно. А пока она думала, руки сами исполняли все, что нужно.
    Вот она поставила горшок с жидким тестом на пол возле очага, поместила сковороду с лужицей льняного масла в пыщущие жаром угли, вылила первый черпак. Потом подцепила блин деревянной лопаточкой, перевернула…
    – Как вкусно пахнет! – сказал кто-то рядом, и Младина, вздрогнув от неожиданности, быстро повела головой по сторонам.
    Голос был женский, и ей подумалось, что это неслышно вернулась Угляна. Но в избушке по-прежнему никого, кроме нее самой, не было, да и голос слишком звонкий, молодой.
    – Давненько блинов я не едал! – оживленно поддержал мужской голос. – Ну-ка, дай попробую!
    – Я первая!
    – Я первый! – перебил третий голос. – Куда вперед батьки полезли?
    – Аш пирма! – проскрипел старушечий голос, говоривший по-голядски. Языка прежних обитателей этих мест Младина почти не знала, но догадалась, что и голядка хочет первой пробраться к блинам. Точнее, к пару от горячих блинов. – Проляйскит маня!
    – Не ссорьтесь, на всех хватит! – закричала Младина, стараясь перебить этот хор.
    Вот кто незримо наблюдал за ней из тени – духи прежних хозяев этой избушки. Желая поскорее поесть блинов, они наконец перестали прятаться и подали голос.
    Сбросив первый блин в деревянную миску, она снова налила теста на сковороду. Старуху-голядку, видимо, пропустили вперед: слышалось удовлетворенное бормотание.
    – Теперь нам, на-ам! – умолял женский голос помоложе. Он говорил по-словенски, но и в нем слышалась привычка к голядской речи.
    – Сейчас и вам будет, – обнадежила Младина. А потом спросила: – Ты… Рагана? Или та, старшая?
    Невольно она оглядывала полутьму избы, будто надеялась увидеть своих собеседников – может, теперь они покажутся? Но нет, живому мертвых можно только слышать…
    – Меня звали Раганой твои родичи, то есть деды, – подтвердил молодой женский голос. – Это значит «ведьма», потому что моего имени они не знали. А на самом деле я – Гинтара. Старуху зовут Вайдота – я ее не застала на свете, между нами тут целых сорок лет жил Биржеля, а потом изба несколько лет стояла пустой. Потом тут пятнадцать лет жила я, потом мои родичи совсем ушли, и еще лет десять в доме не было живых и все мы голодали. Так голодали, что приходилось иной раз заманивать к себе… кого получится. А потом появился Хитрован.
    – Появился… я… – сквозь чавканье подтвердил голос пожилого мужчины. – Жаль, молодка, не повстречались мы с тобой, пока у меня все, что надо, имелося!
    – Опять ты за свое! – Рагана, то есть Гинтара, засмеялась.
    Сердито ворчала старуха, скрипел что-то дедовский голос – должно быть, Биржели.
    – Понравились вам мои блины? – спросила Младина.
    – Блины знатные! – одобрил Хитрован. – Да что с того толку? Разве это работа для тебя? Блины-то печь всякая дура может.
    – Да, – перестав смеяться, с грустью подтвердила Гинтара. – Не для тебя все женские работы – не колосья ты будешь жать, а жизни человеческие подсекать острым серебряным серпом. И не та тебе сестра, что носит воду от реки, а та, что души младенческие достает из облачного колодца и в белый свет выпускает.
    У Младины от огорчения опустились руки. Духи все-таки подтвердили: она станет волхвитой, будет и отнимать жизнь чарами, и выискивать души умерших родичей для нового рождения. Для этого и нужны волхвы – чтобы умершие имели возможность вернуться и род не прерывался. И хотя задача эта была необходимой и почетной, Младина остро тосковала по обычному человеческому уделу – мужу, детям, простым бабьим заботам… Но этого не будет. Не прясть ей и не ткать, а носить одежду из того полотна, что девушки и женщины весной вешают на березы для вил, а после их проводов забирают себе волхвы и ведуны.
    – Это для тебя не работа! – добавил Хитрован. – А вот настоящая для тебя работа впереди.
    – Что же это такое? – упавшим голосом спросила Младина.
    – А вот… – начал Хитрован, но вдруг дверь заскрипела, послышались шаги, и в избу вошла Угляна.
    – Гото… – начала она, но взглянула на очаг и осеклась. – Добрая ночь вам, отцы и матери! – сказала она, глядя в пространство над очагом. – Лаба вакар!
    Если духи и ответили, то Младина этого не услышала. Угляна пошла к очагу, поставила короб, села.
    – Они… говорили с тобой? – Поколебавшись, спросила она и устремила на девушку испытывающий взгляд.
    – Да. Добрые здесь чуры, приветливые.
    – К кому как… А к тебе… Что же – и не страшно было?
    – Чего же страшного? – осторожно ответила Младина. – Я ведь знала… что они здесь живут. Вот если бы не захотели со мной говорить – тогда худо дело.
    Угляна смотрела на нее во все глаза, будто слова Младины имели для нее совершенно особый смысл. Девушка говорила как прирожденная волхва, для которой общаться с духами – естественно, а вот когда они молчат – значит, что-то не в порядке. Но понимает ли это она сама? Пришло время проверить. И, может быть, удастся выяснить не только то, чего не знала о себе Младина, но и то, чего не знала о ней Угляна.
    – Ну… – решилась волхвита, – коли сегодня такая ночь, что к тебе твоя судьба навстречу выходит, иди, ищи ее. – Она кивнула на дверь. – Не знаю, где она и в чем. Но ты ступай. Видать, пора настала.
    Младина встала, медленно прошла к двери, открыла и шагнула за порог. Снаружи ее сразу охватил ночной холод, но было не так темно, как раньше: из-за облаков выкатилась полная луна, заливая белесым светом полянку и опушку.
    Дверь позади закрылась, Младина осталась одна. Но стоять у порога не было смысла, и она пошла вперед, почти безотчетно переставляя ноги, понятия не имея, куда идет и куда хочет прийти. Лунный свет так ярко освещал тропу, что казалось, под ногами расстелено бесконечное белое полотно: ровное, гладкое, оно бежало вперед и манило за собой. Младина так увлеклась, глядя под ноги и любуясь им, что ей начали мерещиться на лунном полотне какие-то узоры. И чем дальше она шла, тем яснее они проступали; склоняясь ниже, она вглядывалась и различала с изумлением вышитые знаки и линии, образующие родовое дерево. И оно все тянулось, ветвилось, побеги или корни множились, утекая по реке веков не то вперед – к потомкам, не то назад – к предкам, разве разберешь, в какую сторону растет это дерево! Она даже не заметила, когда ступила на его ствол – неужели луна бросила ей это бесконечное, как у всякого из живущих, родовое полотенце прямо под ноги от порога ведовской избушки? Младина все шла, и уже мерещилось, будто она и не перебирает ногами, а полотно само несет ее к своему истоку – чаше Марены, серебром сиявшей над лесом.
    Подняв наконец голову, Младина взглянула на луну. И вдруг увидела на ней прекрасное женское лицо с закрытыми очами, а длинные серебряные волосы спускались к земле, падая ей под ноги…
    Осознав это, Младина остановилась. И тут же сияние померкло, она увидела прямо перед собой избушку – почти такую же, как жилище Угляны… но другую… или все же ту самую? Белое сияние ночного светила заливало косяки, бревнышки, конек на крыше, так что они сами казались сделанными из чистого серебра. Замирая и боясь хоть на миг остановиться, чтобы не соскочить с лунной тропы, Младина кинулась к двери, постучала, толкнула…
    – Заходи, коли пришла, – раздался изнутри женский голос.
    Голос был Младине незнаком, и лица женщины, сидевшей на лавке в переднем углу, она тоже никогда прежде не видела. Хозяйке серебряной избы было лет под сорок – возраст матери, вырастившей старших детей, но еще способной дать жизнь новым. Она была не так чтобы красива, но при виде нее перехватывало дух. Скуластое лицо с широким ртом и умными глазами дышало силой, распущенные волосы окутывали ее всю и почти достигали пола. Лунный свет наполнял избушку, вливаясь в оконца и раскрытую дверь, и делал излишним огонь – можно было рассмотреть все до последнего волоска, но все виденное казалось ненастоящим, призрачным, как отражение в воде или игра облаков.
    – Доб… рая ночь… – почти неслышно прошептала Младина. Что-то сказать было надо, все же в чужой дом пришла, но как желать доброй ночи той, что сама является источником и ночи, и добра?
    – И тебе того же! – Хозяйка улыбнулась. – Вот ты какая выросла! Хороша! Подойди ближе, не бойся! – позвала она, приветливо глядя на девушку и кивая. – Ни на кого не похожа, будто тебя в зыбке подменили! – Сказав это, она рассмеялась, Младина не поняла чему. – Да я и знала, что ты не пропадешь! Чтобы наши да пропали где? Коли пришла, то проси, чего хочешь.
    – Я хочу… ничего не хочу! – с мольбой воскликнула Младина.
    Перед ней было то единственное существо, что имело власть избавить ее от почти неизбежной участи, отогнать прочь духов – оставить в покое и тем дать право на простое человеческое счастье.
    – Ничего мне не надо, ни богатства, ни мудрости, ни славы, я не хочу быть волхвитой, хочу быть как все, выйти замуж, детей родить, мужа любить… Пожалуйста, прошу, отпусти меня!
    – Хочешь любить? – Хозяйка снова засмеялась с веселым и довольным видом. Казалось, речи гостьи отвечали ее ожиданиям. – Замуж хочешь? Не печалься – пойдешь замуж. Я для тебя и жениха припасла. – Хозяйка снова улыбнулась с лукавым обещанием и вынула из рукава что-то маленькое.
    Младина с удивлением проследила за ее руками – мелькнула нелепая мысль, что сейчас та достанет жениха, будто яблочко.
    – Возьми! – Хозяйка протянула к ней руку.
    Младина подошла; сделала шаг, другой, третий, и лунная женщина как будто приблизилась, но одновременно усилилось чувство, будто она далеко-далеко… Недостижимо далеко… как сама луна.
    – Ты спрашиваешь, зачем? – сказала женщина, задержав руку, уже было готовую вручить подарок. – Я скажу тебе. – Голос ее вдруг стал мягким, в нем зазвучала мечтательная нежностью. – Ты – мое сердце, отпущенное в белый свет. Ты – мои глаза, способные видеть… его, мои уши, способные слышать его голос. Ты – моя любовь к нему, способная жить в земном мире, ведь сама я не могу к нему приблизиться. Когда я молода и красива, когда силы мои велики – он спит, и даже мои слезы не способны разбудить его. А когда он просыпается и входит в силу – я старею, дряхлею, дурнею и сама скрываюсь во мраке, чтобы не внушать ему отвращения моим старческим безобразием. Мне не дано поймать его веселый взор, в котором блестит огонь жизни и мощь его страсти, не дано прикоснуться к нему, обнять его, ощутить его любовь! Жить в том мире, где есть он, я могу только через тебя. Ты и есть моя любовь к нему, живущая в его светлом летнем мире. Вот потому я пробудилась в тебе. И он уже близок…
    Она закрыла глаза, готовая отдаться сладким мечтам, по ее телу пробежала дрожь нетерпеливого ожидания, томительной страсти, и то же томление вдруг ощутила Младина.
    – Возьми. – Лунная женщина вложила в ее руку что-то небольшое и легкое; по виду она прикоснулась к ладони Младины, но та не ощутила никакого прикосновения и по-прежнему у нее было чувство, что рука хозяйки от нее недостижимо далеко. – Ты встретишь его, ты будешь отдавать ему твою любовь и любовь получать в ответ. Ты принесешь мне счастье, которого я лишена, а я… я о тебе позабочусь.
    Она помолчала, будто вдруг устала, а потом выдохнула:
    – Ступай…
    Младина хотела поклониться и идти прочь, но не могла двинуться. Что-то вокруг неуловимо изменилось, и она обнаружила, что стоит посреди поляны, где и нет никакой избы. Стоит, сжимая в руке что-то маленькое, легкое, мягкое…
    А луна по-старому сияла над лесом, и Младина не могла оторвать от нее глаз; ей мерещилось там уже знакомое лицо с опущенными веками и волнами серебряных волос. С трудом пошевелившись, она подняла руку, разжала пальцы. На ладони ее лежало птичье перо – скорее всего, сокола. А душу все так же заливало томительное желание любви, ожидание встречи – то, что она уже испытывала, но во много раз сильнее. Теперь она знала, чье это желание на самом деле.
    Но как же она теперь отсюда выберется? Младина в недоумении огляделась: она понятия не имела, где находится, сюда ее привело лунное полотно, и она совершенно не замечала дороги. В какой стороне Заломичи или избушка Угляны? Да что Заломичи – знать бы, в какой стороне выход в Явь, если сейчас она в Нави?
    Под березами мелькнуло что-то живое, и в полосу лунного света тихо ступила белая волчица с желтыми глазами.
    Волк! От испуга Младина попятилась, прижала руку к груди. Вспомнилось, чему учат: если встретится волк, надо вслух позвать троих из умерших предков, и тогда зверь не тронет. Лебедица говорила, что звать надо только дедов-мужчин, а в роду матери, у Бебряков, считали, что и умерших бабок можно…
    У Младины дрогнули губы: она хотела назвать имя кого-то из предков, но вдруг поняла, что ни одного не помнит! В памяти была черная жуткая пустота. Она сделала еще одно внутреннее усилие, и вдруг…
    – Ратислав… – само собой слетело с губ.
    Младина испугалась: что она несет? Какой Ратислав, она сама слышит это имя в первый раз! А следом пришли еще:
    – Богомер… Вершислав…
    Младина стиснула зубы, даже прижала ко рту ладонь, будто хотела помешать себе говорить. Какой еще Вершислав! В ее предках нет такого, она его не знает! «Ну же! – мысленно приказала она себе. – Опомнись! Вспомни, какого ты рода!» Забыть имена предков было то же самое, что внезапно разучиться ходить, жевать, дышать…
    «Будогость, – снисходительно подсказала память, и Младина поняла, что ей стали называть предков по другой линии, раз уж, дескать, прежняя не нравится. – Поборислав… Державец…»
    Не произнося ни звука, Младина в отчаянии смотрела на волчицу. Если бы звери умели смеяться, она бы сказала, что волчица усмехнулась. А потом попятилась, тряхнула головой, будто приглашая за собой…

    ***

    Угляна вышла за порог избушки и встала, придерживая дверь и чутко вслушиваясь в звуки ночного леса. Все было тихо, но волхвита настороженно ждала, выискивая возможную угрозу. Эта ночь много значила для нее: сегодня будет подведен итог многих прошедших лет, и она чувствовала, что превращение Младины из подростка в невесту будет иметь значение и для самой Угляны тоже.
    На краю опушки шевельнулась крупная тень, и в лунный свет неслышно выдвинулось нечто большое, мохнатое. Лунный свет выхватил из мрака взъерошенную шерсть, оскаленные волчьи зубы…
    – Ну, что? – с живым беспокойством и даже удивлением окликнула Угляна. – Где она?
    – Потерял я ее, – глухо, почти неразборчиво отозвался человек-волк, подходя ближе.
    – Как – потерял? – Едва веря своим ушам, Угляна сделала несколько шагов ему навстречу. – Ты, брат, и потерял? Да как такое может быть? Иголка она, что ли?
    – Да сам не знаю, – с досадой прорычал он. – Шел за ней, луна, видно все, была… и вдруг нету! Я туда, сюда – нету!
    – Ой, боги мои! – Угляна закрыла лицо ладонями и горестно помотала головой. – Да куда ж она могла деться? Боюсь я за нее! – Она опустила руки взглянула на волка. – Тут ведь ходит один… похаживает…
    – Да знаю я! – сердито рыкнул волк.
    – А вдруг наткнется на него? Случись с ней что… мне не простят! Пойдем ее поищем! – взмолилась волхвита. – Пойдем! Иначе мне до утра покоя не будет!
    – Пойдем, – со вздохом согласился волк. – Я упустил, моя вина, мой и ответ, что делать…
    Вдвоем они двинулись в лес по тропе, куда ушла Младина. На ходу волк, всю жизнь проживший в лесу, чутко прислушивался, принюхивался, но казалось, что во всем лесу нет никого, кроме них. Однако эта тишина ничего не значила. В этом лесу, в этой реке уже много лет обитало зло, чья сила превосходила силу хранителей сежанских лесов, и наибольшее, что им удавалось – держать это зло подальше от живых людей.
    Луна скрылась, и Угляна замедлила шаг. Однако темнота уже не была такой непроглядной: еще не светало, но все же утро близилось.
    – Может, покричать? – неуверенно предложила она.
    – Покричать? – Волк обернулся. – А ты, мать, куда ее посылала-то?
    – Да разве я знаю? – устало ответила Угляна. – Ее дорога куда дальше моей лежит, не могу я и знать, куда ее позовут. Мое дело было ее в путь снарядить, а придет она, куда ей велено.
    – Ну, вот она и ушла… куда ее дорога лежала. – Человек-волк покрутил головой, увенчанной волчьей мордой с оскаленными зубами. – А мы тут ходим, ищем, как дураки.
    – Это если у нее все ладно. А если просто заплутала?
    – Тогда к жилью выйдет или к реке, а там уж дорогу сыщет.
    – А если ее в глушь уведет? Или заманит… этот…
    Волк повернулся, хотел ответить и вдруг увидел, как нечто темное надвинулось сзади на Угляну, обхватило ее и рывком утянуло в тень за кустами. Женщина не успела даже вскрикнуть.
    Но человек-волк отлично понял, кто на нее напал. Сердито рыкнув – как тихо гад подкрался! – он прыгнул вперед и успел вцепиться в мокрую медвежью шкуру. В руке его блеснул длинный нож, с силой полоснул по шкуре – брызнула холодная влага, нападавший выпустил добычу, Угляна упала наземь.
    Если бы было достаточно светло, если бы здесь нашелся сторонний наблюдатель, то он, надо думать, мгновенно поседел бы от ужаса и зажмурился при виде отчаянной схватки двух чудовищ, полулюдей-полузверей. Противник волка был закутан в медвежью шкуру и отличался огромной силой. Не имея никакого оружия, он так сильно давил и ломал врага руками, норовя вцепиться зубами в горло, что человек-волк едва успевал уворачиваться; руки нападавшего были холодны как лед, и хотя из нескольких порезов на теле уже текла кровь, он не становился от этого слабее. И кровь эта была холодна, как речная вода, зато глаза его горели, будто болотные гнилушки. Лицо густо заросло черной бородой и было закрыто длинными темными волосами; только глаза и были видны, смотрели, будто звери из чащи.
    Человек-волк хрипел, рычал, подвывал: он хотел крикнуть Угляне, чтобы она бежала прочь, под защиту чуров-волхвов, пока он в силах сдерживать лесного навяка, но не мог выговорить ни единого слова. А Угляна и не могла бежать: полузадушенная, она едва сумела немного отползти, чтобы не попасть под ноги дерущимся, и кашляла, хрипела, судорожно хватая ртом воздух. Если бы ее союзник не подоспел, в следующий миг навяк сломал бы ей шею и выпил кровь досуха. Помогло и то, что она, выходя из дома, опоясалась жгутом из крапивы – почуяв жгучую боронец-траву, навяк в первый миг отпрянул и не успел сделать свое дело. Но и сейчас она вовсе не считала себя спасенной. Одинец, вожак «молодых волков», с весны по осень живущий в лесу в одиночестве, был единственным в округе, кто имел хотя бы надежду одолеть Паморока – мертвого, но неупокоенного колдуна, который жил в волховской избушке перед Угляной и пять лет держал ее в плену, украв из дома, от мужа и маленького сына, в дневное время оборачивая в кошку и только ночью возвращая ей человеческий облик. Однажды водяные деву увели его с собой под воду – на глазах у дружины князя Зимобора и половины Заломичей. Но, похоже, колдун-оборотень и на дне речном умер не до конца, сохранил ровно столько силы, чтобы весной, когда Явь и Навь соприкасаются, выходить и искать мести да поживы.
    Напрягая все силы, Одинец пытался перерубить Памороку шею, чтобы отделить голову – он уже полоснул по горлу и груди, и черная холодная кровь непрерывно текла из широкого разреза, залив и самого колдуна, и его противника. Но перерезать горло было мало для того, чтобы его убить.
    Изловчившись, Паморок вцепился зубами в плечо Одинца, и тот вскрикнул от сильной боли. А навяк тут же перехватил его руку с ножом и дернул, ломая кость; Одинец вскрикнул снова, уже слабее, теряя сознание от боли. Они вместе рухнули наземь, на мох и палую листву, и Паморок навис над противником, руками прижимая его к земле, и потянулся к горлу.
    В это время Угляна повернулась и попыталась встать. На краю поляны еще что-то зашевелилось; мельком глянув в ту сторону, она увидела, как из-под ветвей выходят двое: девушка и волк, вернее, волчица. Угляна подалась к ним, пытаясь крикнуть, предостеречь, прогнать девушку прочь, но из горла ее вырвался лишь неясный хрип.
    В это время и Младина заметила происходящее под кустами; в первый миг она вздрогнула, ахнула, отшатнулась, будто и правда хотела бежать от этого дикого зрелища: двое, не то люди, не то звери, оборотни-чудовища, боролись под влажными от росы ветвями подлеска, катались по палой листве, ударяясь о стволы и выступы корней, оба в растерзанных шкурах, висящих клочьями, оба залитые черной кровью, издающие визг, вой, рычание, урчание и невесть еще что. Но тут же она заметила Угляну на земле и застыла.
    А белая волчица мгновенно кинулась вперед, вскочила на спину Паморока и вцепилась зубами в загривок. Он подпрыгнул, обнаружив нового опасного врага, забился, пытаясь сбросить его со спины, но волчица все крепче сжимала челюсти, грозя перекусить ему шейные позвонки. Тогда Паморок покатился по земле, норовя ее раздавить; волчица отпрыгнула, будто кусочек метели, и приземлилась между ним и людьми. Грозно ощерясь, она давала понять, что не пропустит навяка к живым, и вновь изготовилась к прыжку.
    И тогда Паморок на четвереньках метнулся в сторону, скрылся за ветвями кустов и пропал. Только елочки закачались, но быстро успокоились, и лишь череда черных пятен крови отмечала то место, где пробежал навяк.
    А Младина тем временем была уже возле лежащего. Угляна подползла туда одновременно с ней; девушка в первый миг вздрогнула, не в силах понять, к человеческому или к звериному миру принадлежит это растерзанное существо, залитое черной кровью навяка и красной – своей собственной. Но Угляна быстро откинула клочки рваной шкуры, и Младина увидела лицо человека – мужчины лет сорока, с загрубелым обветренным лицом, отмеченным несколькими шрамами, с полуседой бородой на впалых щеках. Он тяжело дышал, приоткрыв рот и показывая, что с обеих сторон у него не хватает по несколько зубов. Тем не менее Младина отметила, что в молодости, пока лесная жизнь не оставила на нем свои следы, он был довольно хорош собой. Полубессознательно он вскинул руку, желая не то позвать на помощь, не то защититься, и она увидела, что на этой руке не хватает двух пальцев. И вспомнила, что уже видела эту руку и даже эту шкуру, тогда еще не порванную, не далее как минувшим вечером, в овраге… да неужели это было вчера? Казалось, с тех пор миновали годы.
    – О боги мои! – запричитала Угляна, торопливо освобождая Одинца от шкуры, под которой не было рубахи, а только порты, и осматривая раны. – Да как же… Сейчас я…
    Она выхватила нож из кожаных ножен на поясе и торопливо отрезала полосу от подола собственной сорочки, чтобы поскорее перевязать раны. А Одинец, с усилием моргая, смотрел вверх и видел над собой сразу две головы: молодой девушки и белой волчицы. В глазах у него все плыло, от боли и потрясения мутился разум; ему казалось, одно и то же существо предстает перед ним сразу в двух обличиях.
    – Мать… волков… – бормотал он еле слышно. – Я… умираю… иду к тебе… прими меня… мать… ма… мар…
    – Да что же ты стоишь? – накинулась Угляна на Младину. – Он же кровью истечет, а ты глазами хлопаешь! Давай скорее, оторви от сорочки, перевяжем да понесем в избу – там у меня травы, отвары, а то пока за мужиками побежим, он не дождется!
    – Сейчас…
    Младина рассеянно смотрела куда-то в пространство: она знала, что не то должна делать, чего требует от нее Угляна. Другое…
    – Раны… надо промыть… – пробормотала она, будто вслушиваясь в подсказку.
    – Да где промыть, до реки далеко, нести не в чем, а в реке хрен этот мохнатый, чтоб его Ящер жрал!
    – Нет… Это близко… рядышком… я сейчас…
    Все так же глядя куда-то мимо Угляны, Младина медленно протянула руки вперед. Она не видела леса и травы, перед глазами ее клубился туман, а под ним бился родник; струи играли живым блеском, над ними мерцали искры. Вода была серовато-синей, будто в ней размешаны сумерки… Младина увидела, как ее пальцы проходят сквозь туман; вот кончики пальцев коснулись воды, обжигающе-холодной, вот погрузились в нее. Младина зачерпнула в ладони воды и осторожно, чтобы не расплескать, вынула их из серого тумана.
    Угляна замерла с открытым ртом; она лишь успела ощутить, как рядом растворяются ворота Нави… или как нечто движется прямо сквозь стену, будто человек – сквозь завесу тумана, не встреча осязаемой преграды. И вот уже Младина, не двинувшись с места, держит полные горсти воды; вот она выливает эту воду на раны Одинца, и те на глазах закрываются!
    – Это мертвая вода! – подняв взгляд, пояснила Младина, и в ее глазах Угляна увидела тот серый туман. – Как у мертвого тела нет ни раны, ни крови, так и у Одинца, сына Велесова, нет ли раны, ни крови, ни уразу…
    Одинец перестал стонать; глаза его были закрыты, он лежал вытянувшись, совершенно неподвижно. Кровь действительно перестала идти. Угляна склонилась над ним, пытаясь понять, дышит ли он.
    И в это время белая волчица осторожно оттолкнула ее голову своей головой. Волхвита отпрянула. А волчица лизнула лицо лежащего, потом выдохнула ему в нос. И веки Одинца дрогнули, ресницы затрепетали, он медленно вздохнул, глубоко втягивая воздух, будто впервые пробуя его на вкус.
    – Мать… волков… – снова пробормотал он. – Ты… пришла…
    – Мать Волков! – повторила и Угляна, сев на мох и сжав руки перед собой, будто молясь. – Это ты… я не признала…
    Белая волчица попятилась, огляделась, будто проверяя, все ли дела сделаны, и, повернувшись, вмиг скрылась за кустами. А оставшиеся на поляне вдруг заметили, что уже совсем светло – наступило утро.

    ***

    На этом рассвете Младине полагалось бы только добраться до избушки волхвиты и приступить к обычным испытаниям повзрослевшей девушки. Когда же этот рассвет наступил, у нее уже столько всего осталось позади, что она казалась себе повзрослевшей лет на десять. Если бы ее сейчас спросили, сколько ей лет, она не смогла бы ответить, хотя до замужества свои года обычно помнят – считать еще не так много. А ей было и мало лет, и бесконечно много, а главное, это было совсем не важно!
    За небольшое время Одинец настолько оправился, что смог, опираясь на двух женщин, своими ногами дойти до Угляниной избы. На его плечах отчетливо видны были багровые рваные шрамы от зубов навяка, но раны закрылись и уже не столько болели, сколько зудели – значит, заживают. И на воспаление было не похоже – Угляна убедилась в этом, тщательно ощупав рубцы.
    – Где же ты была? – наконец спросила она Младину, когда они уложили Одинца на лавку, накрыли, напоили отваром из девяти целебных трав. Он заснул, а они сидели по обе стороны очага и торопливо ели остывшие блины прямо из миски, даже ничем не смазав – обе вдруг обнаружили, что умирают от голода!
    – Не знаю, – с набитым ртом ответила Младина именно то, чего Угляна и ожидала. – А кто такая волчья мать?
    За эту ночь она стала достаточно взрослой, чтобы задавать вопросы. Но Угляна не сразу ответила: перестав есть, она подняла взгляд и какое-то время смотрела в глаза девушке, будто пытаясь проникнуть в мысли. Но та спокойно ждала ответа, и волхвита заговорила:
    – Волчья Мать… Это… самая старшая волхвита, воплощение Мары. Она зимой только к людям выходит, а летом в лесу живет. От нее каждый Одинец свою силу получает и может «молодых волков» лесной науке обучать.
    – Что значит – каждый Одинец? Их разве много?
    – Знамо дело, много. В каждой волости свой. Наш-то Одинец только с нашей волости «волчат» обучает, а в других свои. На Касне, на Жижале. Думаешь, весь белый свет у нас тут начинается и кончается?
    – Ну… – Младина вроде и понимала, что это не так – свидетельством того было полюдье смолянского князя, каждую зиму сюда приходившее и приносившее дыхание большого мира, – но в душе ощущала, что ее мир и есть весь белый свет. – Так Одинец – это не его имя?
    – Имя. – Угляна кивнула. – Он его получил, когда в Одинцы перешел. До того, пока сам в простых «волках» зимой жил, лесное имя у него было другое, а человечье – еще другое. А как совсем он в лес ушел, в «отреченные волки» подался, так старое имя человечье забыл. Теперь он просто Одинец, да и все.
    – Значит, он тоже раньше с людьми жил? – Младина подозревала, что перед ней все же оборотень, рожденный волком. – Из какого же он рода?
    – Незачем знать. Того прежнего человека нет уже давно, а этот, новый, кроме Велеса, иного отца не имеет. Да какой новый, он тут уже лет двадцать на зарю вечернюю воет… А про Волчью Мать ты поболее моего должна знать! – Угляна вдруг вернулась к прежнему разговору. – Ведь она если и не сама с тобой приходила, то дочь свою послала. Где ты с ней повстречалась?
    – В лесу… у избы… где луна… – Младина морщила лоб, пытаясь вспомнить все, что с ней было, но мелькали смутные, обрывочные видения. Так сон, вроде бы связный и внятный, после пробуждения стремительно разваливается на бессмысленные куски, которые и не вытащишь из памяти, как не сожмешь кисель в горсть, и испаряются в считанные мгновения. – Я только знаю… Ой, мне ведь жениха дали! – вдруг обрадовалась она и схватилась за берестяную коробочку на поясе.
    В этой коробочке она принесла иглы для шитья и вязания, нитки, ножницы, пряслень на случай, если тут придется рукодельничать, и туда же спрятала полученное перышко. Мелькнула мысль, что перышко померещилось ей, как сама лунная женщина, но нет – оно оказалось на месте.
    – Вот! – Младина с торжеством показала добычу Угляне. – Она мне сказала: коли пришла, то проси, чего хочешь. А я сказала, что хочу выйти замуж. А она сказала: хочешь, так выйдешь. И вот это мне дала. Значит, я не буду волхвитой!
    – Ну, раз Волчья Мать разрешила… – Угляна развела руками. – Так приходи в поневу прыгать.
    – Можно? – Младина от избытка чувств поднялась на ноги.
    – Ну да. – Угляна встала, пошла к укладке, откинула крышку, порылась внутри и с самого дна достала тканый пояс. Подойдя, опоясала девушку и расправила помятые за время лежания концы с красными кистями и обережными узлами. – Милости прошу!
    – Ой! – Младина запрыгала от радости, хлопая в ладоши.
    Новый пояс, врученный волхвитой, означал, что испытания пройдены и новоявленной невесте осталось только надеть поневу. Она так ликовала, будто криворучка, не умеющая даже избу вымести и почти не имевшая надежды на такой успех. И даже не заметила, что Угляна повязала ей вовсе не тот пояс, что Бебреница-Соловушка соткала для нее, как и для других своих дочерей. А совсем другой – с чужими, незнакомыми родовыми знаками в узоре, да и укладке он явно пролежал не год и даже не десять лет…

Глава 5

    – Не этот ты давала? – переспрашивала Муравица.
    – А то сама не видишь? Когда у нас в роду такие ткали?
    – Может, у вас в роду!
    – Я только два пояса новых сделала, для младших, а старшим старые достались, бабка из укладки вынула. Я и отнесла, какой надо. А Угляна ей вон что навязала!
    – Стало быть, у них в роду такие делают.
    – А ты не помнишь, какие она сама-то в молодых годах носила?
    – Не помню. Хотила-то ее взял лет за пять до того, как я замуж вышла, у нее уже тогда наши пояса были.
    – А ты не видела, какие пояса Глуховичи носят?
    – Да их сами-то лет десять уж никто не видал. Не то повымерли, не то ушли куда… Но неладно как – девка наша, а к мужу поедет в чужом поясе! Может, заменить? У тебя нет еще своих-то?
    – Есть, я на младших уж заготовила. Да не хочу менять, – с сомнением произнесла Бебреница. – Уж коли Угляна такой дала, стало быть, надо.
    – Да он уж старый… – Подняв к глазам, вглядываясь при свете лучины, Муравица изучала кисти из красных шерстяных нитей. – Полынью весь пропах, чуешь? Уж как бы не самой Угляны девичий пояс. Ты, конечно, как хочешь, но я бы своей девке не позволила такой носить. Не принесет он ей счастья! Так что… – помолчав, добавила Муравица, – не сказала ей Угляна?
    – Видать, не сказала, – еле слышно ответила Бебреница.
    – И ты не скажешь?
    – Если она не сказала, зачем я буду? Значит, и не след.
    – Но пояс-то свой дала!
    – Пояс, пояс… Не нашего ума дело.
    – А чьего? Девка-то твоя!
    Бебреница только вздохнула. Они замолчали, а Младина еще долго не спала, обдумывая услышанное. Когда пару дней спустя из леса воротились сестры, все успешно выдержав испытания и гордясь новыми поясами взрослых девушек-невест, ей сразу бросилось в глаза, как сильно ее пояс отличается от их поясов – одинаковых у всех пяти. Эти пояса в глубокой тайне, чтобы никто не видел и не знал, ткутся старшими женщинами: обычно матерью и бабкой, соблюдающими молчание все время работы. В этих поясах новоявленные невесты участвуют в предсвадебных игрищах, потом в этих поясах их увозят к будущим мужьям (а иногда снимают при выходе девушки из родного дома). В новом роду свекрови опояшут молодух красными поясами со знаками нивы засеянной, обещающей богатый урожай. Девичьи пояса остаются в роде и предаются новому поколению невест; только если девушка умирает до свадьбы, ее кладут на краду с этим поясом. Или если в нынешнем поколении невест оказывается больше, чем поясов, изготавливаются новые. В этом году так и получилось: Веснояра, Домашка, Лебедь и Векша еще прошлой осенью должны были «освободить» и вернуть в бабкину укладку свои пояса, но из-за задержки свадеб носили их до сих пор.
    Младина тоже заметила, что узоры на поясе не такие, как она привыкла видеть на взрослых женщинах своего рода, да и выглядит он так, будто старше самой Младины. По красному полю чередовались знаки солнца – «ярги» и еще один знак, довольно редкий, обозначающий волка. Вытканы они были синей нитью, что само по себе нечасто встречается. И этим пояс Младины сразу выделялся среди поясов сестер, совсем новых, где на таком же красном поле чередовались белые знаки солнца и незасеянной нивы.
    Так значит, мать и Муравица думают, что Угляна передала ей свой собственный родовой пояс? Но почему? Она могла бы это сделать, если бы собиралась-таки взять Младину в выученицы – тогда девичий пояс ей пришлось бы носить весь век. Но волхвита сама сказала, что замуж Младина выйдет… да и лунная женщина, Волчья Мать, ей это обещала.
    Да неужели это родовой пояс Глуховичей? Род, из которого была когда-то взяла Угляна, дочь Нездрава, жил на отшибе, а в последние годы совсем захирел. Угляна выросла самой красивой из своих сестер, и когда старейшины Заломичей положенным порядком приехали к ним смотреть невест, Хотила высмотрел ее для себя – а ведь он тогда уж лет двадцать как вышел из возраста «женихов» и был отцом нескольких сыновей-подростков. Ничего нет необычного в том, что зрелый мужчина берет второй женой юную девушку, когда первая жена-ровесница превращается в старуху, но впоследствии и это поставили Угляне в вину – приворожила, дескать. А уж после того как ее похитил Паморок и пять лет держал у себя, превращая на дневное время в кошку, ее родных и вовсе стали сторониться, считая весь род испорченным и неудачливым. Младших сестер Угляны никто не взял замуж, хотя их вины в ее несчастливой судьбе ровно никакой не было, и еще много лет после этого глуховскую весь наполняли «девки» с морщинистыми лицами, злобными глазами и седеющими косами. При упоминании Угляны они только плевались. А раз оттуда невест не брали, то и своих никто Глуховичам не давал. Несколько глуховских парней раздобыли себе жен где-то на стороне – украли, видать. Ходили нехорошие слухи, будто иные глуховские престарелые девки рожали от своих же братьев, после этого их и к жертвоприношениям на Овсеневой горе допускать перестали. Старики уходили в Навь, но детей почти не появлялось, род старел и вымирал. В последние годы никто уж и не знал, жив ли еще род Глуховичей или сгинул совсем. И неужели Угляна дала Младине свой девичий пояс в надежде, что та станет как бы наследницей угасшего рода, выйдет замуж и даст ему новую жизнь?
    А еще – что за имена пришли ей на ум вместо имен собственных предков при первой встрече с волчицей? Теперь-то онемение памяти прошло, и Младина могла назвать их сколько угодно: от самого Залома Старого. Уж не предков ли Глуховичей она тогда невольно пыталась призвать на помощь? Но почему?
    Никакого внятного объяснения Младина подобрать не могла. И снова вспомнилась та женщина-лебедь, что встретилась ей на пути. Само воспоминание о ней несло отраду, как прохладная тень березовой рощи в жаркий день среди поля. У Младины было чувство, будто она нашла на дороге серебряное блюдечко с золотым яблочком: о таком никому не расскажешь, можно только спрятать подальше и любоваться тайком. При мысли об этой женщине ее охватывало ощущение счастья, любви, ласки…
    И ведь она, женщина-лебедь, знала о ней, Младине, что-то важное. Не даром же именно она рассказала, откуда взялось ее имя, не встречавшееся в роду! Но почему ей, дочери Путима из Заломичей, досталось имя младшей из Рожаниц? Мелькнула мысль спросить у старших, но тут же Младина от нее отказалась: ведь она уже задавала отцу этот вопрос, и он дал ей совсем другой ответ. Значит, родичи не хотят, чтобы она знала правду… или сами не знают правды. Но ее наверняка знает женщина-лебедь! И даже, скорее всего, знает, откуда взялись те странности, что начали с ней происходить после Ладина дня. Теперь Младина жалела, что тогда от растерянности не задала никаких вопросов. Может, княгиня-лебедь и ответила бы, и сейчас она не ломала бы голову.
    Тем не менее пояс подтверждал, что все случившееся в ту дивную ночь ей не приснилось. Она понимала, что ее испытания были совсем не такими, как у сестер, и уклонялась от разговоров о походе в лес.
    Проходили дни, лесная зелень распускалась в полную силу, где-то стучали топоры, подсекавшие деревья для сожжения в будущем году, где-то зажигали высохшую за год чищенину, над весями плыл густой дым. Пахали прошлогодние палы, разрыхляя землю, чтобы посеять просо, ямень, лен – по второму году земля давала урожай в десятки раз меньше, но работа еще себя оправдывала. В теплую золу свежих палов тоже бросали семена, и вот уже зеленели везде всходы, скрыв под собой уцелевшие головешки. Становилось все теплее, приближался месяц Хорт и следующий велик-день Ярилы – Ярила Сильный.
    В этот день девушки-невесты всех невдалеке живущих родов снова собрались к Овсеневой горе, в березовую рощу. Все были нарядны, несли корзины и короба с угощением, в основном яичницей в горшочках и вареными яйцами. На опушке их уже ждала Угляна. В честь праздника она тоже слегка нарядилась, повязала на повой дорогой синий платок – как пристало вдове, тем более волхвите. Девушки поклонились ей, и она повела их в глубь рощи, где выбрала подходящую поляну. Там на траве уже лежали ворохом новые поневы: на красном поле белые и черные нити образовывали клетку. Поневы Угляне с утра приносили на опушку матери новоявленных невест, и эти последние бросали жадные взгляды на новую одежду: в этих поневах им предстоит встречать женихов, потом ехать в дом мужа и сидеть за свадебным столом, в них ходить первую половину жизни, пока не подрастут дети, пока дочери сами не выйдут замуж – тогда красная понева сменится на черную в знак того, что женщина «отсеялась» и уже собрала свой урожай.
    Дочери каждого из родов носили одинаковые пояса – чтобы будущим женихам сразу было видно, где чьи девки, к которым присматриваться, а которых и не трогать. Только пояс Младины был ни на чей другой не похож, и ее это смущало. Будто в своем роду чужая! Но здесь же присутствовала Угляна, которая ей его повязала, и своим замкнутым видом отметала возможность спрашивать, почему так.
    Сначала девушки разошлись по роще: каждая выбрала себе «в сестры» молодую березку, которая ей особенно нравилась, и принялась угощать ее крашеными яйцами, украшать цветочными венками, перевязала нарочно для этого сотканным пояском – узкой красной девичьей опояской. Теперь березка стала как бы названной сестрой живой девушки и позволила взамен сломать несколько своих веток. Из этих веток девушки свили венки и принесли их к Угляне и Леле-Веснояре, ждавших под самой большой и красивой березой. Там каждая повесила свой венок на ветку, поклонилась, тоже поднесла пару красных и желтых яичек или крошечных ради весенней бедности пирожков.

    Береза моя, березонька,
    Береза моя белая,
    Береза кудрявая,
    Стоишь ты, березонька,
    Посреди рощицы.
    На тебе, березонька,
    Листики зеленые,
    Под тобой, березонька,
    Трава шелковая,
    Близ тебя, березонька,
    Красны девушки
    Песни поют,
    Венки плетут,
    Тебе честь воздают,

    – пели они, прохаживаясь кругом дерева и приплясывая.
    Из ветвей самой березы тоже свили венок, не отламывая их. Потом началось самое веселое. Домашка и Ледана из Домобожичей, две самые старшие из незамужних девиц округи, встали под березой, и к ним стали по одной подходить младшие, те, кто недавно «сходил в лес» и вернулся с новым поясом. При помощи старших подруг новоявленная невеста забиралась на березу и вставала, придерживаясь за ствол, на толстую ветку, так что ее ноги приходились примерно на уровень плеч стоявших внизу. А Угляна и две ее помощницы держали расправленную поневу – три широких полосы толстой тканины, нанизанных на гашник. Ее держали так, что она образовывала кольцо – как ее и предстоит носить. Потом начинались уговоры:
    – Душенька-девица, милая сестрица, Младина свет Путимовна, прыгни, прыгни! Вскочив в поневу, вскочи!
    – Не хочу! – вопила Младина, которую по указанию Угляны пустили лезть на березу первой. – Не хочу и не буду прыгать!
    – Прыгни, прыгни! Мы тебе орешков дадим!
    – Ягодок сладких!
    – Блинов масленых!
    – Ну ладно! А-а-а!
    И с громким воплем девушка прыгала, стараясь попасть ногами в расправленную поневу. Иная валилась, задев стоявших внизу, все с криками и хохотом падали на траву и не сразу могли подняться, разобрать, где чьи руки-ноги. Наконец все вставали, девушка надевала поневу как следует, Угляна затягивала гашник вокруг ее стана, и гордая девица шла по кругу, целуясь со всеми, кто уже был облачен в одежду взрослой женщины – таким образом совершался переход из девчонок в невесты. Залезая на березу, она будто поднималась в Навь по стволу мирового дерева, чтобы вновь сойти с него перерожденной. Потом на березу лезла следующая из еще не одетых, превращаясь в русалку, чистый дух без человеческой одежды, в одной белой сорочке, и все повторялось. Но суровый по своему значению обряд шел весело: над поляной стоял смех, крики, вопли, когда кто-то не мог сразу взмоститься на нужную ветку, приходилось подсаживать еще раз. Визжали и хохотали молоденькие девчонки-недоросточки, толпившиеся на опушке, поодаль: им еще не пришла пора «лезть на березу», они пока носили только беленые рубашки с простыми поясками и издалека смотрели на обряд и чествование своих старших сестер.
    Когда наконец все будущие невесты облачились в поневы и встали в круг, горделиво поглядывая друг на друга, под деревом осталась одна Веснояра. На голове ее был огромный венок из зелени, цветов и березовых ветвей, целая гора почти таких же березовых венков, только поменьше, лежала возле нее на траве.

    Я в веночке, я в зеленом,
    Ходила, гуляла,

    – запела Веснояра, и прочие девушки двинулись вокруг нее и дерева, взявшись за руки.

    Эй, Лели-Лели, ходила гуляла! —

    подхватили они за ней.

    Мой веночек, мой зеленой,
    Веночек, веночек, аленький цветочек.
    Да кому я свой веночек,
    Да кому я свой зеленой подарити?
    Эй, Лели-Лели, подарити?
    Подарю я свой веночек,
    Подарю я свой зеленой
    Красной девушке на головушку,
    Младине свет Путимовне!

    И опять Младина первой вышла в круг и получила венок из рук той, что сейчас воплощала саму богиню Лелю. Стоя по разные стороны зеленого венка среди березовых ветвей, Веснояра и Младина потянулись друг к другу, чтобы поцеловаться и тем закрепить вновь возникшее посестримство между земной девушкой и богиней Лелей. Но им едва удалось это сделать: Младина ясно видела, как венок качнулся, будто его толкнула невидимая рука, и ветка хлопнула Веснояру по лицу! Та вздрогнула и в изумлении уставилась на Младину; на щеке сежанской Лели краснел след от удара. Столь же изумленное лицо младшей сестры убедило ее, что та здесь ни при чем, да и как бы девчонка посмела ударить ту, что сейчас воплощала богиню!

    Ой, Лели-Лели, у нас новая сестра!
    Да Младина свет Путимовна!

    Круг двигался дальше, Веснояра раздавала венки всем по очереди. От движения круга, от многократного пения одних и тех же строк кружилась голова, перед глазами плыло бело-зеленое марево, и уже казалось, что березы вокруг поляны тоже водят хоровод, тоже кланяются самой старшей, что была наряжена, тоже поют…
    А Младина все оглядывалась на ходу; свисающие на глаза березовые листья мешали смотреть, перед взором мельтешело, и ей все упорнее мерещилось, будто на поляне идет еще один круг – из белоствольных берез или из неведомых дев, одетых в белые невышитые рубахи, без поясов, с распущенными волосами до самой травы… Те тоже пели прекрасными голосами, похожими на журчанье прозрачного ручья под яркими лучами, их белые лица скользили, как солнечные блики на зеленой траве. Их круг шел то возле самой березы, то за спинами сежанских дев, то поперек – белые фигуры проходили сквозь цепь сомкнутых девичьих рук, никто ничего не замечал. Это были вилы, иначе русалки – дочери Дажьбога, приносящие влагу на поля; те самые женские сущности трав, деревьев, земли, что позволяют всему этому цвести и давать плоды.
    А стоило Младине бросить взгляд вперед, где стояла ее старшая сестра, как она видела не украшенную венками и рушниками березу, а женскую фигуру, тоже в белой рубахе, с широко раскинутыми руками, на одну из которых они недавно все по очереди лазили, с распущенными волосами, что кудрявились зеленой листвой, с улыбающимся лицом, сияющим, будто солнце… Но туда Младине смотреть было очень тяжело: лик солнечной женщины слепил ее, вызывал почему-то досаду, неприязнь, обиду… Само это сияние толкало ее прочь от березы, так что она уже нарочно старалась завесить глаза листвой венка и не смотреть… ни в коем случае нельзя встречаться взглядом с той, что в березе, иначе она узнает… Что «узнает», чего солнечной женщине нельзя знать, Младина не понимала сама, но с трудом сдерживала желание вырвать руки из ладоней подруг и убежать, спрятаться от этого сияния где-нибудь за кустами…
    Наконец венки были розданы, и Веснояра пригласила всех к угощению. Лицо ее горело, в глазах блестела досада, и на лице ее Младина заметила несколько свежих царапин. Некоторые из девушек тоже потирали щеки – видать, и им досталось от недоброй березы. Но почему? Что такое? Чем сежанские невесты в этом году не угодили вилам?
    Правда, была надежда их задобрить: к подножию ствола возложили все принесенные припасы, лепешки, пироги, яичницу. Веснояра позвала угощаться русалок, потом каждой девушке выделила часть угощения, и все принялись за еду. Теперь каждая из девушек была младшей сестрой самой Лели и несла в себе то же начало, что и богиня весны, зарождающая жизнь. А когда на Купалу Леля станет Ладой, земля обратится от цветения к плодоношению, девушки тоже станут женами.
    Младина постаралась устроиться как могла дальше от березы, прячась за спинами других девушек. Когда круг остановился и пение смолкло, она уже не видела на стволе сияющего лика, но ее не покидало чувство, будто глаза солнечной женщины следят за ней с каждого блика на листве, с каждого луча, пронизывающего рощу. Но и теперь она продолжала видеть белые фигуры – стройные девы с распущенными волосами, достающими до земли, неслышно скользили между сидящими на траве живыми девушками, пересмеивались, перебрасывали друг другу венки, дергали сидящих за косы – больно, судя по тому, что то одна, то другая вскрикивала и принималась вертеть головой, пытаясь понять, кто ее обидел. Две или три даже заспорили, одна толкнула другую, вон Кудряшка дернула за косу Лисену – как думала, в отместку. Младина замерла с раскрытым ртом и вдруг поймала взгляд вилы. На лице той отразился испуг, потом она почтительно поклонилась и метнулась в сторону, пропала, спряталась в березовый ствол.
    А проследив глазами за ее бегством, Младина увидела еще несколько белых фигур – а именно, четыре. Четыре русалки стояли поодаль, в тени кустов, поникшие, грустные, будто не смели выйти на солнце, принять участие в общем пиршестве. А когда одна из них повернулась, Младина ахнула: шея и грудь белой девы были залиты чем-то черным. И она сразу поняла – это кровь.
    Почувствовав ее взгляд, все четыре обернулись и уставились на Младину. Ее пробрала дрожь: в глазах их горели сизые огоньки, и весь их мертвенный вид был так неуместен на этой светлой, радостной поляне, что тень куста казалась границей, отделяющей мир смерти, из которого духи завистливо заглядывают в жизнь. Младина сразу поняла, что они мертвы, хотя раньше не задумывалась, могут ли умирать русалки. А они, видя, что она смотрит на них, заволновались, заколебались, будто желая приблизиться и не смея. Вот одна из них с бессловесной мольбой протянула к Младине руки, и та поняла, что они не могут выйти из тени, не могут показаться на поляне, где сияет, невидимое для смертных, лицо солнечной женщины.
    Тогда она, воровато оглядевшись и убедившись, что сестры заняты болтовней и ее не замечают, переместилась к кусту, делая вид, будто упарилась на солнце и хочет посидеть в прохладе. Русалки заволновались еще сильнее, будто стебли водяной травы в быстром течении, но по-прежнему лишь простирали к ней руки и молчали. Вблизи она видела, что черная кровь заливает всех четырех – от горла до самого подола.
    – Кто вы такие? – дрожащим голосом шепнула она, но уже почти не удивилась тому, что видит невидимое для других и слышит неслышное. – Чего вы хотите?
    – Мы пришли к тебе, Младина! – отозвалась та, что стояла впереди.
    – Мы хотим принести тебе жалобы! – подхватила другая.
    – Мы хотим искать мести!
    – И мы хотим… чтобы ты позволила нам уйти! – жалобно протянула последняя. Она была кривобока и стояла, сильно перекосившись, что придавало ей особенно жалкий вид. И кто мог так жестоко обойтись с несчастной?
    – Мы не можем уйти, пока наша месть не свершена!
    – Не можем уйти, пока не принесена наша жалоба!
    – И пока за нас не отомстят, никто не примет даров!
    – Пока злодей не будет наказан, наши сестры не принесут росу на ваши поля!
    Младина испугалась. Если русалки не примут жертвы и угощения, откажутся помогать людям растить урожай, то и это празднество бесполезно, да и все тяжелые полевые работы тоже.
    – Кто вас обидел? Кому вы хотите отомстить?
    – Мы были убиты беззаконным образом, и сама кровь наша взывает о мести! – Старшая показала на свою окровавленную грудь. – Топор убийцы подсек нашу жизнь, свалил наземь наши белые тела, уронил в палую листву наши золотые косы! Нам было доверено хранить межу, нам были принесены жертвы, с нами был заключен ряд, и мы честно берегли доверенное нам. Но когда топор подсек наши кости и жилы, мы погибли и уста наши умолкли! Мы больше не можем передать доверенную нам истину и видим, что это грозит немалыми бедами! Никто, кроме тебя, не в силах услышать нас.
    – Вы… вы – духи межевых берез! – осенило Младину.
    – Да, это так! – Все четыре закивали.
    Младина едва удержалась, чтобы не вскочить. Это были духи тех срубленных берез, которыми Хотиловичи обозначили границы выбранного ими участка под будущее поле. Тех самых межевых деревьев, которые потом искали люди двух родов, но наши лишь четыре пня, которые ровно ничего не могли доказать. Сколько шло разговоров по всей волости, но так и осталось неизвестным, кто срубил березы и имеют ли Леденичи отношение к этому преступлению. И вот ей, ей одной сейчас откроется тайна!
    – Кто он? – шепотом крикнула Младина, впиваясь взглядом в тускло горящие глаза мертвых вил. – Назовите его имя!
    – Мы не знаем… – горестно прошелестели вилы-навянки. – Никто не назвал нам его имя… Мы знаем лишь имена тех, кто доверил нам хранить межу…
    – Но как же я смогу помочь вам отомстить, если не знаю его?
    – Мы покажем!
    – Он придет сюда!
    – Мы укажем его!
    – Мы помним…
    – Помним… – угрожающе шелестели мертвые вилы. Только это они теперь и могли – помнить того, кто до срока прервал их жизнь.
    – И тогда ты позволишь нам уйти? – с мольбой протянула старшая.
    Младина понимала их страдание: пока долг мести не передан, они не могут удалиться в Навь, чтобы потом снова возродиться, оживив крохотное березовое семечко. А пребывать между миром живым и миром мертвых для духа дерева, должно быть, не менее тягостно, чем для человека. Ведь и у людей, и у животных, и у деревьев одно назначение – жить, умирая и возрождаясь, обновлять всемирье.
    – Тогда вы сможете уйти, – уверенно подтвердила Младина.
    Она уже знала, как это будет. Она видела под ногами мягкую, манящую черную бездну – это вовсе не пугало, бездна звала, обещала покой, сон, отдых, а потом новое рождение, с новыми силами. Она, бездна, была колыбелью, питающим и взращивающим материнским лоном, куда возвращается все, что когда-то жило, и это возвращение – залог того, что некогда живое и умершее будет жить опять. И ей было так легко отправить туда духи мертвых берез – только протянуть руку. Но она не делала этого, потому что они были ей еще нужны здесь. Им предстояло указать своего убийцу.

    ***

    Утром девушки опять спозаранку были в роще. Снова угостив березы, чтобы не сердились, нарезали свежих ветвей, сплели из них жгуты и стали окутывать ими Лелю-Веснояру. Но дело не ладилось: жгуты сваливались, будто живые змеи, и как их не пытались обматывать вокруг тела и переплетать между собой, стоило ей чуть шевельнуться, как все снова сыпалось в кучу возле ног. Веснояра чуть не плакала, девушки-помощницы шептали в досаде «Да стой же ты спокойно!», думая, что ее непоседливость мешает им делать дело. Она старалась стоять спокойно, но против воли пожималась, чесалась, дергалась.
    – Кусают тебя, что ли? – спросила Домашка, одевавшая ее.
    – Ветки больно уж колются, – пожаловалась Веснояра. – Прошлый год я не замечала, а теперь просто сил нет!
    – Терпи! – хмыкнула Ледана, светловолосая и рослая полуголядка, которая сильно завидовала, что не ей опять досталось «ходить Лелей».
    Веснояра и терпела, но морщилась все сильнее. Угляна качала головой. Наконец Ледана додумалась обмотать Веснояру поясками, на время снятыми с берез, и так наконец удалось закрепить на ней зеленый наряд. К тому времени и она, и помощницы были красными от досады, усталыми и злыми, а остальные девушки уже соскучились сидеть на траве и петь «Русалочка-душечка, серая кукушечка».
    На голову Веснояре надели огромный венок из травы, ветвей и цветов. Поверх березового платья выпустили ее распущенные волосы, волнистые после тугого плетения косы, и теперь девушка как никогда напоминала саму Солнцедеву, богиню Солонь. Когда наконец она была готова, а прочие выстроились парами, чтобы идти за ней, она с трудом держала на лице улыбку. И Угляна смотрела на нее все более и более тревожно.

    Пришла наша весна красна,

    – запела шедшая первой Домашка.

    Ой, Лели-Лели, весна красная!

    – подхватили прочие, и шествие двинулось. Каждая девушка держала в руках пару березовых ветвей, сорванных со своей березки-«сестры», так что они все вместе напоминали наряженную рощицу, собравшуюся погулять.
    Но Веснояра, шедшая впереди всех, едва успела сделать несколько шагов, как споткнулась – а может, запуталась ногами в траве и упала. Все ахнули, сбились, наткнулись друг на друга, замерли в недоумении, потом кинулись ее поднимать – сама она, увитая ветвями, не могла даже встать, ей было трудно шевелиться.
    – Ой, да все ж повяло! – вдруг в изумлении ахнула Лисена. – Гляньте, девки, березки-то повяли!
    Девушки сгрудись, рассматривая Веснояру. Ветви, составлявшие ее одеяние, высохли, будто были срублены дней десять назад. Сухие свернутые листики печально шуршали, ставшие жесткими согнутые ветви так жестоко царапали тело, что она кривилась, не скрываясь, и едва могла удержаться от слез.
    – Ой… не могу… ногу зашибла! – Одной рукой опираясь на Домашку, Веснояра пыталась нагнуться, чтобы осмотреть ушибленное колено.
    – Раздевайте ее! – велела Угляна. – Не угодна она нынче вилам.
    – Но почему? Как это может быть? – загомонили девушки. – Всегда была угодна, а теперь нет?
    – Стало быть, есть причина, – сумрачно отозвалась Угляна и взглянула на Младину. – Ломайте новые ветви, вот она «березкой» пойдет.
    – Почему она? – оскорбилась Ледана. – После Веснояры я старшая!
    – Пусть Ледана идет, – согласилась Младина. – Она и ростом выше.
    В последнее время она старалась не привлекать к себе внимания. Да и как знать, если она вздумает «ходить Лелей», не выкинут ли своенравные духи нечто такое, что обнаружит перед всеми ее «странности»?
    – Хорошо. – Угляна не стала спорить. – Только, девки, смотрите, ни слова кому, что «березка» уже одетая упала. Скажем, что по дороге в рощу споткнулась. А то слухи нехорошие по волости пойдут, начнут люди неурожая ждать, разгневают богов да и допросятся беды себе на головы. Боги ведь слышат – чего все ждут, то и сбудется.
    Девушки испуганно закивали. В невестах ходят обычно недолго, поколения тут меняются через год-другой, но даже от матерей или старших сестер никто не слышал о таком, чтобы вилы отвергли выбранную «березкой» – лишили ее зеленого одеяния и не дали выйти из рощи!
    – Идемте, ну! – подтолкнула подавленных и оробевших подруг Младина. – Надо новую зелень набрать, да поживее, а то люди ведь ждут на полях, неладное почуют.
    Пока прочие ломали новые ветки, Угляна и Лисена помогали Веснояре освободиться от старых. Однако высохшие ветви стали такими жесткими, так плотно сплелись, образовав почти непроницаемый кокон, что их приходилось ломать; то и дело обломанный острый конец задевал кожу девушки, Веснояра была уже вся исцарапана и причитала со слезами боли на глазах.
    – Подумай, может, ведаешь, за что злы на тебя вилы? – шепнула ей Угляна, чтобы никто не слышал. – Просто так ведь ничего не бывает!
    – Ничего я не знаю! – в досаде и отчаянии отозвалась Веснояра. – Все по обряду делали… ничего не нарушили… ты же сама за всем глядела!
    – Не сейчас. Может, раньше в чем ты перед русалками провинилась?
    – Не знаю я ничего!
    Наконец набрали новых ветвей и одели Ледану. Векша тайком шептала между сестрами: голядка-де и больше на березу походит, такая же долговязая, тощая, руки костлявые, будто сучья! Те улыбались, обиженные и встревоженные из-за неудачи старшей сестры. Младина заняла место в паре с Домашкой, и шествие снова тронулось.

    Пришла наша весна красна,

    – заново запела Домашка, боязливо оглядываясь на Ледану-«березку».

    Ой, Лели-Лели, весна красная!

    – неуверенно подхватили остальные, готовые каждый миг остановиться, если и с этой «березкой» что-то будет не так. Но Ледана шагала ровно, хотя в душе тоже боялась: а вдруг русалки в этом году вовсе не желают обряда? Вдруг будут душить всякую, кто наденет березовый наряд, и ей тоже придется боками поплатиться за эту честь? Она уже жалела, что выскочила вперед – пусть бы Младину вели! – но отступать было поздно.
    Однако все шло благополучно, и когда шествие выдвинулось из рощи и приблизилось к первым полям, Ледана улыбалась уже вполне уверенно. Люди в удивлении поднимали брови – все ожидали увидеть во главе невест другую девушку, – но мало ли что там у них, у девок, та ли, другая ли, главное, чтобы обряд шел своим порядком. Не глазами хлопать явились, а дело делать. Хозяева каждого поля припасли пару ведер с речной водой, и теперь, когда шествие двигалось мимо, хватали ведра и выливали воду на Ледану. Озорничая, старались задеть и прочих девок, так что скоро все уже были мокрые – стоял визг, смех, вопли, прерывающие пение, старики и молодые веселились, как дети. Парни нарочно старались окатить из ведра или хоть из ковша ту из девок, которая нравилась, а та в ответ хлестала негодника березовыми ветвями – затевались погони вдоль края поля, возня, шуточные драки, кто-то уже покатился в обнимку по первым росткам, вопила девка, боясь за белую нарядную сряду, орала старуха, что-де помнут всходы. Иные седобородые отцы семейства с не меньшим проворством гонялись за мокрыми девками, насколько позволяли старые ноги, под смех собственных детей и брань своей старухи. Но ничего – на то и велик-день Ярила Сильный, чтобы даже старым ненадолго вернуться в молодость.
    Ходили долго, чуть не весь день, обходя все ближние поля у Овсеневой горы. Несколько раз присаживались, хозяева поля выносили угощение – все те же яйца, творог. Хлеба и пирогов почти не было – они пока лишь проклюнулись из земли зелеными травинками. Ледане-Леле есть, как и говорить, было нельзя, она только пила понемногу молока, и к концу обхода едва держалась на ногах. Прочие девушки тоже устали и охрипли от непрерывного пения, хоть и отдыхали по очереди. Но наконец обход был завершен, впереди показалась опушка березовой рощи.
    За первыми деревьями их встретила Веснояра: весь день она просидела там, дожидаясь сестер и подруг. Выглядела первая невеста волости мрачной и обиженной: непонятно за какие провинности сами богини, выходит, не допустили ее к участию в обряде, побили, исцарапали! Может, думают, что слишком засиделась она в девках – да разве в том ее вина? Весь день Веснояра не могла даже встать, но едва обход полей закончился, как боль в колене утихла сама собой. Только красные свежие царапины на всем теле и на лице напоминали о гневе русалок.
    Повалившись на траву, девушки стонали, причитали, как они устали, клялись, что до утра не двинутся с места. Самые голодные подъедали остатки утреннего пира, перебирали разноцветную скорлупу в поисках уцелевшего помятого яичка.
    Но куда подевалась усталость, когда объявились парни! Ранее им нельзя было показываться на девичьем празднике, но теперь пришло их время: нарядные, в беленых вышитых рубахах, они окружили поляну почти со всех сторон, дожидаясь, пока девушки позволят приблизиться. Это были сыновья тех же родов, что и девушки: Заломичи во главе с Задором, Хотиловичи, их ближние соседи Бельцы, материны родичи Бебряки, Дубравцы, Домобожичи, Еловцы, Муравичи. И Могутичи явились, отметила Младина, узнав Будимку, Остряева сына. Леденичей не было – в другой волости имелась своя священная роща и свои игрища. С ними можно будет свидеться только на Купалу, тогда уж они точно придут проведать своих невест… Младина вздохнула, вспомнив Данемила. Она думала о нем с удовольствием: ведь теперь она твердо знала, что выйдет замуж, залогом этого был пояс невесты и понева взрослой женщины. Сотканная так плотно, что поневой застигнутые дождем в поле жницы накрываются с головой и не мокнут, та сразу придала ей чувство собственной важности, уверенности, даже в походке появилась величавость.
    Те парни, что явились на игрища к Овсеневой горе, в женихи заломическим девушкам не годились, но это не мешало им вместе петь и резвиться. Иные принесли с собой рожки, а Будимка ловко играл на сопелке, и Младина подхватила, когда довольная Веснояра, снова заняв свое главенствующее положение, первой завела песню:

    Брали девки лен, лен,
    Брали, выбирали,
    Земли не обивали.
    Боялися девки
    Да серого волка.
    Не того волка боялись,
    Что по лесу ходит,
    Что по лесу ходит,
    Серых овец ловит.
    А того волка боялись,
    Что по полю рыщет,
    Красных девок ищет.

    Под песню девушки, взявшись за руки, пошли по кругу, потом стали делать вид, будто полют лен. Парни кружили у опушки, выжидая; за кустами мелькала серая мохнатая спина. Кто-то крался там, не показываясь, и хотя девушки знали, что за ветвями таится кто-то из старших парней, накинувший волчью шкуру, все равно было жутковато. Уже повисли сумерки, да и время сейчас такое: был парень, а вдруг станет незнам кто!

    Где ни взялся паренек,
    Схватил девку поперек,
    Схватил девку поперек
    За шелковый поясок,
    Повел девку во лесок…

    «Волк» вдруг выскочил из-за кустов, схватил ближайшую к нему девушку – это оказалась Кудрявка – и потащил истошно вопившую добычу в лес. Прочие девушки завизжали, стали звать на помощь, парни закричали, колотя палками по стволам, как загонщики на настоящей охоте, потом кинулись вдогонку вместе с девушками, повыше подобравшими подолы, чтобы ловчее было бежать.
    Младина, несмотря на небольшой рост отличавшаяся бойкостью и проворством, сперва мчалась впереди и почти настигала «волка». Рослый плотный парень, по имени Лось, тащил Кудрявку сноровисто и умело – перекинув через плечо, головой назад, и придерживая за ноги, – но та дергалась, хваталась за ветки и всячески мешала ему, к тому же отчаянно вереща от боли, когда коса цеплялась за что-нибудь. Погоня с шумом и гамом катилась по роще, голоса отражались от стволов, и казалось, вся роща кричит, бежит, ловит… Младина видела множество белых прозрачных фигур – привлеченные шумом и весельем русалки то показывались из стволов, то снова прятались, то слетали с ветвей, то ловко запрыгивали обратно, как раз когда кто-то из молодежи норовил проскочить через тело невидимой для него нежити. Вилы имели полное право принять участие в игре, как и в обрядовых пирах: ведь их приглашали, девушки назвались их сестрами и сделались для них «своими» на то небольшое время, которое души умерших и духи растений проводят в земном мире. У Младины закружилась голова: живые и неживые метались перед ней, наталкиваясь друг на друга и смешиваясь, парни и девки иногда вдруг застывали на месте, не понимая, отчего пробрало внезапной дрожью – в полосу холодной тени, видать, занесло? Такова весна: земля еще не прогрелась как следует, и хотя верхний слой ее буйно зеленеет и дышит теплом, свежесть эта замешана на холоде, стихии мертвых.
    Сперва замедлив шаг, Младина остановилась, прислонившись к березе, закрыла лицо руками – она боялась идти дальше, не понимая, где люди, где нелюди. Чья-то прохладная невесомая рука обняла ее сзади – она отняла ладони от лица и резко обернулась. Белое, как березовая кора, личико с тонкими острыми чертами улыбнулось из зелени листвы и тут же спряталось, но она успела заметить шальное веселье, горящее в черных, как метки на стволе, глазах. Младина оторвалась от березы и медленно, покачиваясь, пошла вслед за своими… Кто ей теперь свои?
    Наконец «волка» настигли, отобрали у него добычу и заодно волчью шкуру, которую передали следующему «хищнику». Кудряшка, раскрасневшаяся, растрепанная, со съехавшей на бок поневой, оправляла одежду и приглаживала волосы под сыпавшиеся со всех сторон шуточки. Толпа повалила назад к поляне, чтобы продолжить игру, и парни, готовясь в свой черед быть «волком», загодя присматривали, кого бы схватить.
    Вдруг кто-то тронул Младину за локоть; прикосновение было совершенно неощутимо, будто на руку просто упала тень; однако внутри прошла холодная дрожь, и Младина обернулась.
    Возле нее стояли четыре девы в белых рубашках без поясов и вышивки, с сизым огоньком в глазах и черными пятнами крови на груди, одна кривобокая, скрюченная, три другие – стройные и прекрасные пугающей мертвой красотой.
    Девушку словно холодной волной окатило: Младина перестала смеяться и застыла на месте.
    – Вон он. – Старшая из мертвых межевых берез показала прозрачной рукой вперед, на смеющуюся толпу. – Вон наш убийца.
    Младина повернулась и проследила за ее рукой. Русалка указывала на парня, державшего на плече волчью шкуру; вот он обернулся, поджидая Веснояру, что зацепилась подолом за куст, и Младина увидела смеющееся лицо Травеня.

Глава 6

    Весь «русалий месяц» Младина была сама не своя. Она единственная знала то, о чем думали и очень хотели знать жители обеих сежанских волостей – отцы и старейшины. Но молчала. Самой ей теперь многое разъяснилось, но легче от этого не стало. Вот кто шептал ей на ухо «убийца!» на Овсеневой горе в день Ярилы Молодого! Впервые обретшие голос мертвые вилы пытались указать на того, кто лишил их жизни и на ком была кровь деревьев, не видимая ни для кого другого. Травень, не кто иной, срубил четыре межевые березы и тем едва не толкнул два рода в кровавый омут борьбы за угодья. Зачем ему это понадобилось, Младине было ясно: из-за Веснояры. Если бы Леденичи и Заломичи поссорились, девушек стали бы раздавать по другим родам, и Травень получил бы лучшую невесту волости без особых усилий. Скорее всего, он и указал Леденичам на хороший участок леса, который перед этим освободил от межевых знаков.
    Итак, что случилось, было ясно. Но что теперь делать? Днем и ночью Младина думала об этом: на льняной делянке и на репище, где вместе с сестрами занималась прополкой, когда ходила за скотиной, и вечером на опушке рощи, где девушки водили круги – в купальский месяц молодежи давали больше свободы, да и страда пока не накатила. Она пела вместе с подругами, принимала участие в играх, но без души, все время была настороже, будто в любой миг из-за кустов мог выскочить самый настоящий волк. Беспокойство и ночью не давало ей спать. Она все знает, но как и с кем поделиться этим знанием? Нередко Младину подмывало рассказать обо всем отцу и матери, но останавливала уверенность, что незачем: они не помогут, только огорчатся из-за обеих старших дочерей. Спросят, откуда знаешь, и что отвечать? Духи межевых берез поведали? Тогда придется сознаться, что она разговаривает с духами. И прощай, мечта о замужестве. Избранная духами жена никому не требуется, красота и сноровка не помогут, а добрая слава рода не только не поправит дела, но и сама, пожалуй, пострадает. Вон, Угляна, и сама без вины мучилась, и свой род без намерения погубила. Нет, ради покойных дедов и живых братьев-сестер приходится молчать, скрывать, пока еще возможно, пока она в силах следить за собой и не разговаривать с духами вслух при всем народе.
    А родители, похоже, и сами что-то подозревали на ее счет. Не раз Младина ловила на себе вопросительные, тревожные взгляды старших – матери, Муравицы, бабки Лебедицы, даже деда Леженя. Наверное, они видели, что с девкой что-то не так. Но ни о чем не спрашивали, и это тревожило больше, чем самые настойчивые расспросы. Они знают больше нее самой, потому и не спрашивают. Может быть, при ее рождении было сделано нехорошее пророчество? И ее имя, данное в честь не одной из бабок, а младшей из вещих вил…
    Но открыть тайну ей самой никто не хотел: встретившись с ней глазами, родная мать отводила взгляд. Однажды Младина пыталась спросить ее прямо, но Бебреница замахала руками: дескать, все нужное тебе Угляна в избушке поведала, а чего она не сказала, того и я не скажу, не ведаю! Младина даже растерялась. С детства она привыкла: мать все знает, что до нее, Младины, может касаться. И когда мать отказалась, Младина почувствовала себя так же дико, как если бы пришла за водой на реку, а в реке нет воды!
    Младина изводилась от беспокойства, и утешало только одно: Угляна твердо обещала ей замужество и допустила прыгать в поневу. Этот залог обычной бабьей жизни Младина теперь носила каждый день, так что любой мог видеть: это взрослая девушка-невеста, и с ней все хорошо! Оставалось дождаться осени.
    Но и грядущая, еще далекая осень беспокоила Младину. Кое-кто прилагал усилия, чтобы все прошло не так, как задумали отцы и матери. Знала ли Веснояра о том, что сотворил Травень? Наблюдая за старшей сестрой, Младина склонялась к мысли, что, пожалуй, знала. Веснояра была беспокойна, лихорадочно весела, хохотала без причины прямо над грядами репы, работа валилась у нее из рук, так что даже мать и бабка попрекали: совсем Ярила девку с ума свел! Она даже больше, чем Младина, походила на испорченную духами. И в этом тоже была правда: не зря духи берез невзлюбили Веснояру! Не случайно священная береза била ее по лицу, а травы оплели ноги и не дали выйти из рощи во время обхода полей! Она обидела березы, и те отомстили. И в дальнейшем Веснояру не ждало ничего хорошего. На ней тоже была кровь берез, и те не дали ей благословения.
    Этой беде можно было бы помочь – повиниться, принести жертвы, пока не прошел русалий месяц. Но сама Веснояра если и знает, в чем дело, не сознается, а в душе Младины страх за сестру боролся со страхом за себя, и она не могла прийти ни к какому решению. Да и поделом Веснавке, сама виновата! Все чаще Младина ощущала глухую, но стойкую враждебность к сестре – почему-то ей стала причинять досаду красота Веснояры, ее белое лицо, светлые вьющиеся волосы, горделивая стать и почет, окружавший Лелю сежанской волости. Хороша Леля – проклятая русалками! При виде сестры Младина испытывала ревность и досаду, сама не понимая, ей-то что за печаль. Она-то не за Травеня замуж собирается, да и Вышезар, за которого Веснавку отцы-матери ладят, ей тоже не нужен, Данята даже больше нравится. Другое худо: тайком нарушив родительскую волю и порядок, пытаясь уйти от начертанной судьбы, Веснояра и Травень погубят себя, а может, и не только себя. Иногда Младине снилась сестра: будто стоит она в огромном венке под березой, солнце играет в ее распущенных золотистых волосах, а над ней сияет лик солнечной женщины, словно они две – одно. А Младина будто бы смотрит на них из тьмы, не в силах выйти на свет, и чувствует гнев, досаду, сердечную боль, будто эта солнечная красота отнимает у нее самое дорогое… И вот Леля-Веснавка простирает белые руки вверх, с блаженством на лице, будто тянется навстречу чьим-то объятиям… И Младине от этого делалось так больно и досадно, что она просыпалась, с сильно бьющимся сердцем и такой волчьей злостью в душе, что самой было страшно.
    Если выдавалось свободное время, Младина уходила в рощу и садилась на ствол березы, когда-то, во время первой весенней грозы, рухнувший у нее на глазах. Если сидеть неподвижно, то вскоре начинает казаться, что тебя здесь и нет, что в лесу вообще нет людей и он живет своей обычной жизнью. Задумавшись, Младина не замечала, когда мелькало вдали первое белое пятно, и вот уже девы, окутанные светлыми волосами, водят круг на поляне у нее перед глазами, качаются на ветвях, то появляются, то исчезают, будто солнечные блики на листве. И земля становилась будто прозрачной: Младина видела сквозь траву, сквозь верхний слой почвы, пронизанный корнями, и взор ее свободно погружался в бездну. Тогда душу одевал покой: бездна дышала силой и живительным теплом, наполняла Младину томлением и жаждой чего-то нездешнего. Забыв Веснояру, она начинала думать о себе – о своей судьбе, о женихе, которого обещала ей лунная женщина… Жених у нее, почитай, есть – Данемил из Леденичей. Хороший жених, ни Вышезару, ни кому другому не уступит. Но когда Младина смотрела на соколиное перышко, принесенное из лесу, ей казалось, что лунная женщина вела речь о ком-то другом. Чем больше Младина смотрела на перышко, тем сильнее ее начинало тянуть вверх: она поднимала голову к небу, смотрела на золото солнечных лучей, сочившееся сквозь березовую листву, и ее охватывал восторг, будто вот-вот, уже близко, ее ожидало нечто радостное, несущее счастье. Начинало казаться, что оно где-то рядом, она даже оглядывалась, будто ее счастье могло выйти из-за дерева в облике… кого?
    От волнения так сильно билось сердце, и Младина не могла усидеть на месте – вставала, шла по роще, сама не зная куда, оглядывалась, искала… но только белые девы ускользали с ее пути, не сминая травы… И тогда она обнимала дерево, прислонялась к нему лбом, тоскуя по каким-то другим объятиям, чувствуя тоску, смешанную с упорным ожиданием. Эти чувства были так сильны, что заполняли ее всю, вытесняли все прочие чувства и мысли, она переставала быть собой, забывала, кто она и чья, а вернее, это становилось неважно. В эти мгновения она вся была – любовная тоска и ожидание счастья. «Ты – моя любовь, способная жить в земном мире…» – всплывало будто услышанное где-то, в сказке, должно быть, но Младина не помнила, о чем была та сказка и кто ее рассказывал.

    ***

    В ночь перед Купалой Младине приснился новый сон – да такой, что проснуться и осознать себя лежащей на полатях в избе показалось чуть ли не горем. Во сне она шла прямо по небу – под ногами лежал прозрачный голубой простор, но она ничуть не боялась, будто рождена была для жизни здесь. Вровень с собой она видела белые облака, где-то пообок, то ли внизу, то ли просто вдали, расстилались зеленые луга и леса, похожие на зеленый мех. Вокруг был свет – теплый, радостный, ласкающий, но источника его было не видно, и порой казалось, что она сама и излучает этот свет, несет его с собой. Расплавленное золото, смешанное с розовым, разливалось по небу вслед за ней, захватывая небосклон, зажигая облака, бросая пламенные отсветы на воду рек и озер, лежащих далеко внизу.
    Она шла не просто так – у нее была цель, она ожидала свидания, и ожидание это наполняло ее счастьем. Тот, к кому она направлялась, сейчас спал, и она знала, что ей предстоит его разбудить. И радовалась – так радовалась предстоящей встрече, что ликование, счастье сбывшихся надежд и ожиданий просачивалось наружу прямо сквозь кожу и наполняло все вокруг этим вот ясным золотистым светом. Она грелась в лучах своей любовной радости, и подобного счастья, проникавшего в каждую жилочку, не испытывала никогда раньше и даже не догадывалось, что оно возможно. Сейчас… еще немного… еще несколько шагов, несколько вздохов, и он появится у нее перед глазами наяву, как она столько раз видела его в мечтах!
    Вот впереди парит белое облако. Она приблизилась, осторожно развела невесомый полупрозрачный пух, сквозь который ее руки свободно проходили, зажигая и его этим мягким сиянием. Он был перед ней – зрелый мужчина, рослый, могучий, с золотистыми волосами и такой же бородой. Он спал, и облако содрогалось в такт его глубокому дыханию.
    Она замерла, не сразу решившись нарушить его покой. Хотелось умереть сей же миг – и жить вечно, чтобы вечно стоять здесь и смотреть на него. Никто не мог быть прекраснее, и ничто не могло сделать ее более счастливой, чем вид этого лица, дышавшего уверенной силой, теплом, животворящей мощью. Здесь был конец ее долгого пути – и начало нового мира. Где он – там всегда начало, потому что именно он зарождает жизнь во всемирье.
    Наконец она опустила руку и коснулась его плеча. И тут же он открыл глаза – голубые, как само небо, сияющие, как небесный огонь. Их взгляды встретились, его сонное лицо оживилось, по нему разлилась мягкая улыбка, выражавшая радость и удивление. Младина опустила руки, подняла их снова – в ее ладонях искрилась вода, взятая из небесного колодца. Она протянула руки к нему, он подставил свои, она перелила в его ладони эту воду, и он окунул в нее лицо, потом снова взглянул на нее – по лицу его текла вода, капли горели в бороде и на светлых бровях, а в промытых голубых глазах сияло солнце. Он смотрел на нее с благодарностью, так же обрадованный этой встречей, как и она сама; вот он протянул к ней руки, желая обнять, Младина потянулась к нему навстречу… Но сколько она ни тянулась, достать не могла, он был вроде бы близко, но все равно далеко. И вдруг показалось, что их разделяет огромное пространство, они стоят на противоположных концах мирозданья, между ними – весь мир… и вокруг нее – тьма… Но не успела Младина испугаться тому, что так от него оторвана, как проснулась.
    Это было как падение с огромной высоты. Тело ее не пострадало – Младина вообще пока не чувствовала никакого тела – но душа ушиблась так больно, что хотелось плакать. Она пережила во сне такое счастье, о каком и не подозревала, но проснулась и убедилась, что это только сон! Но нет. Сейчас кресины – свадьба Лели. Так не сама ли юная богиня весны ходила рано поутру будить своего божественного жениха. Перуна…
    Младина села на полатях – пришедшая мысль чуть не разорвала ее. Это был Перун! А она шла к нему, потому что любила его больше всего на свете… как может любить богиня, мать всего сущего. Эта любовь наполняет всемирье жизнью, потому она – солнце, озаряющее небосвод. И сейчас внутри нее было горячо от этой любви, и казалось, что нет на свете дела важнее, как идти ей навстречу. Вот прямо сейчас встать, опоясаться да идти. Угадать бы еще куда…
    Теперь Младина знала, к кому ее тянет, о ком ее неясные мечты, кто наполняет ее неутолимым томлением. Тот, кто является мужем самой земли и отцом всего сущего, тот, кто служит источником мужского начала во вселенной. Каждая женщина неосознанно тянется к нему и находит его земное отражение в своем собственном муже, но Младину влекло к самому божеству. «Ты – мои глаза, способные видеть… его, – вспомнился голос, звучащий из живой серебряной тьмы. – Ты – моя любовь к нему, способная жить в земном мире, ведь сама я не могу к нему приблизиться. Когда я молода и красива, когда силы мои велики – он спит, и даже мои слезы не в силах разбудить его. А когда он просыпается и входит в силу – я старею, дряхлею, дурнею и сама скрываюсь во мраке, чтобы не внушать ему отвращения моим старческим безобразием. Мне не дано поймать его веселый взор, в котором блестит огонь жизни и мощь его страсти, не дано прикоснуться к нему, обнять его, ощутить его любовь! Жить в том мире, где есть он, я могу только через тебя. Ты и есть моя любовь к нему, живущая в его светлом летнем мире…»
    И сейчас, еще не совсем потеряв незримую небесную тропку между сном и явью, Младина отчетливо вспомнила ту ночь – избушку в Нави, лунную женщину. Эта женщина – Марена, Луноликая, Кощная Владычица. Мать Мертвых… та самая, что в Медвежий день бросила на юную девушку последний взгляд перед тем, как уйти из земного мира на целых семь месяцев. И с этим взглядом она передала Младине частичку своей души, чтобы жить в ней, живой девушке, весной и летом, во время владычества Перуна и светлых богинь, которым одряхлевшая Марена в первые дни весны уступает место. И вместе с душой она вложила в Младину свою любовь к Перуну – то, что и держало ее здесь, делало таким горьким расставание с миром тепла и света, где он правит. И чем более возрастали его силы, тем сильнее становилось и влечение к нему Младины – или Марены. Сегодня, в день его свадьбы, настало долгожданное свидание. И он ее увидел, он был ей рад… но кого он увидел? Уж наверное, не Младину Путимовну, Леженеву внучку, гордую в своей новой красной поневе!
    Младина торопливо сползла с полатей и побежала умываться. То, что ей вдруг открылось, было слишком страшно – слишком много для нее. Она, девушка из сежанского рода Заломичей, была слишком мала, чтобы вместить божественную мощь. Хотелось смыть с себя это все, но не получалось – она умывалась на дворе, у колоды, и казалось, что не от встающего солнца вода стекает наземь, полная золотистого блеска, а от ее лица и рук…

    ***

    Когда все девушки Заломичей наконец принарядились, заплели косы и явились в рощу у Овсеневой горы, последний большой праздник их девичьей жизни начался со спора. Даже почти ссоры, едва не перешедшей в потасовку. Спорили Веснояра и голядка Ледана – кому сегодня «идти березкой» на проводах русалок? Веснояра собиралась сделать это в качестве Лели сежанской волости, а Ледана требовала этой чести себе, поскольку при встрече русалок «березкой» по полям ходила она. Ни одна не хотела уступить, что и понятно: «Леле» достается самый лучший жених из тех, из кого она может выбирать. Обе девицы были горячи и нравны, так что едва не вцепились друг дружке в косы.
    – Рассуди их, матушка! – наконец воззвала Младина к Угляне среди тревожного ропота нарядных девушек. – Не то дойдет до драки!
    – А ты как бы на моем месте рассудила? – Угляна прищурилась.
    Младина поджала губы. Лучше бы волхвита ее не спрашивала, тем более при всех. Спорщицы умолкли, прочие девушки тоже смотрели вопросительно.
    – Не ходить бы тебе, Веснавка! – наконец решилась Младина. – Помнишь, как на Ярилу Сильного было? Как бы тебе опять не охрометь… а то и похуже что как бы не приключилось.
    – Это что – похуже? – Веснояра, еще в запале спора, уперла руки в бока и шагнула к ней. – У тебя коса не доросла мне указывать! Видано ли дело?
    – Да ведь невзлюбили тебя вилы! – в отчаянии крикнула Младина.
    Она отлично помнила, что не имеет никакого права указывать или возражать Леле, к тому же собственной старшей сестре, но дело было уж слишком плохо. Все это время она видела русалок: незримые для других, разве кроме Угляны, они сновали вокруг спорщиц, посмеивались, хватали то за подол, то за косу – ни одна из девушек этого не замечала, но обе чувствовали все больший гнев и азарт, толкавший к настоящей драке, и Младина уже готова была кинуться разнимать. В глазах обеих она видела «зеленое безумие» – русалочий дух, под действием которого человек может руками разорвать, не понимая, что делает.
    – Меня невзлюбили? – Веснояра, раскрасневшаяся, едва не задохнулась от такой наглости. – Да как ты смеешь, лягушка болотная, мне такие слова говорить? Я – Леля волости нашей, другой год уже, а ты, от горшка два вершка, меня позоришь? Да я тебя в круг не допущу, будешь еще год у печки со старыми бабками сидеть!
    – Да я же о тебе забочусь! Помнишь, как венок на Ярилу Молодого тебя всю исцарапал? И как ногу зашибла? Ведь… ты сама подумай… может, есть вилам за что на тебя обиду таить?
    Младина никак не могла при всех сказать о том, что ей было известно, и надеялась, что Веснояра сама догадается.
    – Уж верно, есть за что! – многозначительно подхватила Ледана, и ее сестры закивали, будто тоже что-то знали.
    – За что им на меня обиду таить? – Веснояра лишь еще больше возмутилась. – Я все обряды, все песни, все слова и порядки знаю, никого нет лучше меня! Куда вам всем против меня? А тебя зависть, что ли, берет? – напустилась она на Младину и язвительно добавила: – Ничего, вот я выйду замуж этот год, а ты в девках останешься – на другую весну сама Лелей пойдешь!
    Глядя ей в лицо, Младина видела там только негодование от незаслуженного поношения, и устыдилась.
    – Прости меня, сестрица, душенька! – взмолилась она. – Я ли тебя не любила, я ли тебе была не покорлива, не повадлива? Боюсь за тебя, уж больно расшалились вилы нынешний год, не было бы беды!
    Веснояра, наверное, увидела, что младшая сестра и впрямь не желает ей зла, и смягчилась.
    – Я не из боязливых! – уже не так гневно, только горделиво бросила она. – Пока ноги идут, пойду, боги не оставят, чуры не выдадут! Ну, – она огляделась, окинув повелительным взглядом притихших девок, – давайте одеваться! До Зажинок, что ли, будем стоять, глазами хлопать?
    Очнувшись, девки побежали за зелеными ветками – одевать «березку». Младина тоже пошла. На душе у нее было неспокойно. Теперь она знала, что натворил Травень, но по-прежнему было неведомо, насколько в этом участвует Веснояра. А вдруг она и не знает, на что решился парень ради надежды получить ее в жены? Иначе… да как можно было такое подумать? На родную сестру! Травень – он чужой, а Веснавка – сестра родная, той же матери, того же отца дочь! Разве могла она нарочно на свою родню такую беду навести, своих же братьев в кровавую смуту толкнуть? Да никогда! Младина и раскаивалась, что заподозрила сестру, и все равно боялась. Она помнила, как вилы березовой ладонью били сежанскую красавицу по щекам в день прыганья в поневы. Вилы гневались – виновата Веснавка, нет ли, а отвечать придется… И лучше бы она и сегодня уступила честь «ходить березкой» Ледане!
    Набрав ворох зеленых веток, Младина будто невзначай уселась на траве рядом с ожидающей Угляной и принялась связывать ветки в пышный жгут.
    – Что же ты не запретила ей, матушка! – горестно шепнула она волхвите. – Разве она меня послушает, меньшую сестру! А тебя бы послушала!
    – От судьбы никто не уходил, ни конный, ни пеший, ни добрый молодец, ни красная девица! – грустно глядя куда-то вдаль, отозвалась волхвита. – Поведали мне вилы, какое зло сотворилось.
    – Ты знаешь? – Младина вскинула голову и прикусила язык. Не стоило выдавать, что она сама знает.
    – Знаю. – Угляна насмешливо посмотрела на нее и кивнула. – А коли зло сделано, его искупить надо. Сказали мне вилы, что четырех сестриц они потеряли, взамен одну с собой уведут. А она сама им в руки идет, как ни отговаривай. Против судьбы-то не отговоришь.
    – Так что же ты! – Младина вскочила, уронив с колен зеленый ворох. – Надо же…
    И застыла: Угляна не шевельнулась, лицо ее оставалось бесстрастным.
    – Сделанное зло искупить надо, иначе падет оно на всю волость, и ни в чем нам помощи от чуров не будет. Поля градом побьет, или солнцем попалит, или молнией пожжет, на скот Коровья Смерть набросится… все мы пропадем. Лучше одну девку вилам отдать, чем все потерять.
    – Нет, я… – Младина в гневе огляделась, будто искала тех, кто задумал это нехорошее дело.
    И она их увидела. Она сама не поняла, как это вышло, но вилы, будто притянутые ее взглядом, показались из березовых стволов – нехотя, упираясь, понурясь, трепеща и почти теряя человеческий облик, превращаясь в столбики белесого тумана.
    – Вы что задумали? – гневно прошипела Младина, уперев руки в бока, как недавно Веснояра. – Сестру мою родную похитить задумали! Я вам покажу!
    Белые пятнышки тумана задрожали сильнее и отшатнулись; самые ближние увяли, съежились, растеклись по земле.
    – Смилуйся… смилуйся… – полетел с всех сторон неслышный шепот.
    А под ногами Младины вновь возникла бездна, видимая сквозь земную кору, ставшую прозрачной. Ей достаточно было протянуть руку, нет, бросить лишь взгляд, чтобы белые струйки тумана стекли в эту бездну и канули навсегда, как молоко, что выливают в свежевспаханные черные борозды на Ярилу Молодого.
    – Не смейте трогать мою сестру! – продолжала Младина. – Иначе не будет вам пощады! Ищите себе отмщенья где хотите, а Веснавку не трогайте! Она не виновата! Она не знает ничего!
    – Мы не станем… не станем… – зашелестело вокруг. – Но мы должны взять человечью голову… должны… И мы не пойдем с ней… Она знает… мы слышали, чего она просила у Лады… мы знаем, каким обетом она обменялась… береза слышала…
    – Я сама с ней пойду! – ответила Младина в убеждении, что этого достаточно. – А вы сгиньте с глаз моих!
    Белые вилы мгновенно спрятались, а Младина снова села и собрала полусвязанный жгут. Угляна смотрела на нее с насмешливым любопытством.
    – Ты чего скачешь? – окликнула сестру Веснояра, в ожидании сидевшая под другой березой.
    – Муравьи кусают, – буркнула Младина, и досадуя на Веснавку, и пуще прежнего боясь за нее.
    Она все знает! Уж конечно, вилам известно, какие просьбы и пожелания Веснавка шептала в свой березовый венок, какие мольбы через священное девичье дерево обращала к Леле и Ладе! Наверное, без Травеня тут не обошлось. Вера в свою сестру отчаянно боролась в душе Младины с самыми нехорошими подозрениями и страхом. Кажется, она отогнала вил от Веснавки, а ведь те хотели увести ее с собой! Она стала бы вилой! Чуры родные, жуть-то какая!
    Да, но как это у нее получается? Откуда у нее не только возможность видеть русалок, но и власть им приказывать? Дрожащими пальцами связывая суровой ниткой часть будущего платья «березки», Младина пыталась осознать изменения, которые произошли в ней за последние месяцы и сделали совсем другим человеком… другим существом. Она точно знала, что все эти силы и возможности принадлежат не ей, берут начало не в ее внутренней сути. Они приходят извне, это так же верно, как то, что река Сежа течет мимо Заломовой горки. В ней, Младине, проснулись силы, не принадлежащие ей. Богиня Марена, Черная Невеста, заговорила через нее. Младина нужна ей, чтобы с ее помощью жить в земном мире в тот срок, когда она отсюда изгнана. Чтобы видеть… его… рыжебородого Перуна, чья мощь все явственнее проявляется в расцветающем летнем мире. Ну а попутно Младина получила часть силы и власти Марены. Ведь лунная женщина сказала ей: «Я о тебе позабочусь».
    Теперь вроде бы все стало ясно, но Младина с трудом сдерживала желание обхватить голову руками и раскачиваться в отчаянии. Хоть ей и даровали поневу, жизнь ее ни в коем случае не будет похожа на жизнь обычной женщины. И во что она выльется?
    – Но почему я? – задумавшись, спросила она вслух и посмотрела на Угляну. – Почему она выбрала меня?
    – Кто – она? – так же задумавшись, переспросила Угляна, но не стала дожидаться ответа, зная, что чужие тропы в Нави топтать не годится. – Почему они нас выбирают, только они сами и знают. Да тебе и дивиться нечего – ты родилась такая, для тебя иных троп и нету, ни в Явь, ни в Нави…
    – Какая-такая я родилась? – Младина пытливо посмотрела на волхвиту.
    Ясно же было, что с ее рождением не все гладко!
    – Что нужно тебе, она сказала, а о чем она смолчала, я того и не ведаю, – отрезала Угляна, и по ее решительному лицу было ясно, что больше она не скажет ничего.
    Младина скривилась, будто собиралась заплакать. Мать и Муравица думают, будто Угляна знает нечто важное, о чем должна ей поведать, а Угляна ссылается, надо думать, на Марену? К Темной Матери так просто не пойдешь вопросы задавать – даже если дорогу примерно знаешь, не все еще вежество в лесу растеряли… Все молчат, а она разбирайся, как сама знаешь! Но ведь речь идет о всей ее судьбе!
    – Ладно, не реви, я от сердца сказала! – крикнула наблюдавшая за ними Веснояра. – Пущу я тебя в круг, и замуж выйдешь, все у тебя будет хорошо! Я больше не сержусь!
    – Спасибо тебе, родная! – со вздохом поблагодарила Младина и вновь принялась за березовый жгут.

Глава 7


    Веду я русалку от бора до бора,
    Русалочка-душечка, серая кукушечка,
    Больше нам не кумиться, не дружиться,
    Пришла пора разойтиться.

    Хозяева ближних полей провожали шествие поклонами, уже без обливания водой и прочего озорства; женщины держали огромные охапки собранных на заре целебных трав, обернутых в чистое полотно, все, даже мужчины, были в венках, с зелеными жгутами из травы вместо поясов. Парни, тоже нарядные и увитые зеленью, встретили «березку» прямо за рощей и шли позади, громкими криками и свистом провожая русалок прочь из земного мира. Теперь здесь были и Леденичи, и Младина помахала рукой на ходу поклонившемуся ей Данемилу; сердце радостно забилось в ожидании. Но приметила она и Травеня. Правда, отчего же ему было не явиться: их роду полагались невесты из Домобожичей, которые тоже шли с «березкой», так что, может быть, вовсе и не Веснавку он сюда пришел высматривать. Ну да, как же! Младина сама не верила своим благоразумным рассуждениям и держалась настороже.

    Что же ты, березонька, не зелена стоишь?

    – запевала она, стараясь не подать вида и притворяясь, будто все идет как нельзя лучше.

    Лелюшка-Леля, не зелена стоишь?

    – хором подхватывали прочие девушки, оправляя венки и задорно поглядывая на парней.

    Аль тебя, березонька, морозом побило?
    Морозом побило, инеем прихватило?
    Лелюшка-Леля, инеем прихватило.
    Инеем прихватило, солнцем присушило?

    А Веснояра отвечала из гущи своего зеленого убранства:

    Нет, меня, березоньку, морозцем не било,
    Морозцем не било, солнцем не сушило.
    Красны девушки веночки завили,
    Веночки завили, веточки ломали,
    Веточки ломали, в речку бросали.
    В речку бросали, судьбу загадали…

    Но хотя все шло хорошо, спокойнее Младине не становилось. День был странный: то проглядывало солнце, то натягивало облака, поднимался ветер, обещая к вечеру грозу. На Купалу часто бывает дождь, но никогда еще это не волновало Младину так, как сегодня. Казалось, весь мир колеблется на грани Того и Этого света, не зная, куда склониться; она видела то яркий солнечный свет, то серые тени; возникало странное чувство, будто само ее тело столь огромно, что вмешает весь мир в себя, что все видимое глазу и даже невидимое находится внутри нее. И это ее дыхание рождает порывы ветра, колеблющие верхушки леса. Она шла среди девушек, сразу после Веснояры, в паре с Домашкой, и видела одновременно траву, по которой ступали ее ноги, и черную бездну, над которой она плыла, как облако по небу, при этом оставаясь где-то в самом ее неизведанном сердце. Она пела, смеялась, улыбалась парням, размахивала березовыми ветками, и при этом не могла избавиться от чувства, что ось равновесия мира проходит через нее и важно ничего не уронить; делая каждый шаг, она боялась, как бы не раздавить ненароком целую волость с полями, весями и людьми.
    Вышли к реке, и тут началось главное веселье.
    – Русалка! – заорали парни, будто только сейчас увидели Веснояру в ее зеленом уборе. – Гони ее прочь, гони!
    И с гиканьем, свистом и криком кинулись на девичью стаю. Девушки завизжали, столпились вокруг «березки» и стали хлестать парней ветками, пытаясь отогнать. Во все стороны летели ошметки травы и цветов, венки, листья, ветки, парни норовили вытянуть какую-нибудь девку из толпы, чтобы разорвать строй «русалок» и пробраться к Веснояре; девушки оборонялись, пуская в ход все возможные средства. Но парни напирали, тесня их к воде по пологому берегу. Стоял вопль, визг, азартный крик, хохот столпившихся зрителей – старших и детей, пришедших посмотреть на один из главных обрядов нынешнего дня.
    Вот уже под ногами заскрипел мокрый песок, кто-то ступил в воду. Вот девок загнали в реку по колено, одна оступилась, запутавшись в мокром подоле и потяжелевшей поневе; Кудрявка упала, вереща, будто тонет, девичий строй рассыпался, Травень первым ринулся в прорыв, за ним с дружным ревом остальные. Окружив Веснояру, парни подхватили ее на руки и поволокли глубже в воду; кто-то на ходу рвал с нее зеленое платье, она вопила так, что супротивники чуть не оглохли, била по воде руками и ногами, стараясь ослепить их потоком брызг. Травеню и Данемилу, несущим ее, вода была уже по грудь; тут они остановились и сбросили девушку в волны. Веснавка, не чуя под ногами дна, заорала не шутя; обрывки листвы и травяных плетенок от ее наряда плыли вниз по течению. Парни хохотали – проводили-таки русалку! И вдруг Веснавка, не переставая вопить, скрылась под водой и больше не показывалась.
    Раньше всех поняла Младина. Отличаясь небольшим ростом, она не могла зайти в реку так далеко, как высокие парни, и стояла там, где вода достигала ей до пояса. На поверхности все было гладко, но она мгновенно почуяла приближение чего-то очень нехорошего – будто резким, болезненным холодом повело по ногам. Быстро обернувшись, она вонзила взгляд в воду…
    …Это было так же, как земная кора становилась прозрачной под ее взором, открывая черную бездну, только на сей раз вместо земли была вода. Силясь получше разглядеть происходящее, она сделала какое-то усилие, непонятное ей самой, и шагнула за грань Нави. То ли испуг подтолкнул, то ли сама грань в этот день сделалась тонка. Теперь сероватая полупрозрачная бездна была вокруг нее – простиралась во все стороны, насколько видно глазу, но можно было заглянуть и дальше. Однако Младина смотрела только в одну сторону. Она видела рослую черную фигуру, не то человека, не то зверя, покрытую взъерошенной темно-бурой шкурой. Этого злыдня она уже встречала перед рассветом, когда шла от избушки лунной женщины назад в человеческий мир. Паморок держал Веснояру, перекинув через плечо. Тело девушки, почти обнаженное, с кое-где задержавшимися обрывками зеленого «платья», было неподвижно, и Младина ясно видела, как маленький огонек-ведогон парит над ним, постепенно отдаляясь.
    «Куда?» – бешено крикнула Младина и рванулась к ним. Ни малейшего страха она не ощущала, а только гнев и ярость. Но как-то странно она двигалась: в ее распоряжении было не привычное человеческое тело, а нечто другое… Она совершила длинный прыжок, пользуясь четырьмя лапами, и мощные челюсти, полные острых зубов, уже готовы были вцепиться в противника.
    Паморок заметил ее; на его диком лице, заросшем спутанной бородой до самых глаз, отразился животный ужас. Бросив добычу, он метнулся прочь, но Младина еще одним прыжком догнала его, вспрыгнула на загривок, опрокинула лицом вниз, надавив мощными лапами, и вцепилась в шею. Он не в силах был причинить ей вреда, вызывал лишь гадливость. Хрустнули позвонки, она рванула, отрывая голову мертвого оборотня от тела, и, будто блоху, выхватила из него сизый огонек – ведогон навяка. И Паморок застыл мертвой грудой, похожей на кучу земли.
    Но одолеть врага было мало – требовалось вернуть жизнь Веснояры. Та лежала, где Паморок ее уронил, и не шевелилась. Ее ведогон поднимался все выше, туда, где серая бездна постепенно переходила в прозрачную голубизну, и Младина со всех лап кинулась вдогонку. Она бежала как могла быстро, чувствуя, что не успевает – желтый огонек летел вверх еще быстрее, уносимый невидимой силой, а она становилась все тяжелее, и, напрягаясь все силы, не могла его догнать.
    «Помогите!» – приказала она, заметив, что вокруг нее парят легкие белые тени.
    Это были уходящие вилы: оживив поля и луга, они возносились в небесный мир, чтобы жить там до новой весны.
    И тут же полет огонька замедлился: передавая его с рук на руки, белые облачка-вилы спустили его к Младине и передали прямо в пасть.
    Осторожно держа его зубами, будто умная собака живого цыпленка, Младина метнулась обратно вниз – и теперь ей было легче, внешняя сила несла ее, будто на санях с горы. Подлетев к телу Веснояры, она осторожно вдула огонек ей в ноздри. Ресницы девушки затрепетали, послышался вздох…
    «Ты обещала отпустить нас», – сказал кто-то рядом.
    Младина обернулась: возле нее колыхались четыре серые тени, три ровные, одна искривленная – духи мертвых межевых берез.
    «Отпускаю, – ответила Младина. – Идите в бездну, отдохните у матери нашей да в свой срок вновь в земной мир возвращайтесь. И вот это прихватите с собой – ему назад ходу нет!»
    И выплюнула сизый огонек в руки кривобокой вилы. Та приняла его, и все четыре стали стремительно отдаляться – уносясь в бездну, где серая мгла постепенно густела, переходя в непроглядную черноту. Младина проводила их взглядом, подумала, что все кончено, слава Темной Матери…
    …И очнулась, отчаянно дрожа в мокрой одежде, стоя по пояс в воде. Покачнулась, упала, едва держась на ногах от изнеможения и с непривычки – как быстро она приладилась бегать на четырех лапах! Но никто не заметил – кругом стоял дикий крик, вопли доносились и с берега. Пятеро или четверо парней непрерывно ныряли, высовывали головы, чтобы вдохнуть, и снова скрывались во взбаламученных волнах. Это Младине казалось, что она долго гонялась по Нави за ведогоном Веснавки, а в Яви прошло лишь несколько быстрых мгновений.
    – Леля утопла! – кричали на берегу. – Веснавка утонула!
    – Девки, а ну на берег все! – кричал Путим и сам пустился в воду, размахивая руками и выгоняя перепуганных девушек, будто стадо гусей.
    Он хотел и сам кинуться на глубину – искать старшую дочь, но в это время Ярко, вынырнув еще раз, замахал – второй рукой он держал утонувшую, намотав волосы на кулак. Девушка была без сознания. К Ярко кинулись Травень, Данемил, Вышезар, Годоня, но он замахал теперь на них, чтобы не мешали. Веснояру выволокли на берег, перевернули, стали выгонять воду. От зеленого платья Лели остались жалкие обрывки, почти ничего не прикрывавшие, но всем было не до того. Над берегом царил ужас: Леля утонула! Никто не помнил, чтобы веселый молодежный обряд, задорно называвшийся «мокрые рубахи», кончился такой бедой!
    – Водяной утянул! – причитали бабы. – Жертвы захотел хозяин.
    Мелькнуло бледное, с расширенными глазами лицо Угляны, на котором особенно ярко выделялись черные брови. Она знала, кто во всем виноват.
    Шатаясь, Младина выбралась на песок и упала прямо у черты воды – не было сил даже отойти подальше. Угляна бросила на нее быстрый понимающий взгляд, подошла, подняла. Но больше никто на нее не смотрел – люди ведь не могли заглянуть на Тропы Незримых, где разыгралась стремительная битва, а для внешнего взгляда Младина всю суматоху простояла неподвижно по пояс в воде и ни в чем не участвовала. Путим только взглянул на нее, убедился, что вторая дочь в безопасности, и вновь принялся хлопотать над Веснавкой.
    Та начала отчаянно кашлять, выбрасывая воду из легких; она не успела захлебнуться насмерть, и народ разразился радостными криками. Младина обхватила себя за плечи, отчаянно стуча зубами; ее трясло, как в злой лихорадке, и не только от холода. Она чувствовала себя березовым листочком, который подхватили буйные ветры и треплют, вертят по своей воле.
    – Испугалась за сестру, да? – Рядом с ней присел на песок Данемил, почти упал – тоже мокрый до последней нитки, последнего волоска, уставший, тяжело дышащий после ныряния. – Да я сам перетрусил – пропала, думаю, девка, сколько ныряем, шарим по дну, а нету, ровно и впрямь водяной утянул. И как это она? Не так уж там глубоко.
    – Э-то в-вам н-неглубоко… – с трудом одолевая дрожь, отозвалась Младина.
    – Ну, уцепилась бы за нас, мы ж совсем рядом стояли. Может, в ветках своих запуталась?
    – М-может.
    – Ну, ладно, обошлось, слава чурам! Не дрожи! – Данемил обнял ее за плечи. – Беги-ка домой, в сухое оденься. Вам хорошо, до дому близко.
    – А в-вы как же?
    – А мы обсохнем. – Данемид стал развязывать мокрый тканый пояс, чтобы снять и выжать рубаху. – Или подкинешь сорочку? – Он задорно подмигнул. – Небось ведь заготовила для жениха-то? Я бы и прямо теперь…
    – Ну! Разогнался! – Младина заставила себя улыбнуться и шутливо стукнула его по плечу. – Может, я не тебе сорочки шила! У меня и полотна не достанет на такую дылду!
    Тем временем Веснояру уже одели в рубаху и поневу, которую за «Лелей» носили в коробе, чтобы вернуть ей человеческий облик, когда обряд кончится, и повели домой – обсохнуть и передохнуть. Почти вся женская родня и половина мужской повалила следом.
    – Ой… Схватили меня… – бормотала она, закрыв глаза и склоняясь на плечи то матери, то Муравицы, которые с двух сторон ее поддерживали. – Схватили… из-под воды… за ноги тянет… и крикнуть не успела… потом за шею… и не помню. Ничего больше не помню… Вода! Только знала: живой не быть мне, не видеть свету белого…
    Женщины и девушки вокруг пищали от ужаса и жались к отцам и мужьям. И правда, водяной поймал! Нет сильнее той жути, когда из-под воды тебя схватит неведомо кто и потащит на дно! Тоже невесты себе захотел! Девушки клялись, что до смерти больше не полезут в реку. И только Младина знала, что бояться больше нечего: навяк, мертвый оборотень, двадцать лет живший в реке, наконец канул в бездну, где ему самое место, и никогда больше не покажется вблизи живых.
    Данемил пошел ее проводить, и она была ему за это благодарна. Дрожь все не отпускала, ноги подгибались, ему даже пришлось взять ее за руку, чтобы не спотыкалась. И Младина цеплялась за его руку, как за единственную связь с привычным человеческим миром, откуда неведомые силы все настойчивее пытались ее утянуть. А ее кто вытащит?

    ***

    К вечеру суматоха утихла, праздник пошел своим чередом. На валах Овсеневой горы, над берегом Сежи разложили множество костров, ожидая только сумерек, чтобы зажечь их от нового огня. На площадке святилища старики собрали «огневой плуг» – приспособление, при помощи которого огонь добывают трением. В ожидании вершины праздника парни и девушки затеяли игры на луговине, водили круги, пели песни.

    Да посеяли, да посеяли,
    Посеяли девкам лен.
    Да посеямши, пололи,
    Руки белые кололи…

    Игры и девичьи круги заводила Ледана. Веснояра отказалась, и никто не настаивал. Девушкам разом вспомнилось, как она подвернула ногу в день встречи русалок – а сегодня и вовсе чуть не утонула! И глупый догадался бы, что сежанская Леля чем-то не угодила вилам, а может, и богам. Доверить ей верховенство в девичьих играх – всех сежанских невест заразить ее неудачей. Опасаясь за свою будущую судьбу, которой теперь наставал самый перелом, девушки вытолкнули вперед Ледану и Младину – эти две казались наиболее пригодными заменить Лелю.
    – Пусть Ледана будет, – хмуро бросила Веснавка.
    А сама сердито взглянула на Младину: вспомнила, как нынче утром младшая сестра уговаривала ее не ходить «березкой». Будто знала заранее, что случится!
    Иные думали, что Веснавка совсем не пойдет на игрища – ведь какого страху натерпелась. Но та вскоре вышла – с расчесанной и заплетенной косой, одетая в нарядную рубаху и поневу, даже с новыми венками поверх пояса, на груди и на голове. И правда: кто же девку замуж возьмет, если она на купальские игрища не выходит? Родители бы вытолкали: нельзя род позорить, взрослую девку лишних два года в доме держать! И Веснояра отправилась на луг, где уже резвились ее младшие сестры, и вместе со всеми ходила в кругу, бегала, участвуя в играх, пела нарочито громким и смелым голосом, будто бросая вызов сумеречному лесу, реке и всем их незримым силам:

    Как на Купало
    Солнце играло,
    Ходит Ярила по лугу,
    Собирает девок во кругу,
    Молодушек на гулянье,
    Добрых молодцев на плясанье.
    Как девицам венки вить,
    А молодушкам шапки шить.
    У девушек – своя воля.
    У молодушек – дитя малое!

    Нарядные девушки тянулись к роще, бродили по лугу, собирая цветы и травы – требовалось собрать двенадцать разных, начав непременно в сине-желтого цветочка, что зовется «брат-и-сестра». По преданию, в этот цветок боги превратили брата и сестру, что слюбились между собой не по-родственному, но хотя браки внутри рода были запрещены богами несчетное число поколений назад, сине-желтый цветок оставался главным знаком любовных, свадебных купальских гуляний. Потом искали траву, которую даже нельзя называть настоящим прозвищем и именуют «головная трава», а еще трипутник, дедовник, жар-цвет. Двенадцать трав надо собрать непременно молча и сплести из них венок тоже молча, а если скажешь хоть слово – все бросай и начинай сначала. Парни, забавляясь, прятались за кустами, вдруг выскакивали оттуда с диким криком, пугая девок, которые вопили от страха, бранились, забыв запрет, потом швыряли собранными травами в негодника и начинали искать заново; иные пускались в погоню, грозя исхлестать травой и выдрать волосы, выцарапать бесстыжие глаза – чем кончались эти погони в глубине рощи, неизвестно.
    Младина принялась за поиски, волнуясь так, что даже руки немного дрожали. Венки из двенадцати цветов плетут только невесты, которым замуж идти, и потому такой венок свивают в жизни один раз – понятно, что девки злились, когда им мешали делать это судьбоносное дело. Младине не хотелось ни с кем ругаться и драться, поэтому она забралась в самую глубь рощи: здесь было тихо, уже сгустились сумерки, никто ее не приметит. Прежде чем произнести заговор-просьбу к Матери Сырой Земле, чтобы дозволила рвать свои волосы – травы растучие, цветы плетучие – Младина остановилась и перевела дух.
    «Я здесь, здесь!» – зашептал кто-то совсем рядом: низкий, еле слышный шепот шел из гущи трав.
    Наклонившись, она приметила среди зелени желтые и синие капельки – «брат-и-сестра» отзывалась, чтобы ей было легче ее найти.
    «Возьми меня да пойдем – головную траву покажу!» – продолжал голос.
    «Я покажу, я покажу!» – зашелестел другой, немного иной – заговорила вторая душа двойного цветка.
    «Полно вам – здесь я, здесь!» – загудел третий голос чуть поодаль, и Младина, повернувшись туда с «братом-и-сестрой» в руке, сразу увидела «головную траву» – так ясно, будто она светилась.
    Голоса зазвучали, перекликаясь, перебивая друг друга, и Младина едва успевала поворачиваться, собирая травы и цветы.
    «Ярилушка, свет мой ненаглядный! – причитывал кто-то за березами, заливался слезным женским голосом. – Цвет мой лазоревый, что так рано увядаешь? Муж мой любезный, куда меня, молоду, покидаешь!»
    Это была плакун-трава: она появляется как раз в эту ночь, вырастая из слез, что роняет Лада по мужу своему, гибнущему в самую короткую ночь года; смешиваются ее слезы с кровью Ярилы и родят плакун-траву, а та продолжает рыдать, когда Лада уже уходит в светлое небо. Бессмысленно ревела трава-ревелка: будто корова недоена, усмехнулась про себя Младина, срывая высокий стебель, покрытый нежно-розовыми, будто заря, мелкими цветиками.
    «А я трава-зверобой! – разудало голосило где-то на опушке. – Кто со мной знается, того всякий зверь пугается, покоряется, без труда и мороки добывается!» Ишь, как мелет, прямо не трава, а баяльник!
    Наконец она набрала все двенадцать трав и сплела венок. Получился он большим, пышным. Главное, нужна какая-то примета, чтобы точно отличить его от других. Это важно. И хотя теперь уже не так важно, как в прежние века, когда волшебные венки из двенадцати чародейных трав сводили женихов и невест в пары на всю оставшуюся жизнь, старинный обряд соблюдается с прежним благоговением девушками и с прежним усердием парнями. И для многих пар он сохраняет свою силу и сейчас – для кого с благословения родичей и предков, а для кого и нет, по велению одного Ярилы, удалого молодца.
    Младине казалось, что она быстро собрала цветы – те ведь сами кричали, ей и искать не приходилось – однако забрела она в самую глушь, и когда вышла снова к реке, то оказалось, что ее одну и ждали. Все прочие девушки-невесты в новых венках уже собрались; хотели было идти без нее, да парни вступились, просили обождать. Особенно Леденичи – Данемил, Вышезар, даже Грудень и Вьял. Завидев на опушке еще одну «березку» в пышном венке, сиявшем вокруг головы, будто лучи встающего солнца, все разом замахали: скорее, скорее! – и гурьбой двинулись к Овсеневой горе.
    Весь окрестный люд уже собрался на площадке святилища. Посередине стоял «огневой плуг», окруженный старейшинами родов, во главе с Леженем, старшим старшего рода на Сеже. Отцы и деды были в нарядных вышитых рубахах, с ткаными поясами, с посохами – жилищем родовых чуров, которые в самые важные праздники года покидают красный угол в избе старейшины и выходят на гору – на богов посмотреть, себя показать. Дальше теснились мужчины и женщины – молодые бабы в праздничных нарядах, пылавших всеми оттенками красного цвета – узорное браное тканье, вышивка, иные даже с полосками дорогого привозного шелка, нашитыми на вершники и нагрудники. Подалее толпились старики и старухи, которым скоро помирать – в белых рубахах с погребальной вышивкой, в том самом, в чем пойдут на встречу с ранее умершими дедами.
    Еще на солоноворот, ровно полгода назад, при помощи Угляны в лесу выбрали пару «добрых» берез, срубили, принесли в святилище, высушили, очистили от коры; в одном из стволов проделали отверстие, а в него вставили такое же сухое, освобожденное от коры, длиной в человеческий рост полено. И вот теперь самые старшие из отцов – Лежень, Красинег, Станемер – глава Домобожичей, Суровец – глава Хотиловичей, – принялись вращать полено в отверстии ствола, трением добывая огонь.
    Толпа замерла в благоговейном молчании; все, кому были видно, не отрывали глаз от отверстия в нижнем бревне, остальные тянулись, стараясь над плечами и головами увидеть как можно больше. Рядом с «огневым плугом» стояла Младина с лучиной наготове. Принимать священный огонь полагалось Леле, и летошний год это делала Веснавка, но сейчас ей сам дед Лежень не велел: оскверненная прикосновением водяного девка не годилась для этого дела. Конечно, мать и тетки ее живо отмыли в бане со священными очищающими травами, для людей-то она теперь была безопасна, а вот богам не понравится. Взглянули на Ледану и покачали головами: нужна старшая дочь у своей матери, а у Леданы имелись две старшие сестры, уже замужние.
    – Пусть Младина, – сказала Угляна.
    – Да как же… – заговорили вокруг люди, отлично знавшие, что Младина – вторая дочь Путима и Бебринцы-Соловушки после Веснояры.
    – Пусть Младина, – повторила Угляна и кивнула. – Ей можно.
    Лежень открыл рот, но тут, как видно, что-то вспомнил, посмотрел на свою старуху, потом на Путима… Все подумали одно и то же: коли Угляна так говорит, стало быть, можно… И старейшина кивнул: пусть идет Младина.
    Сначала из отверстия под поленом пошел дым, потом наконец вспыхнул огонек. Младина наклонилась, зажгла лучину и высоко подняла ее над головой. Народ радостно закричал, к девушке подскочили два дюжих парня, подхватили, подняли как могли выше, чтобы вся волость и ее гости могли видеть новорожденный священный огонь, чтобы сами небеса приметили сверху его сияние! Так и понесли ее к сложенному посреди площадки высоченному костру-шалашу; там бережно спустили наземь, и Младина подожгла от лучины бересту и просмоленную солому, заложенные в основание. Занялось хорошо, дружно – видать, и правда богам была угодна вторая дочь Путима.
    Костер быстро разгорался под ликующий крик сотен голосов: вот оно, солнце, в этот день взошедшее на крайнюю вершину небосвода! Ревущее пламя взметнулось выше, чем на два человеческих роста, народ отхлынул от льющегося жара, стоящие в переднем ряду подали друг другу руки, образуя круг, то же сделали и те, кто толпился у них за спиной – на общий круг тут не хватило бы места, но и так выходило, будто все три мира вращались вокруг торжествующего солнца: юный мир Прави, зрелый мир Яви и дряхлеющий – Нави.
    От громкого пения, от жара и блеска священного огня, слепившего глаза, от хода по кругу у Младины так же кружилась голова, она едва передвигала ноги, цепляясь за идущих рядом Ледану и Домашку. Она сама не заметила, на каком шаге перешла в верхний мир, и теперь шла не по утоптанной земле старого святилища, а по голубым воздушным тропам, и не обрядовый костер перед ней пылал, а сам золотой солнечный дом. И навстречу ей мчался всадник на белом коне-облаке – сам сияющий, как золото, с волосами и бородой, будто пламя, с яростными молниями во взоре, румяный и горячий, как само солнце, удалой молодец – Перун. Каждый шаг Младины приближал ее к нему, и с каждым шагом сильнее овладевало душой горячее, томящее и пьянящее чувство счастья. Казалось, еще миг – и исполнится смысл самого всемирья, настанет ему закономерный конец, из которого также закономерно родится новое начало. Он был все ближе – его сияние закрыло уже полнеба, и пылающий взор Грома Гремучего не отрывался от Младины, наполняя ее восторгом и ужасом. Вот он поднял руку; она сняла с головы свой пышный невестин венок и протянула ему. Он хотел взять венок, уже почти коснулся розовых стеблей ревелки, распростертых, будто лучи встающего солнца…
    – Ты чего застыла? – как из неведомых далей донесся до Младины голос Травушки. – Ну же?
    Очнувшись, она обнаружила, что стоит на полуопустевшей площадке, и сестра теребит ее за рукав – видимо, давно уже теребит. Голубые просторы внезапно съежились и как-то угнездились в небольшое человеческое тело; им было там отчаянно тесно, и Младина, стараясь утвердиться и устроиться вновь в этом теле, не сразу смогла ответить.
    – Я… видела его.
    – Кого? – Удивленная Травушка заглянула ей в лицо.
    – Перуна! – Младина улыбнулась, счастливая даже воспоминанием о своем видении. – Он взял мой венок!
    – Выдумаешь тоже! – Травушка снова дернула ее за руку, будто боялась, что сестра не до конца пробудилась. – Без жениха останешься, о богах мечтаючи! Наши уже все к реке убежали, ты одна тут стоишь, как во поле береза!
    И потащила сестру вслед за прочими, вниз, к речному берегу.
    Приближаясь к воде, невесты снимали свои пышные венки и, благоговейно держа их перед грудью, заходили в воду. Про недавний страх перед водяным и думать забыли, поглощенные самым важным и почти самым последним обрядом своей вольной девичьей жизни. Даже Веснояра кинулась в воду одной из первых, не держа в уме, как утром цепкая холодная рука схватила ее за щиколотку и потянула в глубину, прочь от вольного воздуха и белого света. Нужно было зайти как можно глубже, слиться с матушкой-водой, довериться ей и просить показать судьбу.
    – Суженый-ряженый, плыви, где судьба моя! – говорили девушки, зайдя по плечи, так что едва можно было стоять, и отпускали венок плыть по течению впереди себя.
    Венок уплывал, уносимый матушкой-водой. И не успевала еще девка выбраться на сушу, как к венку устремлялся кто-то из парней, желающий оказаться той самой «судьбой». К иному венку рвалось по несколько женихов; прямо в воде затевалась борьба, один отпихивал другого, норовил притопить, обогнать, вырвать почти из рук добычу. Нередко бывало, что не рассчитавший свои силы вынужден был спасаться, гребя к берегу, чтобы и впрямь не захлебнуться; а там двое затеяли борьбу, не замечая, что третий уже ухватил желанный венок и вовсю торопится с ним прочь. В воде бороться еще позволено, а на суше уже нельзя – кто из воды с венком вышел, тот и владей.
    Младина из-за малого роста не могла зайти особо глубоко, но это ее не смущало. Она не замечала царящей вокруг суматохи, плеска, крика, ливня брызг, намочившего ее до нитки еще раньше, чем вода поднялась ей хотя бы до колен. Не замечала и Данемила, который шел пообок, где глубже, сторожа миг, когда она положит венок на взбаламученные волны, почти обгоняя ее, чтобы течение принесло венок прямо ему в руки, и лишь изредка бросая снисходительные взгляды на братьев Вьяла и Груденя. Те двое тоже были не прочь раздобыть такую невесту, как Младина Путимовна; понятно, что со старшим братом им было не тягаться, но отчего же не попробовать? В игрищах матушки-воды старших и младших нет, тут кто поспел, тот и молодец.
    А девушка их и не видела. Ее взор был устремлен в небо, где догорала алая вечерняя заря, и в этом сиянии она снова видела прекрасное лицо своего небесного жениха. Хоть и высоко небо, а он был совсем близко к ней, близко как никогда, она чувствовала на себе его пристальный взляд, ощущала прикосновение к щеке его теплой руки и шла прямо в его объятия. Она не замечала холода воды, на сердце у нее было горячо, жар разливался по телу, и каждый глубокий вдох, как исполинский шаг, приближал ее к божеству. Волны уже толкали Младину в грудь, она протянула вперед руки с лежащим на них венком и вручила его матушке-воде. Неси, вода, венок девичьей воли моей, отдай ему – моей любви, моей судьбе! Она знала, кому посылает этот дар, и знала, что вода непременно отнесет венок куда нужно. И ей было так хорошо, будто она уже сделала то, зачем родилась на свет.
    Кто-то кинулся вслед за ее венком, замелькали чьи-то руки, головы, спины, поднялись брызги, окатили ее лицо, Младина зажмурилась. Венок пропал в поднявшихся волнах, и она не могла разглядеть, догнал ли его кто-нибудь.

    ***

    Выжав кое-как подолы, побежали сушиться. Костров, зажженных от священного огня, уже было множество по берегу – сколько хватало глаз, до самой излучины в сгустившейся тьме блестело жаркое пламя. У каждого костра пели – где одно, где другое, играли на рожках, на сопелках, перебивая друг друга, стоял шум и гул веселого гулянья. Привезли бочки с брагой, пили с родичами и угощали всех встречных. Станята Баяльник завел рассказ о том, как Велес похитил Мару Моревну, жену Грома Гремучего, и как тот пустился в путь-дорогу ее выручать. Но молодые слушали недолго – только обсохли немного, как опять Ледана и Веснояра позвали всех на луг. Выстроились широким кругом, парни и девки вместе, в середине остался один из парней – Вышезар. Девушки-невесты были с непокрытыми головами, парни почти все в венках – мокрых, помятых, с торчащими стеблями, кривыми, порой порванными и кое-как связанными. Об этом ходило немало шуточек – коли, дескать, венок выловили порванным, значит и девка, того, не дождалась, покуда ее с мужем новобрачным на ячменные снопы уложат. Девки бранились: или мы виноваты, если вы, медведи лютые, венка путем выловить не умеете? Но каждая в глубине души гордилась, что за ее венок шла борьба – значит, женихов у нее, что в бору грибов!
    Младина шарила взглядом по головам парней, пытаясь отыскать свой венок – то же делали и прочие девушки, с замиранием сердца угадывая «судьбу». На глаза Младине попалась Веснояра – та, как и все, выглядела взволнованной, ее лицо пылало, она не сводила глаз с Вышезара, но Младина сразу поняла, что сестра смотрит и не видит, мысли ее где-то далеко. И уже нарочно стала выглядывать среди парней Травеня – долго искать не пришлось. И у Вышезара, и у Травеня было на головах по венку, но который из них Веснавкин, Младина не знала – не заметила, какой был у сестры, да и темновато уже чужие венки различать. Свой бы найти…

    Ладина береза посреди поля стояла!

    – запела Веснавка, забыв, что уступила это почетное право Ледане. Но та не возражала, а подхватила вместе со всеми:

    Она листьями шумела, шумела,
    Золотым венком веяла, веяла.

    При звуках песни Вышезар пошел, приплясывая, вдоль строя движущегося хоровода: это был лучший случай для парня показать себя, и каждый в кругу старался переплясать других.

    Гуляй, гуляй, голубок,
    Гуляй, сизенький.
    Сизокрыленький.
    «Ты куда, голубь, летал?
    Куда, сизый, полетел?» —
    «Я ко девице, ко красавице,
    Коя лучше всех, коя важнее!
    Как березонька бела,
    Как солнышко румяна!
    То невеста моя,
    Поцелует меня!

    Когда девушки пропели эти слова, Вышезар приблизился к Веснавке, переложил венок со своей головы на ее и поцеловал девушку. И тут, вблизи, Младина приметила, что венок, пожалуй, не тот – слишком свежий на вид, не помятый, не бывавший в воде, да и свит неказисто. Нет, не Веснава его плела! Видать, не достался Вышезару ее венок, вот и сделал другой, чтобы «с пустой головой» в круг не выходить. Парни, кому не досталось девичьих венков, делают их сами, чтобы поучаствовать в игре, хотя почету в этом меньше.
    Вышезар встал в круг рядом с Веснавой, вместо него вышел Данемил, и песня началась с начала. Сколько ни вглядывалась Младина, в трепещущем свете костра не могла разглядеть, что у него за венок. Но когда Данемил, как и ожидалось, подошел к ней и передал венок, она сразу поняла: тоже не тот! Она послушно подставила сперва голову, чтобы жених возложил венок, потом лицо для поцелуя, но самого поцелуя почти не заметила, думая: где же ее венок? Неужели Данята кому-то уступил? Да нет, не может быть, он не из таких: хоть утопить супротивника, а отбить! Уже двигаясь в кругу, она все искала свой венок, но не находила. Бывало, что одну девку выбирает несколько парней, и она ждала, не подойдет ли к ней еще кто-то, но нет – ее венка так и не обнаружилось.
    Не нашлось и венка Веснояры. Когда дошла очередь до Травеня «ходить голубем», он чин-чином подошел к Ледане, которая назначалась ему, как старшая из «отдашных девок» рода Домобожичей. Ледана была и рада, и смущена: венок-то он принес не ее! Но и не Веснавкин – тоже слишком свежий и не мокрый. Что за чудеса?
    – Разорвали ведь они Веснавкин венок! – шепнула Младине Домашка. – Ты не видала? Пополам разодрали, прямо в воде, да чуть один другого не утопили. Видишь, у Вышени рубаха рваная! Нагорит от матери! Тоже, жених – пошел по невесту, вернулся ободранный!
    Наконец все венки были розданы: парней было больше, чем девок, поэтому некоторым невестам досталось по два и по три венка. Младине их принесли аж четыре: кроме Данемила, и Вьял с Груденем не растерялись, и еще один парень, из Домобожичей, по прозвищу Лось – крупный, с грубоватым лицом, молчаливый. Младина не помнила, чтобы он хоть раз сказал ей слово, только улыбался издалека. На голове четыре венка держать невозможно, поэтому она спустила их на грудь, но ее собственного венка, сплетенного из трав, которые сами ей отзывались, ни у кого не обнаружилось.
    Круг рассыпался, затеяли играть в «ручеек», в «золотой вьюн», в «просо сеяли». А Младина все думала о своем венке – пока он не вернулся, ей казалось, что она осталась «без судьбы». Полученные она пока повесила на березу, чтобы не мешали.
    – Не знаю я, куда он делся! – сказал ей Данемил, сам раздосадованный этим обстоятельством. – Вроде перед глазами был, только руку протяни – протянул, а там одна пустая вода! Уж я этих дубинушек тряс-тряс, и у них нету! Видать, утонул он, пока мы вокруг топтались!
    – Мой веночек потонул, меня милый вспомянул! – шутливо пропела Младина.
    Ей было и страшно, и радостно. Когда венок тонет, это плохая примета – водяной забрал, а это если не утонуть, то уж точно еще год в девках просидеть. Но она была рада, что венок, приготовленный для Перуна, не достался Даняте и тем более его шустрым младшим братьям. Данята всем хорош – и собой красив, и боек, и умен, и роду доброго, богатого, жить бы с таким да радоваться. Но когда Младина смотрела на него, ничто в ней не отзывалось ему, и хотя он держал ее за руку, казался таким далеким, будто их разделяют горы и долы. Он казался каким-то… маленьким, хоть она и доставала ему затылком только до плеча. Он весь был здесь, земля крепко держала его, а ее сердце стремилось в небесную даль, где жил тот, от кого всякий добрый молодец получает силу и удаль.
    И вновь тоска по нему, настоящему жениху, охватила ее с такой силой, что не было мочи оставаться на месте. Пользуясь суматохой игры, Младина ускользнула от Данемила и пустилась снова к реке. Она не хотела думать, что будет завтра – вернее, уже на заре, когда ее обручат с Данемилом и судьба будет решена, хочет она того или нет. Казалось, что путь ее судьбы окончится утром, и мысленный взор упирался в это утро, как в глухую стену. Оставалась только эта ночь, чтобы что-то изменить. Но это не так уж мало…
    У реки было тихо, ползли над водой белые клочья тумана, будто тени ушедших вил, пучки травы и березовые ветки кое-где застряли между камней на песке. Младина медленно пошла вдоль берега, глядя в воду. Здесь берег на длинном протяжении был почти свободен от камыша, и она шла по самой границе земли и воды, по мокрому песку, внимательно глядя в воду, выискивая не то свой венок, не то тропу туда, где жило ее сердце. Ее била мучительная дрожь – то ли от холода, то ли от невозможности далее выносить свое одиночество. Она почти ощущала прикосновение сильных рук к своим плечам, ощущала объятия, губы приоткрылись, словно в ожидании поцелуя – но никого не было рядом, лишь темная река и небо с красноватой полоской грядущей зари.
    Впереди послышались голоса. Младина вздрогнула, очнулась, прислушалась, потом ускорила шаг. Взобралась на мысок, миновала его, пробралась через крохотную рощицу из десятка берез, глянула вниз.
    Уже достаточно рассвело, чтобы она узнала людей на отмели: женщину, вернее, девушку, и троих парней. Незнакомый парень сидел в челне, другой помогал перебраться девушке, а третий, с коробом за спиной, стоял на песке, тоже готовый сесть в челн. Младина узнала и девушку, и парня, и даже короб. Чего же не узнать – сама плела.
    – Веснавка! – едва помня себя, ахнула она и кинулась с мыса вниз. – Ты куда навострилась!
    Девушка в челне резко обернулась; обернулся и Травень, и парни встрепенулись, один даже взял весло наперевес, но, увидев, что это не погоня, а всего лишь одна девка, успокоился.
    – Ты что же – бежать задумала? – в ужасе воскликнула Младина, остановившись на песке. – С Травенем?
    – Гляди, какая догадливая! – усмехнулся Травень.
    – А и бежать! – сердито ответила Веснавка. – Тебя не спросили! Какая мара тебя сюда принесла? Следила, что ли, за мной?
    – Очень надо! – было обиделась Младина, но передумала. – Ты ума лишилась, Веснавка. Как же можно так род опозорить! За самого лучшего парня тебя сватают, а ты…
    – А я сама знаю, какой парень мне лучше!
    – Много ты знаешь! – Младина сделала еще шаг, будто хотела силой вытащить сестру из челна. – Ничего ты не знаешь! Знаешь, что это он межевые березы срубил? – Она кивнула на Травеня.
    Веснавка переменилась в лице, и Младина поняла, что об этом сестра не знала. Стало чуть легче на душе, мелькнула надежда, что еще удастся ее отговорить.
    – Врет она! – рявкнул Травень и в гневе шагнул к Младине. – Ты с чего взяла, ведунья?
    – Мне сами березы межевые и сказали! – в отчаянии крикнула Младина. Было не время таиться. – Сами сказали! И кровь берез я видела на нем еще в тот день, как «волки» из лесу вернулись! Сама подумай: с чего бы Ладина береза тебя по щекам била, когда венки завивали, а потом земля ноги травами опутала, из рощи выйти не дала? Потому что огневались на тебя вилы, ведь из-за тебя их сестер загубили! Почему тебя водяной чуть не уволок? Потому что вилы сказали, что защищать тебя не будут! И еще сказали, нужна им голова человечья, чтобы обиду загладить! Хотели они тебя с собой за небесный край увести, сестра моя милая, только я их и отговорила! Но они сказали, что все равно человечью голову возьмут. И это будет он! – Младина ткнула в Травеня. – Не ходи с ним, сестра! Не будет вам счастья, да и жить ему недолго! Не выпадет долгого веку тому, на кого вилы разгневались! И году ему не прожить, овдовеешь, и будет твоя доля горше горького! Пойдем домой! – взмолилась она, протягивая руки к Веснавке, отделенной от нее полосой воды и просмоленным бортом челна. – Забудь его, как морок злой, иди за Вышеню, будешь жить в чести да в радости!
    Веснояра слушала ее в изумлении, даже вроде бы смутилась, и надежда окрепла в душе Младины. Но Травень встал между ними и загородил от нее сестру.
    – Больно ты умна, девка! – холодно и жестко бросил он. – Березы, вишь, с ней разговаривают, вилы являются, и волю богов как на ладони видит! Тебе самой не замуж идти, а в лес дремучий, с волками жить и медведями!
    – Ты что, Младинка, сказилась? – Веснояра опомнилась. – Ума лишилась? Давно ли с тобой вилы разговаривают? Что ты здесь наплела? Завидуешь, что ли? Так беги скорей на поляну, там Вышенька одинокий остался, как хрен на горе, теперь ты ему в жены и пойдешь, если Домашка не перехватит. Тебе дарю и завещаю женишка моего любезного! – Она насмешливо махнула рукой. – А коли скажешь кому, куда я пропала, – лицо ее вдруг сделалось злым, в глазах мелькнуло уже знакомое Младине «зеленое безумие», насылаемое вилами, – то мы тебя с собой заберем!
    – Заберем! – захохотали парни. – Нам такая пригодится!
    – Или в реке утопим, – негромко добавил не смеявшийся Травень. Его желто-серые глаза были холодны, как речные воды на заре, и Младина отчетливо понимала, что это не пустая угроза. – А скажем, что вилы тебя с собой увели, подружку свою любезную! Нужна им человечья голова? Так твоя покрасивее моей будет, поугоднее!
    Он сделал шаг к Младине, намереваясь не то силой посадить в челн, и без нее перегруженный, не то толкнуть в воду. Но не успела Младина в испуге отшатнуться, как между ними мелькнула светлая молния – белая волчица, будто метель, залетевшая в теплое зеленое лето. Одним прыжком она соскочила с мыска, из-под берез, и встала перед Младиной, грозно ощерясь и вперив в парня злобный и угрожающий взгляд желтых глаз. Черная губа вздернулась, обнажив белые острые клыки, и Травень попятился. При нем не было никакого оружия, даже ножа, только цветочный плетень на поясе, за который была засунута половина Веснавкиного венка.
    Младина попятилась, отступая к тропе вверх, потом повернулась и побежала. Взобралась на мыс, ухватилась за березу, и сразу стало спокойнее – немногочисленные березки будто обступили ее, прикрывая живой стеной. Удобная тропинка кинулась под ноги, будто сама унося прочь от этого места, тянула дальше и дальше.
    Волчица вдруг оказалась рядом, потом побежала впереди, иногда оглядываясь и явно приглашая следовать за собой. Младина скоро перестала понимать, куда ведет ее лесная вожатая сквозь серые предрассветные сумерки: знакомый берег скрылся, вокруг встала роща, потом вдали заблестели огни на широкой луговине – но это была не их, Овсеневская луговина, и не те огни, что раскладывали ее родичи. Возле костров плясали, кружились, но Младина не видела никого знакомого. Когда под ногами зашуршала примятая плясками и играми трава, Младина замедлила шаг, обернулась, словно желая спросить у белой волчицы, куда та ее привела, но волчицы нигде рядом не оказалось. Как появилась, так и пропала.
    Этого места Младина вовсе не знала. Вспомнился чужой лес, через который ее вел сначала неведомый старик, потом женщина-лебедь, потом тур-оборотень, и Младина невольно огляделась, ожидая увидеть кого-то из них. Охватила теплая дрожь, все тревоги отступили и растаяли, Младину наполнило предчувствие чего-то радостного: кто-то здесь ждал ее, она это точно знала и оглядывалась, пытаясь понять, кто же это.

    Я по солнышку хожу, себе девицы ищу,
    Коя лучше всех, коя важнее!

    – доносилось от кружащего хоровода. Там тоже играли в «голубка», на головах иных девушек уже пестрели венки, какие-то еще оставались простоволосы.

    Как снежок она бела, как ягодка румяна!
    Как березонька стройна, то невеста моя!

    Младина подходила все ближе, но еще не видела того, кто был в середине круга. А песню запели заново, без остановки: видимо, очередной «голубок» все не мог выбрать, кому отдать венок.

    Ходи, сизый голубок, сизокрыленький…

    И вдруг песня оборвалась, только кто-то еще тянул на другой стороне: «То невеста моя, поцелует меня…» Круг распался, разорванный изнутри, и перед Младиной вдруг вырос высокий парень с венком в руках. И с первого взгляда она узнала и то, и другое: это был ее венок, с розовой ревелкой, и… ее жених?
    – О боги! Это ты! – с лихорадочной радостью и недоверием воскликнул он, очутившись перед Младиной и жадно впиваясь взволнованным взглядом в ее лицо. – Тебя привезли! Привезли все-таки! А мне никто слова не сказал! Даже дед смолчал! Уж как я просил его, как умолял: ну когда же, давно пора за ней посылать, чего ждешь, пока я поседею, что ли! И не знал даже, а он снарядился, мне слова не сказав! Насилу я тебя дождался, истомился весь!
    – И я тоже… – очарованно пробормотала Младина, ничего не понимая и в то же время зная, что говорит правду.
    Парень торжественно возложил венок на ее непокрытую голову. Обнял за плечи, наклонился, нежно поцеловал в губы и прижал ее голову к своей груди, сминая венок. Младину пробирала дрожь, в душе недоумение мешалось с восторгом. Парень вел себя так, будто хорошо знал ее и с нетерпением ждал; она точно знала, что никогда в жизни его не видела, но это несомненно был он, ее жених! Она поняла это с первого взгляда, так ясно, как если бы они уже целую жизнь прожили вместе и были прочно связаны. Пустое место в душе вдруг оказалось заполнено, и весь мир изменился, будто нечто неустойчивое обрело прочную опору. Она, Младина, обрела вторую половину самой себя, которую прежде не знала и оттого тревожилась, металась. Теперь же она обеими ногами стояла на дороге своей судьбы, и впереди лежало счастье.
    Вот он выпустил ее из объятий и немного отстранился, держа за плечи, будто желая лучше разглядеть, и даже сам сдвинул ее венок на затылок, чтобы не загораживал лица. Младина была ему за это благодарна: ей тоже хотелось его рассмотреть. Парень был высок, даже выше Данемила, и весьма хорош собой: правильные основательные черты лица, прямые темные брови, будто черные куницы, широкий выпуклый лоб, густые светло-русые волосы, волнами падающие на плечи. Кожа его, обожженная первыми жаркими лучами, имела золотисто-розовый оттенок, будто у встающего солнца. Был он крепок, в плечах широк, на всем его облике лежал отпечаток прочности, уверенности, зрелости тела и духа. На вид ему было лет двадцать-двадцать один. Понятно, что заждался, уж лет пять в женихах ходит. Но почему – ее ждал, пока вырастет? И так бывает, если роды заранее уговорятся о свадьбе детей…
    И в то же время он был так похож на того златобородого воина, что грезился ей в облаках, что Младину брала оторопь. Это был он, Перун, только совсем еще молодой и сошедший на землю! Все существо Младины так явно отзывалось ему, что он сразу показался ей прекраснее всех на свете, и уже не казалось удивительным, что он тоже ее ждал. От восхищения она даже опешила: и мечтать не могла, что ей так повезет с женихом!
    – Какая ты красавица выросла! – произнес парень, держа ее за плечи и жадно разглядывая. – Ты меня совсем не помнишь?
    – Н-нет… – вымолвила Младина, дивясь, почему он думает, будто она должна его помнить.
    – Ну да, давненько виделись! – Парень засмеялся. – Мне тогда как раз меч вручили, стало быть, тринадцать годов сравнялось, а тебе лет десять было, да? Или меньше? За семь лет мы оба не те стали, но это точно я, Хорт, жених твой нареченный, чурами клянусь, Перун мне свидетель. А ты даже еще лучше, чем я думал. Ты и тогда была хороша, а теперь такая красавица, березка белая!
    Парень снова обнял ее. Младина глупо хлопала глазами, благо он не видел. Семь лет назад они встречались? Не может быть. Ей было девять – не год и не два, девочка уже не младенец и все понимает, по хозяйству матери помогает, с младшими возится, рукодельям обучается. Младина хорошо помнила себя в девять лет. Если бы ей тогда же указали будущего жениха, не могла бы она забыть! Да и родичи бы ее не сватали сейчас за других, кабы обещали кому-то. Ни в девять, ни в десять лет она не видела этого парня… Хорта. И имени такого не слышала. Но он уверен, что они встречались, он ее узнал! Что за чудо? И венок-то ее – вот он! Мать-вода отнесла его тому, кому было надо. И собственная радость, наполнявшая до последней жилочки, ощущение счастья, огромного ценного дара, полученного от судьбы, убеждали Младину, что Хорт говорит правду. Это и есть ее жених.
    Только одно ей показалось странным. Кроме обычного тканого пояса с красными кистями белая рубаха ее жениха была подпоясана ремнем шириной в три пальца, вырезанным из волчьей шкуры с мехом. От этого несомненно веяло колдовством, если не оборотничеством, и Младина слегка вздрогнула. Но спросить не решилась, тем более что ничего угрюмого или угрожающего в парне не было.
    – Вот ведь дед подгадал: на самую Купалу! – радовался Хорт, уверенный, что привезенная к сроку невеста знает об этом деле больше него самого. – Стало быть, это свадьба у нас будет! Ну, пойдем!
    И потащил ее за руку в круг. Там уже ходили, опять пели про «девицу, коя лучше всех»; на Младину поглядывали с явным любопытством, но не так чтобы удивлялись ее появлению. Не зря ей мерещилось, будто ее тут ждут.
    Утомление долгого праздника будто рукой сняло: Младина снова ходила в кругу, пела, плясала с девушками. Но гулянье шло на убыль: уже рассвело, по лугу и над рекой стлался туман, холодало, старшие уже разбрелись спать.
    – Пойдем, я тебя на челноке покатаю! – предложил Хорт, взяв ее за руку и уводя прочь от стайки молодежи, еще игравшей в какую-то игру. – Поедем солнце встречать.
    Младина засмеялась. Ей уже не хотелось петь и бегать, хотелось присесть на бережку в укромном месте, поговорить со своим ровно с дерева слетевшим женихом. Ему, видно, тоже хотелось; когда он смотрел на нее, в глазах его вспыхивала радость, выражение чистосердечного восторга и нежности разливалось в чертах. Он тоже давно ждал этой встречи, и наконец явившаяся невеста не обманула его ожиданий.
    – На тот берег поедем, там у нас такие рощи, такие поляны! – говорил он, ведя ее сквозь туман к реке. – Земляника россыпью!
    Он держал ее за руку, и это было так приятно, что хотелось никогда не выпускать этой руки; наоборот, Младине хотелось остановиться и обнять его, прижаться к нему, ощутить его тепло, услышать, как бьется его сердце – получше узнать того, кого она видела в первый раз, но в ком нашла свою судьбу. А Хорт говорил так, будто их давным-давно обручили с благословения всей старшей родни и ее, будущую невестку, уже ждут у него дома! Она даже спохватилась было, как же приданое, ни пояска ведь нет, только то, что на себе! Но отбросила это беспокойство: доставят и приданое, куда оно денется?
    Они спустились к реке, где стоял под ивой челнок, привязанный к опущенным ветвям. Хорт помог Младине пройти в него по толстой ветке, придержал борта, пока она уселась, потом ступил в воду, наклонился, с силой толкнул челнок, собираясь прыгнуть… Но челнок свободно закачался, стрелой улетая от берега; Младина вскрикнула, видя, что белесая мгла сомкнулась над водой, отрезав от нее Хорта, и вокруг только вода и туман!
    Она вцепилась в борта, лихорадочно огляделась, нашла весло, схватила, опустила в воду, пытаясь остановить челнок.
    – Хорт! – закричала она. – Хо-о-орт!
    Но только озвень ответил ей, отраженный туманом.
    Перехватив весло поудобнее, она усердно принялась грести туда, где, по ее расчетам, находился оставленный берег. И действительно, даже раньше, чем она ждала, из тумана вынырнула полоса песка и челнок остановился, наехав на сушу. Младина торопливо выскочила, не боясь замочить и без того влажный подол, кинула быстрый взгляд вокруг, хотела снова позвать… и осеклась. Это было не то место, где она села в челнок. Это была та отмель под мысом с крошечной березовой рощицей, откуда Травень увез Веснояру.
    Бросив весло обратно в челн, Младина медленно вышла на берег, ступая так осторожно, будто здесь-то и была неведомая-незнаемая земля. Ну, да. Все так и есть: березовый мыс на Сеже, невдалеке от Овсеневой горы и городка Заломичей. Здесь было пусто, над рекой уже не звучали голоса. Погасли костры, кончилась веселая Купала. Только перед воротами святилища толпился народ, и там Младина сразу узнала всех своих родичей и кое-кого из леденических стариков. Все перетоптывались, оглядывались, чего-то ждали.
    Вернее, кого-то.
    – Да вон же она! – со смесью негодования и облегчения закричала Муравица, первой ее заметившая. – Иди сюда, девка, бегом! Куда запропала?
    – Старшую не видала? – Путим, озабоченно хмурясь, сделал шаг навстречу дочери.
    В ответ Младина только покачала головой. Ей вообще не хотелось говорить, даже судьба Веснояры не занимала. Она и понимала, что вернулась домой, в свой привычный мир, но пребывать здесь теперь казалось странным и неправильным. Она должна быть там, возле Хорта… знать бы еще, где это. Где он? По этой ли земле он ходит, или купальская ночь заманила ее в иные мира, на Ту Сторону? Человек ли он, по правде сказать, или бог, сам Ярила? Но и это было неважно, а важно одно – быть с ним. Найти его снова и уже не расставаться. Теперь она знала, к кому ее влечет, знала, с кем накрепко сплетена ее судьба, но тоска не стала легче, она только изменила цвет. Теперь, глядя вокруг, она везде искала и видела его. Как он был хорош – продолговатое скуластое лицо, глубоко посаженные серые глаза, ровные, пушистые темные брови, русые волосы, красивыми волнами осеняющие широкий лоб… Закрыв глаза, Младина вспоминала прошедшую ночь и не замечала, что вокруг происходит.
    А вокруг что-то говорили, ее куда-то вели, куда-то поставили. Кто-то чувствительно пихнул ее локтем в бок.
    – Не спи, счастье свое проспишь! – прошипела Домашка, имевшая вид беспокойный и сердитый. – Счас дадут тебя жениху, и спи до самой Макошиной! Дуру-то не строй, хоть родни будущей постыдись! Такой ладный жених тебе достается, другая бы от радости скакала, а она, вишь, притомилася, гуляючи! Что-то я тебя на рассвете не видала – уж не прилегла ли ты отдохнуть за зелененьким кустом да с миленьким дружком?
    Младина потрясла головой, пытаясь прийти в себя. Ее привели на вершину горы и поставили на площадке перед идолами, в ряд со всеми взрослыми сестрами. Вот они стоят: она, Младина, потом Домашка, потом Векша, дальше Криница, иначе Кринка, малорослая и худенькая дочка стрыя Еловца, потом Лебедушка и за ней три дочери стрыя Бродилы – короче, все «отдашные девки» Заломичей на этот год.
    А напротив, также по старшинству, выстроились парни Леденичей – женихи. Вышезар, с явным беспокойством шарящий глазами по их стайке, Данемил, тоже взволнованный, но довольный, стоит подбоченясь, потом младшие их братья…
    – А за старшего сына моего Вышезара прошу я деву вашу Веснояру Путимовну… – начал Красинег. С тех пор когда браки заключались на Купалу простым «уводом», остался обычай утверждать в этот срок ряд между родами о будущих свадьбах и назначать, кому которую девку. – Что-то я ее не вижу только…
    Невесты стали переглядываться, отцы и матери вертели головами, звали.
    – Веснавка! Веснояра! Куда девалась-то?
    – Уж не увез ли ее кто? – Красинег вопросительно взглянул на Леженя.
    Но старейшина только бородой шевельнул: если и увезли, то его вина, он недоглядел. Но разве усмотришь за каждой из двух десятков внучек среди буйного Купальского гулянья? И свою старуху сведут из дому, не увидишь!
    Отцы и деды сошлись, заговорили о чем-то негромко, заспорили. Вышезар молчал, но на лице его все яснее проступали досада, злость и отчаяние. Он-то знал, кто увел Веснояру – тот самый «серенький волчок», кому он еще летошний год бил морду за то, что вылупил бесстыжие глаза куда не следует! Мало, выходит, бил! Сейчас Вышеня сильно жалел, что не оторвал злодею ярилку под самый корень и харю его бессовестную на затылок не свернул!
    Наконец отцы пришли к решению.
    – Хоть и думали мы за старшего моего сына самую хорошую невесту взять, да коли нет ее, совсем без невесты ему оставаться никак не годится! – говорил Красинег. – Давайте другую, какая вслед за той идет.
    Все взоры обратились на Младину. Домашка, Лебедушка и Векша были старше ее годами, но ее отец, Путим, был по положению в роду старше их отцов, поэтому и она шла следом за Весноярой.
    – Э, нет, эта моя! – невольно воскликнул Данемил, хотя ему не полагалось подавать голос – отцы лучше знают. – Батюшки мои! Вторая Путимовна моя! Я и венком с ней обручался, и… Не погубите жизни моей!
    Младина даже пожалела его: вон как испугался, что потеряет ее, неужели так сильно любит? А прежде все усмехался, она и не знала… Однако вторая по старшинству невеста Заломичей полагалась старшему из братьев, то есть Вышезару.
    – Не губи, батюшка! – очнувшись от задумчивости, Вышезар сам поклонился отцу. – Возьми эту за брата Даняту, коли она ему люба, а мне и другая пригодится.
    – Да не ладно так-то… – в сомнении протянул Красинег. – Младшему вперед старшего невесту брать..
    – Сделай как просят, отец! – поддержала одна из женщин, мать не то Вышени, не то Даняты. – Нам без разницы. Все их девки наши будут, а им вместе жить, да и меж братьев в роду зачем раздор чинить? Пусть Данята свою берет, а Вышене другую возьмем, постарше годами. Вон ту, хорошая какая девка! – И с одобрением кивнула на рослую, пышную Домашку.
    Та приосанилась.
    – Да, эта хороша! – подтвердил и Вышезар, окинув Домашку, впрочем, вполне безучастным взглядом, будто мысли его были далеко. – Эту хочу взять, благослови, батюшка!
    – Ну, будь по-вашему, – сдался Красинег. – Прошу за сына моего Вышезара вот эту девку…
    – Домашку, Корягину дочь, – подсказала бабка Лебедица.
    Вышезар приблизился к девичьему строю, поклонился Домашке; подошел дед Лежень, взял ее за руку и обвел вокруг жениха, после чего передал Вышене руку невесты. Тот отвел довольную, покрасневшую от радости Домашку в сторону, где они и встали парочкой. На лице девушки сияло неприкрытое торжество. Не думала, не гадала, а так свезло! Пусть Веснавка, коза белая, по лугам скачет хоть до осени, а жениха-то лучшего проморгала! Домашка теперь в большухи метит, лет через двадцать над Леденичами хозяйкой станет!
    – А за Данемила, братанича моего, сына Звонятина, беру Младину, Путимову дочь, Леженеву внучку, – продолжал Красинег.
    Успокоенный Данемил едва дождался конца его речи – бегом кинулся к Младине, чуть не сам выхватил у Леженя ее руку, повел в сторону, будто боялся, что передумают и переладят по-другому. Отцы и матери проводили их сдержанными смешками: эх, молодежь! Да ведь и сами такие были двадцать лет назад… Иная большуха даже бросила насмешливый взгляд на своего старика: когда-то ведь и он ее чуть не на руках нес, боялся, что отнимут! Вторая парочка встала рядом с первой.
    Остальных невест делили по жребию: каждая девушка бросила в кринку перстенек, а парни по очереди подходили и тянули, что попадется. Чтобы не было споров – богам виднее, кто кому сужден. Даже в конце родители утешились: после смерти Зимника оставалась лишняя невеста, и не кого иного, как Кринку, Лежень думал сбыть к Еловцам. У тех народилось парней гораздо больше, чем девок, поэтому они не могли выменять себе нужное количество невест обычным порядком и брали за выкуп, где есть лишние. Но с исчезновением Веснояры количество женихов и невест опять сравнялось, и Кринка, последней оставшаяся на месте, была уведена к прочим парочкам смущенным, но тоже довольным Вьялом. А уж как радовалась она сама, не сказать словами. Пускай жених ее на год моложе, весноват и малость лопоух, эка важность! Зато как хорошо идти в чужой род со всеми сестрами – не так страшно и тяжело, как одной, будто в берлогу к медведям. Кринка, давно уже ревевшая над своей долей, чуть не прыгала от радости, и родичи добродушно смеялись, на нее глядя. Иной раз и беда радостью оборачивается, на то она жизнь…
    И уж точно никто не был так равнодушен к этому обручению, как Младина. Она спокойно стояла, не отнимая своей руки у Данемила, но суть этого события до нее почти не доходила. Жених у нее уже есть – не Данемил, а Хорт обручился с ней венком, который сама она сплела и доверила матушке-воде. А если верить его словам, то обручение их свершилось много лет назад, когда Данята о ней и знать не знал. Так ли, нет ли, но Младина пришла сюда, в святилище, уже обрученной, и свели бы ее сейчас с Вышеней, или с Вьялом, или с пеньком наряженным – ей все равно. Ничьей женой ей не бывать, кроме Хорта. И к Макошиной неделе, когда объявленные летом обручения завершаются свадьбами, именно Хорт приедет за ней и увезет. Она знала это так же точно, как если бы эти вот идолы разомкнули тонкие деревянные уста и объявили волю богов.

Часть вторая,
Волчья Мать

Глава 1

    Наступил месяц листопад, и первые листья полетели с берез, будто золотые слезы берегинь по уходящим в Вырей светлым богам. В один из первых дней листопада утро выдалось ясное, такое солнечное и теплое, что и не верилось в близкое начало зимы. Солнце заливало ярким светом середину широкой поляны, окруженной лесом, и золотые листья доносило ветром до самого порога избы. Изба была небольшая – вдвоем едва повернуться – и не новая, хотя еще крепкая и надежная. Дверь была открыта, на пороге сидела женщина средних лет, греясь на солнце, вдыхая свежий воздух леса, пронизанный горьковатым и волнующим запахом первой прели. Распущенные волосы, светло-русые, с сединой, очень длинные, окутывали всю ее фигуру и спускались на землю. Одета она была в простую рубаху, серый шерстяной навершник – сукман – поверх которого была наброшена волчья шкура мехом наружу. Эта шкура, распущенные седеющие волосы, что у женщины таких лет увидишь разве что в бане либо при исполнении особо важных потаенных обрядов, усиливали впечатление неземной отстраненности и даже дикости, которой неуловимо веяло от всей фигуры и лица хозяйки лесной избы. Черты ее были не так чтобы красивы, тонкие морщинки тянулись от углов серых глаз, да и прибавить дородности ей, матери двоих взрослых детей, за прошедшие двадцать лет так и не удалось. Лютава, дочь прежнего угренского князя Вершислава и сестра нынешнего, Лютомера, жена воеводы Красовита, была почти такой же, как и двадцать лет назад, когда впервые вошла по весне в эту избу, нарочно для нее выстроенную. По-настоящему важная перемена в ее жизни произошла только одна.
    Подняв голову, Лютава прислушивалась, разбирая в шуме листвы, еще по-летнему густому, какие-то отдаленные звуки. Вот они стали яснее: вдали, в лесной глуши, слышался волчий вой. Он доносился с разных сторон: где-то волки казались ближе, где-то дальше. Лютава спокойно ждала, сидя на пороге и устремив взгляд в чащу. Когда за стволами мелькнуло что-то серое, она не двинулась с места, а все так же смотрела перед собой, выжидая. Но никто не показывался из леса. Поляна была довольно велика и свободна, могла бы вместить десятки, а то и сотню людей, но хотя за деревьями угадывалось уже немало живых существ, все они прятались.
    – Идите сюда, дети мои! – крикнула Лютава, когда ей надоело ждать. – Я не съем.
    На этот призыв из-за берез вышел наконец… кто-то, не то человек, не то зверь лесной. Двигался он на двух ногах, но одет был в накидку из сшитых волчьих шкур, на голове скалила пасть высушенная морда, позади ног болтался хвост. Лицо его было полностью закрыто берестяной личиной. Однако ни один мускул не дрогнул в лице женщины на пороге, будто ничего более привычного она и не могла увидеть. Неслышно, крадучись, с рогатиной в лапе, волк приблизился и, не доходя шагов десять, низко поклонился.
    – Поклон и привет наш тебе, Волчья Мать! – глухо прорычал он из-под личины. – Дозволишь ли подойти?
    – Подойди. – Лютава кивнула. – Назови твое имя.
    – Зовут меня Космач. – Оборотень снова поклонился. – Рванов сын.
    – Много ли волков в твоей стае?
    – Два десятка и трое еще.
    – Куда думаете идти на зиму?
    – На Ужердь-реку собираемся.
    – На Ужерди Корень со своими живет. Чуешь в себе силу его выгнать? – Лютава подняла бровь.
    – Куда же тогда пошлешь нас?
    – На Пыталь-реку не хочешь ли пойти?
    – Да ведь пустынь там. Были мы на Пытали года три тому.
    – Уже нет. Другое лето как там два рода село. Два года лес валят, палы палят – не узнаешь Пыталь-реку.
    – Коли так, то прими, Волчья Мать, дары наши и отомкни нам пасти на удачный лов, на добрую добычу!
    Лютава кивнула, Космач взмахнул рогатиной, не оборачиваясь, и на поляну вышло с десяток его младших собратьев. Все были также в шкурах и с личинами, наглухо закрывающими лица. Несмотря на эти меры защиты, «волки» приближалась к хозяйке не без робости. На поляне не были идолов Велеса, обычных в таких местах. Идол не требовался там, где была она – Волчья Мать, живое воплощение самой Марены. Молодые волки несли корзины и мешки, двое тащили на палке тушу барашка, которую и положили вместе с другими приношениями перед порогом избы. Лютава скользнула взглядом по дарам: здесь были обычные плоды полевых и домашних работ, всякое жито, овощи, льняная и шерстяная тканина. Ей не нужно было знать, где и как они все это взяли: обычай требовал поднесения ведунье, замыкающей и отмыкающей волчью пасть, осенью плодов домашнего хозяйства, а весной – дичи и мехов собственной добычи. Но к ней, Волчьей Матери, приходили стаи только «отреченных волков», то есть тех, кто навсегда порвал с родом и людским жильем и вел лесную жизнь круглый год. Стаи «отреченных волков» недолго задерживались на одном месте и каждый год перемещались: иной раз в пустынную дебрь, полную непуганой дичи, а иной раз в недавно заселенные места, где вновь отделившиеся роды сводят лес и сеют хлеб.
    Лютава поднялась на ноги и выпрямилась. Когда она стояла, видно было, что для женщины она довольно высока. А распущенные ее волосы достигали почти до колен.
    – Благословляю вас именем Леса Праведного! – Она развела руки, будто собирая силу с окружающего леса, зачерпнула нечто невидимое, потом быстро протянула руки вперед, к замершим «волкам», словно брызнула на них невидимой влагой. – Отворяю пасти вам, волки мои серые, дети мои лесные. Да будут очи ваши зорки, ноги ваши быстры, зубы ваши остры, да не уйдет от вас добыча, да собьется со следа вашего враг. Ярила в помощь, Велес в путь!
    «Волки» молча поклонились и попятились с поляны. Из трех десятков на глаза Волчьей Матери посмели показаться только вожак и те, кто принес дары – самые сильные и смелые из его стаи. И понятно, почему для того, чтобы выйти к этой простой с виду избушке, требовались сила и смелость: когда Лютава встала, взгляд ее вмиг изменился, обрел твердость и остроту железного клинка. Этот взгляд мог убивать. Когда она произносила пожелание, словно прохладная волна омыла душу каждого, кто ее слышал, неважно, стоял он на поляне, у нее перед глазами, или прятался за первыми березами опушки, и точно ветер пролетел над головами, поставив дыбом каждый волосок на теле под одеждой и шкурами. Предосторожности не были излишними: в этот миг сама Темная Богиня смотрела из глаз своей приближенной, а перед взором богини смерти и обновления не стоит показываться без большой надобности. Смотреть ей в лицо никто и не пытался, и даже сам Космач, разговаривая с Лютавой, не поднимал глаз выше ее колен. Зато она, если захочет, одним взглядом найдет тебя где угодно, запрячься хоть на Оку или Десну. Ей подчинялись не только земли угрян, но даже Оболвь, населенная племенем дешнян и находящаяся под властью уже иного княжеского рода, но и там не находилось настолько сильной волхвы. Да и чему дивиться: Лютава, дочь Вершины и Семилады, происходила от праматерей кривичского и вятичского племени, была старшей дочерью старшей дочери княжеских родов. Несчетное число поколений в крови ее бабок и прабабок накапливалась сила, передаваемая старшей из дочерей, так что очередная носительница этой силы, урожденная княгиня, волхва и жрица, становилась почти живой богиней.
    Получив благословение, стая Космача исчезла, растаяла в лесу. Лютава еще некоторое время посидела на пороге, приходя в себя. Богиня медленно отступала из души, возвращая женщину в человеческий мир. Лютаве не требовалось никаких особенных усилий для того, чтобы призвать богиню, заговорить ее устами – не более, чем обычной женщине нужно, чтобы прыгнуть с обрыва в реку. Сделать это не трудно – только страшновато и холодно. И надо уметь плавать. Лютава была смелой женщиной и плавать умела, но, выбравшись снова на берег, ей требовалось отдышаться и обсохнуть. С течением лет ей все легче давало это душевное усилие, но полет духа все тяжелее обходился телесной оболочке: вернувшись в Явь, она чувствовала сильное сердцебиение, было тяжело дышать, кружилась голова и все хотелось прилечь. Общение с духами закаляет дух, но быстрее положенного изнашивает тело. Лютава знала, что едва ли ей удастся прожить очень долго, но не грустила об этом. Она-то точно знала, что в Нави ей скучать не придется… Уже недолго оставалось до возраста, в котором умерла ее мать, и Лютава ждала этого срока с особым чувством, зная, что он положит некий предел и ее жизненному пути. Но вот что именно будет дальше, ей пока не открывалось. Женщины ее рода всегда становились матерями, но почти никогда – бабками.
    Поднявшись наконец, она ушла в избу и остановилась у косяка, привыкая к полумраку. Это была бы вполне обычная изба лесной волхвы: с многочисленными горшками и горшочками на полках, с пучками трав, подвешенных к матице, с полотняными мешочками высушенных кореньев, наполнявших избу особых пряным запахом. Необычной ее делали вещи, которых в лесу не водится: две серебряные чаши с позолотой, украшенные самоцветными камнями, явно греческой работы, шелковые покрывала на укладках. На простом непокрытом столе лежали снизки стеклянных бус – разнообразных ярких цветов, с полосочками и глазками, хрустальные бусины, будто льдинки, сердоликовые, будто застывший мед.
    – Ну, чего там, вкусненького чего-нибудь принесли? – раздался голос из глубины.
    – А вот поди-ка в клеть снеси, заодно и посмотришь. – Лютава усмехнулась. – Я, что ли, буду тебе мешки таскать?
    – Сами бы занесли, чего ты их так отпустила?
    – Боюсь, портки намочат, если им велеть подойти. Для них ведь здесь – Тот Свет.
    – Мы же заходим!
    – Вы – другое дело.
    – Это точно! Такого, как я, и за морями нету!
    Говоривший наконец поднялся с лавки, где с удобством лежал на постели из овчин, несмотря на позднее утро, и сел, свесив ноги. Это был парень лет двадцати, рослый, коренастый, плечистый, крепкий и очень сильный. Красавцем его никто не назвал бы: черты лица у него были довольно грубые, густые черные брови он унаследовал от отца, наполовину хазарина, но глаза у него были светлые, как у матери. Темная бородка делала его старше на вид. И тем не менее сразу было видно, что человек этот нрава легкого, веселого и дружелюбного. Будь он иным, Радомер Красовитович не вынес бы своей доли – быть родным сыном земной богини Марены.
    Это была очень странная семья, и почти никогда она не жила, как живут все люди. Двадцать лет назад молодой смолянский князь Зимобор заключил уговор с Лютомером, сыном Вершислава угренского, по которому угрянам предписывалось поставить крепость в устье своей реки и держать оборону от вятичей, идущих с Оки. В городке князь Зимобор посадил своего воеводу Красовита, который при этом женился на Лютаве, сестре Лютомера. Таким образом этим краям был обеспечен покой: угрянский и смолянский князья не спорили между собой, угряне признавали, как и ранее, смолян старшими над собой, входя вместе с ними в союз большого племени кривичей, и благодаря их поддержке отражали посягательства вятичских князей, живших восточнее. Красовит сам собирал дань с прилежащих земель и зимой отсылал в Смолянск, на верхний Днепр.
    Но в жены ему досталась не простая женщина, и никогда она не вела жизнь простой женщины, пусть и воеводши. Земное воплощение Марены, Лютава проводила в Крас-городке только зимнюю половину года, когда Марена владеет миром, а в Медвежий день, когда Лютая Волчица уступает место Ладе, удалялась в лесную избушку и жила там до снега, до Мариного дня. Воевода Красовит, в свою очередь, зимой почти не бывал дома, то разъезжая по своим владениям, то отправляясь на Днепр к князю, и получалось, что муж и жена виделись не так уж часто. Зимой, во время отсутствия мужа, волхва-воеводша брала на себя управление городком и землями и решала все дела ничуть не хуже мужчины. Да и кто посмел бы с ней спорить, если недобрый взгляд ее поселял в душе тоску, от которой тянуло повеситься на первой осине; вызвавший ее неудовольствие начинал сохнуть, чахнуть, сходить с ума. Сама по себе Лютава не была ни злой женщиной, ни угрюмой, отличалась нравом ровным, доброжелательным, немного насмешливым; но она обладала способностью в любое время призвать в себя Кощную Владычицу и бросить ее взгляд, убивающий живое.
    Сын Лютавы, Радомер, внешностью пошел в отца, но нравом был открыт и весел, не в пример мрачноватому и неразговорчивому Красовиту. Дома его тоже почти не видели: едва войдя в возраст и получив меч, как положено отроку такого происхождения, он зимой жил в лесу с «волчьей стаей», а летом отправлялся с товарищами в дальние походы, обычно на Восток, на Оку, доходил даже до Юл-реки. Нередко он привозил добычу, пленных, и уже к восемнадцати годам славился по всем окрестным землям, от Оки до Дивны-реки. Самые лучшие ткани, украшения, чаши и прочее, что удавалось раздобыть у торговцев, он преподносил матери и сестре, и о каждом таком подарке долго рассказывали были и небылицы во всех окрестных волостях.
    Единственным из семьи, кто постоянно жил на воеводском дворе в Крас-городке, была дочь Лютавы, Унелада. Летом они с отцом оставались дома вдвоем, и Унелада лет с тринадцати исполняла обязанности хозяйки дома – постоянные отлучки матери заставили ее рано повзрослеть. Жены своей воевода не понимал, немного опасался, да и видел нечасто; дочь, веселая, как ее брат, ласковая и приветливая девушка, составляла главную радость его жизни. Но теперь ей уже сровнялось семнадцать лет, и воевода Красовит вздыхал тайком, понимая, что скоро любимая дочь, его отрада и утешение, уедет из дому навсегда в края далекие и неведомые. Ведь чем знатнее невеста, тем дальше ее увезут, а Унелада знатностью не уступила бы ни одной княжьей дочери среди словенских языков.

    ***

    В первые дни листопада воевода и его дочь, как обычно, были дома вдвоем. Крас-городок, как его назвали по имени самого воеводы, был поначалу не велик и занимал мыс над Угрой. Здесь стоял воеводский двор – большая жилая изба, просторные вместительные клети для собранной дани, внутри которых были устроены зерновые ямы, а вдоль стен стояли большие лари, бочки и бочонки с разными припасами. Город окружала идущая поверх вала стена из продольно уложенных бревен, скрепленных стояками. С внутренней стороны стены шел боевой ход, а под ним были устроены клети, в которых проживала воеводская дружина, конюшни, хлевы, кладовые, мастерские. Самые заслуженные и богатые из дружины имели свои избы, семьи и хозяйство. Некоторых умелых мастеров Радомер привозил из походов, и теперь воевода мог похвалиться таким оружием и прочей утварью, какую не у всякого князя найдешь. Имелась тут и длинная изба-обчина, куда к воеводе по велик-дням собирались на пир окрестные старейшины, а во время наездов располагалась дружина князя Зимобора. Все постройки стояли по кругу.
    В окрестных весях уже мяли лен, и Унелада ждала, что скоро ей понесут со всех сторон повесма вычесанного волокна, который она потом с матерью и челядинками почти всю зиму будет прясть. Девушки ближайших родов часто приходили к ней на павечерницы, чтобы вместе рукодельничать, петь, играть разные игры, слушать басни, которых Унелада от своей матери знала несчетное множество. Чтобы не жить среди девичьего щебета, воевода еще пять лет назад поставил отдельную беседу – избу с печью, длинными лавками и идолом Макоши в красном углу. Самой Лютавы девушки боялись, да она и редко показывалась на девичьих посиделках. Зато молодые воеводские кмети, пока оставались дома, павечерниц почти не пропускали, и даже, бывало, кто-то по зиме просил у воеводы позволения жениться, если мог найти средства для выкупа за девушку и на обзаведенье (ибо женившихся воевода уже не кормил, они жили своими хлебами). Благодаря этому население городка за двадцать лет увеличилось, избы выползли за пределы стены.
    Больше всего народу в Крас-городке собиралось весной и осенью, в перерывах между зимними и летними походами. Дружину, которую в городке и округе называли старшей, возглавлялась самим Красовитом и состояла по большей части из зрелых мужчин, многие из которых давно обзавелись семьями и хозяйством. Младшую дружину водил Радомер: в нее набирали его ровесников, выкупая или даром забирая из бедных окрестных родов, иной раз принимали молоденьких пленников. Эти в городке почти не жили, летом бывая в походах, а зимой проживая в лесу.
    – Говорят, батюшка, Радом вернулся! – сказала однажды Унелада отцу. Она только что вернулась из ближней веси, куда ходила чесать лен – не все же дома сидеть. – Вейкины девки говорят, в лесу кого-то из его отроков встречали.
    – Чего же домой не идет? – Воевода нахмурился.
    – Видать, у матушки, как всегда, пристал. Пока с ней не наговорится, к нам не пожалует. – Унелада с насмешливым осуждением поджала губы. – Видать, такая худая добыча, что нам на глаза показаться стыдно!
    – Не побили хоть их? – хмыкнул воевода.
    – Не знаю.
    – А и побили – мать с того света достанет, – проворчал Красовит.
    Он был недоволен, что сын, вернувшись после долгого отсутствия в родные края, не спешил поклониться отцу, а застрял в лесу у матери.
    Скрипнула дверь сеней, раздался топот, отворилась вторая дверь, в избу просунулась голова Уклейки – молодой бабы, жены одного из старших кметей.
    – Едут! – поспешно крикнула она, будто за спиной что-то горело. – Едут, батюшка-воевода!
    – О! – Унелада встрепенулась. – Я же говорила! Предупредил бы хоть, у нас ни баня, ни еды не готова!
    Но, несмотря на попытку изобразить строгую хозяйку, она просияла, даже немного покраснела от радости. Унелада всегда скучала по своему веселому брату и жалела, что он проводит дома так мало времени. Хорошо тем, кто живет всем родом на одном месте, человек по сорок сразу кровной родни! А их вся родня была далеко – отцовская в землях смолян, материнская на Угре и Оке – а здесь семья из четырех человек и составляла весь род. Унелада часто жалела, что боги не послали родителям семерых сыновей – женились бы, детушек завели, и тогда Красовитовичи могли бы населить целый городок, как нередко у людей бывает. А тут всего один брат, и того с собаками не сыщешь! «Хоть бы ты женился, что ли! – часто упрекала она Радома. – Вырос лоб здоровый! Мне бы с невесткой вдвоем веселее было, детушки бы пошли, я бы их нянчила».
    На ходу призывая челядь и отдавая распоряжения, Унелада кинулась из избы наружу и уже готова была бежать за ворота, чтобы поскорее встретить брата, как посреди площади ее перехватил Коротай, один из отцовских кметей.
    – Куда разлетелась? Домой ступай! – Поймав девушку на бегу, Коротай развернул ее обратно лицом к воеводской избе. – Люди едут неведомые, у себя обожди, пока разберемся.
    – Неведомые?– Унелада в изумлении подняла брови. – Что за люди? Это не Радом?
    – Нет. Посиди в избе покуда. – Коротай легонечко подтолкнул ее в спину.
    Унелада огляделась: уже все поняли ошибку, и в городке радостная суматоха быстро сменилась тревожной. Все, кого какие-то дела вызвали за ворота, со всех ног бежали обратно, волоча на веревке коз и торопливо подгоняя коров, щипавших позднюю привядшую траву; женщины скликали детей и заталкивали в избы, а оттуда навстречу бежали, сталкиваясь на пороге с домочадцами, кмети воеводской дружины – одеваясь на ходу, запахивая свиты, опоясываясь, с копьями, сулицами, топорами в руках, с дощатыми щитами на плечевом ремне – в мирное время те пылились обычно в сенях, за ними прятались куры и сохли сношенные поршни.
    На пороге воеводской избы показался Красовит – в кольчуге поверх кожаной рубахи, с мечом на ремне, за ним отрок нес шлем восточной работы. Шлемы, кроме воеводы, имели только четверо наиболее знатных и богатых кметей, а мечей в дружине было два: у самого воеводы и у Божани, его ближайшего помощника. Остальные обходились топорами и копьями, но все равно воеводская дружина из трех десятков человек, всегда собранная и готовая к действию, была нешуточной силой в краю, где в каждой веси боеспособные мужчины составляют пятую-шестую часть населения, а от одной веси до другой полдня пути, а то и больше.
    – Иди в дом, – тоже велел дочери воевода.
    Но, при своей обычной хмурости, он не выглядел встревоженным. Дымы пожаров над лесом не висели, беженцы в Крас-городок не прибегали с жалобами на неведомого злыдня, поэтому прибытие чужой дружины его скорее удивило, чем напугало.
    – Кто это может быть, батюшка?
    – Свататься к тебе едут! – пошутил Красовит и втолкнул дочь в избу. – Сиди, а то ослепнут гости от твоей красы.
    – А может, и правда свататься! – с шутливой важностью заявила Унелада челядинке, Еленице, когда дверь за ней захлопнулась, отрезав дневной свет и шум суеты.
    – Да ты ж просватана! – напомнила Еленица, девица на пару лет ее старше, с тонкой, зато длинной косой цвета светлого меда и веснушками по всему лицу, отчего оно казалось скорее рыжим, чем белым. Давно оставшись без матери, она растила целую ораву братьев и сестер, потому ее саму отец замуж все не отдавал. – Или позабыла?
    – Стало быть, жених за мной прислал.
    – Может, и прислал. Самое время: и ты в пору вошла, и Макошины дни почти что на дворе. А уж все думаю: где жених-то наш запропал, что не едет никак?
    Ворота городка тем временем закрыли, воевода с дружиной поднялся на забороло – помост, идущий на бревенчатых подпорах с внутренней стороны тына. Чужая дружина была невелика: десятка два кметей, из них некоторые верхом. Облик одного из всадников показался Красовиту знакомым: мужчина в годах, в красной шапке, отороченной куницей и покрытой красным шелком, в ярком синем плаще, тоже шелковом, блестящем на солнце. Экая красота! Этот уж точно не на войну собрался – в таком-то наряде.
    – А это не дешнянский ли князь? – в изумлении промолвил рядом Божаня, тоже в это время узнав гостя. – Гляди, воевода.
    – Точно, он! – Красовит в изумлении стянул шлем с подшлемником и по привычке запустил руку в густые темные волосы, которые дочь каждое утро тщательно расчесывала резным гребешком и укладывала, а он быстро портил всю ее работу. – Этот-то леший что здесь забыл?
    Не сказать, чтобы воевода Красовит любил гостей, особенно незваных.
    Снаружи было видно, что забороло полно вооруженных людей, и отряд остановился за перестрел до ворот. Вперед выдвинулись трое: зрелый мужчина верхом и пара пеших отроков. Приблизившись к воротам, мужчина с достоинством кивнул в знак приветствия.
    – Боги в дом! – крикнул он, подняв голову. – Дома ли хозяин, воевода Красовит, Секачев сын?
    – Вот он я! – отозвался Красовит. – А вы чьи и откуда припожаловали к нам?
    – Я – Володигость, Чаегостев сын. Родич князя дешнянского Бранемера. Вон он и сам! – Мужчина показал на всадника позади себя. – Приехал к тебе князь наш с доброй беседой. Примешь ли гостя?
    – Если с доброй беседой, отчего не принять? Проси князя Бранемера пожаловать.
    Ворота отворились, Володигость вернулся к своему князю, чтобы передать приглашение, и вскоре дешнянская дружина вошла в Крас-городок. Сразу стало тесно, и любопытствующих местных разогнали по избам, чтобы не путались под ногами.
    А Унелада, услышав новость, всплеснула руками. Приехавшего в гости князя надо принять как следует, а у нее ничего не готово! Кто же знал!
    – Сто лет прожил, а ума не нажил! – бормотала она, мечась по избе, одной рукой отдавая распоряжения челяди, а другой роясь в скрыне в поисках нарядной шушки и подходящих уборов. – Предупредил бы хоть, денька за три гонца прислал! А у меня и пиво не сварено, одна брага стоялая! Мед придется доставать. Хорошо, хлеба хватает. Елька, вели кур резать, свинью колоть, грибы доставай, будем пироги печь! Капусты не забудь, репы, моркови!
    – А пока-то что подавать?
    – А пока квасу с луком, с грибами и сухарями, будет с них! Каши гороховой! Слава Макоши, масло свежее есть, Точилина большуха вчера прислала, они уже давили. До вечера дотерпят. Сами виноваты – не упредили, а у меня им скатерти-самобранки нету!
    Тем не менее, несмотря на всю суету, когда приезжие вымылись в бане и расселись за столы в обчине, здесь уже было на что посмотреть. Всех женщин городка Унелада мгновенно подрядила печь блины – слава Макоши и Велесу, после сбора урожая муки всех видов хватало – жарить кур, варить рыбу утреннего улова, и теперь на длинных столах, покрытых браными скатертями, дымились большие горшки с ухой, миски золотистых блинов, широкие плоские блюда с вареными яйцами, горшочки сметаны, на досках красовалось нарезанное сало. Услышав, что дешнянский князь вышел из бани, Унелада бросила хлопотать вокруг столов и убежала переодеваться: такому знатному гостю надлежало показаться во всей красе, раз уж так получилось, что она пока хозяйка в отцовском дому.
    Когда наконец князя Бранемера провели в обчину, там его уже ждали. Сам воевода Красовит, одетый в привезенный когда-то сыном степняцкий длинный кафтан из красного шелка, стоял перед почетным столом. Рядом обнаружилась девушка, в которой гости сразу признали хозяйскую дочь. В самом расцвете девичьей красоты Унелада казалась воплощением богини Лели. Румяное лицо с немного вздернутым носом, ясные голубые глаза, мягкие светлые брови, яркие губы, пышная грудь – все это притягивало и не отпускало взгляд, наполняло душу отрадой, будто свежее и пьянящее дыхание цветущего луга ранним летом. Светлые пушистые волосы, заплетенные в косу до пояса, окружали нежное лицо сиянием солнечных лучей. Белая льняная сорочка и белая же шерстяная шушка ее были отделаны полосками алого шелка, на красной ленте очелья блестели серебряные заушницы – тонкой и редкой работы, как делают только на далекой Дунай-реке. На груди пестрели ожерелья в три ряда из разноцветных стеклянных бус, а на правой руке сиял на белом рукаве золотой браслет, при виде которого люди застывали, разинув рот. Этот браслет тоже привез ей брат Радом, и подобного ему не было нигде. Довольно широкий, с девичью ладонь, по краям он имел красивый рубчик, а внутри были вычеканены фигурки козлов с загнутыми рогами и поджатыми копытами – прямо как живые! Между фигурками были вставлены плоские синие и зеленые камни – одни круглые, другие полукруглые, точно ущербный месяц. Говорили, что он тоже греческой работы, и даже сам князь Зимобор признавал, что ничего подобного у него нет. Браслет предназначался Унеладе в приданое, и она надевала его только по самым торжественным случаям. Красовит косился на украшение довольно хмуро – приезд дешнянского князя он таким случаем не считал, но молчал. Свою единственную дочь, которая, по сути, и составляла всю его семью, когда сам воевода находился дома, Красовит слишком любил и баловал.
    – Чего вырядилась, будто жених приехал? – шепнул он ей, чтобы никто не слышал. – Этот стар тебе!
    – Волосом бел, да крепостью цел! – с озорством шепнула в ответ Унелада. – Да он и не седой вовсе. О Лада, какой красавец! – в непритворном восхищении ахнула она.
    Дешнянский князь Бранемер для своих сорока восьми (или около того) лет и правда был весьма хорош собой – высокий, сильный, с молодости прославленный как боец, с ухоженной полуседой бородой, он не облысел с годами и даже сохранил большую часть зубов. Статный, хорошо одетый, в греческом кафтане из зеленого шелка с вытканными золотисто-желтыми птицами, с чеканным суровым лицом и твердым взором, он мог вызвать восхищение не только молодой девушки. С Красовитом они не раз встречались в Смолянске или Оболви, когда-то он наезжал и сюда, но было это много лет назад, когда Унелада была еще девочкой. А сейчас его глаза остановились на ней с изумлением и восхищением: встретив ее блестящий взгляд, он запнулся на ходу, переменился в лице, будто забыл, зачем пришел. Унелада сдержанно улыбнулась и скромно опустила глаза.
    – Приветствую тебя в дому моем, князь Бранемер! – Красовит шагнул вперед. – Здоров ли, благополучно ли добрался?
    – Будь нашим гостем, князь Бранемер, и да будут благосклонны к тебе боги под нашим кровом! – Унелада тоже сделал пару шагов, держа чашу, где был налит стоялый малиновый мед.
    Чаша сама по себе была под стать браслету – широкая, не слишком высокая, на ножке с подставкой, сделанная из позолоченного серебра и украшенная самоцветами в гнездышках из крученой золотой проволоки. С усилием оторвав взгляд от девушки, Бранемер огляделся, будто искал еще кого-то, помедлил, но понял, что раз приветственную чашу ему подносит хозяйская дочь, значит, больше никого тут нет, и с поклоном принял угощение.
    – Спасибо, красавица, пусть и тебя благословят боги добрым здоровьем, изобилием в доме, женихом добрым да красивым! – ответил он.
    Унелада улыбнулась с лукавым намеком: мол, мне ли счастливой не быть? Мало нашлось бы девушек, так щедро одаренных богами и судьбой.
    Почетного гостя усадили по правую руку от хозяина, приехавших с ним – за столами, напротив Красовитовой дружины. Хозяин и гость были один другому под стать: оба зрелые, опытные мужи, величавые, сильные, с сединой в густых бородах, отмеченные шрамами, нарядно одетые в цветное заморское платье, совсем не похожее на повседневную одежду простого люда. Унелада за стол не садилась, а стоя наблюдала за челядью, указывала, где чего подать, добавить, переменить блюдо или миску, сама подливала отцу и гостю браги или меда. Когда она приближалась, князь Бранемер невольно оборачивался, но тут же с усилием заставлял себя снова сосредоточиться на беседе с воеводой: невежливо пялить глаза на хозяйских дев! Красовит невольно ухмылялся в бороду: дочерью он гордился, и ему приятно было видеть, как его красавица заставляет зрелого мужа и знатного воина теряться и запинаться, будто несмышленого отрока. А Унелада держалась невозмутимо и скромно, будто ничего не замечала.
    В ходе беседы скоро выяснилось, что приехал князь Бранемер не ради юной дочери и даже не ради самого воеводы – ему нужна была мать Унелады, волхва Лютава.
    – Поспешил ты немного, княже, – говорил ему Красовит. – Жена только месяца через полтора-два из лесу воротится, как снег пойдет и земля замерзнет. На Маренины дни, короче. А до тех пор в лесу она живет и к нам сюда не жалует. Я сам ее с Медвежьего дня не видал.
    – Не подумал я об этом, – с недовольным видом отвечал Бранемер. – Вот незадача! До Марениных дней мне ее ждать-то недосуг.
    Что за дело у чужого князя к его жене, Красовит не спрашивал. Он никогда не вмешивался к волховские дела Лютавы и старался знать о них как можно меньше. Ему было известно, что Лютава еще до замужества имела какое-то очень близкое отношение к семейным делам Бранемера; однажды обмолвилась, что отец, тогда еще живой, хотел отдать ее Бранемеру в жены, но почему это сватовство расстроилось, Красовит не знал. Уже после того, лет десять назад, дешнянский князь ездил к ее брату, князю Лютомеру, на среднюю Угру и даже отдал ему на воспитание своего единственного сына. В прошлом этих троих имелась некая тайна. Надо думать, и нынешнее дело как-то было со всем этим связано. А видя, какие взгляды Бранемер бросает на Унеладу, Красовит невольно задумался: уж не хочет ли за своего сына сватать ее? Да уж парню двадцать должно быть, если не больше, небось давно женил!
    – Так поезжай к ней в лес, – предложил Красовит гостю. – Коли дома ждать ее недосуг. А то оставайся, – добавил он, поскольку при своей внешней угрюмости был человеком не злым и даже добродушным. – На ловы будем ездить…
    – Благодарю на добром слове, но долго гостить мне не с руки, – с сожалением ответил Бранемер, еще раз глянув на Унеладу. – А далеко волхва живет?
    – За день доберешься. Только всю дружину с собой возьми. Сейчас волчьи дни – со всего свету к ней «отреченные волки» стаями собираются, чтобы она им пасти отворила и добычу назначила. Сам знаешь, им в зубы попадать не след, и не посмотрят, что князь.
    – Я бы сама князя до матушки проводила, дорогу указала, – заметила Унелада, подошедшая с кувшином.
    – Нет, – отрезал Красовит, еще пока Бранемер не успел ничего ответить. – Я с ума-то не спрыгнул, девку из дому выпускать в волчьи дни, когда эти звери двуногие стадами по лесу бродят.
    Унелада обиженно поджала губы, но спорить с отцом не стала и отошла прочь. Бранемер провожал ее глазами.

    ***

    С дороги Бранемер дал дружине отдохнуть два дня, а на третий собрался к Лютаве. В эти три дня Унелада видела его нередко: утром и днем он сидел с ее отцом, а вечером в обчине опять накрывали на столы: окрестные старейшины собирались поприветствовать чужого князя, чтобы заодно выспросить, как поживают в иных землях, чем и почем торгуют, нет ли где большой войны, что с лесом – есть ли свободные земли, хороши ли, кто с кем за них борется. Днем воеводская дочь, как хозяйка, хлопотала об угощении, вечером надзирала за челядью, служившей на пиру. Со знатным гостем она разговаривала мало, но с любопытством прислушивалась к его речам.
    – Что ты на него глаза таращишь, будто и прям жених приехал? – Еленица дергала ее за рукав. – Постарее не нашла?
    – Да, был бы помоложе хоть годков на десять! – вздыхала Унелада. – Он и сейчас ничего. Молодые бы все такие были! А хорош он, должно быть, в молодости был. И сейчас есть на что посмотреть.
    – У него небось дочери постарее тебя!
    – Ну и что? – с вызовом отвечала Унелада.
    Когда им случалось оказываться рядом, она не раз намеками пыталась выведать, за каким делом дешнянский князь приехал к ее матери, но Бранемер молчал. Чутье подсказывало, что к ней, Унеладе, это дело не имеет отношения: гость смотрел на нее с удовольствием, даже с восхищением, но явно при этом думал о другом, и морщины на его широкий лоб нагоняли совсем иные думы. Однако, если она затевала по вечерам с ним беседу, он охотно откликался, рассказывал о своих родных местах, о предках, о святилище Лады, что стояло над Десной с незапамятных времен и помнило чуть ли не того селезня, что достал со дна моря первый комочек земли.
    – А в том святилище и богиня Лада живет зиму, – рассказывал Бранемер. – Уже восьмое колено идет, как род мой на нашем месте сидит, и каждый год девы и жены молодые из моего рода светлой Ладе и дочери ее Леле служат.
    – У вятичей тоже такой обычай есть. Я от матушки слышала, что ее матушка, княгиня Семилада, многие годы Велесовой невестой прожила и там же однажды и пропала. Говорят, Велес ее живой в свои поля подземные унес. Матушка моя с ней однажды виделась и перстень Велесов у нее взяла.
    – Семилада, бабка твоя, ведь из вятичей была?
    – Да, из рода Святомера Старого, с Оки.
    Бранемер не ответил, только кивнул. Благодаря своему происхождению, красоте и бойкости Унелада уже пять лет была Лелей здешней волости, возглавляла девичьи игры и весенние обряды, верховодила на зимних посиделках, гаданиях о женихе. Если бы здесь был обычай заточать Лелю в подземелье на то время, когда ее небесная покровительница томится в плену темных зимних туч, то именно Унеладе и досталась бы это почетная, но нелегкая участь. Мысленно Бранемер видел свою юную собеседницу в Ладином подземелье, где пару сотен лет проводили зиму его молодые прабабки, бабки, а потом и сестры.
    – Как бы не остался Ладин дом пустым на сей год, – вздохнул он чуть погодя. – Нету ведь у меня больше Лады.
    – Как так? – спросил Красовит. – Куда делась?
    – Была нашей Ладой Белоденка, дочь меньшого брата моего Витима…
    – Не того ли, что на радимичей ходил да не воротился?
    – Того самого. Да летом померла она родинами. А другой жены молодой или девы нашего рода нет у нас пригодной. Чаял я, что…
    Бранемер вдруг запнулся, будто передумал о чем-то упоминал, и упорно молчал под вопросительными взглядами.
    – Вот, такое дело… надо мне матушку вашу повидать, – неловко закончил он чуть позже. – Она бы, может, моему горю пособила.
    Унелада отвела глаза. Чем ее мать может пособить такому горю? Едва ли князь хочет, чтобы жрица Марены оживила его племянницу, умершую и преданную огню еще летом. Может, хочет спросить, где взять другую Ладу для своего племени? Но это только он сам да его сродники и могут знать, ведь нужна женщина из рода Витимеровичей. Здесь таких нет, да и откуда быть?
    Но если бы дело как-то зависело от нее, Унелада постаралась бы помочь изо всех сил. Хоть и годясь ей в отцы, Бранемер казался ей так красив и статен, что при взгляде на него сердце замирало; но было еще что-то, греющее душу, сочувствие к его бедам и желание, чтобы все у него было хорошо. Он ни на что не жаловался, старался держаться бодро и весело, но в душе Унелады крепло желание сделать для него что-нибудь доброе, позаботиться о нем. Будучи дочерью своей матери и внучкой своих бабок, она и без воды видела, что на душе у него камень, и не первый год лежит он там. Еще и поэтому Унелада очень хотела проводить его к Лютаве, чтобы, при надобности, попросить за него. Но Красовит, когда она снова об этом заикнулась, отказал наотрез и положил конец разговорам. Отец был упрям, как гора каменная: сказал нет, значит, нет. Хотя какая же опасность ей могла грозить с дружиной Бранемера, пусть бы весь лес был полон «отреченных волков»? Да и волки эти должны быть совсем сумасшедшими, чтобы даже подумать дурное о родной сестре Радомера красгородского. Был бы Радомер дома – он бы проводил, с ним отец отпустил бы!
    Но того, чего Унелада сейчас хотела больше всего, не могла сделать, наверное, даже сама Лютава. Только небесной богине Ладе под силу омолодить Бранемера дешнянского лет на десять-пятнадцать. Унелада отметила про себя, что надо будет при встрече расспросить мать, каков он был в молодости, а заодно и почему же Лютава не вышла за него двадцать лет назад! Унелада усмехнулась при мысли, что Бранемер тогда мог бы сейчас быть ее отцом, и порадовалась, что он все же ей не отец.
    Князь Бранемер был польщен тем, что дочь Лютавы хочет ему помочь, но не менее был рад и тому, что отец запретил ей это. В присутствии Унелады ему было трудно думать о своих делах – да и когда он ее не видел, днем при солнце и ночью при месяце, образ девушки, прекрасной и свежей, будто богиня Заряла, витал перед его взором, заслоняя все то, что было для него так важно. «Размечтался, будто отрок! – сам себя одергивал он. – Тоже еще, жених нашелся – борода седая». К тому же его жена, княгиня Милозора, была еще жива, а в младшие жены воевода свою дочь, княжескую внучку и племянницу, едва ли отдаст.
    Предстоящая встреча с Лютавой его волновала и тревожила не менее, чем если бы он и впрямь задумал сватать ее единственную дочь. От Лютавы зависело будущее его рода и племени. А при попытке взглянуть в будущее мысли, словно привязанные, возвращались к Унеладе, и дешнянский князь старался подавить вздох. Тут он не чувствовал уверенности: кто знает, какие глубины таятся в родной дочери Лютавы и не оборачивается ли она в полнолуние какой-нибудь зверицей. Но против воли она, одна из всей семьи, внушала ему доверие. От вида ее румяного лица, блестящих голубых глаз, приветливой улыбки, пушистого золота волос, струящихся и сияющих, будто солнечные лучи сквозь ветви, в душу проливалась отрада. Взглянуть на нее было что выйти на высокий речной берег в разгар лета, увидеть море душистых трав, цветов, яркую синь реки с глазками-бликами. Глядя ей в лицо, Бранемер забывал свои годы и свои беды, чувствовал себя парнем-женихом, у которого все еще впереди и хватит молодых сил одолеть любые невзгоды.

Глава 2

    Когда Бранемер наконец отправился к Лютаве, провожали его Божаня и десяток кметей. Идти пришлось пешком: сказали, что по тем тропкам лошадь не пройдет, и это оказалось правдой. Узкая тропа вела через густой лес, змеей пробираясь по оврагам, сквозь бурелом, где приходилось низко кланяться, пролезая под упавшими поперек тропы старыми елями, уже без коры, серыми, будто болотная земля. Через болотце, где ярко-зеленый мох и хвощ был усыпан золотом березовой листвы, а по сторонам торчали водянистые грибы-подберезовики на белых чешуйчатых ножках. Большие ели, вывороченные из ненадежной почвы, подняли на корнях огромные пласты земли; издалека эти выворотни можно было принять за медведя или чего похуже – за зверя-мамонта, что обитает под землей, прорывая там ходы огромными зубами. Иной раз тропа совсем пропадала, и возникало нехорошее чувство, уж не завели ль их кривичи на погибель, но потом, выбравшись из очередного оврага или миновав сухую, поросшую соснами и вереском пустошь, бывшую гарь, где часто, будто зубья в гребне, торчали молодые тонкие сосенки, Божаня уверенно указывал – туда! – и через какое-то время на серой лесной земле вновь появлялась тропа.
    Признаков жилья за весь день ни разу не встретилось: заросшие лядины были старыми, покинутыми несколько десятилетий назад.
    Когда они наконец пришли, уже под вечер, Бранемер понял это сам. Посреди большой поляны стояла одинокая изба, и больше ничего: ни грядки, ни клети. Дверь была притворена, на стук и крик Божани никто не отозвался.
    – Да здесь я! – вдруг сказал голос со стороны и вроде бы сверху.
    Бранемер обернулся и обомлел. Шагах в десяти от избы находилась клеть: такая же почти избушка, но стояла она на толстом бревне, поднятая на высоту в два человеческих роста. Наверх вела собранная из жердей приставная лестница. Дверь была открыта, в проеме, пригнувшись, стояла женщина, будто выглядывая с Того Света. Справившись с удивлением, Бранемер узнал Лютаву. И тут же сообразил: эта изба на ножке – не вход в мир мертвых, а обычная «клеть поставная», хранилище разных припасов, как делают в лесу, чтобы не добрались звери.
    Подобрав подол, женщина ловко спустилась, плотно закрыв за собой дверь, и подошла к приезжим. Теперь ее волосы были убраны: заплетены в косы, обернуты вокруг головы, покрыты волосником и повоем, как у людей. От множества подобранных волос и нескольких слоев ткани ее голова стала казаться большой и тяжелой, а шея тонкой и хрупкой. По ее повседневной одежде – сорочка, понева да сукман – никто не признал бы в Лютаве старшую волхву и воеводшу из старинного княжьего рода. Но, как ни странно, эта простота не умаляла, а только усиливала величие и уверенность, ощущение огромной внутренней силы, которой веяло от ее худощавой, высокой, прямой фигуры, тонких рук, невозмутимого лица с морщинками возле глаз.
    – Это ты, князь Бранемер? – без удивления поздоровалась она, будто с их последней встречи и не прошло лет семь или восемь. – Вижу, здоров, молодцом смотришь. Заходи, гостем будешь.
    Она отворила дверь избы и пригласила за собой. Прежде чем войти, Бранемер помедлил, в памяти всплыли старинные приговоры, без которых нельзя входить в такие двери. Как там учили: избушка, избушка, мне в тебя лезти, хлеба ести. Повернись к лесу глазами, ко мне воротами, мне не век вековать, одну ночь ночевать… И хотя он слишком давно был тем ребенком и подростком, что ходил в такие избушки на возрастные испытания, Бранемер снова ощутил холодок в груди. В подобные места не ходят просто так, а только тогда, когда речь идет обо всей судьбе твоей.
    Его люди, как и Божаня со своими, остались снаружи; Божаня перед этим попросил у хозяйки позволения, и его кмети начали выносить из поставной клети мешки и косяки тканины. Поскольку зимой Лютава в лесной избе не жила, большую часть полученных от «волков» по осени подношений она пересылала в Крас-городок.
    Войдя, Бранемер уселся на предложенное место и оглядывался, пока хозяйка оживляла огонь в печи и ловко собирала на стол – подкрепиться гостю с долгой дороги. По ней не было видно ни малейшего удивления или любопытства, хотя ясно было, что князь чужого племени из такой дали приехал к ней не просто так.
    – Это что – тоже «волки» тебе, матушка, в дар поднесли? – Когда Лютава обернулась, Бранемер кивнул на серебряные чаши, которые она только что поставила на стол, такие неуместные в полутьме обычной избы, точно черепки разбитой луны.
    – Сын привез, – отозвалась она, доставая хлеб.
    И это слово как-то разом подтолкнуло Бранемера к разговору, начало которого он и сам только что был рад оттянуть: словно не в силах больше молчать, он оперся о колени, в упор пристально глянул на Лютаву и спросил:
    – А мой сын где?
    Лютава подавила улыбку, с трудом сдержав желание глянуть под лавку и пошуровать ложкой в горшках: не там ли схоронился, вдруг да выскочит? Но она знала, что об этом с Бранемером шутить не стоит, и, сохраняя невозмутимый вид, дала такой же прямой и простой ответ:
    – Я не знаю. А почему ты ищешь его у меня?
    – Знал бы, где он, в другом бы месте поискал! – с мрачноватой прямотой отозвался Бранемер. – Но если кто и знает, где он теперь, то разве что ты. Или братец твой.
    – Я не видела его уже… – Лютава помедлила, припоминая. – Года три. Или четыре. Раньше он приходил ко мне весной и осенью вместе со своей стаей, и в последний раз сказал, что пойдет… Он собирался к вятичам. Они часто туда ходят. Но больше он не приходил ни ко мне, ни к Люту.
    – Так что же вы молчали, волки косматые! – Бранемер в негодовании хлопнул себя по коленям. – Знать, его в живых уж нет!
    – Он жив, – даже с некоторым удивлением ответила Лютава. – Если он не приходит, значит, не хочет, а кто же ему прикажет?
    – Откуда знаешь, что он жив? – с недоверием буркнул князь, у которого на самом деле отлегло от сердца.
    – Смотри! – Лютава указала куда-то вверх и в сторону. – Подойди сюда.
    Сидевший на лавке под оконцем Бранемер поднялся и подошел к красному углу, где стояли на полочке темные чуры с едва обозначенными лицами. Но Лютава показывала не туда, а на матицу. В толстой потолочной балке торчал довольно глубоко воткнутый нож с простой рукоятью лосиного рога. Нож Бранемер сразу узнал, и защемило сердце. Этот клинок он сам выковал в тот далекий день, когда родился его единственный сын Огнесвет. Сперва нож лежал в люльке, оберегая младенца от нечисти; когда пришло время, Бранемер обучал сына владеть им. В последний раз князь видел его на поясе у сына. Странно и обидно было обнаружить его в избе чужой опасной женщины, которая говорила о единственном наследнике Бранемера чуть ли не с равнодушием и ничуть не волновалась о его судьбе.
    – П… почему он здесь, у тебя? – не сразу справившись со своими чувствами, спросил князь.
    – Он отдал его мне еще тогда, семь лет назад, когда пришел сюда впервые. Ты же просил нас присматривать за ним, вот мы и присматриваем. Если бы он попал в настоящую беду, нож бы заржавел. Если бы он погиб, из щели под ножом потекла бы кровь. Пока ничего такого не было, а значит, если твой сын не дает о себе знать, он… делает это по собственной воле. – Лютава понимала, что эти слова причинят боль отцу, и постаралась их смягчить.
    – Но как он может… он же знает… знает, что осталось так мало времени! – уже не скрывая волнения, заговорил Бранемер. – Эта зима, да вторая, а там и все! Если до следующего Медвежьего дня он домой не воротится и жену не возьмет, пропадет совсем, навек зверем лесным останется!
    – Это ты думаешь, что времени осталось мало. А для парня молодого год с четвертью – это Ящерова бездна времени! – Лютава снисходительно улыбнулась. – Не помнишь, как сам был молодым? Да и долго ли жену найти? Мало ли на свете девок? Этого добра ни сеять, ни жать не приходится.
    – Да кого он в лесу найдет! – Бранемер горестно махнул рукой. – Девку найти невелик труд, да разве такому, как он, любая девка в жены сгодится? У нас ведь все с тобой было сговорено! Или ты забыла? Где невеста его, что ты мне обещала?
    – Да вот! – Лютава невозмутимо показала туда же.
    Бранемер снова поднял глаза и увидел, что неподалеку от ножа, на ладонь повыше, воткнуто обычное веретено, обвитое серой шерстяной нитью.
    – Вот и она, невеста ваша. Рядышком с ним сидит уже восемь лет. Как объявится сынок твой, так и за невестой поедем.
    – Да как же он объявится? – Бранемер терял терпение.
    – Как срок придет.
    – Да срок уже выходит!
    – Успокойся, княже! – с увещеванием, будто ребенку, сказала Лютава и положила ладонь ему на грудь. – За год с четвертью за Греческое море можно съездить и назад воротиться.
    И Бранемер умолк, будто забыл, из-за чего волновался. Лютава никогда не была красавицей, и никогда он не был в нее влюблен, даже тогда, когда намеревался взять в жены. Но близость этой женщины делала с ним что-то странное: завораживала, подчиняла. Если бы, скажем, оба они овдовели, теперь он ни за что не согласился бы на ней жениться, опасаясь целиком подпасть под ее волю. Лютава не пыталась внушать страх, но Бранемер с огромным трудом боролся с ощущением, что она все знает гораздо лучше него и самое для него подходящее – просто покориться ей и делать, как она скажет. Для князя это никуда не годится! И пусть даже она умна и худого не посоветует – он предпочитал думать своей головой и не приехал бы к ней сюда, если бы не боязнь навек лишиться единственного сына, а с ним возможности продолжить род.
    – Это ты виновата! – глядя ей в глаза и с трудом выдерживая ее сочувствующий, почти ласковый взгляд, пробормотал он. – Это из-за тебя он стал таким…
    – Я тебе только волю богов передала, – мягко отозвалась Лютава, не проявляя ни малейшей обиды. – Да и никто тебя их советы принимать не неволил.
    Бранемер молчал, потому что это была правда. Но, вот уже восемь лет напряженно раздумывая обо всем произошедшем, он не мог отделаться от впечатления, что Лютава, причастная к появлению его сына на свет, влила в жилы младенца кровь оборотней, хотя не состояла с юным Огнесветом Бранемеровичем даже в отдаленном родстве.
    Это она двадцать лет назад излечила его от бесплодия, отвалила в Нави белый камень, под которым таилась его сила, запертая мачехой. В ту зиму, когда юная Лютава жила в Ладином подземелье, княгиня Милозора забеременела и в положенный срок благополучно родила мальчика. Однако мальчик оказался оборотнем – с тринадцатилетнего возраста он каждое зимнее полнолуние оборачивался медведем. Хорошо еще, что об этом никто почти не знал, поскольку все зимние месяцы княжич проводил в лесу с ватагой. Но с этих же пор он сделался угрюмым, необщительным и упрямым, тем самым невольно выдавая себя. Узнав, что невольно произвел на свет оборотня, Бранемер кинулся за советом к Лютаве. Она не удивилась и сказала, что едва ли и могло быть иначе: уж слишком сильно Навь была замешана в рождении Огнесвета. А еще – что если княжич не женится в течение семи лет, то обернется медведем уже навсегда. А княжич Огнесвет с каждым годом все более неохотно возвращался на лето домой, да и то предпочитал ходить в походы, так что родители видели его все меньше и меньше. И в последний раз это случилось два года назад: вот уже два лета Огнесвет вообще не показывался в родительском доме. Какая уж тут женитьба! Опасный срок близился, и дешнянский князь весь извелся. Если его сын не вернется вовремя, чтобы посылать за невестой, женой его станет со временем медведица мохнатая, а не русоволосая дочь угренского князя.

    ***

    …Всплакала Божанушка на море,
    На белом горючем на камне.
    По бережку миленький гуляет.
    «Гуляй, гуляй, миленький,
    Сойми меня, девушку
    Со бела горючего камня!»
    У милого жалости достало,
    Он снял меня девицу, со моря,
    Со бела горючего камня!

    В красгородской беседе ходил медленный хоровод: тут не зеленый лужок в купальскую ночь, не разгуляешься. Долгими осенними вечерами затевались посиделки под крышей: сперва «рабочие», когда девушки пряли, шили, ткали пояски, а потом «праздные» – когда приходили парни и начинались игры и песни. В середине круга притоптывала младшая Божанина дочь. Раньше ее звали просто Малка – как младшую, но минувшим летом Божанка, старшая сестра, ушла замуж, и теперь Малка, сделавшись последней незамужней дочерью в семье, унаследовала ее имя. Худощавая и рослая для своих четырнадцати лет, она помахивала вышитыми рукавами, изображая тоску-печаль, и призывно посматривала на парней в кругу. Вот наконец один из них вышел, взял ее за руку, поцеловал и повел в общий строй – «снял с горючего камня», обещая взять замуж и утолить «горение» одиночества. Это еще не означало, что он непременно возьмет ее в жены, но на игрищах предстоящей зимы они будут держаться вместе. А там как богам поглянется…

    Всплакнула Задорушка на море…

    В середину круга вышла другая девушка, песня началась с начала. Унелада подавила вздох. Она в свои семнадцать была самой старшей среди красгородских невест, но не было надежды, что кто-то из здешних парней «снимет ее с камня». Уже много лет она была обручена, но жениха своего видела лишь один раз. Ей тогда было всего девять лет, а ему двенадцать, и он, высокий угловатый отрок, тогда казался ей, девочке, почти взрослым. Она довольно хорошо помнила его лицо и была уверена, что узнает при встрече. Вот только когда эта встреча состоится?
    Уже не первую зиму Унелада вздыхала о женихе, но сейчас вдруг обнаружила, что перед ее мысленным взором встало совсем другое лицо. И вызвало не унылую, привычную досаду из-за мешкотности сватов, а горячее волнение, смятение и сладкую дрожь. Если бы он снял ее с белого горючего камня одиночества и увел с собой… С какой радостью и охотой она подала бы ему руку и пошла за ним, не спрашивая куда, не думая, что будет дальше.
    Когда хоровод остановился, Унелада незаметно отступила назад и в темноте вдоль стены проскользнула к двери. Хотелось освежиться после духоты набитой людьми избы, а еще послушать, не едет ли… Поездка Бранемера в лес к Лютаве тревожила ее дочь: а вдруг мать скажет ему нечто худое? Вдруг его ждет злая судьба? Она, Унелада, готова была многое сделать, лишь бы помочь его горю, и чувствовала в себе достаточно сил для этого. Неважно, что она годится ему в дочери. Или, наоборот, это-то и важно: в ней ведь в избытке того, чего ему так не хватает – молодых сил, жизненного тепла, уверенных надежд на будущее счастье.
    Она вышла и встала возле дверного косяка, сжимая у горла ворот беличьего полушубка. Уже стемнело, но луна, почти полная, ярко сияла, освещая крыши и частокол. Дул ветер, влажный после недавнего дождя, нес острый пряный запах палых листьев. Унелада глубоко втянула в грудь дыхание осени, и вдруг ее наполнило ощущение счастья жизни – именно сейчас, когда весь мир засыпал, она как никогда ясно почувствовала его красоту и силу. Все чувства обострились, словно промытые прохладной влагой осеннего вечера, и вместе с тем пришло мучительно ощущение близкой потери, боязни опоздать к самому главному. Перед долгим зимним сном богиня Леля в ней отчаянно спешила жить, от жажды любви разрывалась грудь. Если прямо сейчас она не ухватит за улетающий хвостик свою долю, то больше ее не догнать.
    У ворот послышалось движение, и Унелада встрепенулась, обернулась туда. Слышался скрип, потом шум шагов, голоса, и она напряженно ловила среди них один-единственный голос. Да… Это он! Вернулся!
    Унелада плотнее прижалась к стене, не желая быть замеченной. Но и уходить не хотела, пока не повидала его. Возле ворот блестели факелы, вот огни приблизились: отроки пошли провожать знатного гостя, освещая путь через лужи до воеводской избы. Девушка легко нашла его глазами среди кметей: ростом и статью он выделялся в любой толпе. Проходя мимо Божаниной избы, Бранемер вдруг повернулся и увидел ее.
    – Ты что здесь?.. – в удивлении спросил он, но Унелада видела, что и он смущен это нежданной встречей.
    – Судьбу свою жду. – Она улыбнулась.
    – И что? – Дешнянский князь тоже улыбнулся, скрывая смятение. – Долго ли еще ждать?
    – Теперь уже нет, – просто и уверенно ответила Унелада. – Теперь уже совсем скоро.
    – Как же мне узнать мою судьбу? Спрашивал у твоей матери – не хочет говорить. Может, ты подскажешь?
    – Подскажу. – Унелада улыбнулась. – Как поедешь восвояси, остановись на росстани, возле столпа Макошина. Поставь к столпу горшок каши, положи новую ложку и трижды позови деву-удельницу – она и выйдет. Если голодна будет и съест кашу – стало быть, злая у тебя доля. А если будет румяная да сытая и опрокинет горшок – значит, добрая у тебя Доля. Спроси у нее, что хочешь, там получишь ответ.
    Бранемер поклонился в благодарность и пошел прочь, едва помня себя. Юная воеводская дочь, а не ее мать, к которой он приезжал за советом, сказала то, что он так хотел услышать. Что уже совсем скоро. И он не мог заставить себя отойти от нее, как от источника надежды. Казалось, и роду его, и ему самому она обещает новую жизнь – стройная девушка с длинной золотистой косой, из ясных глаз которой даже суровой осенью ему улыбалась богиня весны.
    Ложась спать, Унелада долго сидела на краю лежанки, водя гребнем по волосам, что спускались почти до самого пола. Гребешок был из резной белой кости – подарок брата. В сорочке, с распущенной косой, она и сейчас, во тьме глухого осеннего вечера, напоминала русалку во всем цвете ее весенней прелести. Будь дома Лютава, она прочла бы по лицу дочери, что мысли той блуждают очень далеко отсюда – и даже догадалась бы, где именно. Но мудрой волхвы не было рядом, а Еленица уже заснула, не дождавшись, когда хозяйка ляжет.
    «Приди ко мне, мой суженый, судьбою ряженный, – мысленно повторяла Унелада. – Приходи волосы чесать, из дома снаряжать!»
    Улегшись наконец, Унелада сунула гребень под изголовье и закрыла глаза. Но и так уже она знала: все решено. Ее действиями управляла юная богиня, жившая в ней от рождения. Унелада знала ее и привыкла подчиняться высшей воле – как ее мать, ее бабка и множество других родственниц. Старшая дочь старшей дочери, она была прямой наследницей праматерей племени вятичей, пришедших со священной реки Дунай, и с самого детства знала, что ее жизненный путь проляжет по тропам богов. Это не было поводом для гордости, ибо она знала, что здесь нет ее заслуги, но и не пугало – ведь для выполнения божественных задач в нее вложены божественные силы. Ее матери пришлось гораздо тяжелее, но она справилась. И бабке, княгине Семиладе, было нелегко. Унелада знала все эти повести, и они давали ей уверенность в своих силах. С раннего возраста ее учили слышать богиню в себе и следовать ее велениям – и сейчас она лишь делала то, что хорошо умела и для чего была рождена.
    Закрыв глаза, она вновь видела перед собой Бранемера – как он смотрел на нее возле Божаниной избы, будто ждал, что сейчас она скажет ему самое важное, даст тот ответ, за которым он приехал в осеннюю распутицу в такую даль. Он хотел, чтобы Лютава указала ему способ отыскать сына – Унелада слышала, как гость говорил об этом с ее отцом. Красовит гораздо лучше понимал приезжего князя, чем собственную жену, но помочь ничем не мог – не по уму воеводе волховские дела. И недаром Бранемер весь вечер посматривал на нее с ожиданием, будто вдруг нашел новый путь разрешить свои трудности – нашел там, где вовсе не ждал. Как ему помочь? Унелада хотела этого всем своим существом, а значит, этого хотела богиня Леля. То, чего хочет богиня, непременно сбудется – этому поможет сам Лад Всемирья. Ей, Унеладе, лишь нужно угадать самую короткую тропку.
    Погадать – поискать княжича Огнесвета в воде? Расспросить птиц и зверей лесных? Наверняка мать в своей избушке уже сделала это, но скрывает ответ от Бранемера. Попытаться выведать у нее? Или сделать так, что она сама захочет рассказать?
    Незаметно для себя самой Унелада заснула, но и во сне рядом с ней был Бранемер – высокий плечистый парень, без бороды и без седины в темно-русых волосах, с грубоватыми чертами лица, с прямоугольным лбом, даже на вид твердым как камень, с жесткими складками у рта. И в молодых годах он не был красив, но уже тогда весь облик его дышал силой, говорил о нраве твердом и решительном. Вид у него был немного угрюмый, но стоило ему улыбнуться – как теплели сразу эти серые глаза, как светлело лицо. С каким восторгом он смотрел на нее, Унеладу, протягивая руки ей навстречу! Во сне она не помнила, что таким он был лет тридцать назад – она нашла своего суженого, того, кому могла дать счастье, того, кто ждал ее все эти годы где-то во тьме… Теперь богиня наконец повзрослела и была готова выйти на тропу своей судьбы.

    ***

    Больше у Бранемера не было причин задерживаться в Крас-городке, и он стал собираться восвояси. Понимая, что гостю скоро придет время объезжать свои земли с зимним полюдьем – да и ему самому тоже, – Красовит его не удерживал. На прощание устроили охоту, чтобы дешняне запаслись мясом на дорогу. На заре, едва забрезжил поздний и тусклый осенний рассвет, мужчины уехали вместе с дружинами. Ближе к полудню и Унелада вышла одетая в полушубок, с платком на голове и узелком в руке. За ней шла Еленица. Судя по шелковому очелью под красным платком, Унелада нарядилась, будто на велик-день.
    – Куда собрались? – удивился Божаня, оставленный воеводой смотреть за домом.
    – К матери пойду.
    – Соскучилась?
    – И соскучилась, да и спрошу, скоро ли придет. Встречу Марены ведь готовить надо – пиво варить, хлебы печь.
    – И то верно, меня старуха уж который раз спрашивает, – одобрительно кивнул Божаня и пошел по двору, притоптывая и напевая вполголоса:

    Как нам пиво варить,
    Чтобы молодца женить…

    – Эй, Вторушка, Гуляйка! – крикнул он холопам. – Ступайте проводите девок. Надолго ты туда? – спросил он, снова обернувшись к Унеладе. – Или воевода знает?
    – Денька три-четыре погощу. Раньше не ждите.
    Божане не пришло в голову, что Унелада уходит без позволения отца. А она знала: когда отец вернется и узнает, что она ушла к матери, не спросясь, он, конечно, посердится, но не станет за ней посылать, чтобы вернуть домой немедленно. Раньше чем через три-четыре дня ее не хватятся.
    Вернувшись, холопы доложили, что благополучно доставили девушку в лесную избушку. Точнее, на тропу возле избушки – дальше, во владения Марены, им идти не хотелось. С ними воротилась и Еленица, с тем чтобы три дня спустя пойти за своей юной хозяйкой. Попрощавшись с ними на тропе, Унелада пошла в сторону избушки, и скоро ее стройная фигура в белой шерстяной шушке исчезла среди березовых стволов. Только золотистая коса мелькнула, будто гибкая ветка в желтой осенней листве.
    Унелада действительно пришла к матери и повисла на шее у брата – в Крас-городке еще не знали, что он вернулся. Она и правда обрадовалась Радому, несмотря на то, что его присутствие здесь могло помешать ее замыслам. Но оно же и помогло: усевшись на скамью и держась за руки, брат и сестра принялись болтать, жадно расспрашивая и торопливо рассказывая, обмениваясь всяческими новостями. Лютава только смеялась, на них глядя, особенно когда Радом с гордостью выложил привезенные в подарок украшения и шелковые ткани, а Унелада визжала и прыгала от радости, осыпая его восторженными и благодарными поцелуями. Не будь здесь Радома, мать и дочь поговорили бы спокойно, и проницательная волхва уж наверное заметила бы, что на уме у ее красавицы. Но Радом, всегдашний любимец, отвлекал ее внимание на себя, и даже в расспросах дочери, зачем приезжал дешнянский князь, она не усмотрела ничего, кроме простого любопытства.
    – Домой пойду! – наутро объявила Унелада. – Отец ведь не знает, что Радом воротился – то-то обрадуется!
    – Да погости еще денек – вместе и пойдем, – предложил брат.
    – Э нет! – Унелада уперла руки в бока. – Мне ведь дружину встречать – пиво варить, хлебы печь! Ты уж, братец любезный, обожди тут еще денька три, а потом уж и приезжай.
    – Ох, хозяйка! – Радом засмеялся и шутливо потянул сестру за косу. Ему все еще казалось, что перед ним пятилетняя девочка, играющая «в княгиню».
    Поклонившись еще раз матери и поцеловав брата, Унелада вышла из избы и двинулась по тропинке. У края поляны обернулась: мать и брат стояли у порога, глядя ей вслед, Радом сконил голову на плечо Лютаве, хоть и был выше ростом, и напоминал при этом большого добродушного пса, ластящегося к хозяйке. Оба улыбались, махая девушке на прощание. Унелада тоже помахала. И прошло гораздо больше времени, чем оставшиеся в лесу предполагали, прежде чем они снова увидели красгородскую Лелю.

    ***

    Место, о котором говорила Унелада, Бранемер узнал без труда. Две дороги пересекались посреди старой росчисти, где уже не раз палили вновь выросший лес, так что земля совсем истощилась. Здесь же кончались угодья Красгородской волости, владений воеводы Красовита, и отмечал их межевой столб-чур, воплощавший Макошь, богиню судьбы. Дул осенний ветер, теребя желтые листья сорного кустарника на пустыре – ни в какое другое время не проступает так ясно суть подобного места, как перекрестка миров, того и этого света, как в сумрачный осенний день: ни зима – ни лето, ни тьма – ни свет, ни тепло – ни холод.
    Дружине Бранемер велел обождать поодаль, у опушки леса, а к росстани, оставив коня, пошел один. В руке у него был узелок. Ветра летели по скрещенным дорогам, сталкиваясь и борясь, бросая друг в друга горсти желтых листьев, кусты вокруг неистово мотали ветками, отбиваясь от невидимых противников, и лишь Макошин столп стоял неподвижно, как страж и судья. Бранемер шел, чувствуя, как с каждым шагом удаляется от обычного человеческого мира и погружается в пограничное пространство. Пробирала дрожь, и не влажный ветер осени был тому виной. Но иначе нельзя: чтобы узнать неведомое, надо в него войти.
    Приблизившись, он поклонился столпу, на вершине которого были грубо вырезаны черты лица. Столп был обвязан пучками пряденой шерсти и льна, несколькими вышитыми полотенцами: одни были старые и потрепанные, другие свежие. У подножия виднелись давно засохшие, потерявшие цвет венки, оставшиеся с Купалы и сопутствовавших свадеб.
    Неловкими от волнения руками Бранемер развязал узел, поставив наземь, расстелил платок, снял деревянную крышку, положил поверх горшка с кашей новую костяную ложечку. Потом выпрямился, огляделся и позвал вполголоса:
    – Дева-удельница! Приди каши покушать, моего горя послушать! Скажи мою судьбу!
    Свист ветра в ветвях отвечал ему. Тревожно бросив взгляд по сторонам, он позвал снова. Ничего вроде бы не изменилось, но он ощущал, как все ближе подходит неведомое, уже заглядывает в глаза. Он и хотел, и боялся увидеть ту, которую звал, но отступать уже поздно.
    – Дева-удельница! Приди…
    Князь не договорил: впереди среди полуоблетевших кустов мелькнуло что-то белое. То, что он увидел, потрясло его вдвойне: потому что именно этого он ждал так глубоко в душе, что сам себе боялся признаться.
    С другой стороны Макошина столпа к нему приближалась девушка в белой шушке, с распущенными золотистыми волосами. Он хорошо знал ее лицо, и осознал сейчас то, о чем и раньше смутно догадывался: вот его судьба.
    – Здравствуй, князь! – приветствовала она его. – Зачем пришел?
    – Принес угощение тебе… – с трудом выговорил он. – Помоги горю моему… Ответь, найду ли сына, вернется ли… Или не судьба мне внуков дождаться, сгинет род мой без следа?
    – Угощения твоего мне не надо – сыта я! – Дева-удельница улыбнулась и легким толчком ноги опрокинула горшок. – А о судьбе рода твоего не тревожься. Я – добрая доля твоя, отныне всегда с тобой буду. Коли буду я в доме твоем, все у тебя будет ладно: и сын твой воротится, а нет, так Лада новых сыновей пошлет. Возьмешь ли меня с собой?
    Бранемер не сразу ответил. Он знал, что перед ним – действительно его добрая доля, способная изменить все к лучшему. Но также он отчетливо понимал, что она не просто имеет облик Унелады, Красовитовой дочери – это она и есть. Согласившись забрать ее, он нарушит свою дружбу с воеводой и станет его врагом. Однако Лютава слишком долго его морочила. Она знает, где его сын и как призвать его назад, но не хочет этого делать, слишком полагаясь на богов и судьбу. Однако если ее родная дочь окажется в руках Бранемера, Лютава переменит свое мнение и охотно согласится выменять свое дитя на чужое. Ей придется это сделать, ведь эта девушка обручена, обещана другому роду, и с ее исчезновением Красовит нарушит слово! Правда, Бранемер приобретал при этом даже не одного сильного врага, а двоих, но заводить врагов удалой дешнянский князь никогда не боялся.
    А еще… Она сама заключала в себе возможное будущее рода. Глядя на нее, он чувствовал себя молодым парнем, полным безрассудного влечения. Того влечения к любви, которому нипочем рассудок, страхи, обычаи и запреты.
    – Возьму, – ответил Бранемер, зная, что никакие силы в мире не заставят его сейчас ответить иначе. – Поедем со мной.
    Девушка протянула ему руку, и он повел ее к своему коню.

Глава 3

    И почему ей раньше казалось, что осень – самое унылое время года? Вроде бы, и впрямь радоваться нечему: моросит дождь, не давая поднять глаз, зелень поблекла, листва облетела на холодную землю, день сделался короче ночи… Откуда-то сверху обрушился многоголосый, пронзительный, тревожный крик; Младина вскинула голову. Она шла через поле, и небо здесь, не зажатое вершинами деревьев, выглядело особенно огромным – ровное, серое, бесконечное. В вышине неслись на юг сразу четыре клина гусей: впереди один, громадный, из двух неровных линий – длинной и короткой, внутри него летел другой клин, поменьше, и еще два небольших позади. Гуси отчаянно кричали, будто желали все живое предупредить о неведомой опасности и позвать за собой туда, где спасение. «Летим, летим! – разобрала Младина в их суматошных криках. – Летим, не отстаем!»
    – Легкой дороги! – Она помахала рукой вслед и засмеялась.
    Сама не зная почему, этой осенью она испытывала не уныние, как все вокруг, а возрастающую радость. Насыщенный влагой воздух, шелест мокрой листвы под ногами наполнял душу беспричинным восторгом, будто все это обещало ей нечто очень хорошее. Да почему же нет? Близилась Макошина неделя, знаменовавшая конец девичьей жизни ее и сестер: в первую пятницу за ними приедут от Леденичей и увезут, а во вторую, завершающую пятницу, они уже явятся к родичам в гости на «отводы» – замужними молодухами. И никто из заломичских невест не радовался этому так, как Младина. Летние страхи растаяли и казались смешными. Вообразила себя волхвой, Ярила в голову ударил! Все у нее будет, как у людей – муж, изба, хозяйство, дети, внуки… Представив себя старушкой, окруженной мелюзгой в коротких рубашонках, Младина рассмеялась в голос от радости и подбросила в воздух горсть палых листьев. Подставила голову, чувствуя, как влажные листья падают на волосы и лоб, словно нежные поцелуи осени. Когда-нибудь она станет бабкой и будет для новых маленьких девочек тем же, чем для них с сестрами стала Лебедица – рассказчицей, наставницей, советчицей, почитаемой, как сама Макошь.
    – Ишь, развеселилась! – раздался вдруг рядом голос. – Или клад нашла?
    Младина обернулась: от реки приближались четверо. Впереди шла бабка Крючиха, а позади двое ее внуков и еще один довольно молодой мужик, незнакомый, однако, судя по поясу, тоже из Леденичей. Был он невысоким, щуплым, как подросток, с небольшой клочковатой бородкой, и улыбался Младине с самым искренним дружелюбием.
    – Ой! – Младина опомнилась и поклонилась. – Здравствуй, бабушка!
    Бабка Крючиха пользовалась известностью, пожалуй, переходов за пять во все стороны. Жила она в роду Леденичей, куда лет сорок назад ее взяли замуж от Домобожичей, и славилась тем, что наперечет знала все родственные связи не только своей волости, но, наверное, и нескольких соседних: кто когда кому давал невест, у кого сколько было сыновей и что с ними сталось. К ней обращались, чтобы выяснить, не слишком ли близкое родство для брака между того-то сыном и того-то дочерью, или нет ли в роду предполагаемой будущей родни худой славы, не было ли хворых или скаженных – она все знала, будто сама удельница, мотающая на веретено нити людских судеб. К тому же бабка Крючиха до тонкости знала все обряды: родильные, свадебные, поминальные. Неудивительно, что именно она была первой гостьей и распорядительницей везде, где кто-то появлялся на свет, женился или уходил к дедам. И поэтому же нежданное ее появление означало новости.
    Поскольку бабка приехала по реке, двое внуков служили при ней гребцами. Это были женихи-первогодки: Грудень и Вьял, шестнадцатилетние двоюродные братья. Как почти все Леденичи, они были довольно рослыми, но еще по-юношески худощавыми, с угловатыми лицами, очень светлыми прямыми бровями и легким, светлым пушком на щеках. Младина поклонилась будущим мужьям своих сестер, они ответили тем же, ухмыляясь и перемигиваясь. Незнакомый мужик тоже поклонился. Вблизи Младина мельком заметила, что из-под кожуха у него виднеется «печальная» рубаха, с тоненькой полоской «дедов», вышитых черной нитью.
    – Здравствуй, здравствуй! – отозвалась Крючиха. – Дома ли ваши большухи?
    – Должно, дома.
    Неприлично было задавать вопросы, и Младина молчала, пока вела гостей к жилью. Хотя любопытство разбирало: кого это бабка привезла и зачем? Для чего сама явилась, немудрено понять: обсудить с заломичскими большухами еще какие-нибудь тонкости свадебных обрядов или порядок вручение даров. Зачем отроки, тоже понятно – не сама же бабка грести в челне будет. А мужик этот кто? Вид у него был несколько смущенный, но на Младину он поглядывал с гораздо большим вниманием, чем обычно старшие смотрят на девок.
    Проводив гостей до порога Леженевой избы, дальше Младина не пошла – не звали. Однако весть о гостях взбудоражила всех Путимовых женщин; и сами невесты, и их матери то и дело поглядывали на дверь избы, ожидая новостей. И дождались…
    В сенях бухнула дверь, раздался всхлип; женщины невольно поднялись. Распахнулась внутренняя дверь, в избу почти ввалилась Домашка, и в каком виде! Без платка, в одной шушке, растрепанная и зареванная.
    – Ой доля моя, злая недолюшка! – кричала она на ходу. – Лучше б на свет мне не родиться, горемычной! Уж лучше б я березкой белой выросла да сломилася! Лучше б я травушкой-муравушкой выросла да затопталася! Будто рыба я в сеть изловлена! Будто птица-лебедь я в силок попалася!
    Опомнившись, все кинулись к ней, обступили, схватили за плечи и руки, стали теребить и расспрашивать.
    – Пропал мой жених любезный, сокол ясный! Отдают меня, девушку, за вдовца за старого!
    – Как – пропал? – заохали женщины. – Помер, что ли?
    Младине вспомнился мужчина, приехавший с Крючихой, точнее, его «печальная» рубаха. И правда, у Леденичей кто-то умер – так неужели Вышезар? При этой мысли оборвалось сердце. Женщины переглядывались, будто пораженные громом.
    – Такой молодой, такой красивый парень-то! – заголосили Бебреница и Муравица. – Самый ладный из всех, самый удалый! Вот родителям-то горе! Что же с ним приключилось-то?
    – Младинка, сбегай за Крючихой! – велела мать. – Попроси к нам, пусть расскажет!
    Конечно, они могли бы потом все узнать и от бабки Лебедицы, но хотелось поскорее.
    Младина вышла на двор и увидела, что Крючиха уже сама идет к ним. Вскоре все выяснилось. Вышезар, назначенный Домашке в мужья, вовсе не умер, а сбежал из дома! Причем случилось это уже давно – сразу после Купалы. Но старейшины Леденичей не спешили объявлять эту новость – наверное, надеялись, что парень остынет и вернется.
    – Выходило, что для одной вашей белой лебедушки не было у нас ясна сокола, – рассказывала Крючиха, усаженная в Путимовой избе под красный кут. – Уж думали мы, кому-то придется ее второй женой брать, чтобы слова не нарушить. Красеня сам хотел. А что – он мужик еще в силах, а Гнездилица-то старуха уже… Да вот: не было счастья, несчастье помогло. Померла у нас Дреманова баба, Воротилица. А он всего лет пять как женился, детишек трое, старшему вот только по осени волосики было подстригли… Решили, ему возьмем девку, вот оно и ладно будет. Он ведь не старый еще мужик, Дреман-то.
    Женщины молча вздыхали, с сочувствием поглядывая на Домашку. Она уже не рыдала и не причитала, но продолжала плакать, кривясь и утираясь рукавом. Оно и понятно: за вдовца выйти – для девушки ни чести, ни счастья; не успев стать женой, она уже станет матерью чужим малым детям.
    – А куда же… Вышеня-то делся? – осмелилась спросить Младина. – Искали его?
    – Как не искать! – вздохнула Крючиха. – И по лесу искали, и по родне искали, и к Угляне я ходила. Угляна и нашла его след. К «волкам» он ушел.
    – Ох ты! – По избе пролетел общий испуганный вздох.
    – Да верно ли? – усомнилась Муравица.
    – Чего уж вернее: он к самой Угляне заходил дорогу спрашивать! – Крючиха невесело усмехнулась.
    – Она и указала?
    – А чего ей не указать? Она для того там и сидит, на росстани, чтобы всякому путь казать – на нашем ли свете, на том ли…
    Женщина вздыхали, переглядываясь. Почему так вышло, все, в общем понимали. Все знали, как сильно Вышезар любит Веснояру, которая была обещана ему, а убежала с Травенем из Могутичей. С тех пор от Веснавки не доходило никаких вестей. После Купалы все роды засели по своим угодьям, поскольку началась страда: сенокос, потом жатва. Не до разъездов, не до разбора обид.
    – Он, видать, тогда еще задумал это дело, – сказала Муравица о том, о чем все думали. – Я тогда еще примечала, как утром на Купалу невест обручали…
    Младина тоже помнила лицо Вышезара, узнавшего, что обещанная ему невеста исчезла. Сперва на лице его были злость и отчаяние, испугавшие ее особенно потому, что после Веснавки следующей шла сама Младина. А потом, когда Младину все же выпросил себе Данята, Вышеня легко согласился обручиться с Домашкой. Все даже удивились, как легко горячий парень принял немилость судьбы. А пожалуй, он тогда бы хоть с хромой козой обручился – потому что уже решил: до свадебных рушников дело не дойдет. Уже тогда его глаза смотрели в лес…
    – Видно, да! – вздохнула Крючиха. – Кого он выбрал, не дала ему Доля, а к кому Недоля толкала, той он сам не захотел. Решил, видно, в «волки» пойти и никому не достаться.
    Домашка снова зарыдала в голос: кому же не будет обидно, если от тебя жених в лес убегает!
    – Не реви, девка, Дреман – мужик хороший! – утешала ее Крючиха. – Они с женой ладно жили, он ей во всем потакал, а ты, пожалуй, и вовсе его в руки заберешь – вон ты какая рослая да сильная!
    Женщины украдкой засмеялись: Домашка и впрямь была выше ростом, чем вдовец Дреман.
    – Еще сама его поколачивать будет! – шепнула Травушка на ухо Капельке, и обе захихикали, пряча лица на плечах друг у друга.
    Младина слышала это, но даже не улыбнулась. На сердце легла тяжесть и возрастала с каждым вдохом. Ее пробрала дрожь, и она зябко передернула плечами. Всхлипы Домашки резали по сердцу, будто нож; было чувство большой беды, почти непоправимой. И разом вспомнились те тревожные чувства, что мучили ее всю весну до самой Купалы. Те странные, пугающие силы, что жили в ней, не ушли, а просто затаились и теперь снова напомнили о себе. Откуда эта уверенность, что бегство Вышезара несет беду не столько Домашке, сколько ей, Младине?
    – Знать, девка, доля твоя такая! – раздался голос Крючихи, и Младина испуганно вскинула глаза.
    Показалось, что старуха сказала это ей. Но Крючиха смотрела на Домашку.
    – Да может, он вернется еще! – невольно вскрикнула Младина, будто пытаясь отодвинуть неведомую беду от самой себя. – Вот перед тем как за невестами ехать – возьмет да и вернется, будто с дерева слетел! Может, одумался за лето, да боится теперь старшим на глаза показаться!
    Все в избе смотрели на нее, а она в воодушевлении продолжала:
    – Может, Угляна что-то знает о нем! Надо к ней сходить да спросить. Я сама бы и сходила, если мне позволят. Матушка, попроси большуху, чтобы пустила меня к Угляне! Может, еще не поздно Домашкино счастье спасти!
    Даже Домашка взглянула на нее с надеждой, хлопая мокрыми от слез ресницами. Но Крючиха покачала головой:
    – Да уж это едва ли… Ушел, знать, ушел. У нас теперь Дреман – жених.
    Домашка опять пустила слезу. Младина не посмела спорить, но успокоиться не могла. У нее было такое чувство, что все лето она проспала счастливым теплым сном, а теперь вдруг проснулась от резкого порыва холодного ветра.
    Когда миновала еще одна ночь после купальской, пережитое уже казалось Младине сном. Сама она дивилась, что такое ей привиделось: будто была она в каком-то чужом краю, встречалась с каким-то парнем, ясным соколом, и будто бы была его невестой… И неведомо откуда взялся этот парень, и невесть куда пропал. И почему-то был убежден, что они обручены уже много лет и она так же хорошо должна знать его, как он якобы знал ее. Но знал ли, в самом-то деле? Потом уже Младина сообразила, что «жених» ни разу не назвал ее по имени. Сама она как-то между делом спросила у отца, не слышал ли он о парне по имени Хорт – Путим сказал, что не знает такого. И Младина почти успокоилась: приснилось ей. На Купалу или на Коляду чего только ни приснится! Или вилы заморочили, с кем не бывает? Спасибо чурам, что домой вернули невредимой. Через несколько дней она уже радовалась, что ее обручили с Данятой, и ждала свадьбы с тем же нетерпением, что и сестры. О своем сне она никому не рассказывала, но, порой вспоминая его, вздыхала украдкой. Данята, конечно, всем хорош, но никогда рядом с ним ее не охватывало такое яркое, безграничное счастье, как рядом с Хортом в том купальском сне… Но наяву такого и не бывает…
    Теперь же все изменилось. Появление Крючихи и весть о бегстве Вышезара так ясно напомнили ей купальское утро – когда она в последний раз видела и сестру Веснояру, и Вышеню, – что Младина исполнилась твердой уверенностью, от которой все внутри похолодело: никакой это был не сон! Это было так же взаправду, как то, что Веснавка у нее на глазах сбежала с Травенем. Но… что же теперь делать? Как же быть? Если Хорт существует где-то на самом деле… вот только где? Как же ей выходить за Даняту – ведь где-то у нее есть другой жених, чьи права на много лет старше.
    Младина схватилась обеими руками за голову – так можно с ума сойти! Как, как она могла быть обручена с каким-то Хортом, если ее отец и мать, бабка, дед и прочая родовая старейшина ничего об этом не знает? Такого ну никак не может быть! Но ей вдруг так отчетливо вспомнилась эта удивительная встреча – каждая мелочь. Даже купальский венок, немного влажный и помятый, пощекотал лоб своими поникшими стебельками… Хорт стоял перед ней как живой, и снова захватило дух – как же хорош он был! Такой рослый и притом ладно сложенный, с ясными серыми глазами на открытом лице, так красиво осененном пышными русыми кудрями – молодой Перун, мечта, а не парень! Сердце билось, пробирала дрожь. Даже показалось, что он где-то рядом и вот-вот войдет в избу.
    И что бы она стала делать, если бы он вдруг вошел? Да вскочила бы с места и кинулась к нему! И если бы он задумал ее увезти, как Травень увез Веснояру, она, Младина, тоже без колебаний прыгнула бы в его челн, даже не оглянувшись в сторону родного городка. Потому что так богами задумано: девки принадлежат своему роду только до тех пор, пока не встретят истинную свою долю.
    –…А все с того началось, что ребетенок ейный помер, старшенький, Воротилка, – вполголоса рассказывала Крючиха Бебренице и Муравице. Очнувшись от своих мыслей, Младина стала прислушиваться. Кажется, речь шла о покойной жене Дремана. – Три годочка ему было, как раз на Спожинки волосики подстригли. Уж как она убивалась по нему! Трое детишек ей Макошь послала, а Воротилку она всех более любила – первенький у нее, бывает так. И вот уж давно я на жальнике его устроила, пепел погребла… Пепла-то была вот такая горсточка, что там, ребетеночек…
    Крючиха, служившая в своем роду «Марой», то есть распорядительницей и исполнительницей похоронных обрядов, горестно вздохнула. Ведь ей, как и другим таким старухам, погребать приходилось собственных внуков, племянников, невесток, зятьев, братьев…
    – А она все плачет и плачет, плачет и плачет. Я уж ей говорю: уймись, не тревожь мертвых, не любят они, когда больше сроку по ним убиваются. А она: жизни моей, говорит, нету без птенчика моего бедного, хоть бы разочек еще мне повидать его, хоть одним глазочком. Я говорю, будь по-твоему, как раз Осенние Деды на дворе. Ступай, говорю, на жальник, в полночь увидишь, как деды пойдут, и сынка своего увидишь. Дала я ей мака-волхидки с собой да велела рассыпать, как мертвые пойдут, чтобы за ней, значит, не погнались. Она и пошла.
    В избе наступила полная тишина: все, даже мужчины, слушали рассказ, затаив дыхание. Об эту пору, когда везде справлялись Осенние Деды, мертвые были особенно близки к живым, и даже казалось, что из темных углов невидимые слушатели тоже внимают повести, одной из множества подобных.
    – И вот пошла она на жальник. Блины в миске теплые положила, развернула, чтобы, значит, пар шел, позвала дедов покушать, отошла подальше, стоит, ждет. И видит: идут! Деды идут, бабки идут, парни, девки в венках свадебных – все идут. И после всех Воротилка ее ковыляет, в рубашоночке белой, да два ведра несет. А в ведрах тех ее слезы, которыми она с утра до ночи умывается. Идет, бедненький, и приговаривает: «Чтоб моей матери так тяжело было на белом свете жить, как мне здесь тяжело ее слезы носить!» Она с испугу возьми да и ахни. А они как обернутся к ней! Как побегут на нее!
    Крючиха, умелая и опытная рассказчица, повысила голос, всплеснула руками; слушатели содрогнулись, ахнули, отшатнулись, младшие дочки взвизгнули и вцепились друг в друга.
    – Они видеть-то ее не видят, а слышать слышат, а еще носом чуют запах крови живой. Ей бы мак-волхидку из узелка рассыпать, ее бы и не достали, – продолжала Крючиха. – Принялись бы считать, а она бы убежала тем временем. А она, глупая, с перепугу узелок-то выронила, завязанный, и бежать. Бежит, слышит – догоняют. Она пояс развязала, бросила. Налетели они на пояс, вцепились, в клочки порвали. Она дальше бежит, слышит, нагоняют. Стянула свитку на бегу, бросила – налетели они на свитку, схватили, вцепились, в клочки разорвали. Она опять бежит, слышит, опять нагоняют. Развязала платок верхний, бросила им. Вцепились – разорвали. А она уж дома. Я-то не спала, ждала ее, в воротах стояла. Она и забежала, чуть жива, еле дышит, в одном повое да в поневе…
    – А ты видела их? – Муравица робко тронула старуху за рукав.
    – Видела, конечно, – просто ответила та.
    Она привыкла видеть то, что сокрыто от других.
    – Затащила я ее в дом, а она никак отдышаться не может, дрожит крупной дрожью. Мужика вон ее разбудили, стали растирать, хотели девясилом напоить, так пришлось зубы ножом разжимать, она как окаменелая вся. Так и почла с той поры болеть – то полежит, то встанет поработает, то опять приляжет. Потом и вставать перестала. Ну, и вот… Не ходите, девки, тот свет смотреть! – Старуха обвела взглядом притихших слушателей. – Будет срок, он сам к вам придет, и встречи той никто не минует. А торопиться некуда.
    Младина повела взглядом и вдруг обнаружила, что возле Дремана, с опущенными глазами слушающего хорошо ему известную горестную повесть, сидит незнакомая женщина – молодая, нарядно одетая, с огромным свадебным венком на голове, с венком на груди, перепоясанная плетеным жгутом из трав и цветов. Лицо ее было неподвижно, веки опущены, грудь не вздымалась…
    Словно почувствовав ее взгляд, мертвая вдруг подняла глаза на Младину. Потом задрожала, будто отражение в неспокойной воде…
    В отчаянии Младина закрыла лицо руками. А когда опустила ладони, возле Дремана уже никого не было. Мертвая жена ушла, будто смущенная тем, что ее заметили. Младина вовсе не хотела «смотреть тот свет». Но он почему-то сам вновь и вновь выходил к ней навстречу.

    ***

    Но и поздним вечером, когда в избах загасили лучины и улеглись спать, к Младине сон не шел. Ее терзало беспокойство. Против воли она прислушивалась к малейшим звукам снаружи. Тревожные вести и видения разбили покой, и была уверенность, что все это – только начало. Казалось, она должна немедленно встать и бежать куда-то, иначе случится беда. Но куда бежать? Что за беда? Уж не ждет ли ее, в самом-то деле, Хорт в челне на серой осенней реке, под облетевшей ивой, где Травень ждал Веснавку? Если бы еще не стемнело, она и впрямь пошла бы туда. Но теперь все спят, ворота городка закрыты, куда пойдешь в непроглядной хмурой тьме?
    – Да что ты вертишься, веретено, жених снится? – пробурчала спросонья лежавшая рядом с Младиной на полатях Травушка, которой она мешала спать.
    Младина еще раз попыталась успокоиться и закрыла глаза. И, стараясь не двигаться и ровно дышать, мысленно пустилась в путь: во двор, за ворота, вниз по тропке, к реке… Темнота ничуть ей не мешала: она довольно хорошо видела, а еще лучше улавливала запахи, помогавшие определять, где что. Она ясно чувствовала влагу осенней ночи, и так радовавший ее дух палой листвы стал во много раз сильнее, но вот холода она не ощущала. Резво неслась она через темные поля, дрожащие рощицы заросших лядин, так быстро, как будто… у нее было четыре ноги! Вдруг, как прозрев, Младина обнаружила себя молодой волчицей. Вот почему она так быстро бежит, вот почему так хорошо видит ночью и чувствует запахи!
    Но удивляться было некогда: откуда-то она знала, что ей надо спешить, и знала дорогу. Путь ее лежал в места, где она никогда не была, но некое внутреннее чувство уверенно вело ее вперед. Дальше, дальше! Уголком сознания она отмечала, что несется быстрее ветра и преодолевает огромное расстояние, но тем не менее в душе кипело нетерпение: надо спешить изо всех сил! Иначе будет поздно, иначе случится ужасная беда!
    Повеяло запахом реки – гораздо раньше, чем она выскочила на берег и так же быстро помчалась по берегу, пробираясь между ивами и кустаником. Здесь уже пахло человеком – люди здесь бывали довольно часто, это была их, человечья земля.
    Под лапами оказалась тропинка, еще яснее указывая на близость жилья. Это уже были ближние угодья чужого рода, где ходят каждый день. Тропинка обогнула овраг и чуть отклонилась от берега.
    А потом чуткое ухо волчицы стало различать звуки, так не подходящие к глухой осенней ночи. Где-то впереди раздавались крики, слышались удары по дереву и треск. Потянуло дымом. Волчица вылетела на пригорок и остановилась, присматриваясь и принюхиваясь.
    За пустырем тропа снова поднималась, чтобы влиться в ворота меж столбами-чурами. Ворота были распахнуты, из-за частокола долетали эти тревожные звуки: крики множества голосов, женские вопли, лай одной-двух собак, лязг железа, удары по дереву. Несло душным дымом – одна из соломенных крыш уже горела, остальные, влажные от осенних дождей, еще тлели. Но уже блестел огонь во тьме, позволяя разглядеть мечущиеся фигуры. Волчица припустила вниз по тропе, к воротам.
    В городке шла драка. Чуткий нос волчицы помогал ей хорошо различать дерущихся, даже если сами они во тьме и дыму, освещенном лишь всполохами горящей крыши, отчего дыма было больше, чем света, своих от чужих отличали с трудом. Они совсем по-разному пахли: одни – скотиной и домом, а другие – лесом. Одни были одеты в обычные рубахи – теплую одежду поднятые со сна хозяева городка не успели надеть, – а другие – в кожухи мехом наружу. Лица их закрывали звериные хари, сделанные иногда из шкур, иногда из бересты, а от кого-то разило сажей – вымазался, отчего и стал похож на чудо болотное. Немудрено было и впрямь принять налетчиков за игрецов – вдруг выскочивших из темноты и вломившихся в избы, косматых, черных, воющих.
    Все они были вооружены копьями, топорами, луками. Мужики-хозяева отбивались тоже рогатина и топорами, стараясь не пустить их в дома. Большая драка шла перед просторным хлевом, перед овином, где хранилось в ямах уже обмолоченное зерно. То там, то здесь слышался женский визг.
    Словно тень, волчица скользнула в ворота. Прижимаясь к тыну и прячась в густой тени, она скользила от избы к избе, выбирая ту единственную, которая была ей нужна. Она не знала, которая это изба, но не сомневалась, что учует нужный запах. Вот… кажется, здесь…
    Быстро, но скрытно волчица двинулась вдоль стены, мимо поленницы. Перед низкой дверью было светлее, там толкались люди: двое мужиков из хозяйской семьи отбивались от троих или четверых игрецов. У одного из мужиков был топор, а у второго только длинная жердь, но зато сам он был таким рослым, мощным, длинноруким, что и этим простым оружием ухитрялся держать нападавших на расстоянии.
    Волчица припала к стене под оконцем, втянула ноздрями разнообразные запахи, струящиеся изнутри. Сильнее всего пахло страхом. Но и тот, нужный ей запах тоже ощущался так сильно, что она знала – ошибки быть не может.
    Однако оконце было слишком мало, чтобы она могла в него пролезть. Притаившись за поленницей, слившись с темнотой, волчица ждала удобного случая, наблюдая за происходящим. Тот рослый мужик все еще размахивал жердью, но вдруг из темноты вылетел камень и впечатался в его затылок. В ноздри волчице ударил запах свежей крови, по телу пробежала дрожь. Мужик упал, выронив жердь, и тут же трое его противников, которых уже некому было держать на расстоянии, набросились все вместе на его брата. Тот упал почти мгновенно, а те трое, перепрыгнув через два тела, устремились в избу.
    Оттуда послышались женские крики, детский плач. Гневно закричала старуха, но крик оборвался на полуслове. Женские вопли усилились. Фигура в длинной белой сорочке, будто ожившая береза, метнулась из двери, убегая от ловящих ее рук, но почти сразу один из игрецов настиг ее и схватил за плечи. Женщина вырывалась и кричала.
    И тогда волчица неслышной темной молнией прыгнула вперед. Без единого звука она пала на спину игреца и вцепилась зубами в шею сзади. Хрустнули шейные позвонки под мощными зубами, пасть наполнилась сладкой горячей кровью, рождая в зверином теле дрожь наслаждения. Игрец молча рухнул наземь, опрокидывая вместе с собой и кричащую женщину; волчица оказалась на нем сверху.
    Ее жертва была мертва, и волчица с трудом оторвалась от еще теплого тела – своей законной добычи. Она пришла сюда не за этим. Женщина, наполовину придавленная мертвым телом, кричала и изо всех сил старалась освободиться. Волчицу она даже не сразу заметила – а когда вдруг увидела почти вплотную, на расстоянии локтя от своего лица оскаленную волчью пасть с темными струйками крови, горящие желтыми огоньками звериные глаза, то от изумления задохнулась и умолкла.
    Волчица вскочила, схватила женщину зубами за подол рубахи и потянула за собой. Женщина кое-как встала на ноги и рванулась, пытаясь убежать, но волчица не выпустила подол и упрямо продолжала тянуть на себя. Обезумевшая молодуха сделала несколько шагов, но, как привязанная, лишь описала полукруг возле лежащего тела игреца. Она снова рванулась, затрещал рвущийся лен. Кто-то яростно вскрикнул рядом, женщина безотчетно метнулась в другую сторону, и тут почувствовала себя свободной. Волк из темноты больше ее не держал, и она побежала туда, где никого не было – в сторону ворот. Волчица следовала за ней, подгоняя, как пастушья собака – овечку.
    Кто-то еще тоже бежал прочь из городка: какая-то баба, держащая под мышками с одной стороны ребенка, а с другой – визжащего поросенка, две вопящие во все горло девочки-подростка, намертво сцепившиеся руками, еще женщина с ревущим пятилетним мальчиком. Они поняли, что у них больше надежды спастись, затерявшись в темноте осенней ночи, схоронившись в кустах и ближних оврагах, чем забившись в углы родного жилья, где их раньше или позже все равно найдут. Не раз им пришлось по пути споткнуться о тела: одна из женщина рухнула на колени, как подкошенная, обхватила ладонями голову лежащего и запричитала.
    Волчицы никто из бегущих не замечал: если кто и видел краем глаза серую тень, то принимал скорее за одну из своих собак. Кому бы пришло в голову, что осторожный лесной зверь явится в городок, где столько людей, шума, огня?
    Пара игрецов, выскочивших из крайней избы, кинулись им наперерез; один схватил женщину с поросенком, и поросенок остался у него в руках, а второй устремился к молодой беглянке.
    – А ты куда… – начал он было на ходу, но закончить не успел: так же беззвучно волчица совершила прыжок, ударила его передними лапами в грудь и вцепилась в горло.
    Сомкнув зубы и вновь ощутив, как горячая кровь хлынула в пасть, она жадно глотнула этого хмельного напитка и тут же бросила свою жертву. Молодуха, вновь увидев зверя, опять метнулась в сторону, крича и пытаясь спасти сразу от всех напастей, но волчица одним длинным скоком перерезала ей путь и толкнула в сторону ворот. Те были уже совсем близко.
    За воротами беглецы рассыпались кто куда и быстро потеряли друг друга в темноте, лишь иногда откуда-то доносились всхлипы, хмыганья носом и тяжелое усталое дыхание, хорошо различимое чутким ухом волчицы. Но ее занимала только одна из женщин. Стоило той свернуть в сторону, как волчица преграждала ей путь и угрожающим рычанием возвращала на тропу. И несчастная вновь бежала, не чая дождаться окончания этого кошмарного сна, не зная, куда ее гонит этот волк, не понимая, зверь это или дух.
    – Гости… мил… Суровец… Доброча… Доброчин! – задыхаясь, отрывисто выкрикивала Веснавка, применяя старое средство отогнать волка именами предков.
    Она-то сумела вспомнить правильно. И Младина ясно видела их: своих прадедов-чуров. Белым строем они стояли по сторонам тропы, но не вмешивались, зная, что этот волк не причинит их несчастной правнучке вреда.
    Когда впереди заблестела река и показались мостки, беглянка обрадовалась им, как спасению. Вот ива, а под нею вытащенный на берег челн. Собрав последние силы, измученная женщина столкнула челн в воду, схватила со дна весло и оттолкнулась, торопясь отойти от берега, пока ужасный волк не запрыгнул вслед за нею. Река подхватила ее и понесла, полоса воды между нею и волкам все ширилась, и она поверила, что спасена.
    Встав над берегом, волчица наконец громко подала голос: подняла окровавленную морду и завыла, словно прощаясь и напутствуя…

    ***

    …Темнота… тишина… тепло, и вроде бы все вокруг спокойно… Потом Младина осознала свое тело. Она лежит. Судя по ощущениям и запахам, она у себя дома, на полатях. Еще совсем рано, но скоро рассвет, вот-вот мать встанет к корове. Все как обычно… И все же ее не оставляло странное, но уже знакомое ощущение: будто она огромна, как небо, и весь мир помещается внутри нее. Невидимая мощная река несла ее куда-то вдоль темных берегов, и не в ее власти было остановиться… И в то же время казалось, что течение этой реки – ток ее собственной крови в жилах.
    Младина заставила себя открыть глаза, но почти ничего не увидела. Да, еще слишком рано, почти ночь. Откуда это чувство усталости, разбитости… она ведь не больна?
    И тут ей вспомнилось… о боги! Что это было? Младина в ужасе села на подстилке и убрала с лица прядки из растрепавшейся косы. Ночь… она бежала куда-то… какие-то лешии напали на неведомый городок, убивали мужчин, ловили женщин… нет, это было не здесь, не у Заломичей – слава чурам! И даже не у родни – она никогда наяву не видела того пригорка, частокола, тех изб. И там она… она ловила и гнала прочь от опасности какую-то близкую ей женщину, и даже… Младина зажмурилась. Нет, ну этого уж точно не может быть! Она… была… волчицей… и загрызла двух человек! Загрызла! На одного напала сзади, а другому вцепилась в горло… Рот наполнился вкусом горячей крови, ее пронизало дикое наслаждение зверя, смешанное с человеческим ужасом; Младина сглотнула, чувствуя, что ее вот-вот стошнит, широко раскрыла рот и задышала как могла глубже, изо всех сил гоня прочь воспоминание об этом жутком ощущении. Опять, как на Купалу, когда Паморок пытался уволочь под воду Веснавку…
    Веснавка! Младина чуть не подпрыгнула, сидя на полатях. Только сейчас она осознала, кто была та женщина, ради которой она сотворила все это.
    И в это самое мгновение снаружи донесся глухой далекий стук, ясно слышный среди предрассветной тишины. И Младина сразу угадала, что это такое: чем-то деревянным, большим суком или поленом, колотили в ворота Залом-городка.
    – Отец! – закричала она во весь голос, свесившись с полатей и не заботясь, что перебудит всю избу, скорее желая именно этого. – Проснись, батюшка! В ворота стучат! Пришли к нам, надо открыть поскорее!
    – Какого лешего об эту пору несет? – Из-за занавески, которой была отгорожена родительская лежанка, высунулась светловолосая голова Путима со всклокоченной бородой.
    – Ох, матушки мои! – Бебреница проворно выскочила и принялась одеваться. – Не светает еще! Не беда ли какая?
    Младина молчала. Она точно знала – беда.
    Во дворе, куда она выбралась вслед за отцом, обнаружилось еще человек восемь мужиков: в других избах тоже услышали стук.
    – Кого там принесло? – крикнул Путим, подойдя к воротам.
    В ответ донесся слабый, неясный голос; Путим переменился в лице и решительно взялся за засов.
    Заскрипела воротная створка. В проеме, будто белая тень, стояла высокая молодая женщина; шатаясь, она держалась за воротный косяк.
    Во дворе охнули; пришедшая сделала шаг вперед и почти упала на руки кинувшегося навстречу Путима.
    – Веснавка! – в изумлении закричали вокруг.
    В женском волоснике, под которым скрылись роскошные золотые косы, Веснояра была не похожа на себя, но все же родичи не могли ее не узнать.
    – Откуда ты? Да ты жива ли? А она не блазень ли? – загомонили родичи.
    – Убили… всех убили… загубили жизнь… мою… – бессвязно выкрикивала Веснояра, почти вися на руках у отца.
    – Да где? Кто? – встревожились Заломичи, подумав, что неведомые враги где-то близко и угрожают им тоже.
    – Закрывай ворота! – распорядился Путим. – Лычко, буди своих братьев, несите дозор. Будите всех!
    Младина могла бы сказать, что тревога напрасна и сюда никто не придет, но как бы она объяснила, откуда ей это известно? Да она и сама не могла понять, наяву это все происходит или продолжается странный и страшный сон. Одно она могла сказать: ей известно, что случилось и что так внезапно привело назад к родным чурам сбежавшую почти четыре месяца назад Веснояру.
    Путим потащил старшую дочь в избу, родичи побежали следом, не забыв затворить ворота. Там уже были зажжены лучины, толпились женщины, кое-как одетые, даже бабка Лебедица прибежала из своей избы. Бебреница кинулась к дочери, не веря глазам. Путим опустил Веснавку на скамью, мать укутала ее своим большим платком. Руки Бебреницы дрожали.
    – Ты откуда? – посыпались вопросы. – Где же ты была? У Могутичей жила? Где муж твой?
    – Где… муж мой? – тяжело дыша, повторила обессиленная Веснавка. – А вот у нее спросите! – вдруг закричала она, разглядев среди родственниц лицо Младины.
    Младина вздрогнула: показалось, что Веснояра не хуже нее самой знает, кто вывел ее из разоряемого городка. Но, как оказалось, сестра говорила не о том.
    – Она знает! Она загодя все знала! Тогда еще сказала: овдовеешь скоро! Тогда еще она смерть накликала безвременную на мужа моего любезного! Ведьма ты! Глаз у тебя дурной! Загубила ты моего соколика, меня вдовой горемычною оставила! Разорили нас злые волки, загубили Травенюшку моего, меня саму чуть не разорвали!
    Веснояра зарыдала; Младина попятилась. Отвернувшись от Веснавки, все в избе воззрились на нее. Младина дрожала, но молчала. Она понимала: самое лучшее для нее делать вид, что она понимает не больше прочих.
    – Что случилось, говори толком? – Путим взял рыдающую дочь за плечо. – Веснава! Что за злые волки, где они? Откуда ты прибежала?
    Постепенно Веснояра кое-как умела прояснить суть дела. На лицах слушателей облегчение и тревога то и дело сменяли друг друга: слава чурам, что беда пришла не сюда, но как знать, что дальше будет? Да и судьба самой Веснавки, похоже, была разбита: потерянная дочь вернулась, но уже вдовой.
    Вчера вечером, едва стемнело, на городок Могутичей напали живущие в лесу бойники, иначе «волки» – оторвавшиеся от своих родов и избравшие лесную жизнь мужчины и парни, частью изгнанные за какие-то поступки, частью сами сбежавшие. Время от времени они предпринимали подобные набеги, особенно осенью, когда в родовых весях и городках есть зерно собранного урожая, отъевшийся за лето скот, прочие сделанные на зиму припасы. «Волки», живущие только за счет охоты и рыбной ловли, всегда стремились поживиться чужими припасами. Страдали при этом и женщины, раздобыть которых иным способом лесные жители никак не смогли бы. Видали и Заломичи подобные набеги, но, правда, в последний раз это было лет двадцать назад: они славились как род многочисленный и способный к ратному делу, да и городок их был не в пример лучше прочих укреплен, поэтому легкой добычей их никто бы не посчитал.
    – А ты точно знаешь, что твой муж… того? – допытывалась расстроенная Бебреница.
    Она никак не могла поверить в это внезапное несчастье: едва успели свыкнуться с мыслью о бегстве любимой старшей дочери, и вот она уже вдова! Бабья жизнь ее кончилась, едва начавшись.
    Веснояр отвечала только новым приступом отчаянного плача.
    – Видела я… видела… свет мой ненаглядный… Ты знала! – вскрикнула она, вновь подняв заплаканные глаза на Младину. – Ты тогда еще знала… на Купалу… ты его сглазила!
    – Ты знала? – обратился к Младине отец, еще более изумленный, чем поначалу. – Что ты могла знать?
    – Ничего я не знала! – Младина в тоске отвела глаза. – Может, что-то я такое сказала, я же ее отговорить хотела! Убедить, чтобы не бежала она из дома, оставила парня своего… Ну, сказала, может, что не будет ей счастья против воли родичей, что не благословят чуры…
    – Нет, ты знала, знала! – исступленно твердила Веснавка, с ненавистью глядя на младшую сестру. – Ты всегда мне вреда желала! Еще там, в роще, когда я ногу ушибла!
    – Да я-то здесь при чем? – Младина горестно всплеснула руками. – Вилы сами тебе знак подавали, а ты их не слышала! Я-то в чем виновата?
    – Нет, ты сказала, что я и года не проживу в молодухах – овдовею! Сказала, что требуют вилы головы человечьей и что это будет он, Травень! Откуда ты знала? Сама ты вила холодная, до людской крови жадная!
    Младина только сглотнула. Веснояра хорошо запомнила все, что она сказала ей тогда, под ивами, хоть и делала вид, что не принимает ее слова близко к сердцу. И теперь ей же ставит в вину, что хотела предупредить и тем помочь избежать несчастья.
    – Но ведь и правда вилы гневались на нее. – Младина взглянула на отца и бабку Лебедицу, но быстро опустила глаза. – Это ведь Травень… березы межевые срубил. Из-за него у нас тогда с Леденичами чуть ли не драка вышла, а мы все без женихов не остались.
    – Неправда! – закричала Веснавка.
    – Правда, – почти прошептала Младина. – Он ведь хотел, чтобы Леденичи у нас невест не брали, а она ему досталась. А как не вышло, пришлось уводом брать невесту. Но перед вилами они ведь вины своей не искупили, вот и вышло… как вышло.
    – Но ты-то откуда знала, на кого вилы гневны? – спросила изумленная бабка.
    Ни у кого не укладывалось в голове, что ответ, который так долго и безуспешно искали мудрейшие головы сежан, известен молодой девке.
    – А мне… Угляна сказала. – Младина едва успела подобрать правдоподобный ответ.
    Сейчас ее спросят, почему это ведунья именно ее удостоила такого доверия, когда никому из Заломичей или Леденичей не открыла того, что им было жизненно важно знать. И что она ответит?
    Но старшие только переглянулись и не задали ей больше ни одного вопроса. И у Младины похолодело в груди: опять возникло чувство, будто они сами знают что-то важное, что-то имеющее отношение к ней и ее судьбе, но ей самой неизвестное. Но взгляды родичей оставались настороженными, полными тревоги. Они смотрели так, будто перед ними была не их собственная дочь и внучка, выросшая у них на руках, а нечто чужое и пугающее. Больше всего она боялась, что они проведают о ее ночных превращениях в волчицу – пусть всего лишь во сне! – а они, похоже, уже знали что-то такое… Знали больше, чем она сама. Но спрашивать их она уже пыталась, еще весной, и не добилась ничего.
    – Ой! – вдруг прошептала позади нее Травушка. – А раз Веснавка вернулась, у нас что же теперь, опять на одну невесту больше получается? Или она уже не считается?

Глава 4

    Наступили Осенние Деды. В этот день везде в домах, подав на стол обильный ужин, от каждого блюда откладывали по ложке в особую миску. Хлеба не ставили, всякое блюдо ели с блинами. Вставали из-за стола по старшинству: сперва самые старшие, потом младшие, чтобы младшим не случилось умереть раньше родителей. Когда все домочадцы встали, каждый положил свою ложку на «дедову» миску, а большуха накрыла ее «дедовым» полотенцем, где черной нитью был вышит узор со все тем же названием «деды». И теперь на миску поглядывали с тревожным трепетом: обрядовое полотенце отделило край стола от мира живых, сделало маленьким кусочком мира мертвых. На белом полотне лежала темная тень Мариных владений, что за Огненной рекой.
    – А разве им всем хватит, по ложечке-то? – беспокоился Муравец, маленький сынок Липени, в первый раз сознательно наблюдая это действо.
    – И, так им сколько столов-то надо обойти! – объясняла ему бабка Лебедица. – У дедов-то внуков много, и не счесть, и везде им стол накрывают. Сперва один заглянет в избу: готов ли им стол? Если готов, то и других зовет, все заходят и за еду принимаются. А если не готов, то дальше идут. Но к кому деды не зайдут, тому весь год удачи не будет.
    – А их увидеть можно? – Мальчик в робком любопытстве прятался в складках тяжелой черной бабкиной поневы и выглядывал одним глазком.
    – Увидеть – нет, это только особые люди могут. А услышать можно. Если попросить кого, кто недавно умер, сказать: батюшка любезный, дай знать, здесь ли ты? И если вот так ложка стукнет, и дверь скрипнет, или лавка вдруг концом подвинется – стало быть, здесь батюшка. А видят дедов только особенные люди…
    Младина молчала. Потом улыбнулась. Мальчик, боязливо выглядывающий из-за бабки, не видел, что те, кого он опасается, уже здесь. Заходя один за другим, они омывали руки в лохани, нарочно для них поставленной, и вытирались «дедовым» рушником, а потом проходили неслышным шагом к столу и садились: справа деды, слева бабки. Все они казались одинаковыми: различаются только те, кого ты успел застать на свете. Старики с окладистыми бородами, старухи в нарядных уборах чинно брали ложками из миски понемногу каши, киселя, блинов. Они казались светлее окружающей полутьмы, но если вглядишься в них, расплываются и тают сначала черты лица, потом вся фигура, и уже ничего нет… И Младина больше не удивлялась, что видит их. Если и есть тут «особенные люди», она знала, кто это.
    И только одна женщина не расплылась облачком тумана под пристальным взглядом Младины. Даже удивительно, до чего ясно ее было видно, Младина различала каждую черточку, а женщина смотрела на нее не отсутствующим, как другие, а ясным и приветливым взором и даже улыбнулась, кивнула, встретив ее взгляд. Была она немолода, невысока ростом, и в ее лице Младине отчетливо виделось что-то очень знакомое. Похожа на кого-то из ныне живой родни?
    Окончив есть, деды и бабки дружно встали, поклонились сперва матице, а потом Младине. Надо думать, знали, кто здесь их видит. Она вежливо и почтительно поклонилась в ответ.
    – Ты чего это? – раздался рядом удивленный голос матери.
    Младина опомнилась: хороша же она, с отрешенным лицом и застывшим взглядо